Власть волшебства

Глава 1

Андрей Смирнов

ВЛАСТЬ ВОЛШЕБСТВА

1

Монастырь располагался у подножья высоких каменистых холмов, носивших название Селкетехтар, След Селкет. Чтобы понять причину такого наименования, следовало подняться на высоту птичьего полета, или даже еще выше, в подбрюшье темных грозовых туч, непроницаемой пеленой скрывавших небо Хеллаэна. Слабо фосфоресцирующий воздух, отблески молний, а может быть даже — несколько лучей солнца, показавшегося на западе на пару часов только для того, чтобы, даже не поднявшись над горизонтом, снова опуститься вниз, уступив эту землю власти вечной ночи — все эти неверные и слабые источники света, пусть не сразу и не без труда, позволяли разглядеть причудливую форму Селкетехтар, отдаленно похожего след исполинской кошачьей лапы. Холмы служили лишь окантовкой огромной впадины, оставленной, по преданию, когда-то ходившим по Хеллаэну чудовищным божеством. Те времена давно прошли, и низвергнутая в Преисподнюю женщина-скорпион Селкет ныне казалась таким же мифическим персонажем, как и сами Истинные Боги, которым она когда-то противостояла, однако память осталась — в легендах, в именах и названиях, в духе всего этого сумрачного и непокорного мира.

Группу неброских домов, составлявших единый архитектурный комплекс, Дэвид Брендом обозвал «монастырем» потому, что увиденное немного напомнило ему земные византийские постройки — крепенькие, с круглыми крышами, восточные средневековые церкви и монашеские общежития. Ассоциация, основанная на некотором внешнем сходстве, укреплялась еще и теми сведениями, которыми он располагал об этом месте: внутренний уклад тех, кто жил здесь, судя по скупой информации, выуженной в ИИП, без сомнения, имел общие черты с монастырским…

В числе материалов о «монастыре» в ИИП — помимо краткого описания условий приема и общежития, а также пары невыразительных изображений — также имелся Склепок того места, которое желающим познакомиться с монастырем поближе предлагалось использовать в качестве телепортационной точки. Иного варианта прибытия не предусматривалось: тем, кто не был способен создавать волшебные пути, ненавязчиво намекали, что ловить им в монастыре — нечего. Дэвид материализовался на пустом пятачке в сотне метров от железных ворот, к которым вела тропка, то и дело перемежаемая грубыми каменными ступеньками. Поднявшись наверх, он увидел, что ворота приоткрыты и вошел во двор. Но прежде, чем сделать это, он оглянулся, ощутив пульсацию энергий за своей спиной. На площадке, которую он покинул, из межпространственного туннеля вышел человек средних лет, принадлежавший, судя по одежде, предметам с Тальдеарами и высокому уровню Дара, к хеллаэнской аристократии. Также, как и Дэвид несколькими минутами ранее, он, оглядевшись по сторонам, стал подниматься по тропинке к воротам.

Внутри обнаружилось еще несколько посетителей, и парочка призрачных существ, наколдованных, по видимости, специально для того, чтобы провожать гостей к единственному входу в здание. Внешний, самый первый двор был пуст, если не считать декоративных кустов и карликовых деревьев.

Толкнув непримечательную дверь, к которой его сопроводил один из призраков, Дэвид вошел в холл. Внутри здания маршрут не отличался особым разнообразием — единственная лестница впереди, поднявшись по которой, Дэвид увидел широкий коридор, а в его конце еще одну дверь — деревянную, двустворчатую, высотой в два человеческих роста. Вдоль стен располагались скамейки, и приблизительно треть из них была занята посетителями. Еще несколько человек стояли между скамьями, прислонившись к стенам, иные, скучая, разгуливали по проходу. Кто-то оглянулся в сторону Дэвида, но без особого интереса.

«Очевидно, это здесь…» — Подумал землянин.

Не успел он усесться на одну из скамеечек, как перед ним материализовался новый призрак — человекоподобное существо с колыхающимися световыми лучами, вырастающими из лопаток.

— Пожалуйста, сообщите ваше имя, — доброжелательно-безразличным голосом произнесло бестелесное создание.

— Дэвид Брендом.

— Ваш родной мир?

— Земля Т-1158А.

— Цель вашего визита?

Дэвид пожал плечами. Дурацкий вопрос. Учитывая время его появления, а так же то, что «монастырь» позволял знать о себе внешнему миру, цель визита была очевидна. Но призрак терпеливо ждал и мог прождать ответа еще очень долго, так уж он был устроен. Приходилось играть по правилам, даже если они казались бессмысленными.

— Я прочел о Небесной Обители в ИИП, — сказал Дэвид. — Меня заинтересовало то, что вы предлагаете. И вот я здесь.

— Вы хотите пройти обучение? — Уточнил призрак.

— Совершенно верно.

— Благодарю вас за ответы, — все тем же бездушным голосом автомата — или идеального, целиком растворившегося в выполняемой функции служителя — продолжило существо. — Пожалуйста, оставайтесь на месте. Вам сообщат, когда мастер Рийок сможет принять вас.

Дэвид механически кивнул, хотя его согласия не требовалось — призрак уже растворялся в воздухе. Через несколько секунд землянин услышал шаги с той стороны, откуда недавно пришел сам, и оглянулся, уже зная, что увидит. Да, так и есть — это был тот самый человек, которого он видел на телепортационной площадке. Настороженно поглядев на остальных посетителей монастыря, он пересек пустую часть коридора и громко спросил:

— Здесь приемная?

— Садитесь… — Посоветовал кто-то.

Стоило новоприбывшему опуститься скамью, как перед ним образовался точно такой же призрак, с которым чуть ранее разговаривал Дэвид. Точно такой же — или тот же самый? Поди разбери…

«Вот интересно, — подумал Дэвид, — на что реагирует заклинание, присылающее этих существ? На соприкосновение сидения с новой задницей?..»

— Пожалуйста, сообщите ваше имя.

Человек что-то пробурчал в ответ. Призрак задал те же самые вопросы, что и Дэвиду, попросил посетителя подождать и исчез.

Дэвид подумал: «Будет общий прием? Или же загадочный мастер Рийок каждого из нас станет тестировать лично?»

Его сомнения разрешились через минуту. Появился еще один призрак — а может быть, все тот же. На этот раз он возник напротив двустворчатой двери и провозгласил:

— Господин Шиаран из Сокриджа, мастер Рийок готов принять вас.

Один из ожидающих быстро поднялся, пересек коридор, открыл дверь и вошел в приемную.

«Значит, индивидуальная беседа с каждым, — подумал Дэвид. — Что ж, логично…»

Землянин откинулся назад, прислонился спиной к каменной стене и полузакрыл глаза. Ожидание будет долгим — перед ним мастеру Рийоку предстоит принять еще человек двадцать пять. В какой форме будет проходить собеседование? Долго ли оно продлится? Ограничено ли число поступающих? Если да, по каким критериям ведется отбор?..

Дэвид почувствовал, что его начинает колотить нервная дрожь. Усилием воли он заставил себя успокоиться. Он слишком устал за последние месяцы, ему требовался отдых, но расслабляться было нельзя. Он должен попасть в Небесную Обитель любой ценой. Но если его примут, это будет только начало. Обучение займет несколько лет, и очень сомнительно, что оно будет легким. Но каким бы ни был этот путь, какие бы препятствия не вставали на нем, Дэвид должен пройти его до конца. У него не было выбора.

Его почти не интересовала сила, которую здесь сулили — сила слишком великая, и казавшаяся поэтому чем-то нереальным, обманкой, завлекалочкой для жадных идиотов. По своей воле он никогда бы не пришел сюда. Он провел за пределами Земли не один день… уже даже не один год… и весь его опыт, интуиция, да и самая банальная логика в один голос твердили: предлагаемое здесь не может быть ничем иным, кроме обмана. Но он знал, знал из источника, которому был вынужден доверять, что в этом обмане заключалась правда… хотя до конца поверить в это он не мог даже сейчас. То, что предлагала Обитель, было невозможным. Никто не мог исполнить те обещания, которые они давали. И все же…

И все же ему предстоит на собственной шкуре выяснить, что в предлагаемом правда, а что ложь. Он не видел другого выхода. Он не мог жить без Идэль. Все стало бессмысленным и тусклым; волшебство, которое прежде манило его своими чудесами и тайнами, потеряло всякую привлекательность, еда сделалась безвкусной, а жизнь — пустой. Каждую ночь он видел ее во сне. Он отдал бы все, чтобы вернуть ее, свою принцессу… И вот, вполне возможно, что ему придется отдать все — и не на словах, а на деле — даже не за возвращение, а за одну только надежду на это.

Эта надежда была единственным, в чем еще сохранился смысл и что могло дать какую-то цель в его обессмысленном, обесцеленном мире.

Память возвратила Дэвиду воспоминания двухмесячной давности…

***

…Когда он изложил свою просьбу, выражение лица Леди Марионель, Говорящей-с-Мертвыми, не изменилось. Ни сострадания, ни гнева. Марионель не уничтожила его за дерзость, однако и к горю смертного Обладающая Силой осталась безучастна.

— Дэвид, — произнесла она. — Ты хочешь, чтобы я нарушила закон?

Дэвид бессильно смотрел на нее, не зная, что сказать. Ее ответ казался просто набором звуков. Какой еще закон?.. Ему не было дела до законов. Да и вообще, в Хеллаэне некромантию практиковал едва ли не каждый третий.

Прежде чем он открыл рот, чтобы ответить хоть что-то, Марионель снова заговорила — так, как будто бы он уже успел выразить вслух свое недоумение. В каком-то смысле так оно и было, ибо для Обладающей его мысли, если она только желала этого, были столь же ясны, как и слова. Амулет, который носил Дэвид, защищал его от псиоников, использующих заклинания или применяющих для чтения мыслей собственные врожденные способности, но он не мог уберечь своего носителя от Силы.

— Я говорю не о законах общества и не о законах этого мира, — терпеливо объяснила Марионель. — Даже если бы в Хеллаэне и существовал закон, запрещающий возвращать мертвых к жизни, неужели ты думаешь, что хоть кто-нибудь из Обладающих стал бы ограничивать свои действия законами смертных? Нет-нет, я говорю совсем о другом.

— О чем же? — Недоуменно спросил Дэвид.

Марионель посмотрела на него — и он не смог понять, улыбнулась ли она, или же ему только показалось, что она улыбнулась.

— Ты ведь знаешь, кто мой сюзерен.

Это был не вопрос, а утверждение. Конечно, он знал. Дэвид видел того, в чьей свите состояла Марионель, всего лишь один раз, но забыть этот «один раз» едва ли когда-нибудь сможет. Перед глазами встала намертво отпечатавшаяся в памяти картина: жуткий всадник на демоническом коне, само воплощение ужасающей нечеловеческой мощи, вонзает заточенный, как меч, крюк, в грудь Ролега кен Апрея, извлекает на свет истекающую чернотой духовную сущность чародея, и поглощает ее чернотой, сочащейся из его собственной груди, словно хищный богомол, раздирающий на части пойманное насекомое…

Дэвид кивнул и ничего не сказал, понимая, что она просто хочет напомнить ему о том, кому служит, но не понимая еще, зачем.

— Смерть и жизнь, — продолжала Марионель, — уравновешивают друг друга. В Сущем есть великое изобилие жизни, постоянно порождающей все новые и новые формы. Не будь смерти, все миры в скором времени переполнились бы существами и стали бы задыхаться от своего изобилия. Из-за тесноты свобода каждого отдельного существа со временем лишь умалялась бы, страдания же их все более и более возрастали б. И этим мучениям и этой несвободе не было бы конца, потому что не было бы и смерти, милосердно освобождающей страдающее существо от того, что причиняет страдание. Обитатели Сущего ненавидят смерть, боятся ее и проклинают, но они не знают и не желают задумываться о том, что, не будь смерти, много более страшными проклятьями они проклинали бы жизнь, и эти проклятья были бесконечны, как и сами мучения в мирах, превращенных в бурлящие котлы беспрестанно плодящихся, но неумирающих тел. Смерть уравновешивает жизнь, благодаря ей вы можете наслаждаться жизнью; хотя вы и боитесь того, что ваше существование прекратится, но благодаря тому, что есть прекращение, вы можете любить само существование. Исток и условие вашей любви к жизни и привязанности к ней — в смерти.

Это равновесие поддерживается богами и Обладающими Силой. Если бы ты мог воспринимать мир так, как воспринимаю его я, то увидел бы, как сплетаются Силы, образуя известный тебе порядок вещей, определяя по своему произволу и по взаимной договоренности то, что вы называете «законами природы». Вся ваша магия, Искусство, которым вы так кичитесь, есть не более чем знание о текущем балансе, установленном Силами; мы движемся, вы, смертные создания, лишь используете наше движение подобно тому, как крошечный жучок, севший на воротник, использует идущего человека для того, чтобы переместиться куда-либо. Обычно мы не замечаем вас, но если вы становитесь слишком назойливыми — мы отгоняем вас или давим, в зависимости от обстоятельств и настроения. Ты не ведешь счета раздавленным насекомым и я не считаю существ, которые уже никогда более не смогут побеспокоить меня. Я трачу время, объясняя тебе столь очевидные всякому хеллаэнцу вещи лишь потому, что мы вместе участвовали в поимке Лорда Ролега, и ты проявил определенную самоотверженность, ударив Ролега в тот момент, когда он обгладывал мою магическую сущность. Ты отвлек его и тем самым сократил время моего последующего восстановления; я помню об этом и не стану поступать с тобой так, как мы обычно поступаем с людьми, воображающими, будто Силы мира существуют лишь для того, чтобы выполнять их глупые желания. Но ты должен понимать, что есть закон. Этот закон — воля моего сюзерена, и состоит она в том, чтобы смерть следовала за жизнью, так же как воля Янталиты-Жизнедарительницы состоит в том, чтобы умершее после пребывания в Стране Мертвых возвращалось к существованию, рождаясь заново в какой-либо новой форме. Таков путь, установленный для подобных тебе: вы умираете, потому что вам свойственно рождаться, и рождаетесь, потому что вам свойственно умирать.

…Дэвид опустил взгляд. Ощущение беспомощности усилилось, он подумал, что зря пришел сюда. Она не человек. Хотя они и находятся рядом, но существуют при этом в разных мирах, в разных реальностях, действуют в разной системе координат. Обладающим Силой нет дела до бед и несчастий смертных. Их беспокоят более глобальные задачи — поддержание вселенского эко-балланса, например. Что можно сказать существу, которое воспринимает тебя примерно так же, как ты сам воспринимаешь водомерку или майского жука? Человеку нет дела до их бед и несчастий…

— Мы способны сострадать, Дэвид, — произнесла Марионель, и ему показалось, что в ее голосе, как и в начале беседы, опять промелькнуло какое-то живое чувство, — мы намного более к этому способны, чем вы. Тебе не жаль жука лишь потому что это существо не похоже на тебя, устроено иначе и живет жизнью, о которой ты не имеешь никакого понятия. Ты не способен отождествить себя с ним и поэтому раздавишь без колебаний; в ином же человеке ты увидишь подобного себе и поэтому без нужды не станешь причинять вред. Ты хороший человек, Дэвид, ведь многие из вашего народа не способны отождествиться даже с себе подобными — безусловно, в этом ты превосходишь их. Но для Обладающих нет тех, с кем мы не могли бы отождествиться. Ты и какой-нибудь зверь, стихиаль, насекомое, демон — вы равны передо мной, ваши чувства и мысли я могу знать, если захочу этого, так же ясно и отчетливо, как знаю свои собственные и намного более отчетливо и ясно, чем вы сами знаете их. Но хотя Обладающие способны сострадать, мы не имеем жалости, чужое страдание не является тем, что определяет наши поступки, не становится причиной наших действий. Единственная причина действий Обладающих — в нас самих. Сейчас ты думаешь, что я бездушная сука, раз не желаю помогать тебе — да, ты думаешь именно так; но я знаю, что твоя боль скоро утихнет — если не в этой жизни, то в следующей. Не стоит цепляться за то, что ты потерял, лучше радуйся тому, что у тебя есть. Ты плачешь не по Идэль — с ней не случилось ничего дурного, она лишь сделала еще один шаг по тому пути, которым идут все — ты плачешь по себе. У тебя отняли нечто тебе дорогое и ты, как ребенок, готов на все, лишь бы вернуть любимую игрушку.

Дэвид дернулся, как от пощечины. Он почувствовал, как в нем вскипает ненависть. Да как она смеет?..

— Я любил ее, — процедил землянин.

— Что такое любовь? — Спросила Марионель. — Скажи мне, что это: страстное желание обладать кем-либо или же стремление сделать счастливым другого?

— Второе.

— Тогда не стоит жалеть о том, что она умерла. Ведь ты не знаешь, какой дорогой проследовала ее душа и в какой форме она вновь возродится. Быть может, в новой форме она будет более счастлива, чем была с тобой, ты не думал об этом?

Дэвид слышал, что она говорит, и понимал смысл ее слов — но сказанное оставалось чуждым. Он не мог… не хотел это принимать.

— Она нужна мне, — произнес он тихо. — Я не могу без нее.

— Видишь? — Спросила Марионель. — Ты хочешь обладать предметом любви. В этом все дело. Хочешь обладать, а что хорошо для самого «предмета» — тебя заботит во вторую или в десятую очередь…

— Нет! Я уверен, что она хотела бы вернуться ко мне… Ну как вы не понимаете?!. Мы были счастливы. Нам больше никто не был нужен.

— Не думал ли ты, что ваше счастье продлится вечно? В реальности, где ты живешь, ничто не вечно. Цена счастья — страдание, которое смертный испытывает, утрачивая его. А утратит он его обязательно, рано или поздно.

— Может быть, — Дэвид отвел взгляд, — но не так рано. Ее убили в день нашей свадьбы, у меня на глазах. Другие живут вместе целую жизнь — им легче смириться с ее окончанием…

— Значит, — усмехнулась Марионель, — ты предпочел бы, чтобы Идэль сначала надоела тебе, надоела бы смертельно, превратившись в ворчливую старуху — и лишь затем ты согласился бы с ней расстаться?

Дэвид почувствовал, что опять закипает и мысленно досчитал до десяти, заставляя себя успокоиться.

— Не знаю, — сказал он просто. — Может быть и так. А может, было бы иначе. Я не знаю. Нам не дали шанса это проверить.

— У тебя еще все впереди. Сейчас ты поглощен болью, но пройдет время, и боль притупится, а потом иссякнет. Так всегда бывает, поверь мне.

— Я не хочу жить без нее.

— И ты думаешь, что порядок вещей должен быть нарушен только потому, что ты что-то хочешь или чего-то не хочешь?

— Да бросьте, — отмахнулся Дэвид. — Вы говорите о «порядке вещей» так как если бы это и в самом деле была бы какая-то сверхценность. Но если воскрешение мертвых противоречит вашему «порядку вещей», то Темные Земли — это одно сплошное нарушение порядка, попирание его всеми мыслимыми и немыслимыми способами… Здесь в каждом городе есть куча фирм — чуть ли не на каждой улице можно найти такую — где за соответствующую плату могут извлечь покойника из Страны Мертвых и облечь его в новое тело.

— И почему бы тогда тебе не обратиться в одну из этих фирм? — Иронично поинтересовалась Марионель.

— Я уже говорил, в самом начале, почему: высокорожденные Кильбрена после смерти идут не обычными путями, а особенными…

— Да, я помню, — перебила Марионель. — Но если ваши, человеческие предприятия уже не могут удовлетворить твои непомерные запросы и ты теперь обращаешь ко мне, то как же при этом у тебя еще достает наглости возмущаться тем, что я не веду себя так, как ведут себя люди в ваших коммерческих организациях?

— Простите. Я не возмущаюсь. Я просто указываю на тот факт, что в Хеллаэне «порядок вещей» нарушают все, кому не лень, сплошь и рядом. И поэтому, мне кажется, ничего страшного не произойдет, если тихонечко и аккуратно нарушить его еще разок, вот и все.

Марионель некоторое время молча рассматривала землянина с таким выражением, с каким человек, долгое время наблюдавший за майскими жуками, ползающими в стеклянной банке и совсем уже заскучавший, станет смотреть на жука, который вдруг выкинет нечто не совсем для жуков типичное.

— То есть ты, — Марионель решила расставить все точки над «i», — всерьез предлагаешь мне пойти против своего сюзерена, нарушить закон, существование которого поддерживает в том числе и моя собственная Сила, ради того лишь, чтобы выполнить твою прихоть?

— Ну, я вижу все это несколько иначе…

— О, в этом я не сомневаюсь.

— …и это не прихоть. Если дорогого человека отняли бы у вас, неужели вы сами не стали бы пытаться вернуть его?

— Да, вероятно, я попыталась бы его вернуть, — согласилась Марионель, — но я бы не стала обманывать себя и окружающих, утверждая, что это желание — нечто большее, чем моя прихоть.

— Что ж, называйте как хотите.

— А теперь ответь мне на вопрос: чего ради одна из Сил мира должна выполнять твою прихоть, мальчик?

— Не должна, — он понимал, что нет аргументов, которые могли бы переубедить ее. По крайней мере у него — нет. Но продолжал говорить, цепляясь за угасающую надежду. — Не должна. Но вы могли бы сделать это.

— Зачем?

— Чтобы два человека были счастливы.

— Один. — Говорящая-с-Мертвыми была неумолима. — Ты. Да и то — лишь на какое-то время. А потом — кто знает, что будет? Человеческое сердце переменчиво. Ты разлюбишь ее, или она превратится в мегеру, и ты проклянешь тот день, когда она воскресла.

— Такого никогда не произойдет.

— Ты знаешь будущее?

— Нет. Но не нужно быть ясновидцем, чтобы это знать.

— Созерцая миры, плывущие в потоках Силы, я наблюдала и более удивительные превращения.

— Но вы тоже не можете знать, что будет, — возразил Дэвид. — Я верю в то, что буду любить ее всегда и верю, что и она чувствует так же, а вы… почему вы верите в противоположное?

— Потому что мы уже выяснили, что для тебя ее интересы стоят на втором или даже на десятом месте, — усмехнулась Марионель. — А на первом — стоит твое собственное страстное желание обладать тем, чем ты хочешь обладать. Не делай такое капризное лицо, милый Дэвид, это не нравоучение. Я ведь не порицаю тебя за то, кто ты есть. Твой эгоизм местами довольно-таки мил и уж во всяком случае забавен. Но, поскольку твоя «любовь» почти целиком проистекает от страстного желания обладать предметом, который привлек тебя, рано или поздно ты с той же непоколебимой уверенностью будешь говорить совершенно противоположное тому, что говоришь сейчас. Это вполне реально, и мои законные сомнения в устойчивости твоей веры проистекают от того, что ты не способен отличить себя-настоящего от желания, которое владеет тобой.

— Способен, уверяю вас.

— Нет, не способен. Да что там — ты даже не понимаешь, о чем я говорю. Ты слишком поглощен собой, своим так называемым «горем», чтобы понять.

— Если и было в моей жизни что-то настоящее, то это она. Все остальное… иные миры, магия, могущество… все, к чему я раньше стремился по сравнению с ней — просто мусор. Я все бы отдал, чтобы ее вернуть.

— Если ее возвращение так нужно тебе, а не ей, — спросила Марионель, — не лучше ли что-нибудь сделать со своей страстной тягой к приглянувшейся вещи, чем ценой неимоверных усилий добывать эту самую вещь только лишь затем, чтобы одно всепоглощающее желание через некоторое время сменилось каким-нибудь другим?

— Подождите, подождите… — Дэвид слегка растерялся. — Вы все так перевернули. Про «страстное желание» это вы придумали! Я говорил совсем о другом. И вообще, почему вы думаете, что ее воскрешение нужно только мне? Я уверен, что…

— Я уже говорила тебе, почему, — в голосе Марионель появились жесткие нотки. — И если ты слишком глуп, чтобы понять сразу, то я не настолько терпелива, чтобы повторять тебе одно и то же раз за разом, до тех пор, пока не дойдет.

— Тогда почему бы вам не спросить у нее самой, хочет она вернуться ко мне или нет? — Выпалил Дэвид. На каком-то уровне он осознавал, что разговаривать в таком тоне с Обладающей не стоит, но уже не мог остановиться. — Вы ведь Говорящая-с-Мертвыми. Вот и спросите у нее. Или ваш титул — пустой звук?

***

…Дэвид покачал головой, вспомнив эту часть беседы. Удивительно, что Марионель его не убила. Он явно ляпнул лишнего, а она даже не поставила его на место… Похоже, и в самом деле существовал какой-то лимит хорошего отношения, возникший у нее к землянину еще с тех пор, когда он выгадал несколько драгоценных секунд в башне Лорда Шайкела, вынудив Ролега прекратить расчленять Говорящую-с-Мертвыми и переключиться на него самого. До тех пор, пока лимит не превышен, Марионель закрывала глаза на его неподобающее поведение, но как только Рубикон будет перейден — чао бабмина, сорри… Она ведь предупреждала, что не занимается подсчетом «насекомых», которые назойливо лезли в ее жизнь и которых ей приходилось давить, демонстрируя, что именно она думает об их требовательных просьбах исполнить те или другие насекомьи желания. Предупреждала, но он не внял. Точнее внял, но забылся. Сначала мысленно назвал ее бездушной сукой — и это сразу после того, как она продемонстрировала свое умение отвечать на его мысли, а не на слова! Затем — поставил под сомнение ее право носить свой колдовской титул, читай — усомнился в ее Силе. До большего идиотизма додуматься было бы сложно, даже если специально поставить перед собой такую задачу. Но он оказался «на высоте», как всегда. Если изначально у него и был какой-то лимит хорошего отношения, то на этом он весь и вышел.

Призрак, появившийся перед дверью в приемную, объявил имя очередного соискателя. Поднялся мужчина лет сорока. Дэвид проводил его взглядом. Размышления землянина о том, существуют ли ограничения при наборе в Небесную Обитель, прервались звуком открывающейся двери приемной. Это было что-то новенькое, поскольку первый вошедший, господин Шиаран из Сокриджа, назад в коридор, где ждали своей очереди соискатели, так и не вернулся.

Вышедший из приемной мужчина казался угрюмым. Ни слова не говоря, он захлопнул за собой дверь и быстро двинулся по направлению к лестнице.

— Отказали… — Негромко прокомментировал кто-то.

Следующей была девушка из нимрианской аристократической семьи. Ей тоже отказали. Дэвид начал беспокоиться. В ИИП была выложена предельно общая информация о Школе, рамки для поступления установлены достаточно широкие, но, вероятно, существовали еще какие-то критерии отбора, о которых соискателям не сообщали. Возьмут ли его? На это можно было только надеяться.

Аристократ средних лет, последовавший за девушкой, в общий коридор не вернулся — равно как и горожанка, которая вошла в приемную после него. На душе у Дэвида спокойнее не стало, но по крайней мере он перестал терзаться сомнениями и предположениями. Принцип, по которому производился отбор, все равно не понять. Может быть, это выяснится позже… если, конечно, его примут.

На протяжении всего времени ожидания в коридоре то и дело появлялись новые лица. Воспользовавшись телепортационной площадкой, разные люди поднимались к монастырю и присоединялись к тем, кто находился в коридоре перед приемной. Здесь были только люди — никаких альвов или демонов. Пришли два оборотня, но обоим отказали.

В скором времени должна была настать очередь Дэвида. Его мысли блуждали, то возвращаясь в прошлое, то устремляясь в будущее. Он плохо представлял, что будет делать, если ему откажут. Он не хотел даже думать о подобном развитии событий — ничего хорошего такие мысли не несли. Были еще кое-какие воспоминания, к которым он категорически не хотел возвращаться — и все равно, раз за разом, блуждая в собственном уме, он приходил к ним. Память о жене, погибшей в день свадьбы, убитой самым бесчестным и бессмысленным образом, убитой ни за что, убитой потому что он, Дэвид, струсил и не добил Кантора тогда, когда мог это сделать — эта память горела, как огромная, еще незарубцевавшаяся, рана. Он не хотел обращать внимание внутрь себя — внутри не было ничего, кроме боли — и поэтому старался сосредотачиваться на том, что его окружало: разглядывал стены, сидящих на скамьях людей, собственные руки, дверь приемной, призраков, поднимающихся по лестнице новичков… Просто смотрел, ни о чем не думая. Но в какой-то момент что-то вывело его из состояния бездумного полусна. Лицо молодого человека, только что поднявшегося по лестнице, показалось ему знакомым. Несколько секунд Дэвид пялился на него, пытаясь понять, где и при каких обстоятельствах видел раньше. Юноша заметил его взгляд, посмотрел с холодным недоумением, но почти сразу выражение его лица переменилось — он узнал Дэвида. Удивился, легко улыбнулся, сделал следующий шаг, уже определенно направляясь к землянину — все одновременно. И тут Дэвид тоже его узнал, как будто встала на место последняя деталь головоломки, и оставалось только поражаться, почему он не узнал новоприбывшего сразу, как только увидел. Они ведь учились вместе в Академии, вместе слушали курс прикладной ритуалистики у незабвенного Дильберга кен Аунблана. За одной партой, правда, не сидели, но этот юноша из благородного хеллаэнского рода один раз вступился за Дэвида, окруженного стайкой шакалов с Кантором во главе — вступился и, вероятно, спас землянину жизнь. Только вот стоило ли спасать?.. Дэвид отогнал эту идиотскую мысль и, поднявшись, крепко пожал руку Эдвину кен Гержету.

— Не ожидал увидеть тебя здесь. — Покачал головой Эдвин.

— Представь себе, я тоже.

Сели на скамью.

— Я думал, ты еще несколько лет проведешь в стенах Академии, — сказал Дэвид.

— Я сдал экзамен по боевой магии и стихиалистики за третий курс, — ответил Эдвин. — Все остальное было… менее интересно. Системную нужно было еще зубрить, как минимум, полтора года. Ты себе представить не можешь, что такое системная магия на третьем курсе…

— Очень сложно?

— Не то слово. Это не для меня. Кроме фанатов классики, за системную на третьем и четвертом никто не берется. Чтобы там хоть что-то понять, нужно параллельно изучать еще кучу дисциплин — диалекты Искаженного, высшую математику, еще какую-то лабуду… В астрологию всерьез и надолго углубиться… Возни много, а толку мало. Так что я решил все это бросить… по крайней мере, пока. А ты? Полгода назад ты, кажется, уже вполне определился со своим будущим: оставил учебу, помахал нам всем ручкой и отбыл в Кильбрен. Я думал, в метрополии мы больше тебя не увидим.

Дэвид горько вздохнул.

— Я тоже так думал.

— Изменились жизненные планы?

— Да что планы… Жизнь изменилась.

— Как и ты сам.

— О чем ты?

— Ну… — Эдвин окинул собеседника внимательным взглядом. — Хотя твой амулет и генерирует поле, несколько затмевающее свечение гэемона, все же перемены не скрыть. Тебя и не узнать. Совсем иной уровень Дара. И сам гэемон структурирован… — Эдвин задумался, не зная, какое слово тут лучше подобрать, — нормально. А не так убого, как раньше.

— А, ты об этом, — Дэвид махнул рукой, как бы показывая, что о такой ерунде и говорить не стоит. — Да, я изменился.

— И поэтому приехал обратно?

— Нет, не поэтому. Идэль погибла. — Когда землянин произносил это, как будто что-то перехватило ему горло, и он был вынужден на некоторое время замолчать, чтобы взять себя в руки. — Без нее в Кильбрене мне делать нечего.

— Сочувствую. — Сказал Эдвин. — А про Обитель эту откуда узнал?

Секунду или две Дэвид колебался. Ему хотелось сказать правду, но стоило ли это делать здесь и сейчас? Разговоры желающих поступить в Небесную Обитель могли и прослушиваться.

— Совершенно случайно, — соврал он. — Натолкнулся на объявление в ИИП, почитал что пишут, удивился, начал искать информацию в сети, удивился еще больше — похоже, они не врут, и на самом деле дают то, что обещают… Ну и вот я здесь.

— А, понятно… — Потянул Эдвин. — Ну вот и я примерно так же.

***

…Он пожалел о своих словах в ту же секунду, как только произнес их. Не стоило с ней так говорить. Давно, еще во время учебы, Дэвид прочел в какой-то книжечке, посвященной исследованию психологии богов и Лордов, что пренебрежительное отношение к их Силе зачастую воспринимается означенными субъектами не просто как хамство, а как некий метафизический наезд, инициатора которого они усматривают не столько в смертном, забывшем о вежливости, сколько в каких-то иных Силах, которые как бы стоят за спиной несчастного смертного и побуждают его нести околесицу. Смертный в этом случае им видится этаким структурным элементом «метафизического наезда», деталькой вражеского механизма, запущенного Лордом-недругом для того, чтобы ограничить присутствие Силы оскорбляемого в явленном мире. Короче говоря, автор книжки советовал тщательно фильтровать базар при разговоре с Обладающими. Хотя они сами в большинстве случаев выражались просто и понятно, как бы подталкивая смертного к равноправному общению, о равноправии стоило забыть сразу и больше никогда не вспоминать. Также автор советовал забыть о легендах и мифах, в которых смертному удавалось благодаря хитрости или удачному стечению обстоятельств вынудить Обладающего совершить то, что ему, смертному, нужно. Если такие случаи и происходили (в чем автор прочитанной Дэвидом книжки сильно сомневался), на каждый такой случай приходилось десять тысяч других, когда Лорд избавлялся от возникшей проблемы самым простым способом и спокойно жил себе дальше.

По счастью, Марионель предпочла проигнорировать его последнюю реплику.

— Я не слышу ее голоса среди мертвых, — ответила она спокойно. — Ты уверен, что Идэль умерла?

— Что?.. — Дэвид потряс головой. Буквальный смысл вопроса казался слишком нелепым, и поначалу он подумал, что Марионель спрашивает о чем-то ином, на что-то намекает, хотя он и не в состоянии понять намека… и лишь через несколько секунд, не в силах представить никакого глубинного смысла, который мог бы содержаться в такой простой фразе, он уверился в том, что Марионель спрашивает об этом — и ни о чем другом.

— Более чем уверен, — сказал землянин. — Она умерла у меня на руках. Рассыпалась в прах.

— Я вижу ее образ в тебе, — объяснила Марионель. — В твоих мыслях и чувствах. Но я не ощущаю присутствия той, к которой относится этот образ, во владениях моего сюзерена.

— Как такое может быть? Вы хотите сказать, что ее душа находится где-то еще? Или что она уже успела родиться в каком-то новом теле?

— Нет. Страну Мертвых не покидают так быстро. Если она умерла и если по пути вниз ее душа не была похищена, она должна быть у нас. Но иногда бывает и так, что даже я не в состоянии услышать голос новой души, бесцельно бродящей по Долинам Теней или мечущейся по Долинам Ужаса, или пребывающей в покое в Садах Отдохновения… Это может быть связано с необычными обстоятельствами смерти, оставившими на душе свой отпечаток или же в случае, когда душа повреждена настолько, что образ, созданный ранее, уже никак не сопоставить с изменившимся первообразом…

— Так и есть, — Дэвид посмотрел в пол. — Она была убита Предметом Силы… полностью разрушена… Мне сказали, что такие вещи известны в Хеллаэне. Это Оружие Ненависти, осколок Силы низвергнутого Лорда.

— Да, конечно, я слышала о Сагарусе и его игрушках, — кивнула Марионель. — Это был могучий Лорд, который щедро разбрасывал свою Силу. И то, что твоя жена была убита оружием, представляющем собой, по сути, лишь принявшую видимую форму частицу Силы, безусловно, могло стать причиной, из-за которой я не слышу голоса Идэль. Вероятно, от нее осталось слишком мало, чтобы можно было сопоставить голос остатка с голосом того ее образа, который ты носишь в своей собственной душе. Видишь? Нет Идэль, которую ты любил, это все уже в прошлом; ты гонишься за миражом, который создал сам. Остановись. Ничто уже не будет так, как прежде.

— Госпожа, — Дэвид, как и в начале беседы, вновь опустился на колено, — я не могу убедить вас; мои доводы для вас ничего не значат, мне не по силам спорить с Обладающей. Я лишь прошу, умоляю вас сжалиться над моей бедой и проявить снисхождение. Ведь вам ничего не стоит пойти мне навстречу, уверен, если вы захотите, вы легко отыщите Идэль во владениях своего сюзерена. Одна душа — это такая малость. Разве я прошу о многом?

— Ты глух к моим словам, — печально констатировала Марионель.

Дэвид внутренне с ней согласился. Разум — слуга воли, а его воля и чувства были обращены на одну-единственную цель. Разум нужен лишь для того, чтобы изыскивать пути к достижению цели, но саму цель ставит не он, а нечто более глубокое в человеке…

— Хорошо, — сказала Марионель, — я окажу тебе кое-какую помощь. Сама я не стану помогать тебе в занятии, которое считаю бессмысленным и бесполезным, но ты, если хочешь, можешь и дальше идти по пути в никуда, который ты для себя выбрал. Я пыталась остановить тебя, обратить внимание на причины, которые порождают твои неуемные желания, но ты не хочешь ничего знать о причинах, тебе важны ощущения, на которые ты наклеил всеоправдывающий и всеискупляющий ярлык «любовь», ты порабощен своими ощущениями и переживаниями и с отвращением смотришь на все, что способно освободить тебя от этого. Хорошо. Если ты хочешь узнать, каким путем и куда проследовала ее душа после разрушения тела и гэемона, тебе нужен тот, кто знает дороги мертвых также хорошо, как и себя самого, ибо его магия соответствует этим дорогам — проистекает от них и образует их. Я говорю о Кирульте, Проводнике Мертвых. Ты, вероятно, и раньше слышал об этом божестве, состоящем на службе у моего сюзерена. Кирульт довольно стар. Прежде он был Обладающим Силой, и не самым последним — еще в те времена, когда мирозданием правили Истинные Боги и все, что есть, подчинялось им. Кирульт возгордился и покусился на то, что ему не принадлежало, в результате он был подчинен одним из Истинных, его прежняя Сила — отнята, вырвана из него, а взамен дана другая. Так он стал младшим божеством и долгое время служил Богу Мертвых — до тех пор, пока Боги не сгинули, и место Бога Мертвых не занял мой сюзерен. Кирульт по-прежнему следит за путями умерших и ведет тех, кто узнал вкус смерти, в Долины Теней и в другие места нашей Страны. Не так давно я узнала, что Кирульт ищет человека, которому хочет поручить некое дело, что способен выполнить лишь смертный, но не бог и не Лорд. Возможно, он еще не нашел эмиссара, и если желаешь, я сведу тебя с ним… Если ты сможешь с ним договориться — то как знать, может быть, тебе и удастся получить желаемое.

— Да, — Дэвид поклонился. — Я был бы признателен вам, госпожа, если бы вы помогли мне встретиться и поговорить с Проводником Мертвых.

***

…Мастер Рийок оказался человеком среднего роста с рельефным лицом — выступающие скулы, впалые щеки, нос картошкой, широкие губы, глубоко посаженные глаза… Все неровности лица выделены чуть больше, чем надо. Рийока нельзя было назвать красивым, вдобавок, он был абсолютно лыс. Общее впечатление смягчала лишь доброжелательная улыбка — если бы не она, Рийок казался бы уродливым, но улыбка делала его почти обаятельным.

— Прошу вас, садитесь, — он показал на деревянное кресло перед собой. Дэвид так и сделал. Обстановка в комнате была нарочито небогатой: грубо сколоченная мебель, на окнах нет занавесок, каменный пол, два жестких кресла и столик между ними.

Одеждой Рийоку служил некий гибрид кимоно и широкого халата — темно-золотистая ткань расшита затейливыми узорами… по большей части, выцветшими от времени.

В его энергетическом поле не было ничего слишком необычного — если не считать только чистоту и упорядоченность жизненных энергий. Среди стихий, и это было видно, доминировал Свет — весь гэемон будто был пронизан мягим золотисто-белым сиянием. Дар посильнее, чем у Дэвида, но тоже — ничего особо выдающегося.

В третий раз за утро у Дэвида поинтересовались, откуда он узнал о Небесной Школе. Его третий ответ ничем не отличался от двух предыдущих. Его попросили в двух словах рассказать о том, кто он, откуда, где учился и так далее. Наученный горьким кильбренийским опытом — а именно, историей с «дедулей Ксейдзаном» — Дэвид по возможности старался избегать каких бы то ни было деталей. Упомянул, что учился у Лэйкила кен Апрея и в Академии.

— Насколько тесно вы связаны с семьей кен Апреев? — Поинтересовался Рийок.

— Нисколько не связан.

— Вы поддерживаете контакты с ними?

— Нет.

— Почему?

Дэвид на секунду задумался. Поскольку излагать все перипетии отношений со своим первым учителем он не собирался, в своем ответе землянин не солгал, но изложил правду таким образом, что впечатление, создаваемое его ответом, было очень далеко от действительных причин разрыва с нимрианским графом.

— Свое обещание Лэйкил выполнил и минимум необходимых знаний о волшебстве я получил. Больше он ничем мне не был обязан.

Рийок слушал, благожелательно покачивая головой и продолжал улыбаться. Вообще, казалось, что улыбка приклеена к его губам. Здание, в котором они находились, имело свою магическую ауру, в самой комнате Дэвид заметил несколько заклинаний не совсем типичной конструкции — либо они создавались на основе неизвестной Дэвиду версии Искаженного Наречья, при том версии, весьма далекой от общеупотребительной, либо, что более вероятно, тут была задействована какая-то разновидность Высшей Магии. Дэвид был готов поручиться, что среди заклинаний тут имеется и «детектор лжи», настроенный так, чтобы игнорировать искажающий эффект защитных оболочек, которые генерировались амулетами пришедших на собеседование. Прямо лгать нельзя было ни в коем случае. Но это не страшно — в Кильбрене его обучили лгать так, чтобы сказанное формально было правдой, а вот смысл, который вкладывал в свои слова говорящий и смысл, который доходил до слушающего, кардинально бы различались.

— Почему вы покинули Академию?

— Рано или поздно мне пришлось бы это сделать — я небогат.

— Чем вы занимались в Кильбрене?

— Я собирался жениться, кроме того, я продолжал изучать магию — отчасти, самостоятельно, отчасти — с помощью других людей.

— Каких?

— Моей невесты, ее дяди, и еще одного наемного чародея…

В самом деле, почему бы и не поставить прохождение Рунного Круга с помощью Идэль, уроки по созданию волшебных дорог, и вводные лекции по астрологии и бинарным порталам, прочитанные Керамаром, в один ряд? Разве не подпадает все это под одну и ту же категорию — «изучение магии»? О прохождении Кильбренийского Тертшаура Дэвид рассказывать не собирался.

— Почему вы уехали из Кильбрена?

— С женой произошло несчастье. — Дэвид отвел взгляд. — А без нее мне там нечего было делать.

Рийок молчал некоторое время, рассматривая Дэвида.

— Вы служите кому-нибудь? Связаны с кем-либо обязательствами вассала или сюзерена?

— Нет, никому не служу. Ни с кем не связан.

— Как вы относитесь к богам? Вы поклоняетесь кому-нибудь?

— В общем, нет. Отношусь… — Дэвид пожал плечами. — Ну, нормально отношусь. Как и все. Мне они не мешают.

Улыбка Рийока стала чуточку шире.

— Считаете ли вы, что мир был бы лучше без богов и религий? Я имею в виду не только этот мир, а мироздание в целом.

— Нет, я думаю, это обеднило бы мир.

— Как вы относитесь к выполнению ритуальных предписаний, связанных с богами и Обладающими силой?

— Не понял вопроса. — Признался Дэвид.

— Многие из богов и Обладающих связаны с процессами, которые затрагивают всех — с рождением, браком, войной, смертью, систематизацией знаний и прочим. В большинстве культур так или иначе взаимодействуют с богами и Обладающими при совершении этих действий — молятся им, воздают почитание, хотя бы самое формальное, и так далее…

— Эээ… Могу поучаствовать, если надо.

— Понятно. Спасибо. А для чего вы пришли в Обитель? Что вы надеетесь здесь обрести?

— Ту власть и силу, которую, как говорят, вы можете дать людям.

— Чем вы готовы заплатить за это?

— Не знаю, — Дэвид опять пожал плечами. — Я думал, это вы мне скажите.

— Обучение у нас бесплатное, — известил его Рийок. — Мы не являемся организацией, которая хочет расшириться, захватить власть, войти в число сильных мира сего. Скорее, мы… думаю, правильнее называть нас братством. Вместе с тем, на период обучения от вас потребуют беспрекословного послушания, о личной свободе и развлечениях вам придется забыть. Устав предусматривает полное отсутствие сексуальных контактов, ограничение в пище, ежедневные напряженные тренировки. Жить вам придется здесь, общение с вашими друзьями, родственниками и знакомыми, не принадлежащими к Обители, будет сведено к минимуму. Вы готовы к таким условиям?

Дэвид кивнул.

— Да. Готов.

— Подумайте еще раз, — посоветовал мастер Рийок. — Пути назад не будет. Мы не можем допустить, чтобы знания, которые мы даем, попали в руки людей, одержимых низменными желаниями и привязанностями. В случае нарушения устава вы будете подвергаться наказаниям, в случае постоянных и злонамеренных нарушений — лишитесь жизни.

— Хорошо… — Вздохнул Дэвид, хотя ничего хорошего он не услышал. — Хорошо, я согласен.

— Если вы уверены в своем решении, — произнес Рийок. — Пройдите в эту дверь.

Он показал на дверь слева, за своей спиной.

— Если же вы неуверенны, вам лучше покинуть Обитель сразу, прямо сейчас, — он показал на противоположную дверь, находившуюся справа от него, за спиной Дэвида.

Дэвид встал и направился к… к той двери, к которой должен был направиться. Выбор был сделан задолго до прихода в монастырь. Сколько лет ему придется носить то ярмо, которое он собирался на себя нацепить? Что останется от него к концу этого срока? И останется ли вообще хоть что-то?

Не было смысла гадать — так или иначе, ему предстоит это выяснить.

***

…Проводник Мертвых оказался похож на грасдира, крылатого хеллаэнского демона, но был как минимум в полтора раза крупнее. При более внимательном рассмотрении сходство терялось, становилось ясным, что это не просто демон. У Дэвида Кирульт вызвал ассоциации с Анубисом, египетским богом смерти. Темно-серая кожа, совершенно лишенная волос, атлетический торс, длинные сильные пальцы с когтями, то ли собачья, то ли шакалья голова — также совершено безволосая. Темные кожистые крылья за спиной. Атрибуты — крюк и кнут, на конце кнута — петля. Все тело Кирульта лучилось мощью, он казался сгустком недоброй и враждебной Силы.

Дэвид сам вызвал его в безлюдных землях Хеллаэна. Марионель отказалась участвовать в каких бы то ни было переговорах. Она полагала, что Дэвид совершает глупость, затевая все это в тщетной попытке вернуть потерянное счастье и не собиралась способствовать ему более необходимого. Она показала Дэвиду ритуал вызова — бесцеремонно вложила необходимые знания прямо ему в голову прежде, чем он сумел воспротивиться и настоять на нормальной форме обучения, предполагавшей наличие посредника между учителем и учеником в виде произносимых или начертанных слов. Она сказала, что сообщит Кирульту о том, что нашелся человек, готовый послужить Проводнику Мертвых и Дэвид должен будет назвать ее имя, когда станет взывать к Проводнику. По этому признаку бог смерти узнает его, и, придя на вызов, не станет разрывать на части наглеца, посмевшего его побеспокоить.

— Как твое имя? — Проговорил Кирульт. Его голос был низок и тяжел, словно земля над крышкой гроба.

Дэвид назвался. Проводник Мертвых кивнул.

— Да. То имя, которое назвала Марионель. Тебе что-то нужно. И ты знаешь, что кое-что нужно мне.

— Я не знаю что именно вам нужно, господин.

Палец с острым когтем показал на Дэвида.

— Сначала я хочу услышать твою просьбу.

— Моя жена погибла. Я хочу воскресить ее. Она была высокорожденной, уроженицей Кильбрена и дорогу, на которую она вступила после смерти, невозможно обнаружить обычными способами. Она была убита с помощью Предмета Сила — Арбалета Ненависти, созданного Сагарусом — и это, вероятно, столь сильно повредило ее, что даже Говорящая-с-Мертвыми не смогла услышать ее голос.

— Как ее звали и как давно она умерла?

— Идэль. Месяц тому назад.

Кирульт некоторое время молчал. Он казался погруженным в себя.

— Да, я знаю ее, — сказал он наконец. — Принцесса Идэль, дочь Налли и Глойда из клана Кион.

— Где она сейчас?! — Воскликнул Дэвид.

Шакальи губы растянулись в жуткой ухмылке, демонстрируя два ряда острых зубов.

— А вот тебе это пока знать необязательно.

— В Стране Мертвых?

— Всякая душа рано или поздно попадает к нам.

— Что ж, в таком случае я бы хотел услышать ваши условия. — Тихо сказал Дэвид.

— О, они совсем необременительны. Ты и сам приобретешь немало, выполняя их. Недавно в Хеллаэне появилась одна магическая школа, выпускники которой приобретают весьма… своеобразные способности. Я хочу, чтобы ты узнал, откуда проистекает их сила и как она действует, как она приобретается, какие преимущества и какие слабые стороны есть у ее адептов.

— А в чем заключается эта сила? — Спросил Дэвид.

— Вот это тебе и предстоит выяснить, — ответил Кирульт.

— Нет, я имею в виду — вы же знаете о ней что-то, из-за чего она вас так интересует. Укажите мне, что именно я должен искать. И где.

— Центр этой организации расположен в горах Селкетехтар, и называется Небесной Обителью. Подробности выяснишь сам. Попасть туда может только человек. Ни бог, ни посланник бога, ни Обладающий, ни стихиаль, ни демон. Лишь человек.

— Хорошо. — Сказал Дэвид. — Если я это сделаю, вы вернете из Страны Мертвых мою жену?

— Я не занимаюсь воскрешением мертвых, — ответило божество смерти. — Это противно моей природе. Но я позволю тебе забрать любую душу из Страны Мертвых, по твоему выбору.

— Мне не нужна любая, — возразил Дэвид. — Мне нужна Идэль.

— Я проведу тебя к ней, — пообещал Проводник.

***

…Выяснение подробностей не заняло много времени. Информация о Небесной Школе обнаружилась в ИИП — Искусственном Информационном Поле нимриано-хеллаэнской метрополии, своеобразном «магическом интернете», огромной свалке самой разнообразной информации. О Школе писали и горожане, и аристократы. Отзывов и сообщений было сравнительно немного, но, почитав, что пишут, Дэвид поначалу решил, что это какой-то прикол. Или подстава. И похоже, что те, кто оставляли комменты к сообщениям о Школе, думали так же.

Сама официальная страничка сей таинственной организации выглядела весьма скромно. Карта с указанием местоположения «монастыря», сообщение о днях приема (прием производился два раза в году), рекламное сообщение самого общего характера «мы научим вас редким магическим техникам, дисциплине и самоконтролю, поможем упорядочить свою жизнь, развить свои способности» и бла-бла-бла, Склепок места портальной площадки недалеко от ворот, предупреждение об ограничениях приема (только люди и только с Даром уровня Ильт-фар — не выше и не ниже), предупреждение о жестких ограничениях на время обучения, и — маленькое примечание внизу:

Выпускной экзамен считается успешно сданным в том случае, если выпускник Школы убьет Обладающего Силой.

Глава 2

2

Когда началось обучение, ассоциации с монастырем, возникшие у Дэвида при первом взгляде на Небесную Обитель, только укрепились. Да и не у него одного были такие ассоциации — в разговорах между собой ученики так и называли Обитель: монастырь. Начальство не возражало.

Как выяснилось позже, в среднем обучение занимало от двух до трех лет, самые слабые и неспособные задерживались еще максимум на полгода. Каким образом за это время из обычного мага можно вырастить убер-колдуна, способного завалить Лорда, оставалось загадкой. Старшие ученики, отучившиеся здесь уже некоторое время, на вопросы «новобранцев» отвечать отказывались, ссылаясь на то, что им все объяснят в свое время. Да и не очень-то много времени оставалось на свободное общение, особенно между учащимися разных групп — график занятий был весьма напряженным; а если добавить сюда еще и ограничение общения, предписываемое Уставом, то можно понять, почему в первое время количество вопросов, терзавших умы новобранцев, существенно превышало количество ответов.

Небесная Обитель была обнесена каменной стеной, помимо внешнего дворика, где был разбит сад и откуда можно было попасть в приемную, имелось еще пять внутренних дворов, соответствующих пяти стадиям обучения, дюжина зданий и в центре — Храм, в котором даже самый плохонький колдунчик почувствовал бы пульсацию Источника Силы.

Для каждого курса полагалось свое общежитие, Дэвида поселили вместе с неразговорчивым парнем по имени Шоар кен Зхадар.

Вскоре стало ясно, что первоначальный период обучения — целиком подготовительный. Подробно разузнав о талантах и способностях каждого новичка, учителя плотно занялись ими, натаскивая каждого в тех областях магии, которые требовались для последующего освоения собственных техник Обители. На первом этапе новичков, совсем непохожих друг на друга в плане способностей и мастерства, стремились подтянуть к некоему единому уровню, дать им общую базу, отталкиваясь от которой, их будут тренировать дальше. Поскольку способности у каждого были свои, то и пробелы в образовании учителям приходилось заполнять индивидуально, либо, реже, собирая небольшие группки в два-три-четыре человека. Одновременно шла отбраковка. Режим был очень жестким, спали мало, ели лишь самую простую пищу в количествах минимальных, никаких развлечений — даже праздных разговоров — не допускалось, свои терминалы ИИП, равно как и все остальные магические предметы, не исключая и личные защитные амулеты, ученики сдали в монастырское хранилище еще в самый первый день.

— Они вам тут не понадобятся, — доброжелательно сообщил мастер Лертан после того как озвучил свое дикое, непристойное, абсурдное предложение. В первые секунды шокированные новички молчали, потом посыпались возражения. Им быстро разъяснили, что это не пожелание, а приказ. Любое пожелание учителя, каким бы мягким тоном оно не произносилось, в какие бы щадящие чувства учеников слова не облекалось, равносильно приказу, исполнять которой надлежит немедленно.

Первоначально в Обитель было принято ровно сто человек, и полторы дюжины покинули ее стены, отказавшись расставаться со своими вещами. В первую же неделю ушло еще пятнадцать. Не смотря на предупреждение мастера Рийока, их отпустили свободно. На первом этапе еще можно было уйти. Лишь те, кто справлялись с нагрузкой и оставались не смотря ни на что, допускались до второго курса и далее — до тех знаний и сил, которые Обитель так хотела сохранить в тайне.

Физические тренировки отнимали по семь часов в день, и они были общими. Гимнастика, бег, выполнение различных упражнений. Упор делался на ловкость и скорость реакции, а не на силу. Хотя ни толстяков, ни доходяг среди набранных не было, эти тренировки мало кому нравились. В первую очередь — из-за их очевидной бессмысленности. Конечно, стоит поддерживать хорошую физическую форму — но тратить на это столько драгоценного времени? К чему, если тех же результатов можно добиться и более простыми средствами, а именно — заклинаниями, которыми можно подкорректировать состояние тела вместо того, чтобы доходить каждый день до полного изнеможения? Из-за этой очевидной бессмыслицы ушло еще около десятка.

Дэвид остался. Если бы он искал могущества, вероятно, ушел бы вместе со всеми, помахал бы ручкой странным учителям Обители еще тогда, когда учеников попросили сдать артефакты, а скорее всего — вовсе бы здесь не появился, посчитав Обитель обычным лохотроном, нацеленным на то, чтобы привлечь и подчинить жадных дураков, дабы затем использовать их энергетические тела в различных, но вполне понятных любому хеллаэнцу, целях.

Вскоре стало ясно, что в плане магии безусловное предпочтение здесь отдается Свету — те, кто ранее не владел этой стихией, прошли инициацию; те, кто был причастен к ней и раньше — оттачивали свое мастерство. Человек соединяет в себе все стихии, изначально их соотношение в смертном существе примерно одинаково, не считая одной только Жизни, которая безусловно первенствует среди них. По мере взросления баланс начинает смещаться — пристрастия, увлечения, образ жизни, склад характера и особенно — освоение магических техник, связанных с теми или иными стихиями — приводят к тому, что некоторые стихии усиливаются, иные же — ослабевают. Небесная Обитель стремилась сместить стихийный баланс учащихся в сторону Света, и открыто декларировала это. Мастера утверждали, что Свет и Тьма в ряду стихий занимают особенное место — только они имеют некое «этическое измерение»; у Огня, Льда, Дерева и остальных стихий такого аспекта нет. Разные стихии ответственны за разное в человеке, за его физическое тело, например, ответственны в первую очередь Кровь, Земля, Жизнь и Вода; за эфирное тело, в зависимости от гендерной принадлежности — Вода или Огонь; за разум — Лед и Свет; за волю — Металл; сферу нравственных мотиваций поступков делят между собой Свет и Тьма; Дерево обеспечивает связь человека с миром, процессы питания, роста и выделения, связь между предками и потомками, а так же, как ни странно, именно благодаря свойствам, позаимствованным у этой стихии люди способны объединяться в сообщества и создавать различные социальные институты. Смерть, как нетрудно догадаться, ответственна за те процессы в смертном существе, которые и делают его смертным. Таково изначальное состояние, но любая из стихий может быть частично замещена или даже вовсе вытеснена другой, которая возьмет на себя ее функции. Человек в этом случае изменится, при значительной и последовательной замене это будет уже вовсе не человек. Скажем, удаление Воды, Льда и Света, ослабление Дерева, Жизни и Земли с одновременным усилением Огня и Тьмы приведет к тому, что человек, вероятно, станет порождением Преисподней.

Маги, проходя стихийные инициации, смещают естественный баланс, свойственный человеку, но так далеко, чтобы вовсе лишиться человечности, заходят нечасто. Тем не менее, у всех есть свои предпочтения, в какую сторону смещать баланс, и когда выяснилось, что Небесная Обитель настаивает на смещении в сторону Света, да еще и приправляет это требование весьма сомнительными, с точки зрения хеллаэнцев, рассуждениями о «морали» — стены Обители покинула еще дюжина учеников. К тому обстоятельству, что Обитель сильно заидеалогизирована, да еще и в такой нетипичной для Темных Земель форме, Дэвид отнесся значительно спокойнее большинства учащихся. Напротив даже, наличие морально-этических представлений он был склонен записать Обители в плюс. Хеллаэнцы могли разводить любую демагогию для оправдания своих мерзких делишек, твердить до бесконечности, что бессмысленно и неадекватно делить мир на черное и белое — но Дэвид четко знал, что есть вещи, делать можно и есть вещи, которые делать нельзя. Конечно, вещи, которые делать нельзя, периодически делать все-таки приходится, но таков уж этот несовершенный мир… Мастера Школы подтвердили эту мысль Дэвида: именно так, несовершенен мир, а не твои представления о нем. В себе — сказали они — ты знаешь настоящий мир, правильный и чистый, а то, что мир, в котором ты живешь, не такой, каким должен быть — это есть свидетельство его, мира, ущербности и поврежденности…

— А почему вы думаете, что что-то не так с миром? — Спросил Назим кен Тиаг учителя на уроке духовного воспитания, когда была поднята эта тема. — Не логичнее ли предположить, что все наоборот, и что-то не в порядке с нашими представлениям, а с самим миром все отлично?

— Нет, не логичнее, — отозвался мастер Тиклин.

— Почему?

— Потому что мы чувствуем, что что-то не так. Что-то неправильно. Откуда же происходит это чувство? Оно происходит от того, что в самих себе мы знаем настоящий мир. Знаем, но не осознаем это знание. — Терпеливо объяснил мастер.

— У меня такого чувства нет, — возразил Назим. — Но даже если бы оно и было, я знаю, что чувства могут обманывать. Если я хочу шоколадный торт, а торта передо мной нет — что-то не в порядке с реальностью? Как вообще свои желания и чувства можно делать мерилом того, насколько «правильным» или «неправильным» является мир вокруг нас? Нужно либо умерить свои желания, либо добиться их осуществления. В первом случае мы признаем, что что-то «не так» в нас, а не в мире, во втором — меняем мир так, чтобы он нас полностью устраивал. Но где же тут свидетельство нашего внутреннего знания истины? Ничего подобного в нас нет, мы знаем не истину, а лишь свои представления о ней.

— Интересное возражение, — вежливым, но совершенно равнодушным голосом отозвался мастер Тиклин. — Твои посылки можно было бы подвергнуть сомнению, а выводы — опровергнуть, но я не вижу смысла начинать долгую и бесперспективную дискуссию о вещах, о которых ты не имеешь никакого понятия. Вы все выросли в обществе, где нормой является нравственный релятивизм, вас с детства приучили рассуждать в таком духе, вы к этому привыкли и находите иные точки обзора странными и непоследовательными, а свою полагаете лучшей, наиболее «объективной». Бесполезно разубеждать вас, да это и невозможно сделать чисто логическим путем, равно как и невозможно чисто логически доказать, что торт — сладкий —человеку, который никогда его не пробовал и ел до сих пор лишь кислую, горькую или соленую пищу. Поэтому мы просто отложим этот разговор на пару лет. Придет время и ты все поймешь сам, Назим.

— Обещаете? — Засмеялся кен Тир. Он явно был уверен, что учителю нечем крыть и лишь поэтому Тиклин решил свернуть беседу.

Мастер Тиклин холодно посмотрел на него.

— Обещаю. Через два года ты сам ответишь на этот вопрос… Три часа общественных работ за неподобающее поведение на занятии.

Назим сделал кислую мину, за что получил еще час. Общественные работы состояли в уборке территории, мытье посуды и полов и прочих идиотских занятиях, которые гораздо быстрее и проще можно было бы сделать при помощи магии. Но, как гласит известный афоризм: мне не нужно быстрее, мне нужно, чтобы ты… утомился. Магией пользоваться запрещалось. Выполнение бесполезных общественных работ должно было научить, по мысли мастеров Обители, учеников терпению, смирению и послушанию. Общественными работами занимались все учащиеся по очереди, кроме того, в качестве наказания кто-то мог получить и внеочередной наряд. Последнее было особенно неприятно, поскольку тратить на эти работы приходилось свое свободное время, и без того мизерное, или отнимать время от сна.

Дэвид воспринимал происходящее относительно спокойно, но он мог представить, какие душевные муки испытывали хеллаэнцы, природная гордость которых попиралась самым нещадным образом. Такие слова как «терпение», «смирение» и «послушание» в аристократической среде Темных Земель носили почти исключительно отрицательные коннотации. Из-за общественных работ и наказаний, налагаемых по малейшему поводу, из Обители в течение первого полугодия ушло еще около двадцати человек.

Группа стремительно сокращалась, а наблюдая за теми, кто поступил раньше, Дэвид приходил к мысли, что будет здорово, если к пятому курсу их останется больше десятка. В конце первого полугодия, мужественно вытерпев все и уже готовясь к формальному посвящению в члены Обители, ушло еще четверо. До посвящения они еще могли это сделать без опасений за свою жизнь.

Не смотря на тотальное отсутствие свободного времени, во время первого полугодия ученики успели перезнакомиться и более-менее друг друга узнать. Хотя долгие разговоры за жизнь запрещались Уставом монастыря, реплик и коротких диалогов за шесть месяцев накопилось достаточно, чтобы понять, кто находится рядом с тобой. Примерно треть оставшихся происходила из аристократических семей метрополии — за редкими исключениями, семей бедных, неблагополучных или уже вовсе несуществующих — хотя, впрочем, они еще имели шанс возродиться в том случае, если последний представитель семьи останется в живых к концу обучения в Обители и успешно сдаст выпускной экзамен. Треть — из горожан, еще треть — из иммигрантов, которые либо изначально имели высокий Дар, либо, подобно Дэвиду, сумели, попав в метрополию, каким-то образом перевести свои природные способности на качественно новый уровень. В отличии от Академии, здесь не было неформального деления учащихся на «золотую молодежь», середнячков-горожан и презренных чужаков, жаждущих подобрать хотя бы крохи тех даров, которые сыпятся на избранных из чудесного рога изобилия. В Обители все были равны, чему способствовали как условия приема (тех, чей Дар был ниже определенного уровня, заворачивали сразу), так и жесткий режим, оставлявший ученикам очень мало времени для общения друг с другом, и, следовательно — мало времени для выяснения собственной внутренней иерархии.

Нельзя сказать, что Дэвид и Эдвин сдружились за этот период — уж слишком разными они были, да и общались друг с другом не чаще, чем с остальными учениками, но они имели знакомство еще до того, как попали в Обитель, и это как будто бы создавало некие узы между ними, выделяло каждого из них для другого из нескольких десятков человек, с которыми они перезнакомились в монастыре. По молчаливому соглашению о совместной учебе в Академии они никому не рассказывали — учитывая параноидальный настрой мастеров, жаждущих сохранить тайны Обители нераскрытыми для внешнего мира, их знакомство могло привлечь к себе ненужное внимание, а этого не желал ни один, ни другой.

Немного зная Эдвина, Дэвид полагал, что тот рано или поздно покинет Обитель — уйдет сам или, пойдя на конфликт с мастерами, будет убит или изгнан. Но ничего подобного не произошло. Сначала Эдвин, как и остальные хеллаэнцы, воспринимал необходимость подчиняться кому-либо и унизительные «общественные работы» как оскорбление, но затем он как будто смирился. Он спокойно выполнял чужие приказы, и без возражений делал работу, которую в Хеллаэне пристало делать только рабам. Дэвида эта перемена удивляла. Эдвин не был показушно горд и чванлив, как Кантор, но у него был внутренний стержень, некое врожденное достоинство, совершенная внутренняя уверенность — короче говоря, он обладал тем, что называют словом «гордость» и что в Хеллаэне ценят как самое положительное качество, которым только способно обладать смертное или бессмертное существо — так вот, зная все это, Дэвид был удивлен переменам в молодом кен Гержете, ибо прежде землянин полагал, что если Эдвина и возможно сломать, то уж согнуть — нельзя. К слову сказать, схожая перемена на протяжении первого полугодия произошла и с остальными аристократами, оставшимися в Обители — те, кто так и не приспособился к новым условиям, в конце концов покинули монастырь, оставшиеся же — изменились. Дэвиду хотелось спросить об этом с Эдвина прямо, но он опасался оскорбить хеллаэнца, кроме того, возможность спокойно поговорить в первые полгода выпадала им крайне редко. Наконец, случилось так, что в промежутке между занятиями образовался небольшой пробел — они закончили обучение у одного мастера и направились к другому, но последний еще вел занятия с предыдущей группой. Ждать нужно было минут двадцать; слово за слово, и в конце концов Дэвид увидел возможность задать интересовавший его вопрос.

Эдвин некоторое время молчал, постукивая носком ботинка по ступеням лестницы, что вела в зал мастера Уимла.

— Гордость, — сказал наконец кен Гержет, — это не то, что можно уничтожить совершением каких-то внешних действий, которые делаю я или которые кто-то делает по отношению ко мне. Гордость — это внутренняя независимость. Внутренняя свобода от всего, что с тобой может сделать мир, совершенная непривязанность к внешнему. Гордость не может быть обусловлена твоим внешним положением. Гордость, которая обусловлена чем-то, пришедшим со стороны, это не гордость, а ее жалкое подобие — тщеславие, самолюбие, превозношение… Конечно, внешняя свобода тоже важна и желанна, но суть в том, что гордость — внутренняя независимость и свобода — остается с тобой даже в том случае, если внешняя свобода в силу каких-то условий ущемлена или вовсе невозможна. Я могу уйти отсюда когда захочу и их угрозы о том, что после первого полугодия за попытку уйти будут убивать, меня не волнуют. Но я не ухожу, потому что я выбрал находиться здесь. Я хочу получить силу, которую здесь предлагают. Ну а то обстоятельство, что мастера изо всех сил стараются испортить нам жизнь… — Эдвин тихо рассмеялся. — Я это воспринимаю как испытание.

— А почему ты уверен, что силу мы в конце концов получим? — Спросил Дэвид. — Может быть, это все обман, ты не думал об этом?

— Конечно, думал, — кивнул Эдвин. — Выглядит и в самом деле очень привлекательно… даже слишком привлекательно. Но в ИИП относительно Небесной Обители можно найти не только то, что они сами пишут о себе, но и… ну, скажем, свидетельства посторонних, наблюдавших бой выпускника с кем-либо. Для того, чтобы сдать экзамен, некоторые ищут Обладающих в других мирах, но многие предпочитают так далеко не ходить. О чем умалчивают мастера — так это о том, что многие выпускники Обители… я думаю, не меньше половины, погибают во время сдачи «экзамена». Но это понятно. Намного интереснее то, что второй половине сдать экзамен все-таки удается. За несколько лет существования Обители — как я понимаю, пока было всего три или четыре выпуска — было умерщвлено более двадцати Обладающих. Простыми людьми, которые прошли здесь обучение. Речь не идет о Владыках — хотя, может быть, были нападения и на них, но, на мой взгляд, надо быть полным идиотом, чтобы искать себе противника сразу из высшей категории Лордов. Однако справиться даже с обычным Обладающим тому, кто сам не имеет Силы, чрезвычайно сложно. И тем не менее, отучившиеся в Обители это сделать могут. Я хочу узнать, как. Пусть шансы пятьдесят на пятьдесят — это просто значит, что выпускник равен Обладающему по могуществу. Это… это очень много. Я хочу эту мощь.

— Разумеется, прежде чем идти сюда, я тоже почитал, что пишут об этом в ИИП, — кивнул Дэвид. — Свидетели утверждают, что ученик Обители, вступая в бой, превращается во что-то стремительное и светоносное… некоторые утверждают, что они принимают форму ангелов.

— Думаю, здесь скрыто нечто большее, чем обыкновенное превращение. — Ответил Эдвин. — Может ли сила ангелов сравниться с могуществом Обладающих? Сомневаюсь.

Дэвид хотел обсудить возможность того, что им — на каком-то этапе обучения, если еще не начали делать это — промоют мозги, но Эдвин не выказал желания обсуждать данный вопрос. Разговор был беспредметен потому, что никто подобных поползновений со стороны мастеров Обители пока не заметил, а голое теоретизирование на эту тему лишь ухудшало настроение, ничего не меняя, поскольку те, кто все-таки решили учиться в Обители, сознательно пошли на этот риск. Чуть позже дверь, к которой вела лестница, отворилась, и по ступеням спустилось трое учеников. Их энергетические поля были, если так можно выразиться, возбуждены — пребывали в состоянии повышенной активности, сохраняя в себе некоторый остаток тех сил, с которыми ученики имели дело на уроке. Мастер Уимл преподавал стихиальное волшебство.

***

Вопрос о свободе и подчинении неожиданно был поднят не в частных разговорах между учащимися, а на одном из последних занятий полугодия, на уроке мастера Рийока. С Рийоком ученики встречались редко, его положение в монастыре оставалось для Дэвида не совсем понятным, поскольку никаких формальных отличий в обращении к мастерам не было, все были как бы равны — и все же, по косвенным признакам складывалось впечатление, что Рийок если не руководит Обителью, то, по меньшей мере, является исполняющим обязанности такого руководителя. Рийок занимался административной частью, он определял график занятий и то, какую из сторон Дара развивать тому или иному ученику дабы к концу полугодия придти к некоему, известному Рийоку, но неизвестному ученикам, результату. Он делал объявления общего характера и если другие мастера были больше озабочены тем, чтобы развивать в учениках те или иные способности и свойства в рамках своей собственной специализации, то Рийок курировал весь процесс обучения в целом.

На этот раз были собраны все ученики. Все оставшиеся. Двадцать пять человек из ста.

— Через неделю подготовительный период будет завершен, — произнес Рийок. — И начнется настоящее обучение. Вы станете полноценными членами Небесной Обители. Подготовительный период успешно прошли вы все, те недостатки, которые были связаны с нединамичностью, неразработанностью Даров некоторых из вас, успешно преодолены — с чем я вас и поздравляю. Ваши эфирные тела прошли необходимое, первоначальное очищение, без которого принятие тех специфических сил, которые предлагает Обитель, либо привело бы к повреждению ваших душ и гэемонов, либо было бы просто невозможно. Мы старались организовать вашу жизнь так, чтобы ничто праздное, суетное или страстное не коснулось вас, чтобы как можно дальше — пусть и чисто принудительными методами — развести вас и ваши низшие желания, устроить распорядок вашего дня так, чтобы ни на что оскверняющее человека у вас уже не осталось ни времени, ни сил. Конечно, это лишь тактическая победа, а не стратегическая — пока еще усталость и предельное напряжение не дают вам возможности предаться злобе, зависти, похоти, лени, но как только мы ослабим вожжи, низменные стороны вашей натуры воспрянут и снова погрузят вас в омут бездумного скотского состояния, что стало, к сожалению, свойственно людям в ту последнюю безумную эпоху, в которую мы живем. Это эпоха тьмы, и духовная ночь столь темна, что огромное большинство вовсе не замечает ее; люди забыли о Свете и следуют похотям своего сердца, которое осквернено темными энергиями демонов и животными энергиями скотов. Человек сросся с демонами и от богоподобного состояния, в котором он был сотворен изначально, перешел в состояние зверя. Метафизические причины этого слишком глубоки и сложны, чтобы разбирать их здесь и сейчас, кроме того, я вижу, что многие из вас с недоверием относятся к моим словам, ибо вас, конечно, как и всех остальных жителей Хеллаэна, учили совсем другой истории. Пока вы еще слепы и не все способны понять, а вещи, о которых я мог бы сказать вам, лежат вне вашего опыта, и от того мои объяснения будут для вас пустыми или, в лучшем случае, полупонятными… Пространство вашего опыта должно стать больше и глубже, только тогда вы сможете вместить то, что пока остается для вас лишь отвлеченными рассуждениями. Что произойдет через неделю? Вы будете проходить посвящение в те немногие часы, когда в небе Хеллаэна видно солнце. Пусть оно далеко и пусть оно начинает клониться к закату прежде чем успеет взойти — в нем, в том высшем свете, символом которого является зримое светило, лежит залог нашей победы. Можно покрыть тьмой всю землю, но окончательно изгнать свет нельзя, солнце всегда будет напоминать о себе, пусть даже неким слабым отсветом над горизонтом. Вы по очереди — вас вызовут и проводят — будете проходить посвящение в Храме. Сам обряд принятия в братство не даст вам никаких сверхъестественных сил сразу по его окончании; эта процедура всего лишь зафиксирует ваше желание, целиком добровольное, вступить в наши ряды и строить свою дальнейшую жизнь не по суетным законам мира, а по законам нравственной чистоты, которой живет вся Небесная Обитель — неважно, находитесь ли вы в монастыре или вне его. Вы принесете клятву служить лишь одному Благу и привести к духовной чистоте и полноте бытия следом за собой всех обитателей мироздания. Это задача, срок выполнения которой — вечность; она кажется грандиозной и даже невыполнимой, но с учетом тех сил, которые вы приобретете, все иные задачи и цели будут недостойны вас и слишком легки. Благо и чистый свет нуждаются в защите, они беспрестанно оскверняются теми, кто, имея в себе некоторую Силу, тратит ее на умножение зла и на еще большее закрепощение существ, бесконечно перерождающихся в водовороте иллюзий, то под властью одного то мировластителя, то другого. Против них, мировластителей, архонтов зла, некогда обольстивших Человека и вынудивших его предать Небо, а затем отнявших у него всякую власть и ввергнувших в его бесконечный кошмарный сон — только против них и обращено наше оружие. Когда вы дадите клятву и будете приняты в братство, вы кое-что получите — первый из даров, которыми наша Обитель наделяет своих членов. Этот дар не обязателен для принятия в братство, но он станет залогом той новой жизни, которую вскоре все вы начнете. Я говорю об получении Имени Света…

По рядам учеников пробежал шепоток — те, кто понял, о чем речь, были поражены до такой степени, что даже отчасти забыли о дисциплине. Но мастер Рийок не стал налагать наказаний за «неподобающее поведение». Сделав паузу — тишина восстановилась очень быстро — он продолжал:

— Истинную Речь справедливо относят к Высшей Магии — может быть даже, это единственное волшебство, которое без сомнений можно именовать «Высшим». Как всем вам, вероятно, известно, Истинные Имена являются прообразами всех прочих имен и названий — всех, начиная от Форм, которые чрезвычайно близки к Истинным Именам, продолжая диалектами Искаженного Наречья, ритуальной символикой, языками духов и ангелов, переходя на уровень языков смертных — естественных или же искусственных, изобретенных ими для каких-либо нужд и заканчивая простейшими сигналами, которыми пользуются животные. Мир сотворен словом; Истинная Речь есть то, что сформировало мироздание, вызвав его к бытию из безвидного хаоса, из праокеана небытия. Вместить весь Истинный Язык смертному существу не по силам, но это и не нужно. Два Имени имеют наибольшее значение, ибо соответствуют силам, которые, в отличии от прочих стихий, наделены еще и этическим измерением — я говорю, как вы уже поняли, о Свете и Тьме. Между собой они не равны, ведь Тьма есть лишь отсутствие Света; процесс разрушения и распада делается возможным лишь потому что нечто было создано и оформлено; регресс всегда появляется, хотя бы как потенциальная возможность, лишь в случае уже совершившегося прогресса. Активным творческим началом — как в образовании вещей и энергий, так и в сфере духовной, в сфере формирования абсолютных нравственных категорий — выступает один только Свет. Свет был первым Именем, прозвучавшим над водами небытия, словом, которое положило начало всякому существованию. Тьма — лишь потенция, она может быть реализована в том только случае, когда-то кто-то отступает от пути созидания и пытается вернуться в хаос, в мир, где все относительно и неустойчиво — прежде всего неустойчивы морально-нравственные категории. Все низшие энергии — как и чисто физические, используемые первобытными технологическими цивилизациями, так и чуть более тонкие, «магические», энергии стихий и их соединений — питаются от своих высших начал, что лежат в области этики, добра и зла. Отрицание этих высших, абсолютных категорий — что является в якобы «свободном» Хеллаэне неким стандартом мышления, духовный нигилизм процветает здесь во всех возможных формах — всегда приводит к ослаблению, замутнению и в конце концов к разрушению как высших, так и более низших уровней порядка. Тот, кто выбрал беззаконие, рано или поздно теряет и ту силу, ради которой он сделался беззаконником. Конечно, это происходит не мгновенно и не сразу, в силу чего у многих возникает иллюзия, будто можно творить все что угодно, и жить счастливо, но это впечатление обманчиво. В конечном итоге всякий нарушитель становится вампиром, паразитом, способным существовать лишь отнимая у других драгоценные крохи их жизни и власти; и вот, под владычеством таких «пауков» и существует абсолютное большинство обитателей вселенной. Они хотели бы лучшей жизни, но не знают ее, не могут даже и представить, какова она… Их собственное безрадостное существование, вечная борьба всех против всех представляются им единственной возможной формой жизни. Не против тех, кто так живет, потому что обманут, а против тех, кто поддерживает этот лже-порядок и стремится утвердить его, обращено наше оружие. Об этом нужно помнить всегда. Наши силы никогда не должны обращаться против невинных, но всегда против тех сильных, спесиво гордящихся своей противоестественной мощью, в которых — источник зла и его причина.

***

Собственно говоря, как раз после этой прочувственной речи мастера Рийока еще четверо учащихся, терпеливо выносивших все тяготы подготовительного периода, решили покинуть Небесную Обитель. Рийок явно вещал на полном серьезе и действительно полагал формирование каких-то морально-нравственных установок обязательным условием для последующего принятия специфических сил Обители. Несмотря на всю привлекательность этих сил, четверым хеллаэнцам из двадцати пяти — или семидесяти девяти из ста, если считать всех ушедших в первые полгода — не захотелось приобретать означенные силы ценой потери всякой адекватности мышления. По этому поводу даже состоялась небольшая, но жаркая дискуссия между учениками в раздевалке — после того, как была закончена общая утренняя тренировка и до того, как они успели разбежаться по отдельным мастерам.

— Рийок ничего нам не даст до тех пор, пока не убедится, что мы стали такими же фанатиками, как он сам, — заявил Нейд кен Ирбиш. — Принятие Имени само по себе очень сильно перекраивает душу и гэемон. Вектор развития нам сегодня указали. И одними разговорами дело тут не ограничится, это уже ясно. Имя — лишь первая ласточка. Оно жестко определит нашу стихиальную направленность, поменяет гэемон, превратит нас в каких-то ублюдочных ангелочков. У нас будут жестко заданные идеалы, суженное мышление и то понимание «правильного» и «неправильного», которое нам привьет Рийок и компания. К черту. Какие бы силы мы не получили в обмен, потеря свободы того не стоит. Я видел старших учеников. С ними что-то не так. Они как будто бы вылезли из какого-то параллельного мира, из другой вселенной. А ведь они наши, среди них есть представители весьма древних и благородных семей. Но с ними тут что-то произошло, и они начали воспринимать всю эту херню на полном серьезе. Я чувствую себя… — Нейд поднял руку на уровень лица, согнув напряженные пальцы так, как будто бы это были когти. — …как волк. Да, как волк, который чувствует запах вкусного, свежего мяса — и одновременно запах железа и человека. Это ловушка. Я не полезу в капкан. С меня хватит.

К Нейду присоединились еще три человека. В связи с их уходом и «лекцией» мастера Рийока высказывались самые разные мнения, но по большому счету, ничего содержательного сказано не было. Дэвиду запомнились только слова Эдвина — обращенные не в адрес ушедших, а, скорее, что-то вроде рассуждений «вообще».

— Поразительно, — произнес кен Гержет, — с каким упрямством так называемые «светлые» гнут одну и ту же линию. Им упорно хочется поделить мир на две части, хорошую и плохую. На «хорошей» стороне — естественно, они сами и придуманные воплощения ими придуманных идеалов, а на «плохой» стороне — все те, кто эти идеалы не принимает или их отрицает. Согласен, эта клиническая дуальность свойственна не всем «светлым», но всегда именно им. Заметим — те, кто выбрал Тьму, не отрицают Свет. Они воспринимают противостояние между Светом и Тьмой так же, как противостояние между Водой и Огнем, Землей и Воздухом. Взаимодополнение — да. Но не война на уничтожение. Но у «светлых», точнее — у особо светлых — имеется, по видимости, какой-то системный дефект в мышлении: им нужно все поделить на добро и зло, затем уничтожить «зло», и вот тогда-то, они верят, и наступит всеобщее счастье. Это абсурд. Черно-белый мир, который они пытаются всем навязать — уродлив и убог. Черный, белый… это лишь краски. Цвета. Важные, но не единственные. Нравится это кому-то или нет, но в мире все относительно — по крайней мере, все с чем мы сталкиваемся. Зачем отрицать реальность? Это все равно что отрицать наличие носов и ушей, и доказывать свою правоту, отрезая всем подряд носы и уши.

Дэвид спросил молодого кен Гержета, что он думает по поводу слов Нейда кен Ирбиша, и если Эдвин с ним согласен — а похоже, что согласен — то почему не уйдет вслед за ним?

Эдвин помолчал, а потом сказал:

— Нейд полагает, что силы Обители нельзя приобрести, не утратив свободы. Его опасения понятны. Но он не сказал ничего нового. Подобные подозрения имелись у всех еще до того, как мы сюда пришли. Принятие Имени сделает меня более склонным к иной модели поведения и мышления? Может быть. Но склонность не означает предопределенности. Нейд не верит, что можно сохранить свободу. А я хочу рискнуть и проверить, так ли это.

Глава 3

3

За три дня до посвящения им было запрещено принимать какую бы то ни было пищу; пить воду, впрочем, разрешалось. Дэвид знал — знал не теоретически, а опытно — что все существа и вещи представляют собой лишь более или менее сложные энергетические поля и то, что, преломляясь через специфику человеческого восприятия, выглядело как перемещение и смешение каких-то предметов или веществ, на самом деле являлось взаимодействием незримых потоков энергии. Настоящий мир походил на мир кажущийся, который созерцает всякий человек от рождения не больше, чем электрические сигналы в системном блоке компьютера — на картинку, которую можно увидеть на мониторе. И в действиях, предпринимаемых мастерами Обители в отношении учеников — действиях, могущих показаться бессмысленными или даже вредными, смысл был. Однако искать его следовало не на поверхности вещей, не в видимом мире, а там, в глубине, в реальности, сложность которой подобна многоцветной сияющей паутине, а динамика — летящей вниз полноводной реке, водопаду. Потоки силы не были однородными, они различались между собой как более или менее быстрые, более или менее грубые. От взаимодействия с теми или иными потоками зависело текущее состояние человека. Трехдневный пост перед инициацией, как и предшествующее ограничение в пище, умалял связь ученика с наиболее грубыми течениями, заставляя, побуждая его гэемон возмещать недостаток большей открытостью энергиям более высоким. Ограничение на магию так же было определенным постом, может быть даже — постом в еще большей степени, чем лишение пищи. Ученик не мог восстанавливать свои силы за счет еды и не мог этого делать за счет поглощения излучений стихий привычными ему способами, с помощью чар. О том, что возможны и иные системы волшебства, чем та, с которой его познакомили в Нимриано-Хеллаэнской метрополии, Дэвиду было известно и раньше; теперь же он мог видеть — как на примере себя самого, так и на примере других учащихся — как меняются эфирные и астральные тела, подыскивая новые способы для получения пищи. Это происходило рефлекторно, практически без какого-либо участия со стороны сознания. Дэвид подумал, что какой бы демиург не проектировал гэемоны людей, в них имелась опция «автонастройки», заставляющая гэемон менять частоту вибраций и общую конфигурацию принимающих каналов в случае невозможности дальнейшего существования в прежнем режиме. Если приложить к происходящим изменениям более или менее внятную систему описания, «объясняющую» мир и его законы для новой конфигурации — получится новая система волшебства. Безусловно, менее разработанная, чем та, которая создавалась в Хеллаэне на протяжении тысячелетий — но важен принцип: это будет другая система. Возможно, она будет подобна той, которую практиковал Симелист, деревенский знахарь из Хешота, или подобна той, которой пользовались жители Курбануна, возможно, будет подобна демонской магии или еще какой — но это будет вполне себе работающая система. В своих границах — вполне себе удобная и эффективная.

Окончательного, самого-самого последнего ответа, идеальной системы, абсолютно точно описывающей мир, просто нет. Основная причина этого состоит в том, что сам описываемый «мир», по большому счету и есть та самая система, с помощью которой его предлагается описывать. Если устранить всякое восприятие — мира не будет вообще. Мир не отделен от процесса восприятия мира: не существует вещи, отдельной от комплекса ощущений, которые в чьем-либо восприятии, собственно, и слагаются в эту самую вещь.

Посты, наказания, постоянные физические тренировки, система отношений (бесправный ученик и учитель с беспрекословным авторитетом), которую учащиеся были вынуждены принять, общая аура Обители, дозированные занятия магией в строго определенных направлениях — все это, в сумме, позволило к концу первого полугодия настроить их души и гэемоны так, как требовалось мастерам.

В назначенный день учеников стали по очереди вызывали в Храм. После посвящения они не возвращались в общежитие, предназначенное для новичков, а сразу переходили в новый двор и дом, соответствующие достигшим второй ступени. Минимальное время, отводившееся на освоение каждой ступени — полгода; но если кто-то учился медленно, то весь курс оставался на прежней ступени до тех пор, пока отстающий сможет шагнуть на следующую вместе со всеми — или же покинет Обитель вовсе. Небесная Обитель мыслилась ее адептами не просто как некое учебное заведение, а как тайный Орден, духовное братство, отсюда и жесткая дилемма: либо вместе со всеми, либо никак.

Снаружи Храм не представлял собой ничего особенно примечательного — большое здание с четырьмя башнями (высокой центральной и тремя низенькими, как бы заключавшими главную в треугольник) с узкими окнами, закрытыми витражами. В Храме до этого дня Дэвид не был еще ни разу и с большим интересом оглядывался по сторонам, когда мастера и служители ввели его внутрь. Увиденное несколько напоминало готический собор, только лишенный скамеек и плохо освещенный, кроме того, здесь, конечно же, не было икон и распятия. Мягкая дорожка вела от дверей Храма к круглой площадке в центре, приподнятой по отношению к остальному полу примерно на фут; справа и слева этого пути стояли мастера, служители и те ученики, которые, закончив обучение, покинули Обитель для того, чтобы сдать последний, самый важный экзамен, а потом вернулись — они жили в отдельном крыле монастыря и не общались ни с кем из своих младших собратьев. Часть из них, может быть, позже будет включена в число мастеров, иные будут прислуживать в Храме, третьи, получив особые поручения, покинут Обитель, четвертые — так и останутся здесь: незримые и бесплотные, но внимательно следящие за всем, что происходит в монастыре…

Оказавшись внутри, Дэвид слегка растерялся — слишком уж торжественно все это выглядело, и было не совсем понятно, что делать дальше. Взгляни он на ситуацию со стороны, он поразился бы собственной нерасторопности: расстеленная дорожка и выстроившиеся по ее сторонам люди со светильниками в руках, в общем-то, более чем ясно указывали, куда ему нужно идти. Но после шести месяцев, проведенных в качестве послушника, Дэвиду было сложно сразу верно оценить увиденное; смирившись с собственным подчиненным положением и начиная постепенно привыкать к нему, он не смог поверить, что этот путь приготовлен для него, неподвижность служителей и мастеров побуждала и его оставаться неподвижным. Чья-то рука заботливо и мягко подтолкнула землянина вперед, и он пошел. На возвышении, за каменным алтарем, стоял мастер Рийок, державший в правой руке белый жезл, сиявший так, что на него было больно смотреть. Тем не менее, свет жезла почти не разгонял темноту внутри Храма — этот свет казался как будто заключенным в предмет, вернее даже, казалось, что сам предмет состоит из света, но это сияние не изливалось во вне, а было заключено само в себе: оно ничего не освещало и не создавало теней. Когда Дэвид вступил на возвышение, мастер Рийок сделал приглашающий жест, предлагая приблизиться к алтарю. Сознание землянина поплыло. Здесь была прорва энергии — фактически, сила Источника была равномерно распределена по всему возвышению — и эта энергия теперь вливалась в него. Он никак не мог настроиться, войти в резонанс с током здешней силы — по нетерпеливому движению Рийока Дэвид понял, что этого и не требовалось. Сознательного сотрудничества на магическом пласте от него пока не ожидали — либо по причине того, что он еще не был к нему готов, либо попросту не доверяли. Ни сопротивляться, ни пытаться ускорить инициацию не следовало — нужно было просто выполнять то немногое, что от него ждали. Он почти перестал ощущать свое тело и начал опасаться, что вот-вот упадет, но все-таки смог сделать несколько последних шагов и опуститься у алтаря на колени. Двое служителей положили его руки на алтарь, кто-то подтолкнул голову так, чтобы лоб соприкоснулся с камнем. Издалека, из какой-то сияющей бездны донесся голос Рийока — но этот голос не мог принадлежать человеку. Это был гром и шепот, грохотанье небес и пение рассвета. Дэвид не видел говорившего, но ощущал как тот огромен, чувствовал себя рядом с ним лилипутом или червяком; так же ему казалось, что если бы говоривший не сдерживал свою мощь, она тот час же испепелила и раздавила бы его, Дэвида. У него спросили, желает ли он служить братству, предает ли свое сердце и душу Источнику Блага, и готов ли он жить и сражаться за то, чтобы счастье и свет истины распространились по всему мирозданию. На все три вопроса Дэвид ответил утвердительно, и, учитывая его состояние, нельзя сказать, что он покривил душой. Он переживал что-то близкое к экстазу: его собственное прошлое существование казалось пылью по сравнению с тем, что сейчас говорило с ним и несло куда-то в потоке своей силы. Он не чувствовал рук, которые отняли его голову от алтаря — увидел лишь, как изменилась картинка. Вместо образов, которые рисовал внутренний взор, перед его глазами опять был внешний мир — но как же он изменился! Внутреннее и внешнее смешались. Полутемный храм сиял, как будто бы состоял из полого хрусталя, в котором переливалось жидкое золото. Сияющее существо — многокрылый ангел с высветленным, преображенным лицом мастера Рийока — вытянул жезл и прикоснулся его навершием ко лбу, губам, а затем и к груди Дэвида — при последнем касании землянину показалось, что жезл через кожу, мышцы и кости дотянулся до его сердца. Но это был не жезл, а жгучий огонь. Боль была ужасной, руки Дэвида рефлекторно дернулись к груди… собственные движения показались ему плавными и замедленными, как во сне. Он не думал о том, что хочет сделать — он просто пытался взять то, что причиняло ему боль. Он почувствовал огонь — живой, пульсирующий в воздухе комок и увидел, как Рийок убирает жезл. Этот обжигающий сгусток и был той частицей силы, которую оставил в нем светоносный ангел. Боль почти прошла, сменившись странным чувством наполненности и открытости какому-то новому, неведомому до сих пор измерению реальности. Дэвид держал пламя бережно, словно собственное сердце — да в эту минуту ему, в общем-то, и казалось, что ничто иное как свое сердце, превращенное в пламя, он и держит в руках. Чуть позже он понял, что ощущение огня вызывается изобилием силы, которое источает сгусток — неукротимая и чистая, тем не менее, эта сила все же не принадлежала Огню. Это был Свет, сконцентрированный до предела, звезда, которую ангел сорвал с неба и вложил в руки смертного человека. Дэвид поднял взгляд. Рийок по-прежнему был светоносным существом, но теперь сквозь образ хрустального сверкающего храма стал проявляться иной храм, полутемный и недвижный. Все смазывалось. Дэвид чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Откуда-то пришло знание о том, что он должен сделать, и он, повинуясь велению, вложил ослепительную звезду в собственную грудь. Потом все потемнело. Была еще боль, но отстраненная, как будто бы страдал какой-то другой человек. Сияющие потоки баюкали Дэвида и влекли куда-то… Он плыл по стране, сотканной воображением: Имя Света стало плотом, который нес его по реке из расплавленного золота меж холмов из драгоценностей — к морю и прекрасному, ужасающему, безмерному солнцу… Потом все растворилось в его лучах и больше Дэвид ничего не видел.

***

Сознание возвращалось медленно, как бы собираясь из крупиц, которые накапливались со временем, а затем, достигая некой критической массы, переходили в новую, более высокую форму самоорганизации. Строго говоря, беспамятство возвращению сознания вовсе не предшествовало — Дэвид как-то воспринимал окружающий мир, но это восприятие было начисто лишено рефлексии, самосознания: он целиком жил теми впечатлениями, которые имел, не имея никакого «я», отдельного от них. Так смотрят на мир животные и дети: нет «я», есть лишь переживание, обладающее безусловной реальностью. То, что переживал Дэвид в эти часы — а может быть, минуты или дни — описать не так-то просто, поскольку переживания, которые он имел, вряд ли могли принадлежать человеку. В чем-то это было подобно удивительному сну, совершенно лишенному предметов, а также привычных измерений пространства и времени; этот сон содержал в себе смысл, который невозможно выразить средствами человеческого языка. Но Дэвид пробуждался. Аморфное, расплывчатое сознание приобретало форму — вернее сказать, возвращалось в ту форму, в которой оно находилось прежде инициации в Храме. Словно кто-то выплеснул воду из кувшина, в котором она содержалась, и эта вода разлилась и превратилась в целое море, и вот теперь «море» собиралось обратно в сосуд. Прошли часы, прежде чем перемещение потоков света остановилось и поблекла та неописуемая реальность, которую созерцал Дэвид; мир вещей выступил вперед, являя себя взгляду человека. Потом вернулись звуки и запахи. Разговаривали какие-то люди — он не прислушивался к тому, что они говорят. Возникла чья-то тень, лицо, кто-то посмотрел на него сверху. Дэвид ощутил поток воздуха, когда человек отошел и понял, что лежит в каком-то большом помещении; он — все еще он, и пора бы уже, кажется, начать двигаться и что-то делать…

Прошло еще некоторое время, прежде чем он смог сесть: после пережитого было очень непросто отождествить себя со своим телом. Он как будто бы забыл, как пользоваться руками и ногами, как говорить и поворачивать голову. Эти навыки возвращались, но не сразу; сев на кровати, он терпеливо ждал, пока восстановится все. В помещении имелось два ряда кроватей, часть из них была занята. Присутствовали все члены той учебной группы, в которую входил Дэвид Брендом — точнее, ему показалось поначалу, что все, но позже выяснилось, что двоих не хватает: Сабройд Рутван и Кейд кен Ниир не пережили инициацию. Некоторые ученики уже пришли в себя и разгуливали по помещению, негромко переговариваясь, души других по-прежнему пребывали в тех удивительных пространствах, в которые их выбросило принятое Имя, третьи, как и Дэвид, находились в процессе возвращения в обычный мир.

Он встал и сделал несколько шагов, ответил на чье-то приветствие, совершил несколько круговых движений руками, разминая мышцы. Все было так же, как раньше… почти так же.

Когда он подумал о прошедшей инициации, пришло ощущение Имени. Имя притаилось в нем, как зажженный, но закрытый светильник, как стремительная и свободная птица, отдыхающая от полета. Он чувствовал Имя почти так же, как ощущал какую-либо часть своего тела — оно было здесь, с ним, было частью его существа, но до тех пор, пока он не фиксировал на нем хотя бы толику своего внимания, оставалось незамечаемым и неосознаваемым. Имя служило ключом и условием для огромного множества новых ощущений, как только внимание Дэвида коснулось его, оно показало ему огромный мир — тот прекрасный нечеловеческий мир, который он так долго покидал, когда его сознание по капле перетекало в обычное состояние. Реальность приобрела еще одно измерение — и это измерение было стихией, к которой относилось Имя. Мир вещей, доступный глазам, реальность «обычных» энергий, доступная вижкаду — все это показалось ему теперь лишь маской, неким поверхностным слоем, скрывающим реальность бесконечного торжества и сияющего великолепия. И тогда он понял, что никогда не жил по-настоящему, что его предыдущее существование было какой-то игрой, фарсом, копанием в грязи у подножия сверкающей пирамиды. В той, прошлой жизни, не было ничего подлинного — да и не могло быть, потому что он был слеп и болен… сейчас же, ему казалось, он прозрел и начал выздоравливать. В прошлом не было ничего подлинного, кроме, может быть, Идэль — сейчас она казалась Дэвиду единственным настоящим отблеском того безграничного счастья, которое, как он видел, переполняло все и вся — единственным отблеском, что был доступен ему прежде. Прежде ему мнилось, что любовь — это то, что соединяет двоих, но теперь оказалось, что он знал лишь кусочек любви, на самом же деле у нее не было границ и она была всё во всем.

Прошло еще какое-то время, и он стал видеть других — прежде всего, учеников, которые, как и Дэвид, были теперь открыты Свету и жили в нем. Они тоже имели «новое измерение», присутствуя одновременно и там, в зале, и здесь, в царстве неописуемой славы. Были и другие существа, более или менее могущественные — одни проходили мимо Дэвида, не замечая его или не обращая на него внимания, другие наблюдали за учениками. Здесь были и ангелы, совсем рядом… Не было слов, но было понимание — намного более глубокое и полное, чем то, что доступно людям. Дэвид ощутил расположение — поток свежести, аромат улыбки, мелодию дружелюбия — со стороны некоторых ангелов, заметивших его взгляд. Они смотрели и улыбались так, как будто бы знали Дэвида давно, с самого его рождения… И, может быть, так оно и было. Он не осознавал этого блистающего мира, но был его частью; создания, о существовании которых прежде он и понятия не имел, заботились о нем так же, как родители заботятся о младенце.

Он рассматривал этот странный новый мир, перемещался по нему, одновременно перемещаясь по залу с кроватями. Он существовал сразу и там и тут, там — лишь какой-то небольшой частью себя, и при этом он понимал, что мог бы наверное, вовсе уйти из человеческого мира, перестать присутствовать в мире людей в качестве существа, имеющего физическое тело — но не делал этого, потому что человеческий мир оставался пока единственной привязкой, связью между тем Дэвидом, который жил раньше и тем Дэвидом, который начинал жить сейчас; человеческий мир служил точкой опоры, единственным известным ориентиром. Все остальное было неизвестным — реальность «магического пласта», усложненная тем новым измерением, которое открылось благодаря Имени, выглядела совершенно иначе. Более того, назвать «пластом» ее можно было лишь условно — на деле этот пласт дробился на множество слоев и подуровней, замкнутых пространств, которые, как пузыри, помещались в больших пространствах, накладывались друг на друга и пересекались, не теряя при этом своей целостности… Дэвид заговорил с другими учениками — они пребывали в такой же растерянности, как и он, также пытались освоиться в новом мире, как-то соотнести его с тем, что было известно прежде… Состояние некоторых было близко к шоку: уроженцы Темных Земель, привыкшие жить по принципу «ешь других, или сожрут тебя», они не могли и представить, что понятия добра, блага, справедливости имеют вполне объективный характер. Но здесь, в мирах Света, дело обстояло именно так.

Позже, когда проснулись все, появились мастера Обители и отвели учеников в новое общежитие. То, что казалось средних размеров монастырем, обернулось многоуровневым дворцом, целым городом, большая часть которого была скрыта от чужих глаз. Нужно было стать членом братства, нужно было иметь Имя, чтобы увидеть эту, подводную часть айсберга. В мире людей для учеников второй ступени существовал свой двор, свои здания и тренировочные площадки, но основная жизнь учащихся проходила вовсе не там, а в иной, нечеловеческой, полнящейся светом и радостью, реальности, к которой они стали причастны после инициации в Храме. Эта реальность — соцветие миров и хрустальная паутина сил в недрах Стихии — именовалась арайделинг, «внутреннее пространство».

Следующие полгода пролетели незаметно. Жизнь была насыщенной до предела. То, чем они занимались раньше, начало приносить свои плоды — и главное, становилось ясным, какого рода эти плоды и на что они похожи. Послушание, в обычном мире казавшееся унизительным, в арайделинге Света представляло собой способ формирования связей в согласии с законами и принципами этой высшей реальности. Отказ от своей воли означал лишь отказ от желаний, с которыми человек, не имевший Имени и не достигший еще должной глубины самопознания, слишком легко свою волю отождествлял; правда же состояла в том, что у него вообще не было никакой воли, которую он в полной мере мог бы назвать «своей». Положим, кому-то захотелось выпить вина — разве этот человек решал, что в такой-то момент времени в нем появится это желание? Оно просто возникло в нем — и все: и вот, он уже имеет дело с его следствиями, подавляет желание или пытается найти способ удовлетворить его, но в любом случае причина возникновения желания остается неизвестной, ее никто не ищет. Он хочет вина, но стремился ли он испытать это желание? Стоит задуматься над этим простым примером, чтобы понять, насколько смехотворными были претензии людей на что-то «свое». И — так во всем. К удивлению и ужасу новых членов братства с каждым днем все яснее открывалось, что ранее они — казалось бы столь самостоятельные и независимые — самим себе вовсе не принадлежали. Источники человеческих желаний лежали вне людей. Стороннее действие — внешняя сила, приложенная к человеку, субъективно переживалась последним как внезапно возникшее влечение. Точно таким же образом в иных случаях (при приложении иных внешних энергий, с иной частотой и интенсивностью) возникала боль или появлялись восприятия цветов и звуков. Восприятие человека прелагало сигнал, пришедший извне, в ту или иную форму, свойственную человеческому виденью мира — но ни восприятие, ни его субъект уж конечно не являлись тем, что служило источником сигнала.

Отказываясь от привычных желаний, новые члены братства просто отказывались принимать сторонние энергии в качестве «своих». Большая часть этих сторонних энергий была замутнена и искажена, она вносила разлад в человека, хотя разобраться где что, где доброе и где дурное, непосвященному было практически невозможно. Поэтому нужно было отвергать, по возможности, все, и лишь после того, как была проведена инициация в Храме и началось медленное и болезненное прозрение, ученики начали приобретать способность различения.

Если первые полгода были подготовкой к инициации, то вторые — целиком посвящены освоению того нового мира, который открылся ученикам, привыканием к нему и выработкой способностей и навыков, позволяющих свободно в нем действовать и пользоваться тем совершенно новым волшебством, которое этот мир предлагал. Обучение велось как в мире людей, так и в арайделинге Света, а иногда — сразу и там и там. Не было массовых занятий, с каждым работали сугубо индивидуально, в крайнем случае — парами, и иногда количество учителей даже превосходило число учащихся — мастерам Обители помогали ангелы и духи света. В течении второй половины года многое изменилось, в первую очередь — в отношении самих учеников к Обители. Ослабла, а у многих — и вовсе пропала какая-либо настороженность, статус мастеров значительно повысился — уже не как внешне навязываемый авторитет, а как естественное движение сердца. Им показали совершенно иной, новый мир; и увиденное, складываясь с тем, что ученики знали раньше, меняло всю картину в целом. Они были растеряны, дезориентированы, лишены привычной опоры, их система ценностей медленно, но верно ломалась — и в этой ситуации лишь мастера, которые ввели их в этот необыкновенный новый мир, могли стать той опорой, на которую можно было положиться, потому что больше полагаться им было просто не на кого. Когда исследуется некое новое внешнее пространство, человек может сохранить в неприкосновенности пространство внутреннее, но здесь «внешняя» реальность Стихии в равной степени была также и «внутренней» реальностью самого человека. Система убеждений, принципы отношения к другим людям и к окружающему миру менялись — они не могли не меняться, потому что часть той новой реальности, в которую ввели их и была реальностью идей, многоуровневым пространством, образованным сложными конструктами смыслов. Рассказать, что они видели и переживали там, почти невозможно: в человеческом мире нет аналогов, даже самых отдаленных, с которыми можно было бы сравнить то, что они видели и чем учились пользоваться.

В каком-то смысле второй период также был подготовительным: уже прикоснувшись к новому волшебству, они должны были сначала освоить его азы, чтобы затем идти дальше.

Уроки духовного воспитания перестали казаться скукотищей — то, что в мире людей выражалось банальными истинами, в которых трудно было увидеть нечто большее обычного морализаторства, после инициации в Храме также приобрело новое измерение. «Этическое измерение» поступка оказалось не досужей выдумкой, а правдой — предельно убедительной, ощущаемой непосредственно. Изменения веры и мысли, к коим терпеливо подводил их мастер Тиклин, имели прямейшее отношение к освоению той новой реальности, в которой они оказались. Ведь в самом деле — учась преодолевать барьер между предметом и мыслью о нем, разве не следует для начала научиться правильно о нем мыслить?

Спустя полгода после инициации они переселились в новый, уже третий по счету, двор. В мире людей — почти такой же, как прежний, в арайделинге Света — сильно отличающийся от предыдущего. Здесь были новые структуры, с которыми им предстояло работать, иначе было сконфигурировано само многоуровневое пространство арайделинга. Вскоре после переезда Рийок опять собрал их всех. На этот раз телесно им всем уже не нужно было приходить туда, где находилось человеческое тело мастера: в многомерном пространстве, в котором они научились жить, можно было занять такое место, чтобы быть рядом с учителем — и при том для глаз сторонних наблюдателей (если бы таковые каким-то образом сумели б пробраться в Обитель — что впрочем, невозможно) оставаться на своих местах, занимаясь обычными делами и тренировками. Человеческий мир теперь был лишь частью, кусочком того большего мира, в котором они жили.

— Начинается третий этап вашего обучения, — произнес мастер. — Самый важный из всех. Если прежде вы подчинялись и следовали туда, куда вас вели, то теперь от вас братство Обители ждет большего, чем одно только послушание. Прежде ваши глаза были закрыты, и поэтому вам нужно было лишь держаться за чужую руку; теперь же вы должны будете сами следовать за проводником. Невозможно провести вас по следующему участку пути без вашего понимания того, что происходит, куда мы идем и какова наша цель; именно поэтому я собираюсь сегодня рассказать о том, что вас ждет в будущем. Но прежде чем перейти к этому, придется объяснить, как устроен человек, а перед этим, в свою очередь, необходимо будет коснуться общепринятых в этом мире представлений, к которым многие из вас настолько привыкли, что без всяких сомнений и раздумий полагают их истинными, подлинными, соответствующими объективной действительности и так далее.

Согласно общепринятым в Хеллаэне представлениям, человек, как и всякое живое существо имеет «я», кайи и «индивидуальное естество», сувэйб. Кайи бескачественна и вечна, сувэйб — та часть тварной природы, которая принадлежит кайи и которой она в большей или меньшей степени может распоряжаться. Сувэйб — это текущая совокупность качеств, «одежда», в которую облачается кайи, спускаясь из вечности во время. Совокупность качеств постоянно меняется, и, вдобавок, у каждого существа она своя. Эту совокупность качеств можно делить на разные группы, и в зависимости от выбранного метода деления и признаков, на которых акцентируется внимание, строение человека или любого другого существа может весьма различаться, но обычно в сувэйбе различают четыре основные части: «плотное» или «физическое» тело, эфирное тело или гэемон, астральное тело или душу, ментальное тело или разум. Я не скажу, что эта схема совершенна, но она интуитивно понятна и с ней можно работать, но вот что такое «кайи» — непонятно никому. Если она бескачественна, как же ее можно обнаружить? Если она вечна, как же она может существовать во времени? Но эти парадоксы в Хеллаэне мало кого беспокоят. Здешнее общество верит в то, что в человеке есть нечто вечное, бессмертное потому что ему, этому обществу, так удобнее жить. Это своего рода дань гордыни, которая затмевает в метрополии глаза всем и каждому, необходимый атрибут человекобога, вознесенного на пьедестал — того личного идола, который каждый хеллаэнец носит в своем собственном сердце, в тайных мечтах — куда уж без этого! — отождествляя с этим идолом себя самого. Именно поэтому хеллаэнцам так важна вера в кайи, которую никто никогда не видел: с кайи человек сам себе бог, он бессмертен и вечен, он сам себе источник истины и силы, сам себе законодатель и устроитель порядка. Не будь этой иллюзии, создаваемой ложной верой, человеку, вероятно, пришлось бы открыть глаза и признать, что он не силен, а слаб, не бессмертен, а смертен, не вечен, а сотворен, не творец законов, а лишь их исполнитель или нарушитель, не господин, а раб. И лишь признав это и поняв, можно было бы начать искать то или того, кто действительно обладает всеми теми качествами, которые — кстати сказать, тут налицо еще одно противоречие — приписывают якобы «бескачественной», якобы существующей кайи.

На самом деле никакой кайи нет, это лишь самообольщение возгордившегося человечества. Все сложнее и проще. Есть индивидуум, сувэйб. Сувэйб человека смертен и слаб — но мог бы быть силен и бессмертен. Это было бы возможно, если бы человек понимал, откуда и в чем источник его бытия и силы. Но человек слеп, а алчные мировластители делают все возможное и невозможное, чтобы как можно дальше отдалить его от этого чистого, благого источника. Но время тьмы подходит к концу, и как бы князья ночи не тщились отдалить рассвет, рано или поздно взойдет солнце и разрушит их иллюзии и чары, их нечистое волшебство, обнажит их жалкую и уродливую сущность.

Мир был сотворен Истинным Языком, и первым Именем, прозвучавшим в хаосе, было Имя Света. Но если есть слово, должен быть и говорящий. Если во тьме возникает свет, то должен быть и источник света. Если добро и зло существуют реально, а не просто как какие-то относительные понятия, как привыкли думать в Хеллаэне, то есть и тот, кто установил этот порядок, отделив правое от левого, верх от низа, хорошее от дурного и так далее. Той Высшей Причине, что образовала мир своей волей и властью, все в мире чем-то подобно, все имеет какие-либо свойства, в которых можно усмотреть ее отражение, далекий отблеск. Она столь же высока и беспредельна, как небо, столь же глубока, как море, столь же убийственна для зла и духовной тьмы, как солнце невыносимо для темноты, столь же тверда и непреклонна, как земля, столь же таинственна и непостижима, как ночь. Все происходит из этой Причины, все ею управляется и все возвращается в нее. Все служит ее целям и подчинено ее воле, хотя человек — как и всякое разумное свободное существо — волен выбирать, в каком качестве служить этой Причине, быть ее орудием и рабом, или же быть ее соработником, по доброй воле служа ей. От этого выбора будет зависеть и конечное состояние человека, счастливое или мучительное. Все равно всё будет так, как желает Высшая Причина, и выбор только в одном — идти вместе с ней, теми путями, которые выбирает она, или противиться, желая устроить реальность по-своему, идти наперекор и в конечном итоге растратить все, что дано было человеку изначально и бесследно сгинуть. Быть живой ветвью, знающей ствол и корень или быть ветвью мертвой, мнящей, что источник жизни находится в ней самой, отторгающей все, что идет от корня и ствола, сохнущей все более и более и не годящейся ни на что другое, как стать топливом для костра — вот к чему сводится выбор.

Нужно понять, что нет никакой кайи, по крайней мере такой, какой ее мыслят обитатели Хеллаэна — бессмертной обитательницы вечности — нет никакого нетварного «я», но есть сувэйб, вот этот, конкретный тварный индивидуум. И сувэйб, смертный и невечный, может причаститься к вечному и бессмертному, получить новую жизнь, блаженство и силу как дар от источника блага и жизни… может, если выберет жизнь, а не смерть, если станет следовать путями, что определены ему высшей волей, а не искать «своих» путей, следуя желаниям, навеянным теми, кто давным-давно отступил от истины и закостенел во лжи.

Нужно понять, что человек поврежден, как и весь мир, и поэтому немедленное бессмертие, здесь и сейчас, сразу — невозможно. Но можно вступить на тот путь, который приведет к нему, и это путь добровольного служения. Нет никакого индивидуального спасения, в стороне от всех. Мир разрывается надвое, одна часть будет возвращена к источнику блага и преображена в нем, исцелена от страданий и всего нечистого, другая, не желающая возвращаться, придет к своему естественному концу — к конечному разрушению и распаду. Поскольку вы здесь и слышите меня, поскольку вы дошли до этой ступени обучения и способны уже не только слушать, но и понимать услышанное — я надеюсь и верю, что выбор ваш уже определен. Пусть он до сих пор и не был вполне осознан, но одно то, что вы сумели пройти этот путь — в отличии от тех, кто пришел вместе с вами, но отступил сразу или чуть позже — одно это уже свидетельствует за вас. Поэтому я открою вам тайну: обещание силы, которое привлекло вас сюда — лишь приманка, уловка. Да, вы получите эту силу, достаточную, чтобы одолеть Обладающего, получите иные духовные дары — но разве в этих способностях дело? Нет никакого смысла приобретать могущество, если не определены цели, в которых это могущество будет использоваться. Власть ради власти? Бессмыслица. Вы призваны к тому, чтобы стать лекарями, орудиями Истины, целителями мира, вестниками и соработниками благого надмирного источника, который желает привести мир к совершенству. Здесь можно усмотреть противоречие: каким образом вы можете стать целителями мира, если сами, как я сказал ранее, не можете быть исцелены отдельно от сущего, но лишь вместе с ним? В том-то и дело: исцеляя себя, вы будете исцелять и мир сущий, и наоборот — выправляя «вывих» реальности, изгоняя все нечистое и ложное, вы будете вести к исцелению также и самих себя. Но чтобы совершать все это, вам понадобятся соответствующие средства, и вы получите их, как только будете готовы: источник блага одарит вас всем — вам же нужно лишь утвердиться в верности ему. Пока мир поврежден, вы не можете стать бессмертными и совершенными для себя, получить блаженство и силу и наслаждаться ими, но вы можете получить желанное как средство для того, чтобы действовать в мире в согласии с высшей волей. И эта сила, подобной которой нет — залог того царства, что грядет; залог совершенного мира, что будет рожден на руинах мира порочного и несовершенного. Лорды страшатся этого дня, иные же мнят, что он никогда не наступит, они думают, что сумеют сохранить все так, как есть, вечно. Но они ошибаются. Власть волшебства конечна, грядет сила, которая, как восходящее солнце, разрушит все иллюзии тьмы и прогонит всю нечисть.

Глава 4

4

В течении второго и третьего полугодия количество учеников в группе, к которой принадлежал Дэвид Брендом, сократилось еще на семь человек. Трое, не в силах смириться с той реальностью, которая открылась им после посвящения, покончили самоубийством. Они могли жить в мире, где каждый сам за себя, где все едят всех, и верить, что когда-нибудь пробьются наверх, но узрев мир совершенно иной, подлинный и чистый, а самих себя — измазанными в нечистотах страстей, эти несчастные так и не смогли привести себя в соответствие с новым знанием. Прежние ценности утратили всякий смысл, новые же они не могли принять, все их существо, характер, привычки, образ мысли, воспитание — все восставало против этого. О том, что произошло с их душами после смерти, оставалось только гадать. На прямые вопросы мастера предпочитали не отвечать, однако из редких разговоров с храмовыми служителями у Дэвида сложилось впечатление, что из того мира, в который они вошли, приняв в Храме Имя Света, вывести человека не может даже смерть. В первые полгода еще можно было уйти, но теперь — нет, все пути назад отрезаны. Небесная Обитель не отдавала души своих посвященных ни богам смерти, ни владыкам ада. Те, кто нарушил клятву, не смог принять новую жизнь и новый порядок вещей — продолжали свое служение, но уже в каком-то ином качестве. Да будь иначе, что мешало бы тому же Кирульту поймать душонку какого-нибудь неудачника или самоубийцы и подробно изучить ее? Но Обитель не раскрывала своих секретов внешнему миру — не смотря на то, что пока, на втором и третьем этапах обучения, и раскрывать-то особо было нечего. Столкнувшись с нежеланием мастеров отвечать на вопрос о посмертной судьбе учеников, Дэвид взял это обстоятельство на заметку, но на рожон не лез и своего интереса не показывал. К тому же, не исключалось, что все станет ясно к концу обучения или после. Может быть «источник блага» приуготовил для несчастных самоубийц, не желающих жить по его законам, небольшой компактный рай — где, пусть и лишенные его непосредственного присутствия, души самоубийц все-таки смогут существовать в мире и покое? Это предположение — самым нейтральным тоном, как бы невзначай — высказал Эдвин кен Гержет, и если бы Дэвид не знал этого человека, если бы не знал, что буквально на днях Эдвин окончательно утратил доступ к Тьме — Имя Света выжгло, изгнало из него эту Стихию — то, может быть, он и принял бы это предположение за чистую монету. Но, с учетом всех упомянутых обстоятельств, землянину в этом подчеркнуто нейтральном тоне послышалась хорошо замаскированная издевка. Одновременно Дэвид поймал себя на том, что ему эта издевка неприятна. Эдвин как будто бы сомневался — то ли в существовании источника блага, то ли в том, что этот источник действительно благ. Безусловно, сомневаться было можно, но надо было делать это открыто, а не изображать поверхностное доверие к мастерам, в глубине сердца считая их лжецами… Омерзительное лицемерие!

Что-то было не так в этих мыслях. Чуть позже он вспомнил — и не сразу поверил своим воспоминаниям, в первый момент решил, что этот остаток сна или какая-то забредшая в голову фантазия — что и сам когда-то не верил ни Рийоку, ни прочим наставникам. Он вообще все воспринимал иначе до того, как пришел сюда. Ну да, конечно… Он с трудом вспоминал прежнего себя — мышление, виденье мира — и поражался тому, как сильно изменился. Он слишком долго жил в «вывихнутом» мире, но теперь нарушенный порядок восстанавливается, и все будет так, как должно быть. Жаль только, что не все способны пережить исцеление; Рийок прав — некоторые люди настолько закостенели в своем ненормальном, извращенном состоянии, что им уже невозможно помочь, любая помощь оборачивается для них мучением и смертью. Можно было лишь посочувствовать этим несчастным, посочувствовать даже Эдвину — ведь кен Гержету исцелиться будет намного сложнее, чем Дэвиду: в качестве основной стихии Дэвид изначально выбрал Свет, а Эдвин Тьму; не смотря на все пинки и уколы, которые обрушивала на него жизнь, в глубине души Дэвид никогда не переставал верить в справедливость и по возможности придерживался моральных норм, в то время как Эдвин вряд ли вообще когда-нибудь верил в справедливое мироустройство, а морально-нравственных норм конечно, придерживался, вот только, как и большинство хеллаэнцев, считал подлинным источником и законодателем этики не общество и не высшие силы, а себя самого. Неудивительно, что ему теперь трудно перестроиться.

Трое покончили с собой, а еще четверо, решив после получения Имени, что с них хватит, что Небесная Обитель дала им все, что могла дать, не ущемляя их личную свободу, что с тем многообразием энергий и пластов реальностей арайделинга Света, которое открылось им с помощью Имени, следует разбираться самостоятельно, без подсказок мудрых и благих наставников — сбежали. Среди этих четверых был Фаннай кен Сермен. Намного позже, на предпоследнем круге обучения, когда им — правда, только раз в месяц — стали позволять покидать Обитель и встречаться с родственниками, Дэвид, через Эдвина кен Гержета, семья которого поддерживала связь с кен Серменами, узнал о дальнейшей судьбе Фанная. Эдвин утверждал, кстати, что Фанная Дэвид мог видеть еще в Академии — молодой кен Сермен учился там в то же время, что и они, но Дэвид, как не старался, не мог его вспомнить. В Академии учились слишком многие, Фаннай, что неудивительно для нимрианского аристократа, начал сразу со второго курса, и если Эдвин знал его, пусть и весьма поверхностно, поскольку и сам принадлежал к местной знати, то с Дэвидом у Фанная просто не было точек соприкосновения. Они познакомились уже здесь, в Обители, но поначалу возможности узнать друг друга поближе так и не представилось, а чем дальше, тем все более замкнутым становился Фаннай. Для нимрианского аристократа его колдовской Дар не был особо выдающимся и, кажется, юноша пришел сюда для того, чтобы в первую очередь разобраться в самом себе, найти какую-то внутреннюю опору, получить силу, которую здесь сулили — в результате, однако, себя он со временем и больше терял. В жизнерадостном и мечтательном юноше арайделинг Света, в которой он был введен, выявил какой-то скрытый внутренний разлом; принятое Имя оказалось слишком тяжело для его духа — даже не смотря на то, что Фаннай был до этого инициирован Светом и Жизнью и в плане этики казался достаточно приличным молодым человеком, а не каким-нибудь беспринципным негодяем. Но эту дорогу он осилить не смог или не пожелал, а может быть, еще с самого начала, узнав от кого-нибудь о том, что в Обители можно приобрести Имя, решил ограничить свое обучение лишь этой, начальной частью. Так или иначе, но после бегства жил он недолго. Семья сразу заметила в нем что-то ненормальное — он мучался, не находя себе места, как-то неправильно реагировал на самые простые слова и вопросы, как будто бы что-то во внутренних настройках его души и разума было выведено из строя, повреждено. Состояние его быстро ухудшалось. Гэемон менялся, силясь принять какую-то невозможную, немыслимую форму — словно оборотень, который переходил из человека в животное или птицу, но так и застрял в середине или в первой трети преображения, в каком-то переходном состоянии, которое само по себе совершенно нежизнеспособно — и так и умер в процессе незаконченной трансформации. Родители пытались помочь ему, прилагали свои собственные колдовские таланты, даже позвали кого-то со стороны — но все их усилия в конечном итоге ничего не дали. Фаннай умер, а душу его так и не смогли поймать. Родственники не смогли. Дэвид почти не сомневался, что эта душа вернулась и присоединилась к душам несчастных самоубийц. Не было сомнений и в том, что с душами остальных беглецов произошло нечто подобное. Это вызывало двойственные чувства. С одной стороны, было что-то смущающее в такой посмертной участи. С другой стороны — и чем дальше, тем более вероятной казалась ему эта версия — может быть, Эдвин не так уж далек от истины? Отступники не смогли завершить путь, но все-таки пытались пройти его — неужели они будут отвергнуты, преданы забвению и лишены всякой надежды? Может быть те, кто служит источнику блага или даже сам источник (ведь он, как уверяли мастера, имеет свою волю и способен действовать целенаправленно) приготовили для слабых, сбившихся с пути, нечто особенное? Не столь прекрасное, как для всех остальных, но все же не полное исчезновение? В это как-то легко верилось — ведь в арайделинге Света, которым Дэвид теперь жил и дышал, все имело смысл и ничто из того, в чем теплилась еще хоть искра жизни, что имело еще хотя бы крошечный шанс быть исцеленным, не отвергалось.

Время шло, каждый день был заполнен до предела — усвоение все нового и нового материала, бесконечные тренировки, ежедневные открытия в арайделинге Света — никакой возможности остановиться, задуматься, побездельничать, помечтать, всласть поразмышлять на свободную тему — и Дэвид вдруг заметил, что вспоминает Идэль все реже и реже. Жизнь затягивала его, память об убитой жене потихоньку тускнела. Это показалось ему глубоко неправильным, словно он совершает какое-то предательство, идет по самому легкому пути. Он не хотел думать о ней, потому что это было слишком больно. Когда во время уроков его тело, ум или гэемон находились в предельном напряжении, сердце отдыхало. Текущая деятельность поглощала все внимание, не оставляя возможности заглянуть в себя — туда, где со дня свадьбы жила только боль. Но теперь все, кажется, успокаивалось, и когда он понял это, то возненавидел себя. Выходило так, будто бы Леди Марионель права: все проходит, и это пройдет. Животное тоскует, потеряв подругу, но подожди немного, милый Дэвид, ты успокоишься и найдешь себе кого-нибудь еще. В весенний сезон, когда тебе захочется искать. Ты, конечно, будешь думать, что у тебя все по-особенному, что это Любовь, при том Любовь с большой буквы — о, у тебя будет еще немало возможностей обмануть себя! Вы, человечки, такие забавные — придаете собственным иллюзиям, в основе которых лежат обыкновенные половые инстинкты такое сверхъестественное значение, возводите их на пьедестал, поклоняетесь им, считаете очень красивым и благородным отдать жизнь за любовь — хотя даже ваших скудных умишек могло бы хватить на то, чтобы понять: все это самообман, вещи, которые вы сегодня почитаете чрезвычайно важными, завтра сменятся еще более важными, а сегодняшние уйдут в никуда, будут преданы полному забвению… Так говорила воображаемая Марионель, и Дэвид, представлявший ее, может быть, чуть более циничной, чем она была на самом деле, чувствовал, как в нем поднимается…нет, не гнев — о подобных эмоциях он уже почти забыл за время обучения и должен быть забыть окончательно к выпускному экзамену… поднималось какое-то тотальное неприятие того мира, который рисовала Говорящая-с-Мертвыми. Ее мир был ужасен, в нем не было ничего высокого и чистого, она же не только свыклась с ним, но и сама поддерживала его порядки и законы, в которых искажено, испорчено было все, от и до — и сердцевина, и внешняя форма. Неудивительно, что она так говорила — ведь она из числа тех «мировластителей», о которых регулярно вспоминали и Рийок, и Тиклин. А ведь когда-то он хорошо относился к ней, думал даже, что она ему поможет. Дурачок. Она погладила его по шерстке, сказала пару теплых слов тогда, в Долине Теней, когда они искали Ролега кен Апрея, и он попался на крючок. Поразительно, как легко Обладающие могут управлять людьми, если им надо, располагать к себе, если того желают. Рано или поздно ему придется выбирать, кого из них убить для того, чтобы сдать экзамен и показать, что вся их власть, внешне такая великая и грозная, на деле — ничто: иссохшее дерево, пустое внутри. Дэвиду понравился этот образ: да, они, Силы мира — это дерево, не желающее давать плода, а братство Небесной Обители — наточенный топор у его корней. Может быть, в качестве жертвы выбрать Марионель, эту лживую циничную суку? Нет, нельзя. Это будет неправильно. Слишком похоже на месть. Она уязвила его самолюбие, когда он, пресмыкаясь, молил о милости, едва не убила в нем всякую надежду и веру — нет, Марионель не для него. В действиях члена братства Обители не должно быть страсти — одна только чистота помыслов и действий, стремление совершать поступки в согласии с Высшей Волей, во всем и всегда. Он найдет кого-нибудь другого — кого-нибудь, к кому у него не будет личных счетов.

***

Еще в первом полугодии, когда новеньким только начали рассказывать про чудесный надмирный источник блага, всемогущий и стремящийся привести все существующие миры к совершенству, кто-то из учеников иронично полюбопытствовал, на что похож этот источник и где на него можно посмотреть. Подоплека вопроса, конечно, была ясна: или быстренько покажите там соответствующий объект восприятия, или отвяжитесь со своим религиозным бредом. Любитель каверзных вопросов, конечно, был награжден несколькими часами общественных работ (за неподобающе легкомысленный тон, которым вопрос задавался), однако мастер Тиклин терпеливо разъяснил, что, во-первых, если бы предмет обсуждения можно было бы достать из кармана и предъявить всем любопытствующим по их первому желанию, то сей предмет никак бы не мог быть тем самым надмирным источником, о котором идет речь. Во-вторых, предмет обсуждения принципиально недоступен восприятию: ведь всякое восприятие осуществляется в согласии с некими законами, однако нет закона, который включал бы источник и тварь в одну систему; все законы, как и вся тварь — лишь производная источника. Ну и наконец в-третьих, источник обязательно явит себя, когда придет время, а пока оно не пришло, лучшее, что можно сделать — усиленно готовиться к его приходу.

Как выяснилось позже, несмотря на то, что сам источник оставался сокрытым, его действие все-таки можно было наблюдать. Это становилось возможным в том случае, если в мире находился кто-то, кто выражал желание стать агентом действия этой высшей надмирной силы. Чем полнее он сопрягал свою волю с источником, тем полнее источник выражал себя в мире через него. Для перестройки себя следовало использовать те средства, которые имелись в наличии — а вот эффекты при этом возникали необычные и труднообъяснимые.

Большинство обычных людей смену состояний своего внутреннего мира контролировать практически не способны, в первую очередь — потому, что не пытаются это делать, это им не нужно и не интересно. Их внимание приковано к внешним вещам, которые вызывают те или иные впечатления, желания, побуждения. И в этом смысле их внутренний мир почти полностью обусловлен той внешней средой, в которую они помещены. Они плывут по течению и тем довольны. Однако, даже среди самых обычных, ничуть не «магических» профессий есть, как минимум, одна, освоить которую невозможно, не научившись хоть в какой-то мере менять свое внутреннее состояние по собственному произволу. Это сценическое искусство. Чтобы успешно сыграть роль, актер должен сначала перемениться внутренне, стать кем-то другим: королем, бедной старушкой, грабителем, влюбленным юношей — тем, кем ему положено быть по сценарию. Внутренний мир актера пластичен; актер осознает природу желаний и побуждений не больше, чем любой другой человек, но он способен чисто техническими средствами менять, пусть временно, связку желаний, настроений, взглядов на жизнь, соответствующих некой индивидуальности, на другую, соответствующую индивидуальности какой-то иной. В отличии от актеров, философы и аскеты «внутри себя» не столь пластичны, но это и не удивительно, ведь их усилия направлены не столько на смену состояний, сколько на поиск настоящей причины внутренних побуждений — на поиск самих себя. Их мало интересует, как этими состояниями можно управлять для достижения каких-то «низменных» практических целей, их волнуют другие вопросы: откуда все это берется, где пролегают границы между «я» и «мое» (последнее, по мере удаления от «я» плавно переходит в «чужое») и кто, в сущности, этот таинственный «я», очищенный от всего, что он мог бы назвать «своим» или «чужим»? Сам по себе, без качеств — кто? И есть ли он вообще, или же «я» — чистая химера, фантазия ума, ложная идея, внушенная человеку еще в самом детстве его воспитателями?..

Если философы копают «вглубь» (и вырывают при этом поразительно запутанные лабиринты мысли), а актеры кое-что знают о том, как управлять «поверхностью», то колдуны сочетают оба подхода. Также, как философы и аскеты, они стараются сделать свое внимание чистым, обратить его внутрь, и сначала отделить «я» от «мое» — чтобы понять, где подлинная воля, а где побуждение, обусловленное чем-то внешним, а затем (на этом моменте сходство заканчивается, далее маг и аскет идут в противоположных направлениях) — сделать «своим» что-то, бывшее до того «чужим», но что в текущей ситуации лучше соответствует расположению подлинной воли. Маг меняет свое внутреннее состояние осознанным усилием, но цели его при этом вовсе не так высоки, как у философа или аскета, в большей или меньшей степени они всегда «приземлены», прагматичны.

Это азы. Все это Дэвид осваивал еще в самом начале, в замке Тинуэт, еще до того, как получил Формы и некоторое время после. Первоначальная цель состояла в том, чтобы научиться произвольно менять фейдаль — текущее состояние сознания. Все медитативные упражнения, так или иначе, были посвящены именно этому. Далее в этих состояниях он получил представление о простейших движениях, которые способен производить гэемон, и затем научился совершать эти движения без предварительной концентрации на каких-либо мысленных образах. На первых порах чувствительность ученика низка, и требуется большое время, чтобы развить ее, однако наличие специальных невидимых инструментов — Форм, и хорошего учителя существенно сократили период первоначального развития. И далее Дэвид поднимался как по ступеням, осваивая новые, все более сложные и тонкие техники волшебства — сначала под руководством Лэйкила, потом в Академии, потом в Кильбрене…

Небесная Обитель возвращала ученика к самому началу. Это неудивительно: ведь не какой-то красивой «примочке» к классической магии или к магии Форм здесь собирались учить. Странными и непонятными было не это, а те эффекты, которые возникали при смене фейдаль, внутренних состояний. Хорошо известно, что настрой души в большой степени определяет способности и силы, которыми располагает человек. В одних состояниях человек не ощущает боли, в других демонстрирует силовые эффекты, на которые в обычном, «бытовом» состоянии сознания, он совершенно не способен, в третьих состояниях повышена внимательность, намного легче усваивается и запоминается информация и так далее. В состоянии аффекта хрупкая женщина, чей ребенок попал под автомобиль, способна этот автомобиль поднять. Но ни самого полного аффекта, ни иного внутреннего состояния, в которое человек мог бы попасть естественным путем либо на которое мог бы настроиться усилием сознания, недостаточно, чтобы забросить тот же самый автомобиль на крышу здания. Человек способен превзойти себя, но даже и здесь есть какие-то разумные границы. Однако то, что происходило в Небесной Обители, заставляло сомневаться в их существовании. Казалось, что предела нет. Стоило вызвать некий мысленный образ, заставить себя усилием воли пережить некий простой набор ощущений — и происходила какая-то глубочайшая трансформация, ученик легко делал то, что раньше представлялось невозможным. Эта новая сила могла проявиться во всем, в том числе и на самом обычном, физическом уровне — как-то раз в этом состоянии Дэвид поднял с земли булыжник и сжал его. Он не применял никакой магии, не творил заклинаний — он просто хотел посмотреть, как далеко простирается влияние той новой силы, с которой мастера постепенно сводили учеников. Камень раскрошился в пыль, и это не потребовало никаких особенных усилий, Дэвид понял, что будь в его руке слиток железа — он смял бы его столь же легко, как и кусок полурастаявшего сливочного масла. Но это все, конечно, были лишь фокусы, зрелищные трюки, не имеющие большого практического значения. Гораздо важнее было то, что происходило с учениками на магическом пласте во время этих трансформаций. Здесь изменения были еще более тотальны и головокружительны. Уровень личной силы резко возрастал, Дар со ступени Ильт-фар переходил на следующую ступень, последнюю и наивысшую для человека. Кардинально менялось восприятие — в этом состоянии ученики могли усваивать и оперировать огромными массивами информации. Менялось ощущение времени — оно как будто бы растягивалось, за минуту можно было успеть сделать то, на что прежде потребовался бы час. Те, кто в данный момент не находился в этом состоянии, казались перешедшим медлительными, едва-едва шевелящимися неуклюжими статуями. Перешедшие же часто вовсе выпадали из поля зрения первых — они двигались быстро, как свет. Физические препятствия более не ограничивали их: новое, многомерное восприятие показывало, как можно «обойти» препятствие — в то время как обычному человеку, смотрящему со стороны на все это, казалось бы, что ученики научились проходить сквозь стены, ведь он не увидел тех тайных путей, которые становились открыты им.