Вларос: Шахматы теней

Глава 1. Первое проявление нейпсила

Гамилис – пограничная планета в системе Вега, где базировалась Третья Гвардейская армия. Сутки здесь, как и на всех планетах Империи Вларос, считались по штабному двадцатичетырехчасовому стандарту, образуя единое летоисчисление, хотя сам Гамилис вращался так, как ему было удобнее.

В 1725 году в семье потомственных военных на этой планете родился Фридрих Энгельс. Отец, подполковник Карл Энгельс, служил в Третьей армии заместителем командира дивизии. Он считался уважаемым офицером с безупречным личным делом, которому скоро должны были присвоить полковника, что для столетнего человека считалось исключением, ведь обычно полковничьи погоны раньше ста двадцати не давали. Мать, лейтенант Мария Энгельс, служила в штабе того же подразделения в подчинении у мужа. Ей совсем недавно исполнилось сорок два.

Способности у сына обнаружились на удивление рано, причем не просто быстрая обучаемость с феноменальной памятью, но и еще зачатки стратегического мышления, а также аналитический склад ума, – все то, что в военных характеристиках называют «потенциалом». Родители, разумеется, это заметили и взялись за дело: с Фридрихом непрерывно занимались учителя по самым передовым программам, что полагались детям офицерского состава Гвардии. Сами родители, впрочем, тоже не забывали уделять время сыну, но только в свободные минуты, которых практически не оставалось. Дела службы не терпели отлагательств, поэтому маленький Фридрих видел мать лишь поздними вечерами, а отца – по выходным, и то не по каждым.

Детство мальчика прошло в гарнизонных городках, среди строевых смотров и ежедневной муштры. Он рано усвоил, как именно подчиненные обращаются к старшим офицерам, и почему даже взрослые мужчины, всю жизнь проведшие на войне, в чьем-то присутствии почему-то выпрямлялись и начинали выбирать слова. Уважение, страх, лесть, приказы – Фридрих наблюдал за всем этим так же спокойно, как другие дети наблюдают, скажем, за аквариумными рыбками. Только рыбки его не интересовали вовсе.

Естественно, такая обстановка не могла не повлиять на его мировосприятие, развивая желание обладать властью. Уже тогда Фридрих в форме игр подсознательно изучал слабости, мотивы и страхи людей, чтобы научиться ими управлять.

А началось все с одного позднего субботнего вечера, когда в квартиру Энгельсов пришел генерал-майор Дасион Венаар – командующий сектором. Высокий эльнар, тонкий, узколицый, с серебряными длинными волосами, отдающими стальным отливом, и желтоватой, чуть тронутой красным кожей. Фридриху было всего четыре года, и родители считали, что уже давно его уложили спать. Однако мальчик проснулся от громких голосов и, тихо выглянув из спальни, стал свидетелем сцены, которую не должен был видеть.

Отец стоял перед генералом по стойке «смирно», вытянувшись стрункой, а Венаар ходил по гостиной так, как будто это он был хозяином в доме.

– Карл, надеюсь, ты понимаешь, что этот твой доклад поставил под удар репутацию всего штаба? – ледяным голосом произнес генерал.

– Товарищ генерал-майор, я только сообщил факты о… – начал отец.

– Факты? – Дасион развернулся, прищурившись. – Твои «факты» говорят, что мои офицеры некомпетентны. Неужели карьеру решил сделать на моем провале?

– Никак нет, товарищ генерал-майор! Я…

– Ты ничего не понял, Карл, – перебив его, Дасион подошел вплотную. – В армии важны не факты, важна лояльность. Поэтому сейчас ты идешь и переписываешь свой доклад. Завтра к шести утра на моем столе должна лежать другая версия. Ясно?

Отец молчал несколько секунд, затем громко произнес:

– Так точно, товарищ генерал-майор!

После ухода Венаара Карл еще долго сидел за столом, уткнувшись лицом в ладони. Мария, осторожно обняв его за плечи, гладила мужа по голове и что-то ему шептала, чего Фридрих уже не слышал.

Ребенок вернулся в постель, не издав и звука, но сразу заснуть не смог. Отец, уважаемый офицер с безупречной репутацией, только что согнулся перед другим человеком, причем не из-за того, что оказался слаб физически. Просто у того была власть.

«Быть обычным хорошим офицером, как папа, оказывается, плохо, – подумал мальчик. – Значит, надо стать тем, кто командует всеми».

***

Когда Фридриху исполнилось пять, отец впервые взял его на военный парад в честь дня основания Империи Вларос. Мальчик к тому времени уже знал из уроков истории, что живет в государстве, объединившем под властью Вечного Императора Ваалстанина более сотни тысяч звездных систем, и что день основания совпадает с днем победы в Великой войне. Поэтому имперские парады были, естественно, исключительно военными, то есть никаких клоунов и воздушных шаров.

На пятилетнего ребенка, стоявшего в первом ряду, это зрелище, конечно же, произвело незабываемое впечатление. Тысячи гвардейцев в идеальном строю, от которого у Фридриха немедленно зарябило в глазах. Грохот маршевой музыки, такой, что трибуны под ногами вибрировали. Черная броня, блестящая на солнце так, что приходилось щуриться. Все это сливалось у мальчика в одно цельное ощущение имперского могущества.

– Видишь этих солдат? – отец указал рукой на проходящую колонну. – Они думают, что сила в их оружии, но на самом деле настоящая власть у тех, кто отдает приказы.

– Но они выглядят так круто! – восхищенно воскликнул ребенок, глядя на идеально синхронизированные движения военных в черной броне.

– Действительно, – усмехнулся полковник, поворачиваясь в другую сторону. – А вон там идут гвардейцы Императорского полка. Вот она, гордость и мощь нашей Империи. Смотри внимательнее.

Восхищенный Фридрих обернулся, приглядываясь, и сразу заметил во главе строя офицера, у которого динамически изменялись глаза.

– Пап, а что у него с глазами?

– У него глаза сильного нейпсилика.

– А что такое нейпсилик? – спросил Фридрих, не отрывая взгляда от офицера. – Это какое-то звание?

Отец присел на корточки, чтобы быть на уровне глаз сына.

– Нет, не звание. Нейпсилик – это тот, кто обладает особыми способностями. Одним из признаков сильного нейпсилика как раз и являются глаза.

Ребенок кивнул, не прекращая завороженно наблюдать за офицером Императорского полка. Радужная оболочка его глаз непрерывно меняла цвета: от глубокого фиолетового к янтарному, от серебристого к темно-зеленому. Переходы были такими, как будто в его глазах плавно вращались разноцветные колеса, а по поверхности радужки проносились яркие искры.

– В каждом живом существе течет энергия, называемая нейпсилом, – продолжил Карл. – У большинства его совсем немного, но у некоторых…

– У некоторых много? – перебил Фридрих, повернувшись к отцу.

– Очень много. Настолько, что они могут пользоваться им так, как мы с тобой пользуемся, например, руками, чтобы формировать защитные поля вокруг себя, усиливать свое тело, становиться быстрее и сильнее. Много чего умеют делать нейпсилики.

– А двигать вещи без рук можно? – глаза мальчика загорелись.

Карл усмехнулся.

– И это тоже. Сильные нейпсилики способны поднимать предметы силой мысли, даже предугадывать действия врага за мгновение до удара. А самые могущественные, – Карл выдержал небольшую паузу, – способны на вещи, которые обычным людям покажутся чудом.

Фридрих снова посмотрел на офицера. Только сейчас он заметил, что воздух вокруг его фигуры едва уловимо дрожит, как над раскаленной броней. А когда офицер повернул голову, в его глазах на секунду вспыхнули золотистые кольца, которые расходились от зрачка к краям радужки и тут же гасли. Это было невероятно.

– Папа, а ты нейпсилик?

– Нет, сын. Я ничего особенного не умею. Даже к первому порядку не отношусь.

– Первому порядку? А что это?

– Нейпсилики делятся по силе на порядки, – объяснил Карл. – Первый – это те, у кого сущности нейпсила больше среднего, но не настолько, чтобы делать что-то по-настоящему удивительное. При этом глаза у них остаются обычными.

– А этот, – Фридрих показал на офицера, – у него ведь не первый?

– Правильно, у него второй. – Отец посмотрел на сына. – Нейпсиликов второго порядка еще называют Трансцендентами. Это те, кто перешагнул через предел обычного нейпсилика, и переход их изменил, причем изнутри. После этого глаза у них начинают жить своей жизнью, как сам видишь.

– А насколько они сильны? – поинтересовался мальчик.

– Очень. Один Трансцендент на поле боя стоит целого подразделения.

– Ух ты… а есть кто-то еще выше? – не унимался Фридрих.

Отец помрачнел:

– Есть. Нейпсилики третьего порядка. Их еще называют Титанами. И таких вот единицы во всей Империи, способности которых уже не поддаются описанию. Говорят, они могут управлять временем в ограниченном пространстве и искривлять реальность. Титанов почти невозможно распознать, потому что они способны скрывать изменения в глазах, делая их совершенно обычными.

Фридрих еще раз посмотрел на офицера-Трансцендента, чьи глаза продолжали свой завораживающий танец цветов. Потом перевел взгляд на отца. Затем снова на офицера.

– Я стану сильнейшим нейпсиликом, – заявил он с той абсолютной уверенностью, которая свойственна только детям. – Сильнее всех.

Карл лишь улыбнулся, положив руку на плечо сына. Он не догадывался, что у мальчика уже начались первые едва заметные изменения, ведь в моменты сильных эмоций вокруг его зрачков возникало тончайшее голубоватое свечение, длящееся долю секунды. Но пока эти проявления были слишком слабыми, чтобы их кто-то мог заметить.

***

Следующие два года жизни Фридриха ничем особенным не отличались, это была обычная рутина гарнизонного ребенка из офицерской семьи. Учителя продолжали его натаскивать по математике, тактике, историе Империи и прочим теоретическим дисциплинам. Физическая подготовка тоже занимала свое законное место в расписании, и мальчик преуспевал во всем, особенно в стратегических играх и анализе сложных ситуаций.

Вот только Фридрих не получал поблажек в отличие от детей из других семей гвардейцев командного состава. Напротив, отец к нему был даже строже, чем к собственным подчиненным. «Ты должен стать лучшим, – говорил он. – Иначе какой смысл носить фамилию Энгельс?» Мальчик слышал эти слова так часто, что фраза перестала быть фразой как таковой и уже воспринималась смыслом жизни. Фридрих каждый день старался превзойти сверстников и в учебе, и в физических тренировках. И превосходил.

Но постепенно его все больше начинали интересовать именно люди. Как они ведут себя, когда думают, что их никто не видит. Какие слова заставляют их замолчать, а какие – вспылить. Кто кого боится. Кто кем восхищается. Кто что скрывает.

Фридрих наблюдал за офицерами, приходящими в дом к родителям. За соседями в военном городке. За детьми на площадке. Он не делал записей – все складывалось в его памяти, как элементы гигантской головоломки, причем без видимого усилия.

Родители принимали это за обычную детскую любознательность. Они ведь не подозревали, что их шестилетний сын уже видит мир в виде шахматной доски, на которой каждый человек – фигура с определенной ценностью и набором слабостей.

В виде шахматной доски в большей степени из-за того, что в шахматы Фридрих научился играть еще в четыре года благодаря отцу. И уже к шести мальчик регулярно обыгрывал взрослых гостей, заходивших в дом: иногда офицеров штаба, иногда сослуживцев отца, иногда вовсе случайных людей, которым в шутку предлагали «сыграть с малышом». В итоге малыш просчитывал их ходы, а они уходили домой с ощущением, что их где-то надули, только непонятно, где именно.

Сама игра как процесс Фридриха не очень-то и интересовала – ему больше нравился сам контроль: видеть на три, четыре, пять шагов вперед; заставить оппонента думать, что тот контролирует игру, пока ловушка медленно сжималась вокруг его короля; жертвовать пешками ради выгодной позиции; держать своего короля в безопасности, пока ферзь и слоны делают всю грязную работу.

«Шахматы – это как люди, – думал мальчик, глядя на доску. – Если знаешь, как они думают, то сможешь предсказать их ходы, и тогда победа уже неизбежна».

***

В семь лет Фридриха сдали в закрытое военное кадетское училище, расположенное на той же планете Гамилис. Для офицерских детей Гвардии такая практика была обычной, и мало кто из них вообще знал, что бывает иначе. Карл с Марией стояли у ворот в парадной форме и старались не показывать своего волнения. Правда, мать вскоре прослезилась и отвернулась к ограде, но вот отец продолжал гордо стоять, как и подобает полковнику, хотя внутренне у него все сжалось. Их ребенок еще такой маленький, а уже покидает родительский дом. Пройдет ли он адаптацию? Найдет ли друзей? Тут было за что переживать. Вот только Фридриха подобные мысли нисколько не волновали – он в этот момент спокойно осматривал серое трехэтажное здание за высоким металлическим забором из прутьев, узкие окна, бетонные невзрачные стены, флагшток с гербом Третьей Гвардейской. Не забыл рассмотреть и двух часовых у ворот.

«Здесь начнется мой путь», – удовлетворенно отметил мальчик.

После оценки способностей Фридриха сразу определили в восьмой класс, что на семь ступеней выше его реального возраста. Так мальчик впервые попал в коллектив, причем среди детей вдвое старше себя. Однако он не растерялся и начал внимательно наблюдать за окружающими, стараясь лишний раз не выделяться. По крайней мере, первое время.

Первые месяцы Фридрих посвятил изучению однокурсников. Его интересовало все: кто с кем дружит, кто кого боится, чьи родители имеют связи, у кого есть секреты, которые они хотели бы оставить при себе.

Например, кадет Оливер краснел, когда видел дочь инструктора по тактике. Алекс прятал письма от матери, чтобы никто не узнал, что она является простой работницей на текстильной фабрике, ведь в военных училищах такое родство, мягко говоря, не котировалось. Роберт регулярно таскал сладости из общей кухни, но при разборе всегда находил, на кого переложить вину. Все факты, слабости, страхи и даже каждая кисло пахнущая семейная тайна складывались в его памяти, ожидая своего часа.

Сразу пользоваться собранным Фридрих не торопился. Иногда, впрочем, проверял – точно ли уравнение сходится. Когда Оливер разругался с приятелем и был зол на весь свет, Фридрих в разговоре невзначай упомянул дочь инструктора и увидел, как тот мгновенно остыл, отвлекшись от своего гнева. Когда Алекс хвастался богатством семьи в столовой, Фридрих тихо спросил: «А почему твоя мать не приезжает на родительские собрания?» После такого вопроса Алекс сразу замолчал, даже немного побледнел и до конца обеда уже не убирал взгляда от своей тарелки.

Однако какого-либо удовольствия от чужого замешательства мальчик не испытывал, да и злости тоже. Это было как с математической задачей: понять условия, определиться с исходными данными, проверить гипотезу и получить результат, который не обязательно должен быть правильным. Затем при необходимости повторить. И люди для мальчика не сильно-то и отличались от простых переменных в уравнении власти.

***

Спустя полгода произошел инцидент, ставший для Фридриха еще одним уроком: каким бы критичным ни было чужое слабое место, его еще надо успеть использовать раньше, чем тебе сломают руку.

Среди старшекурсников числился некий Густав Райх – пятнадцатилетний бугай, сын генерала, всегда державшийся в окружении двух подобных себе. В училищах Гвардии за рукоприкладство наказывали жестко, поэтому открытых драк Райх не устраивал. Его развлечения были тоньше: подкараулить кого помельче где-нибудь между корпусами, прижать к стене и с улыбочкой объяснить, что тот должен теперь делать. Жалоб на него не писали, потому что тех, кто решил пожаловаться, наказывали первыми. Генеральский папенька, видимо, играл здесь не последнюю роль.

На Фридриха он, в общем-то, и не смотрел, пока маленький гений не размазал его в групповом тактическом разборе на занятии. После того дня Райх новенького кадета запомнил.

– Умник, значит? – прошипел Густав после занятий, прижав Фридриха к стене за казармой, в укромном углу, куда из чужих, кроме его компашки, никто и не заходил. – Сейчас посмотрим, какой ты умный, когда я тебе руку сломаю.

Двое его дружков встали по краям, перекрывая обзор. Все было организовано правильно: следов не останется, свидетелей нет, а если и появятся, с ними разберутся отдельно. Разбирательство же покажет, что Фридрих неудачно упал сам.

Вот только мальчик даже не попытался вырваться, вместо этого только посмотрел на Райха пристальным изучающим взглядом, к которому в училище уже потихоньку начинали привыкать, причем без тени каких-либо эмоций.

– Твой отец бьет твою мать, – тихо, почти шепотом произнес Фридрих. – Я видел синяк на ее щеке на прошлой неделе. Она пыталась спрятать его под гримом, но получилось плохо.

Сначала казалось, что Райх врежет без колебаний, но, уже замахнувшись, он почему-то резко застыл, а его хватка ослабла.

– Ты… откуда ты…

– Кстати, именно за это ты ненавидишь своего отца, – продолжил говорить мальчик, не обратив никакого внимания на поднятый кулак, – но молчишь, так как боишься его еще больше. Поэтому бьешь тех, кто слабее. Так у тебя получается быть похожим на него.

– Что ты несешь? – Густав уже опустил руку на удивление своих товарищей. – С чего ты так решил?

– Я всегда наблюдаю, – ровно ответил Фридрих, – и вижу, как люди ведут себя, когда думают, что никто на них не смотрит. Кстати, а твой отец знает, что ты избиваешь кадетов? Мне кажется, что нет. А что будет, если узнает? Наверное, жестоко накажет. Верно? Но ты можешь оставить меня в покое, и тогда я забуду все, что видел.

Райх отступил на шаг. На лице у него странно бились страх и ненависть, и непонятно было, что в итоге победит. Видимо, страх. Парень облизнул губы.

– Ты… ты не посмеешь…

– Посмею, – не по-детски улыбнулся Фридрих. – Даже если изобьешь до полусмерти. Но, наверное, все же промолчу. Мне ведь почему-то кажется, что ты сделаешь правильный выбор.

Густав развернулся и ушел, бросив на ходу что-то своим. Те молча двинулись следом, явно не понимая, что произошло, да и Фридрих не до конца поверил в благоприятный для него исход. Блефовал же. И коленки дико тряслись, поэтому он простоял, прислонившись к стене, еще несколько минут.

С тех пор Густав маленького манипулятора не трогал. Более того, когда другие старшие пытались задеть мальчика, Райх неожиданно вмешивался и уводил их в сторону, словно за Энгельсом числилось его личное дело. Так оно, в общем-то, и было.

В тот день Фридрих понял важную вещь: власть над людьми приходит через знание их страхов и слабостей. И это чувствовалось слаще, чем любая выигранная шахматная партия.

***

В девять лет он пережил первый серьезный кризис, ставший одновременно и переломом.

На учебные стрельбы из лучевого пистолета один из кадетов неизвестно откуда притащил позитронную гранату и начал ею хвастаться.

– Что ты несешь? – возмущался Густав. – Это же обычный муляж.

– А вот и нет, – заулыбался Алекс, перекидывая из руки в руку смертельное оружие.

– Дашь глянуть? – спросил Оливер, протянув руку.

– А вот и нет, – еще шире улыбнулся Алекс, спрятав гранату за спиной.

Фридрих стоял рядом, с интересом наблюдая за развитием событий, и быстро догадался, что ничем хорошим этот спор не закончится, поэтому «случайно» уронил разряженный лучевой пистолет, чтобы привлечь внимание инструкторов. Вот только этим в первую очередь отвлек Алекса, чем и воспользовался Густав, попытавшись отнять гранату. У него это вышло, и через пять секунд последовал взрыв. Трое детей погибли мгновенно, а Фридрих упал в подвал, где его завалило обломками несущей стены.

Когда спасатели добрались до него спустя час, они с удивлением обнаружили, что мальчик не только выжил, но и практически не пострадал. Вокруг его тела еще держался синеватый защитный купол, который являлся первым мощным проявлением нейпсила. Если говорить откровенно, то такой купол ребенок его возраста удерживать не в состоянии. Фридрих об этом не знал, поэтому удерживал.

Тогда же он осознал еще две вещи, которые определили его дальнейшую жизнь. Первое: он действительно особенный. Второе: эта особенность может сохранить ему жизнь, когда остальные погибают.

***

В больничной палате, лежа на узкой койке, Фридрих слушал, как за дверью родители тихо разговаривают с врачами. Мать плакала от облегчения. Отец благодарил судьбу.

Сам Фридрих облегчения не чувствовал. Перед его глазами все еще стояли лица троих кадетов в последнюю секунду перед взрывом.

Один из них, Оливер, находился ближе других к тому, чтобы его можно было называть товарищем. Фридрих часто с ним играл в тактические игры, а иногда делился короткими репликами на занятиях. Друзей у мальчика вообще не было, ведь друзья, как явление, в его картину мира пока не вписывались, но Оливер оказался полезным и даже интересным. А главное – не раздражал.

Вот только теперь Оливер мертв, а Фридрих жив.

«Почему я? – спросил он себя, и ответ пришел мгновенно: – Потому что я сильнее и у меня есть то, чего нет у них».

Мальчик посмотрел на свои руки. Вокруг пальцев едва заметно мерцала синеватая дымка – остатки защитного поля, иными словами, нейпсила.

Правда мира оказалась банальной: обычно выживают не добрые и не справедливые, а просто сильные. И если ты хочешь жить – а тем более если ты хочешь чего-то большего, чем простое прозябание, – тогда должен стать сильнее всех остальных. Все очень просто, в общем-то. Оливер, видимо, относился к слабым.

Чувство сожаления из-за смерти товарища быстро растаяло, уступив место холодному расчету. На скорбь Фридрих времени тратить больше не собирался – он же решил стать настолько сильным, чтобы никто никогда не смел определять его судьбу.

В понимании власти у него тоже что-то сместилось. Раньше, в истории с Густавом, все держалось на информации: оставаться в тени, манипулировать, используя чужие слабости. Это в общем-то работало. Вот только теперь мальчик впервые увидел границу данного метода. Информация же бессильна перед взрывом, а знание чужих слабостей не спасет тебя, когда на тебя обрушивается стена. К тому же именно из-за попытки привлечь внимание инструкторов Фридрих в первую очередь отвлек Алекса, чем и воспользовался Густав. Тут манипуляция явно дала сбой.

Значит, настоящая власть – это все же сила. Нейпсил спас его, когда все остальное оказалось бессмысленно.

Впрочем, от манипуляций Фридрих отказываться не собирался, ведь они оставались полезным инструментом, и в умелых руках этот инструмент был незаменим. Однако уже далеко не в приоритете.

***

Через три дня после инцидента в больничную палату Фридриха вошел человек, чье присутствие заставило врачей замолчать и инстинктивно выпрямиться.

Генерал-лейтенант Ваэлис, заместитель командующего батальона «Штурм» Императорского полка Гвардии, оказался высоким мужчиной с седыми висками, причем смотрел он так, будто вопросов, на которые не получил бы ответа, в его жизни давно не случалось. На груди у него блестели десятки орденов, и за каждым стояла кампания, о которой мальчик пока знал только из учебников истории. Ваэлис только что закончил инспекцию сектора, и инцидент с малолетним нейпсиликом его, видимо, заинтересовал. Иначе зачем генерал-лейтенанту лично приходить в больничную палату девятилетнего ребенка?

За спиной генерала Мария Энгельс прижималась к мужу. Она вцепилась в его руку так, что побелели костяшки, глаза красные – не спала, видимо, все три дня. Отец держал спину прямо – парадная форма как-никак, – но волнение все равно проступало на лице, и скрыть его не помогала ни выправка, ни годы службы. Худшего они, судя по всему, ждали оба, вот только ни один не признал это вслух.

– Фридрих Энгельс, – произнес генерал, остановившись у койки. – Девять лет. Выжил под обломками стены весом более двух тонн. Защитное поле продержалось четыре часа без потери стабильности.

Он наклонился ближе.

– Знаешь, что это означает?

Мальчик молча покачал головой, украдкой глянув на родителей. Глаза отца теперь засияли от гордости. У матери – наоборот, потускнели.

– Это означает, что твой уровень нейпсила превышает норму в десятки раз. Возможно, в сотни.

Ваэлис выпрямился и обернулся к родителям.

– Полковник Энгельс, ваш сын обладает редчайшим потенциалом. Такой ребенок в Империи рождается один на сотни миллионов.

Отец судорожно сглотнул.

– Товарищ генерал, что… что это значит для него?

– Это значит, что обычное образование ему больше не подходит. Даже по ускоренной программе, – холодно ответил Ваэлис. – Такая сила без контроля и подготовки либо убьет его, либо сделает опасным для окружающих. Возможно, и то и другое.

– Нет! – вырвалось у матери. – Он же всего лишь ребенок, поэтому…

Генерал медленно повернулся к ней – и женщина замолчала под его взглядом прежде, чем успела договорить.

– Он не просто ребенок, старший лейтенант Энгельс. Это потенциальное оружие Империи, а моя обязанность – проследить, в какую сторону это оружие в итоге будет смотреть.

Ваэлис снова посмотрел на Фридриха.

– Завтра тебя переведут в специализированное кадетское училище при Императорском полку на планете Армилия. Там ты узнаешь, что значит быть настоящим нейпсиликом.

– Товарищ генерал-лейтенант, – тихо произнес отец, – мы… мы сможем его навещать?

– Раз в квартал – на КПП. Раз в год – во время официальных каникул. – Ваэлис уже шел к выходу, но у двери остановился. – И, полковник… вы должны гордиться. Ваш сын, возможно, станет одним из величайших нейпсиликов Империи.

После чего вышел, еле слышно добавив:

– Если, конечно, выживет.

Когда генерал ушел, мать бросилась к койке, обняла Фридриха и зарылась лицом в его волосы. Отец встал рядом, положив тяжелую руку на плечо сына.

– Все будет хорошо, Фридрих, – хрипло сказал он. – Ты сильный, поэтому обязательно справишься.

Мальчик не ответил, вместо этого посмотрел на дверь, через которую только что вышел генерал.

«Величайший нейпсилик Империи».

Этих слов мальчик, по правде говоря, ждал все девять лет, что успел прожить на свете, поэтому перевод в специальное кадетское училище при Императорском полку Гвардии воспринял не как награду, а как нечто само собой разумеющееся – рядовой ход в партии, которую он вел с рождения, ведь тот, кто превосходит остальных, просто обязан двигаться дальше по доске.

Однако реальность, как водится, оказалась несколько иной.

Глава 2. Училище

Армилия оказалась планетой сырой и серой. Дождь начался еще до того, как челнок коснулся посадочной площадки, и продолжался, кажется, все время, что Фридрих провел в дороге от космопорта до училища, что располагалось на окраине военной базы. Здания из темного камня располагались за высокой стеной, и никакой вывески, никакого герба у ворот. Такой архитектурный стиль, скорее всего, обозначили бы как «функциональный». Внутри тоже все было функциональным: узкие коридоры с низкими потолками, спартанские спальни на десять коек, тренировочные залы с металлическими конструкциями неясного на первый взгляд назначения. Уют в проекте явно не предусматривался.

В первый же день, на вводном занятии, инструктор – невысокая женщина с короткой стрижкой и строгим взглядом, в котором отчетливо было видно, что смотрела она на детей не как на детей, – обвела глазами строй и заговорила сразу по делу:

– Я инструктор Галлия. Буду вести курс по защитным механикам. Смотрю, здесь собралось пятнадцать совершенно разных кадетов. Сразу отмечу, что хоть все вы и являетесь нейпсиликами первого порядка, но не вздумайте зазнаваться. Уровень подготовки каждого из вас оставляет желать лучшего, а у некоторых он вовсе отсутствует.

Галлия начала медленно рассматривать каждого новенького кадета первого курса, начиная с впереди стоящих.

Фридрих, стоявший в шеренге предпоследним, тоже приступил к изучению своих однокурсников. Его группа состояла из различных рас, большинство из которых он никогда ранее не видел. Слева от него, последним в строю, стоял маленький бородатый мужичок. Метр ростом, не больше. Однако и шириной он был примерно тоже в метр, что смотрелось необычно. Это определенно представитель расы дварнов, о которых мальчик когда-то читал. Справа от Фридриха – нофри, кожа которого была коричневой, в плотных складках по всему лицу и шее, как шкура у некоторых пород рабочих собак, а еще он весь был покрыт короткой шерстью за исключением головы, где красовалась аккуратная человеческая стрижка, выученная по уставному образцу так, как разучивают чужой ритуал, до последнего пробора. Кадетскую куртку ему явно подогнали отдельно: рукава удлиненные, в плечах ушитые. Под человеческие лекала такая раса не подходит.

Нофри в специальном училище для нейпсиликов первого порядка – огромная редкость, ведь обычно они комплектуют собственную армию или идут на тяжелые производства, где нейпсил никому даром не нужен, а руки вот нужны очень. Если этого взяли сюда, значит, дар у него на удивление редкий, потому что протекция у нофри в имперских верхах не водится. Ни у одного.

Взгляд инструктора остановился на Фридрихе.

– Кадет Энгельс… Неожиданно встретить здесь малолетку. Так как ты единственный, кто еще не проходил базовой подготовки, прошу. Выйди в центр и покажи, что умеешь.

Фридрих встал в центре аудитории, не понимая, что от него требуется. Остальные дети, все старше его минимум на десять лет, рассматривали новенького с тем смешанным интересом, который пятнадцатилетний бугай испытывает к девятилетке: смотри-ка, говорят, особенный.

– Создай защитное поле, – приказала инструктор. – Проверим, действительно ли ты стоишь той шумихи, которую устроил вокруг тебя генерал-лейтенант Ваэлис.

Фридрих закрыл глаза и попытался вспомнить ощущение в момент взрыва. Тогда нейпсил поднялся изнутри сам чисто подсознательно и без перерывов продержался целый час. Сейчас же в спокойной обстановке тренировочного зала под взглядом пятнадцати чужих лиц ничего не поднималось.

– Я… не знаю, как, – тихо признался он.

Несколько детей хмыкнули, а инструктор не стала ждать, пока мальчик соберется.

– Тогда я покажу тебе разницу между инстинктивным выбросом нейпсила и контролируемой защитой.

Она взмахнула рукой. С потолка оторвался металлический блок размером с детскую голову и со свистом полетел прямо в Фридриха. Что-то внутри щелкнуло раньше, прежде чем он успел сообразить, что вообще происходит. Вокруг него вспыхнула тонкая голубоватая дымка, являющееся защитным полем. Блок ударил в нее и, как будто отскочив от пружины, отлетел на несколько метров и грохнулся на пол. Кто-то из детей коротко выдохнул.

А вот Фридрих неподвижно стоял, тяжело дыша. Его ноги подрагивали, но не согнулись.

Инструктор подошла ближе и немного наклонилась, разглядывая его с неторопливым прищуром, словно была хорошим механиком и сейчас разглядывала сломавшуюся, но все еще рабочую машину.

– Видишь, инстинктивная защита сработала. Вот только ты потратил в десять раз больше энергии, чем требовалось, и поле получилось неравномерным и нестабильным. Однако на первый раз сойдет.

Она выпрямилась.

– Здесь ты научишься управлять своей силой, иначе она сожрет тебя заживо. И заметь, что это не образное выражение.

Когда занятие закончилось, Фридрих почувствовал на себе взгляды других кадетов. Некоторые смотрели с интересом, другие – с недоверием. Один подросток лет пятнадцати подошел к нему в коридоре:

– Слушай, малой. Это не училище для офицерских детишек. Здесь, чтобы выжить, надо держаться от всех подальше и не выделяться. Так проще. Понимаешь?

Энгельс спокойно посмотрел на него уже привычным изучающим взглядом.

– Спасибо за совет, но я не собираюсь держаться подальше.

Подросток фыркнул и отстал.

Первым вечером в новом училище, лежа на узкой койке в общей спальне и слушая, как сопят соседи, Фридрих проводил анализ сложившейся позиции.

«Здесь все умеют управлять нейпсилом. Впрочем, здесь нет ничего удивительного. Все мои однокурсники гораздо старше и опытнее, годы тренировок берут свое. Но ни у одного из них глаза не изменились, а значит, ни один не достиг ранга Трансцендента».

Фридрих верил, что у него имелся некий потенциал превзойти их всех. Даже генерал-лейтенант Ваэлис, который за свою жизнь встречал сотни нейпсиликов, в этом, должно быть, не сомневался. Тогда мальчику оставалось только научиться этим потенциалом распоряжаться.

***

Время в училище текло медленно и до тошноты однообразно. Подъем в шесть – по имперскому, разумеется, потому что собственные сутки Армилии тянулись на семь часов дольше стандарта, и кадетам полагалось жить по штабному времени, а не по армилийскому. Завтрак, теория, тренировки, обед, тренировки, ужин, теория, отбой – расписание было таким же функциональным, как и сама архитектура. Фридрих очень быстро понял, что здесь его исключительность работала не как преимущество. Скорее наоборот, ведь она же его и отделяла.

Не то чтобы кадеты выказывали враждебность. Враждебность была бы понятнее, но они просто молча отстранялись: садились за обедом по-другому, в спарринги напарниками выбирали друг друга, в свободное время кучковались по углам, и Фридрих почему-то всегда оказывался не в тех углах. С ним разговаривали только по делу, когда пересекались на вынужденных совместных тренировках или занятиях. В другое время – нет.

Особенно тяжелым стал день родительских посещений. Раз в три месяца учащимся разрешалось встречаться с родителями на КПП – несколько часов на скамейках под навесом, рядом с пропускным пунктом. Кадеты с самого утра суетились у ворот, выискивая знакомые силуэты. Фридрих в первый раз тоже вышел и стоял со всеми.

Родители не приехали.

Им оказалось некогда. Отец же ознакомился с первичными отчетами и успокоился. Его сын все-таки не стал подопытным в какой-то подпольной лаборатории, а действительно поступил в специализированное училище для нейпсиликов. Посещаемость занятий стопроцентная, успеваемость на достаточно высоком уровне несмотря на достаточно сложный учебный курс, рассчитанный минимум для двадцатилетних кадетов. Карл Энгельс гордился своим гениальным сыном, поэтому можно было и не беспокоиться за него, и вместо этого сосредоточиться на получении генеральских погон.

Мать же очень хотела приехать, вот только муж ей это запретил – ему ведь любящая жена в помощницах была крайне необходима, которая к тому же являлась его личным адъютантом.

Однако Фридриху стало по-настоящему грустно, и в следующий родительский день он к воротам уже не выходил – вместо этого стоял у окна спальни и смотрел, как другие дети обнимают своих отцов и матерей, как взахлеб что-то рассказывают и при этом смеются. Удивительно, но сейчас такое зрелище его уже совсем не задевало. Правда, он не сразу это осознал, поэтому все же попытался что-то в себе нащупать, но не нашел.

«Они слабы, так как до сих пор нуждаются в поддержке и родительском тепле. Я же – нет, а значит, буду их сильнее».

Утешение это было сомнительным, но хоть такое, чем никакое. В итоге юноша отсутствие близости компенсировал тем, что полностью погрузился в тренировки, часами отрабатывал упражнения после отбоя, тогда как другие кадеты уже спали. Иногда наставники заставали его ночью в тренировочном зале и пытались отправить отдыхать.

– Энгельс, тебе нужен отдых, – говорил четырехрукий мастер Валдас, принадлежащий к расе кваров и единственный в училище достигший ранга Трансцендент.

– Отдых для слабых, – отвечал Фридрих, не прерывая концентрации.

Мастер Зенон из человеческой расы в свою очередь наоборот подстегивал к тренировкам. Способности мальчика оказались уникальными, ведь тот чудесным образом мог повторить любой другой нейпсил-аспект, то есть ему было подвластно не только управление гравитацией, но и создание различных стихий. Даже воздействовать на психику с помощью ментальных атак мальчику как-то удавалось. Правда, он сам толком не понимал, как именно это делал, да и то удавалось лишь на тех, кто слабый духом. Например, как тот Густав Райх.

К двенадцати годам юноша уже превосходил большинство старшеклассников. Пока они едва сдвигали небольшой предмет силой мысли, Фридрих заставлял левитировать дюжину тяжелых металлических сфер одновременно и удерживал защитное поле, способное выдержать прямое попадание боевого снаряда. Другие же аспекты старался лишний раз не демонстрировать.

Наставники в отчетах писали об «исключительных результатах». В тех же отчетах отдельной строкой фигурировали и другие наблюдения: склонность к манипулированию, чрезмерная жесткость к слабым, в дисциплинарных дуэлях были одни победы, причем такие, после которых проигравший тут же отправлялся в медблок. Энгельс не упускал случая утвердить превосходство, какое только подвернется.

***

Однажды на тренировочном межгрупповом спарринге случился эпизод, после которого тревожные строки в отчетах начали попадаться чаще.

Противником Фридриху достался девятнадцатилетний кадет Ренар – сын генерала, мускулистый, самоуверенный, из тех, кто подмечает каждый промах других и комментирует его громко. Младшие по его картине мира должны были всегда уступать. Фридрих в эту картину, конечно же, не вписывался, и Ренара это сильно раздражало даже несмотря на то, что Энгельс учился в другой группе.

Сын генерала давно ждал случая указать Фридриху его место – и в третьем раунде этот желанный случай получил, когда мастер Зенон, следивший за поединками, отвлекся на другую пару. Ренар тут же воспользовался моментом: превысил допустимый для тренировки уровень силы – и его энергетический удар прошел сквозь защиту Фридриха, швырнув мальчика на пол. На его плече осталась кривая полоса ожога, а в воздухе – запах паленой ткани.

– Прости, малой, – улыбнулся Ренар, глядя сверху. – Случайность.

Фридрих медленно поднялся, не обращая внимания на боль, и посмотрел на Ренара. В голубых глазах юноши на секунду полыхнуло холодное свечение – признак того, что нейпсил внутри достиг критического уровня.

– Случайность? – тихо повторил Фридрих.

Мастер Зенон, находящийся в другом конце зала, слишком поздно заметил начало разгорающегося конфликта, ведь Фридрих уже успел вытянуть руку. Нейпсил вспыхнул вокруг его ладони ослепительно-голубым светом. Ренар, конечно, попытался создать защитное поле, но тщетно, ведь Фридрих оказался быстрее. В итоге удар швырнул девятнадцатилетнего кадета через весь зал, и тот врезался в стену, после чего рухнул на пол, потеряв сознание.

– Энгельс! – рявкнул мастер Зенон, перехватывая Фридриха за плечо. – Прекрати! Немедленно!

Фридрих опустил руку, вокруг которой голубое свечение тут же погасло, а затем повернул голову в сторону наставника и спокойно на него посмотрел без всякого видимого выражения.

– Простите, мастер, это была случайность.

Зенон долго смотрел ему в глаза. Потом отпустил плечо, развернулся к остальным инструкторам:

– Отведите Ренара в медблок. Энгельс, за мной.

В кабинете мастера Фридрих стоял по стойке «смирно», лицо при этом оставалось невыразительным.

– Ты мог его убить, – сказал Зенон.

– Но не убил.

– Ты применил в три раза больше силы, чем допустимо в учебном спарринге.

– Он первым превысил допустимый уровень.

– Это не оправдание! – Зенон хлопнул ладонью по столу. – Твой нейпсил растет слишком быстро, но вот характер портится куда быстрее. Ты же ведешь себя не как воин, Энгельс. Воин не наслаждается чужой болью. Тебе стыдно должно быть!

Фридрих промолчал.

– Запомни, что сила без контроля – это путь только в одну сторону, – продолжил мастер уже тише. – Я часто видел таких, как ты. Кто-то сгорал от собственной же энергии, а другие…

Он поднял глаза, будто взвешивая, стоит ли договаривать.

– Ладно, проехали. В общем, научись контролировать свою силу, а главное – эмоции. И запомни, наконец, что нейпсил – никакая не игрушка, с помощью которой решают личные счеты.

– Но разве Империя не учит нас пользоваться любым преимуществом? – спокойно возразил юноша. – Слабые подчиняются сильным – таков закон природы.

Зенон вздохнул и устало махнул рукой – спорить с ребенком у него, видимо, сил уже не осталось.

– Иди, но только запомни вот что: однажды ты встретишь того, кто окажется гораздо сильнее тебя, а ты обязательно встретишь, и вот тогда твои же слова обернутся против тебя самого.

Фридрих вышел с едва заметной улыбкой.

«Встретить того, кто сильнее?»

Он, в общем-то, ждал именно этого с того самого дня, когда увидел на параде офицера-Трансцендента. По его мнению необходимо найти и победить сильнейшего противника, иначе вся партия теряет смысл. Именно поэтому мощь, что пухла внутри, его вовсе не пугала. Скорее даже наоборот – он использовал каждую свободную минуту, чтобы ее разогнать.

***

Однажды мастер Валдас задержал Фридриха после занятий.

– Энгельс, подойди, – позвал он, когда остальные кадеты разошлись.

Фридрих подошел, не выдавая беспокойства.

– Подозреваю, что ты постоянно задумываешься над причинами… – начал квар, глядя ему в глаза, – почему до сих пор не стал Трансцендентом несмотря на свои впечатляющие способности.

Фридрих молчал, ожидая продолжения.

– Знаешь, что это значит? – спросил Валдас.

– Что я недостаточно силен?

– Нет, – покачал головой квар. – Твой объем сущности нейпсила уже достиг критической точки. Но ты все еще не можешь им управлять в полной мере. Для этого не хватает только психоэмоционального потрясения. И у каждого нейпсилика оно происходит по-разному. Риск, впрочем, тоже есть.

– Какой?

– Переход на второй порядок – это всегда удар по организму, причем сильный. Кто-то не выдерживает: у одних ломается разум, у других тело разносит изнутри собственной энергией.

– Я выдержу, – тихо сказал Фридрих.

Валдас вздохнул – не первый раз слышал такую уверенность от мальчишки, который еще не видел, как именно людей разносит изнутри.

– Надеюсь, что прав. Потому что если нет… то Империя потеряет величайшего нейпсилика поколения, а я – ученика.

Фридрих не ответил, вместо этого просто кивнул и вышел из зала, но вот в коридоре все же остановился, прислонившись к холодной стене.

Трансцендент. Вот она, цель. Мечта, если это слово тут вообще применимо. Не сила сама по себе, а то, что выше нее, – господство.

«Я пройду через переход, чего бы это ни стоило».

***

Когда Фридриху было четырнадцать лет, посреди обычного учебного дня его неожиданно вызвали к директору.

Юноша шел по длинным коридорам, ощущая на себе любопытные взгляды кадетов, ведь вызов к директору всегда означал что-то серьезное: либо дисциплинарный разбор, либо новости, которые, как правило, оказывались неприятными. Поэтому Фридрих перебирал в памяти последние недели: серьезных конфликтов не происходило, да и нарушений тоже не припоминалось, тренировки шли по плану, успеваемость держалась на высоте. Значит, дело в новостях.

«Вот только в каких?»

Дверь кабинета была массивной, из темного дерева, с гербом Императорского полка Гвардии – гексагональной звездой, окруженной двенадцатью малыми звездами, размещенной между скрещенными мечами снизу и короной сверху.

Фридрих постучал дважды.

– Войдите.

Директор Вольфганг Штраус сидел за широким столом, сложив руки перед собой. Лицо у него было такое, какое обычно бывает у военных, когда они собираются сообщить новости определенного сорта. Фридрих этот тип лица уже знал.

– Садись, Фридрих.

Мальчик опустился на стул, автоматически выпрямив спину. Первое время Штраус смотрел на него долгим, оценивающим взглядом, словно подбирал слова. Вот только подбор слов ему был не свойственен, ведь директор, как правило, говорил без церемоний.

– Три дня назад имперский гарнизон в созвездии Галландий подвергся массированной атаке сквижей, – начал он ровным, официальным тоном. – Ты, возможно, слышал об этой войне. Сквижское Королевство воюет с Империей уже шесть веков, и Галландий – одна из самых горячих точек на этом фронте. Противник превосходил численностью в пять раз, гарнизон держался двенадцать часов, но подкрепление не успело подойти вовремя.

Фридрих слушал, не шевелясь. Где-то на краю сознания мелькнуло: «Почему он рассказывает это мне?»

– Все подразделение погибло, выполняя свой долг перед Империей, – продолжил Вольфганг, и в официальном тоне впервые проступило что-то человеческое. – Твои родители, полковник Карл Энгельс и старший лейтенант Мария Энгельс, служили в этом гарнизоне.

Фридрих смотрел на директора, не мигая. Слова дошли, это точно, но юноша почему-то не смог их осмыслить, поэтому услышанное зафиксировал одной аккуратной строчкой, как зафиксировал бы новый параграф устава. Только и всего.

– Империя не забывает своих героев, – тихо добавил Вольфганг. – Тебе назначено специальное пособие в размере двойного оклада. Ты остаешься в нашем кадетском училище до конца обучения, все расходы покрываются Империей. И если понадобится психологическая поддержка – обратись к штатному консультанту.

Юноша не проронил ни слова. Просто сидел и смотрел на директора. Внутри было ровно – не больно, не пусто, просто ровно, как будто в этом отделе у него выключили питание.

«Отец мертв. Мать мертва».

Слова без эха. Он попытался представить их лица, но вышло плохо, потому что образы плыли. Когда он видел их в последний раз? Два года назад? Три? Даты у Фридриха обычно держались в памяти твердо, на этот раз – нет.

– Можешь идти, – осторожно сказал Вольфганг. – Если надо… возьми день.

Фридрих встал, отдал честь и повернулся к двери. Рука уже легла на ручку, когда директор окликнул его.

– Энгельс, твой отец был одним из лучших офицеров, которых я знал. Он гордился тобой. Помни об этом.

Юноша остановился, но не обернулся, затем кивнул и молча вышел.

В коридоре было шумно – между занятиями кадеты толпились у окон, смеялись, что-то обсуждали, но Фридрих шел сквозь них, не замечая. Ноги сами несли его в сторону спальни.

***

Общежитие было практически пустым. Двое младших кадетов сидели на своих койках: один сосредоточенно писал письмо, другой рассматривал голографическую фотографию, явно семейную.

Фридрих прошел в дальний угол к своей койке и опустился на нее. Над койками других учащихся висели фотографии родных. Над его – глухая стена. Энгельсы фотографий не присылали, все некогда было.

«Гордился».

Слова директора до сих пор эхом отозвались в голове. Юноша попытался вспомнить последнюю встречу с отцом на краткосрочных каникулах. Полковник Энгельс был в форме, спина прямая, как всегда. Они сидели в кафе на военной базе. Отец еще спрашивал про тренировки.

– Ты демонстрируешь выдающиеся результаты, Фридрих, – говорил он, и в его голосе было то, что директор только что назвал гордостью. – Инструкторы присылают отличные отчеты. Продолжай в том же духе. Энгельсы всегда служили Империи с честью.

– Да, отец.

– Я верю, что однажды ты станешь великим офицером, который превзойдет меня.

От таких воспоминаний Фридрих сжал кулаки. Что-то внутри него все же дрогнуло, но тут же замолкло, как будто кто-то щелкнул выключатель, и кроме пустоты ничего уже не осталось.

«Теперь он не увидит, как я его превосхожу».

Он лег на койку и уставился в потолок. Рядом младший кадет закончил письмо, загрузил на пластинку и вскочил, радостно улыбаясь:

– Наконец-то! Мама, должно быть, страшно переживает, что я давно не писал. Но уже сегодня она получит мое письмо!

Его сосед засмеялся:

– А мои родители приедут на следующей неделе. Вот жду – не дождусь.

Фридрих слушал их, но не слышал. У них были родители, семья, то есть что-то, что соединяло их с обычным миром, в котором мама переживает, отец приезжает, они пишут письма и ждут тебя дома.

У Фридриха теперь и этого не было.

Он не пошел на ужин, до самой ночи так и пролежал на койке, глядя в темноту. Другие кадеты вернулись, приготовились ко сну и уже о чем-то шептались. Кто-то к Энгельсу все же подошел, спросил, все ли с ним хорошо, и получил односложный ответ «да».

Когда все заснули, Фридрих продолжал лежать с открытыми глазами и все пытался вызвать слезы или хоть какую-то другую реакцию, подтверждение, что он все еще человек, способный чувствовать. Вот только глаза оставались сухими.

«Почему я ничего не чувствую?»

Ответ упорно не хотел приходить, но все же пришел.

«Потому что я отдалился от них давно и между нами не было настоящей близости. Существовали только долг, обязательство и несбывшиеся ожидания».

Родители видели в нем продолжение династии Энгельсов, но при этом не приезжали и письма не присылали, считая такие вещи ненужной мелочью. Они любили юношу по-своему, но эта любовь оставалась формальной, почти как рапорт командиру: подавалась в установленные сроки, в нужном тоне и по утвержденной форме.

Теперь даже такой любви больше не будет.

Что-то внутри Фридриха в эту ночь надломилось. Не с треском и не с криком. Просто тихо. Как трещина на ледяной корке: вот ее еще нет, вот она уже есть, и невозможно сказать точно, в какой момент она появилась.

Последняя нитка, связывавшая его с обычным миром, оборвалась. Семьи не было. Друзей тоже, ведь они по-прежнему в его картину мира не вписывались. Тепло и поддержка даже не предполагались. Оставались только амбиции, а если говорить точнее, то очень спокойное намерение стать тем, кем он должен был стать, – сильнейшим.

***

Той же ночью, в трех корпусах от общежития, мастер Валдас стоял у окна своего кабинета и смотрел на темное здание, в котором проживал Энгельс. Верхнюю пару рук квар сложил за спиной, нижняя пара спокойно лежала на поясе. Он знал, что юноша не спит, и знал, в какой именно угол спальни тот ушел и что сейчас в нем примерно происходит.

– Почему вы уверены, что это не запустит переход? – негромко спросила инструктор Галлия, стоявшая рядом.

– Смерть родителей – одно из сильнейших потрясений, какие может пережить ребенок. Для нейпсилика, чей объем силы дошел до критической точки, такая утрата нередко становится катализатором. Лично я знаю о трех подобных случаях. Все три – мои бывшие ученики.

– Но не у него, – закончила за него Галлия.

– Не у него, – подтвердил Валдас. – Энгельс не пережил утрату. Он ее, грубо говоря, отключил, то есть закрыл, как закрывают поврежденный отсек на корабле, чтобы не разгерметизировать остальное. Причем настолько глубоко закрыл, что до нейпсила боль теперь не достанет.

Он наконец отвернулся от окна, и нижняя пара его рук медленно опустилась вдоль тела.

– Переход же не требует страданий. Главное условие становление Трансцендента – это чтобы у нейпсилика лопнуло мировоззрение, то есть чтобы он лоб в лоб столкнулся с тем, чего в его картине мира быть не могло, а затем собрал картину заново. К сожалению, Энгельс уверен, что является сильнейшим, и в его понимании сила решает все. Поэтому смерть родителей эту веру не подорвала, скорее наоборот – укрепила.

Инструктор молчала.

– Однажды он станет Трансцендентом, – тихо сказал Валдас. – В этом я не сомневаюсь. Только случится это в тот день, когда кто-то разрушит его иллюзию всемогущества. И боюсь, что зрелище будет… не из приятных.

Галлия кивнула, не произнеся ни слова – да и что тут было говорить.

***

В общежитии Фридрих уже проваливался в сон. Последняя мысль перед тем, как он заснул, оформилась тихо и спокойно, прям как формулировка какого-то закона.

«Чувствовать – это слабость. Нуждаться в ком-то – тоже. Значит, всего этого следует избегать любой ценой».

Когда он наконец заснул, на его лице так и не появилось ни слез, ни боли. Не было, в общем-то, вообще ничего.

Глава 3. Вызов

Следующие четырнадцать дней слились в единый изматывающий процесс.

Фридрих почти не спал. Каждую ночь он приходил в тренировочный зал после отбоя и часами работал с нейпсилом. Силой мысли поднимал десятки металлических сфер одновременно, создавал защитные поля, разрушал мишени псионическими ударами, даже использовал элементальные техники, освоенные полгода назад. Работал до тех пор, пока руки не начинали дрожать от истощения, а голова – раскалываться от перегрузки.

Так-то боль помогала. Чем тяжелее становилось телу, тем меньше оставалось места для всего остального, в том числе и для мыслей о родителях.

Наставники замечали темные круги под глазами, видели, как он шатается после занятий. Мастер Валдас даже попытался поговорить:

– Фридрих, горе нельзя заглушить тренировками. Тебе нужно...

– Мне нужно стать сильнее, – обрезал его мальчик ровным, безэмоциональным тоном. – Отец погиб, потому что оказался недостаточно силен, чтобы выжить, а я повторять его ошибку не намерен.

Валдас хотел возразить, но, посмотрев Фридриху в глаза, промолчал. Ведь они были пустыми, и в них боли не чувствовалось совсем.

***

День выпускных экзаменов старшего курса пришел неожиданно быстро.

Для училища это было событием первостепенной важности, потому что оно являлось последней демонстрацией способностей перед переводом в Военную академию имперского щита ордена Ваалстанина. Весь персонал собрался в большом тренировочном зале, даже младшим кадетам разрешили подняться на трибуны. Правда, мест далеко не всем хватило, поэтому разрешили присутствовать лишь отличникам, в число которых входил и Фридрих.

Он сидел на верхнем ярусе трибун, наблюдая за происходящим внизу. Помещение было огромным – сто метров в ширину и столько же в длину, укрепленное металлическими конструкциями, способными выдержать боевое применение нейпсила. По периметру стояли защитные экраны, чтобы зрители не пострадали от случайных выбросов энергии.

В центре, за длинным столом, расселась прибывшая комиссия из руководства Гвардии: различные командующие секторов их всех трех Гвардейских армий, а также один представитель из Императорского полка. Трое людей, эльнар, дварн, квар – все генералы, облаченные в парадные мундиры. Директор училища, Вольфганг Штраус, представлял их по очереди, но внимание Фридриха привлек только один – кхарданский офицер, занявший место с краю.

Высокий, мускулистый, с бритой наголо головой. Кхарданы – раса, населяющая лишь одну из планет в южном секторе. Исторически так сложилось, что у них существует лишь три касты: жрецы, воины и рабы. В культурном плане их развитие остановилось давно, так как любое инакомыслие искоренялось быстро и безжалостно. Видимо, и этот офицер дорос до генеральских погон лишь благодаря бескомпромиссности.

– ...генерал-майор Джикан Тайзай, легенда батальона «Штурм» Императорского полка Гвардии, – объявил Вольфганг с нескрываемым уважением в голосе, что и неудивительно, ведь представители Императорского полка сюда практически никогда не приезжали.

Тайзай кивнул, не улыбнувшись. Лицо у него ничего не показывало, причем каменным его не назвать, потому что каменные лица бывают только у людей, которые свою маску все-таки держат сознательно. У кхардана просто не было причин дергать лицевыми мышцами. Глаза, как и у других генералов, – совершенно обычные, а если точнее, то темно-карие, без малейшего намека на наличие нейпсила.

Фридрих отметил это: «Первого порядка. Сильный, но не Трансцендент. Значит, легендой его называют за глубокое тактическое мышление и огромный боевой опыт».

Правда, где-то на краю сознания все же мигнуло старое воспоминание, когда на параде отец говорил про сильнейших нейпсиликов третьего порядка: «Они способны скрывать изменения в глазах, делая их совершенно обычными».

Фридрих на полсекунды задумался. Легенда Императорского полка. Обычные глаза. Слишком спокойное поведение.

Потом отбросил мысль. Бывают вещи, которые не происходят, и эта была из таких.

«Титан? Здесь? На экзамене в провинциальном училище? Абсурд. Таких единицы во всей Империи, и они не тратят время на подобные мероприятия. Обычные глаза означали первый порядок. Высокий уровень, но все же первый».

Две недели бессонницы и работы до собственного предела свое дело сделали, ведь в шесть лет Фридрих такую несостыковку заметил бы за секунду, но сейчас, в четырнадцать, от нее просто отмахнулся. Гордыня, разъевшаяся на годах легких побед над сверстниками, была в этот момент громче обычной осторожности – она подсказывала очень удобную версию событий, и Фридрих эту версию принял. Версия гласила: я особенный, причем почти Трансцендент, поэтому любого из них одолею за несколько минут.

Экзамены начались.

Первым вышел старшекурсник по имени Виктор Клаус, считающийся одним из лучших в выпуске. Ему было тридцать четыре года, обладал крепким телосложением. Он продемонстрировал свою специализацию – управление огнем. Нейпсил вспыхнул вокруг его рук, превращаясь в языки оранжевого пламени, затем Клаус создал огненную сферу размером с человеческую голову, заставил ее вращаться, после чего разделил на десяток малых огненных снарядов, которые одновременно поразили все мишени.

Комиссия одобрительно кивала, а Штраус комментировал:

– Кадет Клаус демонстрирует стабильный контроль над элементальной специализацией. Уровень первого порядка, верхняя граница. Рекомендуется к зачислению в Академию.

Следующей вышла девушка того же возраста по имени Марта Вайс. Ее специализацией было усиление чувств и восприятия. Она закрыла глаза, и нейпсил вспыхнул вокруг ее головы бледно-голубым свечением. На экране отобразились результаты сканирования: ее зрение усилилось в тридцать раз, слух – в пятнадцать, скорость реакции выросла втрое, причем все это относительно стандартных медицинских показателей гвардейцев.

– Полезная специализация для разведки и снайперской поддержки, – объявил Вольфганг.

Фридрих смотрел и мысленно оценивал, что огонь можно подавить гравитацией, то есть просто лишить пламя кислорода, сжав воздух, и тогда пламени становится решительно нечем гореть. А усиление чувств бесполезно в прямом бою с противником, физически превосходящим тебя. Ты только сможешь лучше рассмотреть, как тебя раздавливают.

Третьим вышел тридцатитрехлетний кадет Эрих Шмидт, у которого специализация заключалась в усилении физических возможностей. Нейпсил окутал его тело серебристым свечением, и мышцы напряглись. После чего Эрих одним ударом разбил металлический блок толщиной в десять сантиметров, затем прыгнул на высоту пяти метров и спрыгнул, приземлившись без повреждений.

Фридрих усмехнулся про себя: «Бесполезно против гравитации. Я могу просто поднять его в воздух, и никакая физическая сила ему не поможет».

Дальше пошли остальные: ледяные конструкции, электрические разряды, кратковременная неосязаемость, элементальные комбинации. Все в пределах первого порядка и без каких-либо исключений.

«Гравитация работает против всего».

Внутри у Фридриха стремительно росло скучное разочарование со смесью презрения.

«Они очень слабые. Годы тренировок, и это все, на что они способны?»

Большинство нейпсиликов так-то ограничивались лишь своей врожденной специализацией, например, управлением огнем, поэтому им было практически невозможно освоить что-то за пределами своей природы.

А вот Фридрих на их фоне отличался. Годы одиночества и непрерывных тренировок научили его экспериментировать с нейпсилом теми способами, которые другие считали бессмысленными. И в итоге он научился изменять сам способ взаимодействия с собственной энергией, иными словами, ее иначе формировать и направлять по другим путям, имитируя чужие стили.

Огонь, лед, электричество, физическое усиление – Энгельс практически все освоил на базовом уровне. Не на уровне мастеров, конечно, ведь мастер своей специализацией владел в совершенстве и мог превзойти юношу в чистой мощи конкретной техники. Но у Фридриха в распоряжении уже имелся десяток разных инструментов, и в нужный момент он мог достать тот, которого противник никак не ожидает.

«Я их превосхожу, причем любого. Даже будучи вдвое младше, даже обладая другой специализацией. Но все это я смогу с легкостью повторить».

Эта мысль крутилась в голове, становясь все навязчивее. Фридрих пытался отогнать ее, ведь высокомерие опасно. К тому же мастер Зенон предупреждал об этом, с чем юноша был полностью согласен. Вот только голос внутри все не замолкал.

«Отец погиб, сражаясь с врагами Империи. А эти... эти только играют в войну. Если бы Империя отбирала только лучших...»

Последним вышел Рейнхард Мюллер, считающийся одной из легенд училища. Среди выпускников он оказался самым молодым, но в то же время самым сильным. Ему было всего тридцать лет, но каждое его действие на арене уже демонстрировало глубокое понимание своих возможностей, а также выдавало абсолютную, непоколебимую убежденность в собственной исключительности.

Его специализация заключалась в кинетической манипуляции, то есть в управлении движением объектов. Рейнхард силой мысли поднял три десятка металлических сфер и начал ими вырисовывать сложные узоры: восьмерки, спирали, объединяя в различные цепи. Затем одновременно метнул их все в разные мишени – и каждая сфера попала точно в цель. В финале своего выступления выставил защитное поле, которое выдержало прямой удар тяжелого пулевого орудия.

Трибуны взорвались аплодисментами, комиссия при этом громком совещалась, кивая друг другу.

– Выдающийся результат, – объявил Вольфганг. – Кадет Мюллер демонстрирует уровень, сравнимый со вторым порядком. Безусловная рекомендация к зачислению в Академию.

Рейнхард отдал честь и вернулся на трибуны под восторженные крики однокурсников и младших, а вот Фридрих смотрел на него с нескрываемым презрением, чувствуя как внутри что-то закипало. Юноша понимал, что испытывает уже тяжелое разочарование от низкого порога стандартов в училище.

«Кинетическая манипуляция? Близок к переходу на второй порядок? Вздор! Я уже чувствую в себе силу Трансцендента».

«И моя гравитация гораздо мощнее его кинетики. Он всего лишь двигает объекты, а я меняю саму основу их движения. Поэтому я сильнее его! Значительно сильнее».

Директор Штраус поднялся, обращаясь к комиссии:

– Это завершает демонстрационную часть выпускных экзаменов. Господа, если у вас есть вопросы...

– Это все?!

Голос Фридриха прозвучал громче, чем он сам того ожидал, и эхо услужливо разнесло слова по залу. Все головы повернулись к верхнему ярусу трибун. Штраус нахмурился.

– Энгельс, экзамены – для старшего курса. Ты не имеешь права...

– Я сильнее любого из них!

Тишина.

Фридрих встал и пошел вниз по ступеням трибуны. Каждый его шаг был отчетливо слышен. Кадеты смотрели на него – кто с недоумением, кто с насмешкой; Рейнхард Мюллер скрестил руки на груди и улыбнулся уголком рта так, как улыбаются взрослые мальчишке, говорящему очевидную глупость.

Фридрих дошел до края арены и остановился, глядя прямо на комиссию.

– Мне всего четырнадцать лет. Я учусь меньше любого из выпускников. Но я смогу победить каждого из них в честном поединке.

Штраус побледнел.

– Энгельс, немедленно вернись на место! Это неслыханная дерзость…

– Пусть говорит.

Спокойный голос Тайзая остановил директора, как стопор.

Генерал поднялся, обогнул стол и неторопливо направился к краю арены. Походка была неспешной, почти безразличной, вот только кхардан по своей природе не признает компромиссы – и одно это уже настораживало больше, чем любая демонстрация силы. Он остановился в трех метрах от Фридриха и принялся изучать мальчика своими темно-карими глазами.

– Ты уверен в своих словах, кадет?

– Так точно, товарищ генерал-майор.

– На чем основана уверенность?

Фридрих на мгновение замялся. На чем, собственно? Внутри у него мелькнули сразу несколько ответов, и ни один из них не годился для произнесения вслух. Чувство превосходства? Боль, требующая выхода? Желание доказать кому-то, что Энгельсы рождены для большего? Все это было правдой, и все это вряд ли стоило говорить генералу.

– На силе, товарищ генерал-майор. Я чувствую нейпсил лучше остальных, а также я уже достиг критической точки, поэтому скоро стану Трансцендентом.

Генерал медленно кивнул, лицо при этом не изменилось.

– Любопытно, – протянул он. – Юношеский максимализм или реальная оценка собственных возможностей?

Тайзай обернулся к остальным членам комиссии.

– Что скажете, господа? Позволим кадету доказать свои слова поединком?

– Этот мальчишка? – пожилой эльнарский генерал из состава комиссии нахмурился. – Сколько ему вообще лет? Штраус!

– Четырнадцать, – еле слышно произнес директор.

– Четырнадцать?! – взорвался дварнский генерал. – Да он будет уничтожен! Джикан, ты в своем уме? У него кости еще не выросли в полную меру.

– Возможно, – согласился Тайзай. – Но урок смирения иногда полезнее похвалы.

– Урок?! – рявкнул дварн. – Урок смирения он получит после нашего отказа!

– Доган, потише, – тихо вмешался эльнар. – Джикан, я не против поединка. Кого предлагаешь?

Тайзай ухмыльнулся и перевел взгляд на Фридриха.

– Я принимаю твой вызов, кадет. Но проверять предел прочности будут не выпускники. Это сделаю я.

Аудитория отреагировала ожидаемым ступором, ведь разрыв в статусе и боевом потенциале был слишком очевиден для всех присутствующих. Директор Штраус, моментально просчитав юридическую и моральную ответственность училища за последствия этого неизбежного избиения, набрался смелости и попытался вмешаться.

– Товарищ генерал-майор, уровень риска неприемлем! Мальчик не осознает последствий...

– Он сам выбрал этот путь, – холодно отрезал Тайзай. – Правила простые: до полной недееспособности или капитуляции одного из участников, смертельные удары не наносить, но без поблажек.

Он снова посмотрел на Фридриха.

– Согласен?

Фридрих смотрел на генерала, оценивая свои шансы. Разница в боевом опыте была колоссальной, с этим явно не поспоришь, но его глаза не показывали признаков Трансцендента. Значит, он является первого порядка и, скорее всего, уже достиг своей критической точки.

«Будет сложно, но шансы есть».

– Согласен, товарищ генерал-майор.

– Тогда через три дня, – объявил Тайзай. – Это даст тебе время подготовиться. Или передумать.

Фридрих отдал честь.

– Я не передумаю, товарищ генерал-майор.

– Увидим.

Тайзай развернулся и вернулся на свое место так, как будто ничего особенного сейчас не происходило, а вот Штраус смотрел на Фридриха с очевидным беспокойством. Кадеты же тихо шептались, среди них преобладало нервное возбуждение и скепсис.

Фридрих поднялся обратно на верхний ярус, чувствуя на себе десятки взглядов. Только сейчас, когда адреналин начал спадать, он более или менее осознал масштаб того, что только что сделал.

«Я бросил вызов легенде Императорского полка…»

Семя сомнения начало потихоньку прорастать, напомнив Фридриху слова мастера Зенона, сказанные после спарринга с Ренаром: «Однажды ты встретишь того, кто сильнее тебя, а ты обязательно встретишь, и вот тогда твои же слова обернутся против тебя самого».

Однако он тут же отмахнулся от этих тревожных мыслей, ведь боль от утраты, разросшаяся за две недели, оказалась сильнее.

«Отец погиб, потому что был слабым. Но я докажу, что Энгельсы – сильнейшие».

***

Первые сутки Фридрих проспал. Тело сдалось от накопившейся усталости, поэтому он отрубился сразу же после завтрака и проснулся на рассвете следующего дня. Сон, впрочем, отдыха не принес.

Оставшиеся два дня он посвятил подготовке. Первым делом попытался найти информацию о Тайзае в училищной библиотеке и открытых военных архивах.

Результат оказался разочаровывающим.

Джикан Тайзай, генерал-майор Императорского полка Гвардии, служба в батальоне «Штурм». Участие в двенадцати крупных кампаниях. Множество наград. Список побед над врагами Империи.

Но ни слова о его реальных способностях. Ни одной записи о демонстрации нейпсила. Все досье были засекречены выше уровня доступа училища. Даже директор Штраус не мог получить подробности – Фридрих видел, как тот пытался запросить данные и получил отказ с пометкой «Информация ограниченного доступа».

Среди кадетов и инструкторов ходили только легенды. Туманные истории о том, как Тайзай в одиночку взял вражескую крепость. Как выжил в безнадежной ситуации. Как его боялись даже союзники. Конкретики не было. Никто не видел его в бою лично. Никто не знал даже его порядка.

«Засекречено, – подумал Фридрих. – Значит, действительно силен. Определенно верхний предел первого порядка плюс какая-то уникальная боевая техника. Что ж, у меня тоже не самые предсказуемые приемы».

Оставшееся время Фридрих посвятил тренировкам, но в этот раз себя не изматывал. Просто повторял техники, прокручивал в голове различные сценарии, считал варианты, как в шахматной партии, вот только в ней фигуры предсказуемы – ходят куда положено и ничего не выдумывают. А вот Тайзай не был фигурой. Хотя это Фридриха не особо пугало, он же верил, что его собственный потенциал – приближение к рангу Трансцендента, гравитационная специализация, усиленная владением чужими стилями, – компенсирует разницу в опыте.

***

Утро дуэли встретило училище густым, влажным туманом. Фридрих проснулся раньше всех, вышел во двор и стоял, вдыхая холодный воздух. Внутри страха не было, осталась только пустота, к которой он за эти две с половиной недели уже почти привык, и раздраженное желание доказать что-то, чего сам толком не мог сформулировать. Себе? Отцу? Системе, которая отправила отца на смерть?

Впрочем, какая разница?

«Главное – победить».

К полудню весь персонал училища собрался на большом тренировочном стадионе. Трибуны были забиты кадетами, инструкторами, даже обслуживающим персоналом. Все пришли посмотреть на невиданное: четырнадцатилетний мальчишка против легенды Императорского полка Гвардии. Зрелищ подобного рода даже в столь элитном училище на памяти живущих еще не случалось.

Арену расчистили – триста метров в радиусе, ровный слой утоптанной земли. По периметру мерцали мощные защитные энергобарьеры, рассчитанные выдержать удары даже нейпсиликов второго порядка. Такие размеры обусловлены тем, что на меньшей площади бой высокоуровневых нейпсиликов имел свойство кончаться жертвами на трибунах.

Директор Штраус и члены экзаменационной комиссии заняли места в бронированном смотровом ложе на высоте пятнадцати метров над ареной, оснащенном дополнительным защитным полем. Лицо директора транслировалось на огромных экранах по всему стадиону, и оно было настолько мрачным, что лучше бы вообще никуда не транслировалось.

Фридрих вышел на арену под тишину. Никто не аплодировал, никто не кричал слов поддержки. Он прошел к центру огромной арены – отсюда трибуны казались далекими, почти игрушечными.

Тайзай появился с противоположной стороны.

Он был в темных тренировочных брюках, без верхней одежды. Мускулистый торс кхардана покрывали старые шрамы, появившиеся от таких ранений, которые обычный человек пережить не сможет. Кожа светлая, как у большинства его расы. От шеи до пресса тянулась татуировка: алый кулак, раскалывающий каменную плиту. Кулак выглядел убедительно. Плита тоже. Генерал шел медленно, уверенно, руки свободно висели вдоль тела.

Они остановились на расстоянии ста метров друг от друга – стандартная дистанция для дуэлей нейпсиликов. Пространства вокруг было достаточно, чтобы развернуть любые техники.

Фридрих невольно сглотнул. Даже на таком расстоянии Тайзай выглядел внушительно – чуть более двух с половиной метра роста, широкие плечи, бритая наголо кхарданская голова – в полтора раза крупнее человеческой, и шея под ней соответствующая, толще человеческой раза в два. Движения у генерала были экономными, без единого лишнего жеста – кхарданская воинская культура от своих требует именно этого. И совершенно обычные темно-карие глаза. Без малейшего намека на нейпсил.

Однако на долю секунды мальчику показалось, что воздух вокруг генерала дрогнул.

Глава 4. Дуэль

Директор Вольфганг Штраус зачитывал протокол по громкой связи. Фридрих слушал его ровный, чеканный голос и ясно понимал: руководство просто прикрывает себя. Вся эта показательная официальность служила одной цели – заранее снять с училища любую ответственность за последствия поединка.

– Внимание. Оглашаю правила, – разносилось над ареной. – Дуэль продолжается до полной потери сознания или официальной капитуляции одного из участников. Нанесение смертельных ударов категорически запрещается. В случае получения травм, угрожающих жизни, бой немедленно останавливается, а участники не препятствуют дежурной медицинской бригаде.

После оглашения правил возникла заминка. Штраус явно колебался, но все же решился на отчаянную попытку избежать катастрофы:

– Кадет Энгельс... Устав позволяет отозвать вызов до начала поединка. Никаких взысканий не последует, в личное дело это не пойдет. Вы еще можете отступить. Это не будет считаться позором.

Фридрих расценил эти уговоры как жалкое проявление всеобщей слабости. Директор откровенно боялся ситуации, которую не мог контролировать. Вместо того чтобы тратить время на презрение, мальчик просто нашел объектив ближайшего дрона-наблюдателя. Ему нужно было, чтобы комиссия в ложе восприняла его отказ напрямую, без посредников.

– Я готов, товарищ директор.

Через динамики было слышно, как Штраус вздохнул. Потом голос снова стал официальным:

– Дуэль начинается по моему сигналу. Участники, приготовьтесь.

Тайзай позы не изменил. Руки вдоль тела, взгляд спокойный и внимательный, как у штабного офицера, который ждет от подчиненного доклада, причем заранее знает, каким этот доклад будет.

Фридрих принял боевую стойку. Ноги на ширине плеч, руки перед собой, нейпсил уже циркулировал в теле и был готов вспыхнуть в любой момент.

– НАЧАЛИ!

Фридрих ударил первым.

Нейпсил вспыхнул вокруг его рук синеватым свечением. Юноша метнул мощный псионический выброс прямо в грудь Тайзая. Снаряд пронесся через арену со свистом, оставляя за собой светящийся след.

Однако Тайзай даже не пошевелился, хотя пространство перед ним пошло плотной рябью, и удар врезался в это искажение, рассыпавшись искрами.

«Дебютный размен. Понятно».

Он не дал противнику времени на контратаку. Выжимая из себя предел гравитационного контроля, юноша потянулся к дальнему краю стадиона. Двести метров дистанции. Три стальные тренировочные сферы – каждая весом в полтонны – с тошнотворным скрежетом вырвались из креплений и взмыли над ареной. Он обрушил их на Тайзая одновременно, с трех разных сторон, перекрывая пути отхода.

Генерал снова не пошевелился, но сферы остановились в метре от него, зависли, словно потеряв всякий интерес к собственному движению, и упали на землю.

«Что?»

Мысль Фридриха споткнулась. Это был не кинетический щит. Тайзай не отбивал металл – он просто перехватил гравитационный контур, подчинив себе чужое поле. Но для такого прямого обнуления энергии нужно было обладать рангом, как минимум, Трансцендента. Хотя нет. Энгельс, наверное, тоже на такое способен.

– Продолжай, кадет, – ровный голос генерала без труда перекрыл гудение силовых полей стадиона. – Покажи все, на что способен.

Внутри у Фридриха коротко полыхнуло.

«Хорошо, продолжим».

Он переключился на элементальные техники. Нейпсил вокруг правой руки превратился в оранжевое пламя – Фридрих собрал огненную сферу размером с голову и метнул в Тайзая. Одновременно с этим левой рукой собрал ледяные шипы и выстрелил ими.

Огонь и лед – противоположности, но вместе они должны были дезориентировать противника на создании защиты.

Тайзай вместо этого просто зевнул.

Огненная сфера угасла в метре от него, как будто кто-то выключил пламя, а ледяные шипы испарились.

Фридрих не дал себе времени на сомнения. Он тут же создал десяток псионических снарядов и метнул их с разных сторон одновременно. Добавил электрические разряды – молнии вспыхнули между его пальцев, устремившись к Тайзаю синими змеями. Одновременно заставил левитировать десяток малых металлических обломков вокруг генерала, пытаясь создать клетку из движущихся объектов.

Все одновременно, но все атаки остановились в нескольких метрах от Тайзая, как будто наткнулись на невидимую стену. Псионические снаряды рассеялись, молнии разрядились в воздух, а обломки замерли, после чего так же, как и сферы упали на землю.

– Продолжай, – повторил Тайзай без тени усталости.

Фридрих стиснул зубы и мгновенно перестроил схему атаки, перенаправляя нейпсил вовнутрь для усиления физических возможностей. Мышцы предельно натянулись, накачиваясь энергией для форсированного рывка.

Он сорвался с места, оставляя за собой размытый след. Сто метров за три секунды. Земля под ногами лишь вспахивалась мелкими комьями.

Долетев до Тайзая, юноша нанес удар кулаком, усиленным гравитационным полем. Удар, который мог бы пробить бронированную дверь, но он так и не достиг цели. Тайзай даже не пытался его блокировать жестким блоком – он просто сместил вектор атаки открытой ладонью, мягко уводя колоссальную кинетическую энергию в пустоту.

– Ближний бой? – ровно спросил генерал. – Любопытный выбор.

Он легко толкнул Фридриха в грудь. Причем толкнул действительно легко, но того отбросило на пятьдесят метров. Юноша едва удержался на ногах, тормозя себя гравитацией. Дышал уже тяжело.

«Почему он такой спокойный?! Почему ни одна атака не работает?» – задавался он вопросами, а затем попробовал совершенно иную атаку. Создал отвлекающие иллюзии вокруг Тайзая, попытавшись исказить ему восприятие самого пространства, чтобы затем нанести решающий удар. Данная техника была освоена совсем недавно, поэтому ее юноша еще толком не отработал, но сейчас было не до осторожности.

Однако Тайзаю понадобилось моргнуть всего лишь раз, чтобы иллюзии рассеялись.

– Слабо, – произнес он без насмешки, скорее констатируя. – Ментальные техники требуют годы практики, а у тебя нет контроля.

Паника поднялась изнутри короткой холодной волной. Фридрих использовал почти половину своих сил – намного больше, чем планировал к этому моменту партии. Обычно эти же приемы требовали вдвое меньше энергии, но паника мешала контролю, заставляя вкладывать в каждый удар избыточную мощность.

А у Тайзая дыхание даже не дрогнуло.

– Это все? – спросил генерал.

– Нет.

Фридрих переключился на сложные комбинированные атаки. Он создал гравитационное поле повышенной тяжести вокруг Тайзая, пытаясь прижать его к земле. Одновременно выпустил огненное кольцо, расширяющееся от себя во все стороны. Следом – ледяные шипы с одной стороны и электрические разряды с другой. Заставил левитировать десятки металлических обломков и метнул их в генерала, увеличивая скорость гравитацией. Попутно создавал иллюзорные снаряды для отвлечения внимания. Все это полетело уже без какого-либо расчета.

Безуспешно.

– Хаотично, – тихо произнес Тайзай. – Ты тратишь энергию без контроля. Много мощности, ноль дисциплины. Настоящий воин знает, когда атаковать, а когда ждать.

Он сделал паузу, разглядывая Фридриха как оппонента, вскрывшего свой план слишком рано и бездарно пожертвовавшего фигурами, то есть никакой угрозы можно было уже не ждать.

– Моя очередь, – добавил он почти мягко.

И исчез.

Фридрих не успел моргнуть, как почувствовал мощный удар в спину, выбивающий воздух из легких. Юноша отлетел вперед и в воздухе попытался создать защитное поле, но не успел даже коснуться земли, потому что второй удар настиг его сбоку, в ребра. Что-то хрустнуло, и боль резанула по груди.

«Где он?» – оглядывался Фридрих, чудом удержавшись на ногах.

Тайзая не было. Арена оказалась пуста.

Удар слева – кулак врезался в челюсть. Внутри рта стало горячо и солоно. Юноша развернулся, замахиваясь псионическим выбросом, но попал в пустоту. Тайзай уже стоял справа, нанося очередной удар, но теперь в почки.

От удара в спину Фридрих потерял равновесие, а разум лихорадочно искал объяснение происходящему: «Телепортация? Нет. Это…»

Додумать он не успел. Тайзай оказался прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, и нанес простой удар ладонью в солнечное сплетение. Внутренняя структура нейпсила дала сбой, и собственное защитное поле оказалось не просто пробито, оно уже перестало существовать.

– Ты полагаешься на грубую силу, кадет, – сказал Тайзай, снова исчезая. – Забываешь о защите и балансе.

Удар в спину. Удар в ногу – коленная чашечка взорвалась болью. Удар в плечо – правая рука онемела. Фридрих не видел, откуда они приходят. Он пытался создать новый всенаправленный защитный барьер, но каждый раз Тайзай находил слабое место и наносил точный удар прямо туда.

Через полминуты Фридрих стоял на коленях, тяжело дыша. По разбитой губе текла кровь, из носа тоже. Над рассеченной бровью набухала шишка, правый глаз начинал заплывать. Он потратил гораздо больше половины своей силы, а Тайзай, насколько Фридрих мог судить, еще не вспотел.

«Как это возможно? Он… он не первого порядка».

Осознание пришло слишком поздно.

«Титан. Тайзай – Титан. Я бросил вызов монстру».

Три дня назад, на экзамене, когда Фридрих впервые увидел обычные глаза Тайзая, у него внутри коротко мигнула правильная мысль, которая тут же погасла. Здравый смысл подсказывал, что Титан на кадетской демонстрации Титаном быть не может, что они не тратят время на провинциальные мероприятия. Здравый смысл, как водится, оказался не на стороне Фридриха.

«Папа когда-то предупреждал. Их почти невозможно распознать. Я это помнил. Помнил, но не подумал».

Паника захлестнула. Он попытался встать, но не смог. Левое колено не держало – что-то порвано или сломано. Ребра пронзала острая боль при каждом вдохе – два сломанных, минимум.

Тайзай возник в нескольких метрах. Голос у него оставался спокойным, как и всегда.

– Вставай. Тебе еще рано сдаваться.

– Я… не могу…

– Можешь. Используй все, что у тебя есть. Иначе этот урок будет бесполезен.

Фридрих сжал зубы. Внутри что-то лопнуло – последние остатки гордости, уверенности, надежды на хороший исход партии. На их место пришла не отчаяние, а ярость. Слепая, без конкретного направления, но в первую очередь на самого себя.

Он вложил в атаку все оставшееся. Весь нейпсил, без остатка.

Снова применил все свои комбинированные техники, на которые переключался в предыдущей попытке. Но на этот раз более разрушительные и на куда большую область поражения, добавив серию ударных волн. А чтобы не пострадать самому, создал мощнейшее защитное поле вокруг себя.

Стадион осветился ослепительной вспышкой. Трибуны задрожали, и защитные энергобарьеры вспыхнули, еле сдерживая волну.

Когда свет погас, Фридрих все еще продолжал стоять на коленях, тяжело дыша. Истощение достигло предела. Однако его тонкое, мерцающее защитное поле чудом держалось исключительно на одном упорстве, а левитация двух десятков малых обломков вокруг него показывала, что гравитация оставалась еще под контролем.

Вот только Тайзай стоял там же, где находился до вспышки. Невредимый и спокойный, а на теле – ни царапины.

– Хорошо, – кивнул генерал. – Ты показал все, что умеешь. Теперь я покажу разницу между нами.

Он поднял один палец, и вокруг Фридриха вспыхнули черные точки. Ими оказались крошечные черные дыры, которые втягивали свет, материю и всякую энергию.

Защитное поле Фридриха начало схлопываться, втягиваясь в эти точки. Он пытался удержать ситуацию под контролем, но нейпсил вырывался из его рук, как будто стал живым и сейчас спасался бегством. Гравитационное поле, которое Фридрих недавно создал, обернулось против него же – черные дыры просто использовали это поле, усиливая собственное притяжение.

– Сила без дисциплины – ничто, – произнес Тайзай без интонации. – Ты выложил все на хаотичные атаки, а настоящий воин контролирует каждую каплю нейпсила, не совершает лишних движений и не допускает посторонних мыслей.

Черные точки схлопнулись одновременно.

Взрыв отбросил Фридриха с чудовищной силой. Он пролетел более двухсот метров, беспомощно кувыркаясь в воздухе, прежде чем врезался в защитный энергобарьер у самого края арены. Энергобарьер вспыхнул синим, погас. Фридрих сполз по нему на землю и остался лежать неподвижно.

Боль была везде. Ребра горели огнем. Правая рука не слушалась. Левая нога онемела. Лицо распухло – правый глаз почти не открывался, из носа текла кровь, губа разорвана.

Форма была порвана в нескольких местах. На правой руке торчал осколок кости – открытый перелом. Нейпсил-аспект исцеления уже заработал, останавливая кровотечение, но зрелище было ужасающим. Остальное тело покрывали синяки, ссадины и кровоподтеки.

Сознание неминуемо утекало в темноту, но где-то там, далеко прозвучал голос Тайзая:

– Запомни этот урок, кадет. Если, конечно, хочешь жить.

***

Когда Фридрих очнулся в первый раз, он лежал на гравитационных носилках – медики несли его через коридоры училища – на лице гудел дыхательный аппарат, насильно накачивающий легкие воздухом. Без него юноша даже дышать не мог, однако каждый такт отзывался в теле острой пульсирующей болью.

Повернуть голову он также не мог, но боковым зрением видел лица других кадетов вдоль коридора. Большинство смотрели с ужасом, некоторые просто отводили глаза, а попадались даже те, в глазах которых отчетливо прослеживалась жалость.

Кто-то прошептал: «Генерал-майор не использовал и десятой доли своей силы…»

Другой голос, дрожащий: «Он с ним просто играл».

«Я ничто», – горько признал Фридрих и снова потерял сознание. Очнулся уже в белой комнате.

Первое, что он почувствовал, – нестерпимую боль. Не дискомфорт, а агонию. Тупую, ноющую, во всем теле сразу – словно его пропустили через хороший промышленный пресс. Ребра отзывались острым уколом при каждом вдохе. Спина горела. Лицо пульсировало. Правая рука была в фиксаторе, левая нога – в шине.

Энгельс попытался пошевелиться и застонал. Мышцы команд не выполняли.

– Лежи спокойно, – раздался женский голос справа, высокий и певучий.

Фридрих медленно повернул голову. У койки сидела военврач – лауна в облегающем костюме с тонкой сеткой каналов микроклимата по всей поверхности; ее костюм глянцево поблескивал в больничном свете, под которым просвечивала голубоватая кожа. Лауны считались однополой расой, у представителей которой верхняя часть тела была похожа на человеческую, причем именно женскую, а лицо, при всей грубости акульих очертаний, обычно выглядело на удивление похожим на лицо молодой привлекательной девушки. Планшет лауна держала в одной из рук-плавников.

– Где… где я?

– Медицинское крыло училища. Ты был без сознания трое суток. – Она проверила показания датчиков, подключенных к телу. – Три ребра. Правая рука. Левая голень. Сотрясение мозга. Внутреннее кровотечение. Разрыв мышц спины. Истощение нейпсила до критического уровня.

Она помолчала, потом все-таки добавила:

– Двое суток назад мы не были уверены, что ты выживешь. Генерал-майор Тайзай... – она замедлила речь, как лауны делают, когда подбирают слово, которое не повредит пациенту, – ...контролировал каждый удар. Если бы он применил полную силу...

Договаривать не понадобилось. Фридрих понял.

Тайзай не пытался его убить. Он просто давал урок, показывал разницу – методично, по линии, как принято показывать кадету, перешагнувшему через ту черту, через которую перешагивать не следовало.

«Я был фигурой в его руках с первой же секунды, причем не из тех фигур, которыми играют, а из тех, которыми разменивают, и то лишь потому, что разменивать кем-то было нужно».

– Отдыхай, – сказала лауна, поднимаясь. – Тебе нужно много времени на восстановление.

Она вышла на своих щупальцах бесшумно.

***

Фридрих лежал неподвижно, глядя в белый потолок. Боль была повсюду, но где-то на втором плане, потому что ее перекрывало другое, что не лечится нейпсилом или медициной. Он попытался разложить произошедшее по полкам, как раскладывал всегда, но получалось плохо. Ему полок не хватало.

Смерть родителей. Изматывающие тренировки. Разросшаяся гордыня. Вызов на дуэль. Унижение при людях. Трое суток без сознания. Все это улеглось в нем не друг за другом, а одновременно – одной плотной глыбой, не вписывавшейся ни в одну прежнюю схему.

Юноша закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала арена. Она была полностью разрушенной после его разрушительных атак. Однако Тайзай, даже не вспотевший, стоял совершенно спокойно. На нем не появилось ни одной царапины.

«Я был уверен в своей силе. Считал, что могу победить любого. Но сила не значит ничего, если есть кто-то сильнее. А кто-то сильнее всегда найдется. И этот кто-то разберет тебя на части за минуту, как сегодня разобрал меня Тайзай. Мастер Зенон все же оказался прав».

Внутри что-то изменилось. Как будто переключилось, и холод разлился по венам, вытесняя ярость, гордость и все остальное, что Фридрих привык в себе считать собой.

«Значит, одной мощи недостаточно. Сила – это всего лишь одна из фигур на доске. Она явно не может быть целью, ведь лишь с ее с помощью никакую партию никогда не выиграть».

Он вдруг вспомнил, как манипулировал Густавом в семь лет, используя только информацию, а не силу. А все потому, что тогда знал, чего боится Густав, и точку инстинктивно выбрал правильно. Потом вырос, нейпсил стал расти куда быстрее ума, и инстинкт оказался забыт.

«В итоге я стал слишком предсказуемым и начал открыто демонстрировать свою силу. Только слепой бы не заметил мою гордыню».

Фридрих еще несколько часов лежал в тишине и перебирал минуту за минутой ту самую дуэль. Где он ошибся? В чем была слабость?

«Тайзай прекрасно знал, что я сделаю, еще до того, как я об этом подумал. Поэтому и победил меня. Да, он оказался сильнее, но не его сила стала решающей. Он победил, потому что я был типичным: сильный, но глупый. Мощный, но управляемый эмоциями. Самый удобный противник, какой только бывает. И Тайзай использовал это против меня. Управлял боем с первой секунды. Я ведь реально стал абсолютно предсказуемым, а предсказуемая фигура убирается с доски в первую очередь».

Фридрих открыл глаза.

«Таким я больше не буду. Да и открыто демонстрировать силу – тоже».

Настоящая власть скрытна. Она заключается в контроле над фигурами, которые этого контроля не замечают. В знании их слабостей и в умении подавать себя так, чтобы тебя недооценивали, потому что недооцененную фигуру в партии не учитывают, а учитывать ее приходится потом, когда уже становится поздно.

«Пусть другие борются за «почетное» звание сильнейшего и убивают друг друга за власть, а я стану тем, кто дергает за ниточки, оставаясь в тени».

***

Фридрих провел в медицинском крыле еще трое суток. Кости срастались под воздействием медицинского нейпсила значительно быстрее, чем у обычных людей.

Когда он вышел из медкрыла на костылях, другие кадеты в коридорах смотрели на него по-разному, но смотрели все. Впрочем, Фридрих на них внимания не обращал.

Вернувшись в спальню, он долго стоял у зеркала. И первое, на что посмотрел, – глаза.

Они изменились.

В самом центре зрачков возникала яркая точка – и от нее расходились идеальные концентрические круги, один за другим, как будто невидимые капли непрерывно падали в бездонный колодец его взгляда. Волны достигали края радужки и исчезали, но тут же рождались новые – медленные и гипнотические. Эффект был непрерывным: капля за каплей, круг за кругом, создавая иллюзию бесконечной глубины.

Нейпсилик второго порядка. Иными словами, Трансцендент.

Фридрих стоял, не двигаясь. Мастер Зенон когда-то обмолвился, что переход в Трансценденты в таком возрасте – большая редкость. Только теперь Фридрих сообразил, насколько большая. В четырнадцать лет это не редкость. Это феномен.

«Самый молодой Трансцендент за последние сотни лет».

Раньше юноша этим бы гордился, и с удовольствием демонстрировал бы всем свою новую силу. Но теперь – только зафиксировал.

Он смотрел в зеркало долго. Капли падали размеренно, круги расходились медленно. У офицера-Трансцендента, которого Фридрих увидел в пять лет на параде, в глазах вращались разноцветные колеса со звездной пылью. У Фридриха – вода. И капли, падающие в нее с одной и той же спокойной частотой.

«У каждого Трансцендента глаза свои. Отражение того, кем он стал в момент перехода».

В его случае это являлось точным отражением того, кем он решил стать: спокойствие на поверхности, расчет в глубине, и ни одной живой эмоции, какая могла бы пустить рябь.

Фридрих сел на кровать.

Трансцендент. То, к чему он шел с пяти лет. Ради чего отказывался от сна и друзей. Ради чего терпел изоляцию в этом училище. И вот… его мечта исполнена, но вместо радости он чувствовал только пустоту – другую, не такую, как после смерти родителей, ведь эта пустота уже была полезной.

«Это не сделало меня счастливым. Хотя ничего удивительного в этом нет… Сила ведь не приносит счастья. И чем сильнее становишься, тем больше на тебя будут смотреть, а это не сулит ничего хорошего. Значит, силу надо прятать, а для этого потребуется маска, за которой пойдет собственная партия».

Фридрих закрыл глаза, и в его голове начала формироваться новая философия.

«Они должны видеть во мне преданного идеального исполнителя. Того, кто следует приказам, не задавая лишних вопросов. Умного, но не настолько, чтобы это пугало. Амбициозного, но в пределах, удобных начальству. Опасного для врагов Империи, но не для самой системы».

В рамках новой философии за своей маской он должен строить свою партию, просчитывая каждый ход отдельно и оценивая имеющиеся фигуры. Необходимо изучать чужие мотивы и слабости, строить связи, чтобы в нужный момент их использовать. Шахматы Фридрих любил с четырех лет, и сейчас ему наконец стало по-настоящему ясно, что доска у него теперь другая, и фигуры на ней были живыми.

Он открыл глаза с осознанием нового подхода к жизни.

***

Через двое суток после выписки мастер Валдас пригласил Фридриха к себе. Тот строевым шагом зашел в кабинет и встал по стойке «смирно». На костыли уже не опирался.

– Мастер Валдас, кадет Энгельс по вашему приказу прибыл.

– Вольно, садись.

Валдас некоторое время молчал. Верхнюю пару рук держал на подлокотниках кресла, нижнюю пару сложил на столе перед собой. Глаза у него были ярко-синими с вертикальными трещинами Трансцендента, которые вспыхивали и тут же затягивались. И сейчас эти трещины смотрели на Фридриха с непривычно пристальным вниманием.

– Второй порядок, – констатировал наставник, глядя на волны, расходящиеся от центра зрачков юноши. – Поздравляю. Большинство радуются такому достижению.

– Благодарю, мастер.

– Но ты не радуешься.

Фридрих ничего не ответил. Валдас встал и медленно обошел юношу, разглядывая его так, как будто видел впервые.

– Знаешь, что любопытно? – продолжил он негромко. – Когда нейпсилики переходят на второй порядок после триумфа, их глаза отражают это. Всякие там вихри с молниями, в общем, нечто хаотичное. Движение, в котором много энергии и мало контроля.

Он остановился перед Фридрихом.

– Но твои глаза… – Валдас вгляделся в медленные волны, которые возникали от падения невидимых капель в неподвижную воду. – Спокойствие и контроль над собой. Похоже, ты не победил. Ты явно что-то у себя внутри похоронил.

Пауза.

– Что именно ты похоронил, Энгельс?

Фридрих спокойно встретил взгляд наставника.

– Иллюзии, мастер.

– Иллюзии? – Валдас усмехнулся, но без веселья. – Какие именно?

– Что сила – это все.

Валдас кивнул, и было видно, что такой ответ он и ждал. Отвернулся к окну, верхнюю пару рук заложил за спину, нижняя осталась у пояса.

– Знаешь, я видел многих, кто прошел через подобное унижение. Уверенных в себе мальчишек, которым кто-то превосходящий показал их место – обычно при свидетелях, обычно болезненно. Большинство после такого ломались, и они уже не смогли продолжать служить в Гвардии. Часть оставалась в строю, но при этом уже из-за страха старались не выделяться, тем самым уничтожая весь свой былой потенциал. А есть и третий вариант.

Он обернулся и начал внимательно изучать реакцию кадета.

– Некоторые делают другой вывод. Что открытая демонстрация силы опасна, а настоящая власть – это управление теми, кто сильнее. И тогда такой человек становится проблемой совсем другого порядка.

Лицо Фридриха не дрогнуло, и Валдас это, разумеется, заметил.

– Такие начинают прятаться, – продолжал мастер, не отводя взгляда. – Носить маски. Манипулировать окружающими, оставаясь в тени. Это делает их непредсказуемыми и очень опасными.

Он сделал шаг ближе.

– Скажи мне, Энгельс. К какой категории ты отнесешь себя сам? К тем, кто сломался? Или к тем, кто научился прятаться?

Фридрих смотрел на наставника спокойно. Волны в его глазах двигались размеренно, не сбавляя ритма.

– Я отношу себя к тем, кто учится, мастер.

– Учится, – повторил Валдас. Помолчал. – Удобный ответ.

И покачал головой.

– Знаешь, что в твоем случае самое неприятное? Я не могу понять, что именно ты выучил и что у тебя сейчас внутри.

В комнате повисло молчание.

– Раньше ты был опасен только тем, что силен и безрассуден, – произнес мастер тихо. – Теперь стал другим. В категорию сломанных явно не попадаешь. Я вижу это по глазам и по тому, как ты держишь паузу. Наверняка же обдумываешь каждую фразу за полсекунды до того, как ее произнести.

Он тяжело вздохнул.

– Я не знаю, кем ты решил стать, Энгельс. Но я видел достаточно, чтобы понять одно: ты стал опаснее. Намного опаснее, чем ранее был. И я не уверен, что Империя готова к таким, как ты.

Пауза.

– Можешь идти. Скоро начнется вечерняя поверка.

Фридрих вышел, не сказав в ответ ни слова.

В центре его зрачков капли вдруг посыпались чаще, круги побежали быстрее, но потом снова замедлились, вернувшись к контролируемому ритму. Капля. Пауза. Капля. Пауза. Идеальный контроль.

«Догадывается, но не знает наверняка. Хорошо. Пусть будет так».

***

Той ночью Фридрих долго не мог уснуть. Лежал в темноте, глядя в потолок, и снова и снова прокручивал в голове слова Валдаса, как заевшую пластинку.

«Я не уверен, что Империя готова к таким, как ты».

Кем именно он станет, Фридрих пока толком не знал, да и, если честно, не особо задумывался над формулировками – не до того было. Знал только одно, и знал твердо: тем наивным мальчишкой, который когда-то всерьез верил, что грубая мощь – единственный путь к власти, он больше не будет.

Затем закрыл глаза, проваливаясь в сон, и последней мыслью стала строчка, которую потом уже не придется переписывать.

«Истинная власть заключается в том, чтобы контролировать сильнейших, при этом в их число входить необязательно, но для этого сперва придется запастись терпением. И его понадобится много».

Глава 5. Академия

Следующий год Фридрих провел, обучаясь искусству, которому в училище не учили: быть удобным. Удобный кадет получает хорошие характеристики, и на него смотрят ровно столько, сколько требует устав, а потом отворачиваются к более интересным фигурам на доске.

Вот только каждый инстинкт, разогнанный годами безостановочных тренировок, требовал обратного: показать себя, раздавить кого-нибудь публично или доказать свое превосходство. Хоть после Тайзая эти инстинкты звучали тише, но не исчезли вовсе, и Фридрих учился затыкать их так же дисциплинированно, как когда-то учился держать защитное поле. Дисциплина инстинктов – это, в общем-то, и было главным уроком Тайзая, причем преподал генерал его не на арене. Арена была простой демонстрацией. Урок проходил позже, в больничной палате, и он помог понять, что власть приходит к тем, кто умеет ждать.

Юноша прилежно учился, держась в верхней части рейтинга школы – достаточно высоко, чтобы инструкторы заносили в характеристики формулировки про «выдающийся потенциал», и достаточно тихо, чтобы никто не задавал вопросов, откуда у пятнадцатилетнего кадета такая глубина в стратегических разборах. На экзаменах отвечал точно и уверенно, но никогда не демонстрировал полный объем знаний, полученных из закрытых разделов библиотеки, которые взламывал по ночам. Совершенство в учебной ведомости так-то является такой же демонстрацией силы, как и удар, проламывающий стену. Разве что бьет тише – и поэтому замечают позже.

Высокомерные кадеты провоцировать Энгельса перестали. После дуэли с Тайзаем и достижения второго порядка практически все держались от Фридриха на расстоянии. Не открыто – открытый страх в училище наказывают так же, как и трусость, – а в мелочах. Разговоры замолкали на полуслове, когда юноша проходил мимо. Взгляды соскальзывали в сторону. И даже инструкторы стали выбирать формулировки так, как выбирают шаги по минному полю.

«Они боятся. Хорошо. Страх удобнее уважения, потому что не требует ответных обязательств».

Но специально он этим не пользовался, потому что страх, которым пользуются демонстративно, перестает работать так же эффективно, как и сила, выложенная напоказ. Фридрих оставался вежлив, сдержан и даже предсказуем, но эта предсказуемость была тщательно сконструирована: ровно столько ошибок, чтобы выглядеть человеком, ровно столько успехов, чтобы числиться перспективным, и ни одной лишней эмоции, по которой можно было бы что-то достроить. Идеальный кадет на бумаге, скучный кадет на расстоянии – именно таким его и должен был увидеть любой генерал Гвардии, открывая личное дело, и именно после такой страницы досье обычно перелистывают, не задерживаясь.

***

Письмо пришло через год.

Фридриха вызвали к директору Штраусу. Тот указал на стол, где лежал конверт, скрепленный стилизованной гексагональной звездой Императорского полка.

– Поздравляю, Энгельс. Или соболезную. Сам не знаю.

Директор тяжело вздохнул и отвернулся к окну.

– Можешь идти.

Юноша взял конверт и вышел. По коридору шел, не вскрывая. Если одновременно поздравляют и соболезнуют, то лучше такие конверты открывать в одиночестве, а этот вдобавок был опечатан гербом Императорского полка Гвардии, и цифровая подпись подтверждала подлинность вложенных документов.

«Должно быть, там какое-то официальное письмо».

В пустой учебной аудитории на третьем этаже Фридрих сел за дальний стол и вскрыл письмо. Внутри лежала пластинка для считывания нейроволновым датчиком связи – современным устройством, предназначенным для голосовой и видеосвязи с другими гражданами Империи, а также выполняющим функции удостоверения личности, персонального компьютера и платежного средства одновременно.

Юноша активировал свой сканер и прочел содержимое пластинки:

«Кадету Фридриху Энгельсу.

На основании личной рекомендации генерал-майора Джикана Тайзая, заместителя командующего батальона «Штурм» Императорского полка Гвардии, вы переводитесь в Военную академию имперского щита ордена Ваалстанина с началом следующего учебного года. Явиться до 15-го июля 1740 года для прохождения вступительных испытаний».

Он перечитал текст дважды, медленно, не пропуская ни одной служебной формулировки.

«Тайзай. Личная рекомендация. Почему он это сделал?»

Фридрих начал размышлять. Если учесть, что «личная рекомендация» в имперской переписке – это термин не сентиментальный, а скорее технический, то Тайзай определенно видел для себя какую-то выгоду, потому что генералы элитных батальонов не рекомендуют пятнадцатилетних кадетов из благотворительности.

Исходя из этого, можно предположить, что Тайзай пристраивает ученика поближе к себе, чтобы наблюдать за его развитием, формировать в нужном направлении, а заодно держать на коротком поводке, потому что Трансцендента, возникшего в четырнадцать лет, на длинном поводке не держат. Для чего? Либо для создания ценного инструмента, чтобы с его помощью достигнуть собственных целей, либо для удержания потенциально опасной личности под боком, чтобы в определенный момент можно было ее уничтожить.

В любом случае, обучение в Академии станет новым испытанием. Генерал, должно быть, решил посмотреть, как поведет себя обломанный мальчишка в окружении взрослых офицеров, выживет ли вообще. И на основании этого решить, достоин ли он стать частью элитного батальона.

«Долгосрочная инвестиция?»

Фридрих медленно выдохнул.

«Какова бы ни была причина – это вход на доску, где играют не в шашки. Отказываться нельзя, отказ от рекомендации генерал-майора в личное дело впишут одной строкой, которая впоследствии станет последней».

Он открыл планшет и нашел общедоступную информацию об академии имперского щита в открытых источниках. Правда, этого оказалось недостаточно, ведь данные были поверхностными, предназначенными для общего ознакомления. Год основания, кто из выпускников дослужился до генерала, кто получил орден Влароса, общие направления подготовки, минимальные требования для поступающих. Фридриху нужны были другие детали: критерии отбора, статистика поступающих.

Лучшие выпускники его «провинциального» училища рекомендуются к поступлению именно в эту Академию. И это ничтожные доли процента от общего выпуска. Количество реально поступивших еще меньше. Только на основании этой информации можно было сделать вывод, что критерии отбора довольно серьезные.

Для подтверждения предположений Фридрих проник в закрытый раздел информационной сети училища. Взлом системы защиты дался легко благодаря наблюдательности. Полгода назад директор училища неосторожно при юноше ввел свои логин и пароль. Штраус даже не заметил, что в стекле окна было видно отражение движения пальцев по голографической клавиатуре. Шестнадцать символов – сложная комбинация букв разного регистра, цифр и спецсимволов. Фридрих запомнил последовательность с первого раза.

«Люди недооценивают отражения, а человек – главная брешь в любой системе защиты».

Файл открылся, и юноша приступил к чтению. С каждой строкой понимание ситуации становилось яснее.

Средний возраст курсантов – семьдесят лет. Перед поступлением многие служат в Гвардейских армиях десятилетиями. Самые талантливые поступают в тридцать после окончания специализированных училищ, подобных тому, где сейчас Фридрих учился. Ему – пятнадцать.

«Беспрецедентный случай. Я буду самым молодым курсантом в обозримой истории Академии. Это привлечет ровно то внимание, которое я весь прошлый год учился не привлекать. Семидесятилетние ветераны, годами шедшие к этой строке в личном деле, увидят рядом с собой пятнадцатилетнего щенка с генеральской визитной карточкой в кармане. Зависть определенно будет колоссальной. Поэтому они начнут искать мои слабости. Провоцировать на совершение ошибок, чтобы я с позором вылетел из академии. Учиться мне там сейчас крайне опасно. Это уже совершенно иной уровень».

С другой стороны доски – доступ к материалам, которых в обычном училище не выдают и под расписку. Контакты с будущими командирами Гвардейских армий, причем не на параде, а ежедневно, в одной столовой. Возможность вступить в Императорский полк. И, в перспективе, – выход на тех, кто управляет информацией, а значит, и на тех, кто управляет всем остальным.

Фридрих закрыл файл, прогнал через систему утилиту очистки логов и убрал письмо в карман.

«Тайзай дал мне инструмент. Хорошо. Возьму. Теперь моя задача – использовать его так, чтобы он даже не понял, когда потеряет контроль».

***

Новость о переводе Фридриха распространилась по училищу за считанные дни. Реакция, конечно, оказалась предсказуемой: открытая зависть, скрытая враждебность, язвительные замечания за спиной и попытки спровоцировать его на конфликт. Все надеялись, что малолетний счастливчик по пути в Академию дернется и тем самым испортит себе досье.

Он не дергался. Когда мимо бросали слово «протекция», отвечал ровно: «Я просто следую приказам». Когда кто-то демонстративно хмыкал у него за плечом, Фридрих проходил, не оборачиваясь. Лицо при этом оставалось скучным, тем самым полезным лицом, на которое неинтересно даже плюнуть, потому что плевок утонет в безразличии и не вызовет даже ряби.

Внутри он, впрочем, работал как следует. Имена тех, кто провоцировал, ложились в память, к ним пристегивались семейные связи, прочие мелкие слабости – у одного запой по выходным, у другого мать в гражданском суде, у третьего долги перед интендантом. Большинство этих кадетов через пару десятилетий окажутся в Гвардии, кто на должности ротного, кто – батальонного. Тогда их слабости снова станут актуальны, причем уже не в качестве защиты, а в качестве рычагов влияния. Доска у Фридриха, как и положено в долгой партии, расставлялась с запасом на двадцать ходов вперед.

«Долгая игра. Только долгая игра имеет смысл».

Мастер Валдас новость не комментировал, но за день до отъезда задержал Фридриха после занятия. Квар сидел за столом непривычно прямо, верхняя пара рук сложена на столе, нижняя – на коленях; в этой позе мастер обычно говорил то, что в учебный курс не входило.

– Ты сильно изменился, Энгельс. Помню, что еще год назад был высокомерным юнцом, уверенным в своей силе. Сейчас стал совершенно другим человеком.

Валдас замолчал, собираясь с мыслями.

– Вот только я до сих пор не знаю, кем на самом деле ты стал.

Фридрих посмотрел на наставника спокойно, без тени эмоций.

– Я тот, кто служит Империи, мастер Валдас.

– Красивые слова. – Валдас усмехнулся одной стороной рта. – Впрочем...

Он не договорил, махнув рукой.

– Иди, Энгельс. И запомни на дорогу: в Академии тебя ждут люди, которые умеют видеть сквозь маски. И они намного опаснее меня.

Юноша кивнул и вышел из кабинета.

«Подозревает, что маска есть. Но не знает, что под ней. Этого, в общем-то, достаточно».

***

Военная академия имперского щита ордена Ваалстанина встретила его так, как встречают аномалию: пристальным разглядыванием, затихающими по углам разговорами, а также не обошлось и без того сорта враждебности, который не оформляется в слова, но висит в воздухе плотнее любого защитного барьера. Контингент здесь был и старше, и расово пестрее, чем в «провинциальном» училище: эльнары на штабных и аналитических курсах; квары на пилотажных; кхарданы из Гвардейской армии, пришедшие доучиваться; дварны в инженерной форме на лекциях по тяжелому вооружению. Нофри и лауны здесь практически не учились. Впрочем, по сути все то же самое, что и в училище, только в других мундирах.

Слухи о пятнадцатилетнем кадете с личной рекомендацией Тайзая опередили его прибытие на пару недель. «Малолетний гений», «любимчик генерала», и далее по нарастающей, в зависимости от того, насколько у рассказывающего плохо обстояли дела с собственной карьерой. По коридорам имя Энгельс шло впереди самого Энгельса, причем с тем самым интонационным шлейфом, что в любом замкнутом военном коллективе достается новичку, повышенному не по выслуге.

«Ждут либо высокомерного выскочку, либо испуганного мальчишку. Я не дам им ни того, ни другого. Третий вариант обычно сбивает с толку сильнее всего».

Он шел по коридорам ровно, спину держал прямо. Лицо – без выражения. Шепот за плечом игнорировал; взгляды, скользящие по нему, как по витрине, – тоже. Завистники, как водится, есть везде, и со временем они либо смолкают, либо пристраиваются в союзники, либо превращаются во врагов. Третий вариант был полезнее всего: врагов, в общем-то, использовать проще, чем союзников, – у врагов мотивы понятнее.

Академия открыла перед ним новый мир. В специализированном училище учили контролировать нейпсил. Здесь – применять его так, чтобы со стороны это не читалось как применение вовсе: ментальный допрос, обнаружение лжи, создание защитных полей от прослушивания, перехват чужих поверхностных мыслей. Появились дисциплины, о которых в обычной академии даже не упоминают: стратегическое планирование, психологическая война, специальный мониторинг, информационный контроль. На первой же лекции по последнему предмету Фридрих понял, что попал по адресу: тут систематизировали ровно те приемы, которые он за десять лет до этого вырабатывал самостоятельно на материале одноклассников и инструкторов.

Учился юноша по той же схеме, что и в специализированном училище: хорошо, но не идеально. Тактические симуляции его команда выполняла стабильно, причем не штурмом, а через дезинформацию с психологическим давлением. И обязательно с двумя-тремя огрехами в плане, ровно такими, чтобы инструктор поморщился и поставил оценку на полступени ниже максимальной. Совершенный курсант – это курсант, на которого начинают смотреть; курсант, на которого смотрят, перестает быть полезным. Фридрих позволял себе быть отличным, но никогда – выдающимся.

«Совершенство привлекает внимание. А мне еще рано играть с гроссмейстерами».

***

Из всех наставников академии самым полезным оказался полковник Рамирес – ветеран с косым шрамом через половину лица. Он вел курс по нестандартным операциям, а на одном из первых занятий вынес на голографическую доску условие задачи: устранить вражеского командира, засевшего в укрепленной базе.

Курсанты, разогретые предыдущими дисциплинами, охотно предлагали штурм, диверсию, снайперский выстрел, гравитационную ловушку. Рамирес выслушал всех, не перебивая, потом стер голографическую доску одним движением руки и написал поперек пустого поля одно слово: «Манипуляция».

– Прямое столкновение, – сказал он, – это для идиотов. Умный командир побеждает, не вступая в бой. Его враг сам себя уничтожает, причем искренне уверенный, что действует по собственной воле.

Полковник обвел взглядом аудиторию.

– Хотите устранить командира? Тогда скомпрометируйте перед вышестоящим штабом или же спровоцируйте конфликт с заместителем, у которого свои амбиции. Пусть его уберут свои. Результат получится тот же, и ваше подразделение останется в полном боевом составе, а враг будет ослаблен внутренними чистками. Это, дамы и господа, и есть искусство войны, в отличие от того, чему учат в учебниках Первой Гвардейской.

Фридрих слушал, не записывая. Записывать было в общем-то нечего: все, что говорил Рамирес, юноша проделывал еще в семь лет с генеральским сынком Густавом, только тогда у него на это не было ни термина, ни систематики, а просто инстинкт, который оказался прав.

«Он озвучил то, что я и так знал. Но превратил инстинкт в методологию, а методологию – в дисциплину. Это и есть разница между тем, кто возится в темноте, и тем, кто работает по протоколу».

После урока Рамирес задержал его в опустевшей аудитории.

– Энгельс, ты слишком спокойно воспринимаешь эти методы.

Фридрих посмотрел на него ровно.

– Они логичны, товарищ полковник.

– Логичны, – повторил Рамирес и усмехнулся. – Большинство курсантов в этом месте начинают чувствовать моральный дискомфорт, когда понимают, что манипуляция эффективнее честного боя. Ты – нет.

Пауза.

– После выпуска таких, как ты, как правило, сразу же вербуют в ГСБ. Но ты к тому же еще поразительно молод. Любопытно будет посмотреть, насколько опасным или ценным в будущем станешь.

Фридрих кивнул и вышел из аудитории.

«Опасным или ценным. Разница лишь в том, на чьей ты стороне. Значит, надо показать Государственной службе безопасности, что я на ее стороне. Тогда обязательно меня попытаются завербовать».

С того дня программа Фридриха раздвоилась. По официальной линии он шел по предметам Академии: стратегия, разведка, информационные операции, тактика подразделений Императорского полка. Но неофициально дополнительно начал заниматься с Рамиресом, который объяснял политические игры и экономические рычаги влияния, а также предоставил юноше доступ к избранным кейсам операций ГСБ – кейсам, где победы достигались расчетом. Они уже были рассекречены для обучающих целей, но все еще оставались недоступны широкой публике.

Юноша читал их по ночам. Каждая операция давала очередной инструмент: где-то это была подмена курьера, где-то – двойная провокация с обвинением в шпионаже, где-то – длинная многолетняя подготовка с перевербовкой целого штаба. Ни одна из них не обходилась без шахматной логики, и Фридрих именно в этом ключе их и раскладывал – фигуры, темпы, размены, тихие ходы, цугцванг, в который противник загонял себя сам, не подозревая, что играет по чужой указке.

***

Однако самым главным объектом изучения оставался сам Джикан Тайзай.

Фридрих начал с открытых источников. Биография генерал-майора, доступная любому курсанту, выглядела впечатляюще даже по меркам Императорского полка: почти два века жизни, с двадцати лет в Гвардии, участие в подавлении восстания в созвездии Кхоррос, командование операцией по освобождению колонии Марс-9 от сквигов, личные награды от Императора за операции, детали которых были засекречены настолько, что в открытом досье от них остались только даты. В общем, здесь находилась только официальная версия – парадная биография для учебников. А Фридриху нужно было то, что в учебники не попадает: слабости, связи, провалы и мотивы.

Через несколько лет, постепенно собирая ключи и привыкая к структуре академической сети, он добрался до служебных характеристик Тайзая за последние полвека. Доклады, рапорты, аттестации, штабные переписки – все это лежало в ограниченном архиве, и читать его стоило аккуратно, чтобы не оставить следов.

Первое, что бросилось в глаза, – закономерность в рекомендациях. Генерал регулярно рекомендовал молодых офицеров для перевода в Императорский полк, причем не самых сильных. Шли в полк, как правило, самые нестандартные. Те, о ком собственные командиры в характеристиках писали «независимый», «склонен к самостоятельным решениям», а в одном особенно показательном случае – «потенциально опасен для командной вертикали». Когда все эти офицеры оказывались уже в полку, они растворялись в структуре так, что найти их по открытым источникам становилось невозможно.

«Коллекция. Тайзай собирает самых неудобных и складывает их в одно подразделение, где неудобство становится профессией. И я буду в этой коллекции, по всей видимости, не первым и далеко не последним».

Второе наблюдение оказалось интереснее. В досье Тайзая появлялись провалы. Не отпуска, не сокращения – именно провалы, периоды по два-три года, в течение которых генерал-майор не упоминался нигде. Ни приказов, ни перемещений, ни наградных представлений. Ничего. Потом он возвращался – обычно с новым званием, новым набором орденов и сухой строчкой в личном деле, ссылающейся на «специальное задание». Что именно за задание – не уточнялось ни в одном документе, к которому Фридриху удалось дотянуться.

«Не засекреченные операции. Засекреченные операции ведь оставляют косвенные следы – замаскированные приказы, перемещения подразделений, упоминания в наградных листах сослуживцев. Здесь нет ничего. Полное стирание».

Фридрих копнул глубже. Через взломанные внешние каналы академии он вышел на гражданские базы данных, на военные сводки соседних провинций, а также на старые архивы прессы – в общем, туда, где обычно забывают заметать следы. Искал упоминания фамилии Тайзая, знаков различия, кодовых имен, оперативных групп, в которых тот мог бы числиться.

Ничего. В пропавших годах генерал-майора не существовало.

«Стереть человека из всех документов – гражданских и военных – настолько чисто, чтобы ни одна периферия не сохранила побочной строки, может только структура с доступом к архивам всех уровней. ГСБ. Или даже ИСБ».

Гипотеза собралась быстро и стройно: Тайзай связан со службами безопасности высшего уровня, причем связан не со вчерашнего дня, а как минимум полвека. Это объясняло методику отбора нестандартных офицеров, в которой по официальной линии не было никакого смысла, кроме служебной странности. Это объясняло манеру держаться – спокойствие человека, которому подчинение командиру батальона в иерархии Императорского полка является технической формальностью. Это объясняло даже то, что генерал-майор лично явился на провинциальный экзамен в специализированном училище, чтобы проверить четырнадцатилетнего нейпсилика: подобные проверки не входят в обязанности того, кто был близок к креслу заместителя командующего батальона, но прекрасно вписываются в задачи куратора.

Дальше копать было нельзя.

Фридрих остановился сам, причем остановился без сожаления. Если Тайзай действительно завязан на ИСБ, то любая дополнительная попытка выяснить подробности оставит след, а след в архивах ИСБ – это, по правилам внутренней кухни, начало разговора, в котором собеседник обычно говорит первым и последним. В двадцать лет такой разговор вести рано. В тридцать пять, после службы в Гвардейской армии и реального досье на половину штабов, – еще может быть. Сейчас – нет.

«Доказательств нет. Гипотеза собрана. Дальше – рискованно. Останавливаюсь и закрываю следы».

«Главное я уже знаю. Тайзай – не просто генерал. Это игрок на доске того уровня, до которого мне еще расти и расти. Значит, до тех пор играю в его партию его фигурами, причем так, чтобы он считал, что переставляет меня сам. Параллельно подготавливаю собственную партию, в которой он рано или поздно станет фигурой».

Фридрих закрыл все файлы, прогнал утилиту очистки логов в три прохода, подменил несколько временных меток в журналах доступа и вышел из системы так, как выходят профессионалы: оставив следов меньше, чем оставляет уборщица.

***

Десять лет обучения уложились в несколько строчек личного дела.

Из пятнадцати тысяч поступивших в 1740 году к выпуску дошли тысяча триста – остальные были отчислены за несоответствие стандартам Академии либо не выдержали нагрузки на этапах, о которых в открытых брошюрах не пишут. Средний возраст выпускника – восемьдесят лет. Фридриху на церемонии было двадцать пять, и эта цифра, по всем рейтингам Академии за последние четыреста лет, ставила его в графу с пометкой «прецедент».

«Как и было рассчитано».

Академия готовила офицеров для службы в Императорском полку Гвардии – элите элит. Сюда поступали три категории курсантов.

Первая, основная: опытные гвардейцы из Первой, Второй и Третьей Гвардейских армий, капитаны и майоры с десятилетиями службы за плечами; для них академия являлась последней ступенью перед полком. Вторая: сержантский состав без офицерского звания, но с показателями, после которых на выпуске присваивали гвардии лейтенанта и направляли прямо в полк. Третья, в которую Фридрих и попал, – одаренные новобранцы, меньше одного процента от общего числа поступивших, причем с обязательным условием: после выпуска все без исключений сначала шли служить в одну из трех Гвардейских армий, и только потом, через пять, десять лет или никогда, могли быть рекомендованы в Императорский полк.

Последний экзамен – тактическая симуляция – прошел за неделю до церемонии. Условия по меркам академии стандартные, по меркам нормального человека – невыполнимые: захватить укрепленную базу противника двадцатью виртуальными бойцами при минимальных потерях, в условиях полного информационного перевеса противника. Лимит – три часа реального времени, причем время симуляции курсант устанавливал сам, в диапазоне от один к одному до один к десяти. Ускорение давало преимущество в задачах с долгим развертыванием, но в нем же скрывалась ловушка: при коэффициенте выше тройки решающий момент – секундный сбой связи, дрогнувший боец или неожиданный маневр противника – пролетал быстрее, чем курсант успевал в него вмешаться. Большинство выбирало один к двум как разумный компромисс. Капитан Креган, по слухам, шел на пять – у него хватало опыта читать панику противника на скорости.

Фридрих закрыл задачу за два часа пятнадцать минут. В симуляции на коэффициенте десять – почти сутки виртуального времени, что инструкторам показалось избыточным риском, пока они не увидели результат. Потери – ноль. Метод – дезинформация и психологическая атака: вместо штурма он внедрил в защищенные командные каналы виртуального гарнизона перехваченные сообщения, из которых следовало, что часть офицерского состава перешла на сторону противника и собирается ночью открыть внешний периметр. Указывались даже имена.

Симулятор, как и положено учебной программе высшего эшелона, моделировал реальную человеческую панику, а паника, как правило, не разбирается в нюансах оперативных сводок. Поэтому к утру гарнизон, не дожидаясь рассвета, вел огонь на поражение внутри собственной базы – две оборонные ячейки воевали против третьей, третья – против штаба, штаб – против всех. Подразделение Фридриха в это время методично снимало уцелевших командиров точечными ударами, причем в трех из четырех случаев их успевали свои же застрелить раньше. К моменту, когда симуляция была остановлена, организованного сопротивления на базе не существовало, а штурмовать, в общем-то, оказалось некого.

Инструкторы были впечатлены. Полковник Рамирес усмехнулся и записал в протокол: «Нестандартное, но эффективное решение». Что характерно, ни «блестящее», ни «выдающееся» он не написал. Скорее всего, не случайно.

Фридрих знал, на какое именно место его поставит этот результат: на шестое. Не выше, не ниже. Пятеро курсантов справились быстрее или эффективнее, причем все пятеро – опытные офицеры с реальной службой за плечами.

Двое лучших курсантов применили совершенно разные подходы. Капитан Маркус Креган – девяностолетний ветеран с сорока годами службы в Первой Гвардейской Армии. Классическая военная стратегия: отвлекающий маневр, фланговая атака, а затем штурм. Время: один час сорок минут. Тридцать процентов потерь – приемлемо по стандартам полка, образцово по стандартам учебника.

Старший лейтенант Елена Илария – шестидесятилетняя офицер с двадцатью годами службы во Второй Гвардейской Армии. Репутация лучшего аналитика выпуска. Нашла слабое место в системе защиты базы и взломала ее, отключив энергопитание, а затем последовал молниеносный удар. Время: один час пятьдесят минут. Потери: пятнадцать процентов.

Фридрих, по объективным внутренним прикидкам, мог сделать все это быстрее. Час двадцать. Возможно, час десять – за счет перехвата командных каналов противника на тридцать минут раньше Иларии и за счет каскада психологических манипуляций, которых она в принципе не использовала.

Не стал.

Лишние минуты он добавил намеренно, изобразив паузу на «обдумывание плана». В тактической схеме оставил пару огрехов, мелких, но достаточно заметных, чтобы инструктор с тридцатилетним стажем срезал ему полбалла за «недостаточную проработку флангового прикрытия». На разборе принял замечания без возражений, хотя при желании мог бы доказать, что фланговое прикрытие при выбранной им стратегии теряет смысл, но именно за такие доказательства снижают баллы еще сильнее, причем на долгие года.

«Я новобранец. Первые пять мест отойдут тем, кто сразу пойдет командирами подразделений в Императорском полку. Если двадцатипятилетний новобранец возьмет первое место, обогнав восьмидесятилетних капитанов и майоров, Академия попадет в неудобное положение: ей придется объяснять полку, как именно она выпустила курсанта, лучшего, чем все ветераны ее собственного потока. Полк такого объяснения не любит. Я тоже не люблю быть тем, по поводу кого приходится объясняться».

«Поэтому шестое место – это идеально. Достаточно высоко, чтобы войти в характеристики выпуска отдельной строкой. Достаточно низко, чтобы никто не запомнил шестого по фамилии, а тех, кого не запоминают, и проверяют не так пристально».

Но дело ограничивалось не только академической математикой. Дело заключалось еще в том, что Фридрих, в отличие от большинства своих сверстников, в двадцать пять лет умел оценивать себя без поправок на честолюбие. Партия, которую он рассчитывал, начиналась не на церемонии выпуска и заканчивалась не назначением в полк; она шла на полвека вперед, и в этой перспективе шестое место в академическом рейтинге значило ровно столько же, сколько первое, то есть почти ничего. А вот лишнее внимание к двадцатипятилетнему новобранцу с волнами в зрачках значило бы много. Слишком много.

«Мне двадцать пять. Я никогда не служил по-настоящему. Я не знаю, как работает власть на эшелонах, где принимаются реальные решения; не понимаю механики политических игр Императорского полка изнутри; у меня нет связей, нет покровителей за пределами Тайзая, нет досье на тех, кто эти решения подписывает. Если меня сейчас швырнут в полк – меня определенно съедят. Не за то, что я слабее, а за то, что я не знаю стола, за который сел. И стану в чьих-то руках разменной фигурой. Например, в руках того же Тайзая».

«Поэтому мне нужен опыт. Настоящий опыт службы. Понимание структуры Гвардии изнутри. Знание того, как работает система. Изучение связей на среднем уровне. Время на сбор досье. Время на то, чтобы научиться отличать своих кукловодов от чужих. И несколько лет в Гвардейской армии – это не наказание, это рабочий этап партии».

***

Церемония выпуска проходила в главном зале Академии. Под потолком вращалась голографическая эмблема Императорского полка. Тысяча триста выпускников стояли по линиям своих рот; в первом ряду – те шестнадцать, чьи имена будут зачитаны лично. Среди них – два эльнара, квар, кхардан, дварн; остальные одиннадцать – люди, что для Военной академии имперского щита было примерно средней пропорцией за последние полвека.

Генерал-полковник Ваэлис, заместитель командующего Императорского полка по работе с кадрами, вручал дипломы со сцены. Имена зачитывал помощник; зал отвечал отрепетированными аплодисментами.

– Капитан Креган. Первое место. Направление – Императорский полк, батальон «Разрушитель», командир подразделения «Молот».

Креган вышел, принял диплом, кивнул, вернулся. Аплодисменты – громкие, как и положено первому.

– Старший лейтенант Илария. Второе место. Направление – Императорский полк, батальон «Фокус», командир подразделения «Эгида».

Илария повторила ритуал. Аплодисменты – не слабее.

Третье, четвертое, пятое место – все опытные офицеры, все в Императорский полк, все на руководящие должности.

– Лейтенант Энгельс. Шестое место. Направление – Управление гвардейской разведки и безопасности при Третьей Гвардейской армии.

Фридрих вышел вперед. Волны в его глазах двигались размеренно, без сбоев.

Ваэлис на секунду задержал взгляд на юноше дольше положенного протокола, будто сверял лицо перед собой с чем-то из старой памяти, а затем чуть заметно свел брови – узнавание.

– Энгельс, – произнес генерал-полковник, и в его голосе неожиданно прорезалось что-то личное, не по уставу. – Помню тебя. Стена весом в две тонны, шестнадцать лет назад. Не думал, что доживу до момента, когда буду вручать тебе диплом Академии.

Он протянул диплом и медаль.

– Поздравляю, лейтенант. Вы подтвердили то, что я тогда сказал вашему отцу.

Фридрих не придал словам никакого значения, молча принял награды, кивнул и вернулся на место. Лицо – пустое. Аплодисменты были вежливыми, но без энтузиазма – ровно такими, какими провожают тех, на кого никто не делает ставок.

Внутри он анализировал каждую деталь зала, и анализ выходил безрадостным для большинства присутствующих. Креган, Илария и другие из числа лучших уходили в Императорский полк прямо со сцены, на руководящие должности. Через несколько десятилетий их ждали генеральские погоны, награды, абзац в учебнике стратегии и вежливое упоминание в имперских хрониках как «выдающихся офицеров Императорского полка». Видимая карьера была расписана уже сейчас, причем расписана не ими.

«Но все это – видимая часть власти».

Креган – опытный боевой офицер с сорока годами службы за плечами. Он знает, как штурмовать укрепления, как планировать операцию на дивизионном уровне и как командовать в бою, причем знает на собственной шкуре, а не из учебных симуляций. Политических игр высшего эшелона он не знает и в свои девяносто уже не выучит. Илария – блестящий аналитик, но ее аналитика заканчивается там, где начинается работа агентурной сети. Мышление Елены в принципе не было обучено в такие места заходить.

Их обоих бросят в Императорский полк, в тот самый котел, где каждый генерал играет не за звания, а за влияние, причем фигурами, которых в академических курсах просто нет на доске – там о них молчат по вполне понятным причинам. Они станут отличными командирами. Эффективными исполнителями, не более того.

А вот решения за них будут принимать другие. Кто-то из Тайного Кабинета – простым назначением, без объяснений. Кто-то из ГСБ, назвав это красивым словом «кураторство карьеры», хотя суть от красивого слова не меняется. Кто-то третий – через старого однокурсника, который случайно оказался в нужном кабинете в нужный момент, а такие совпадения, как водится, случайными бывают редко.

Креган и Илария искренне будут думать, что командуют. На самом же деле они всего лишь будут ходить туда, куда их двигают чужие руки, причем двигают достаточно аккуратно, чтобы иллюзия собственной воли у них не развеялась до самой отставки.

«Фигуры. Успешные, уважаемые, но фигуры. Империя – это машина, и они станут ее видимыми частями: генералами на парадах, героями в отчетах. Видимые части машины меняют в первую очередь, когда машина скрипит».

«Я лучше пойду в невидимую часть. В ту, которую не показывают на парадах и не печатают в учебниках, но без которой машина просто не работает».

«Несколько лет в Управлении гвардейской разведки и безопасности при Третьей Гвардейской. Сбор информации. Построение агентурных сетей. Досье на всех, кто имеет значение в провинции, и на половину тех, кто значения пока не имеет, но через двадцать лет будет иметь. Изучение механизмов власти изнутри, причем изнутри той самой структуры, которая эти механизмы и обслуживает».

«А затем – ГСБ или ИСБ. Государственная или Императорская служба безопасности. Реальный контроль над информацией; доступ к секретам, которые решают судьбы генералов; возможность получить досье на тех, кто получает досье на остальных».

«И только потом – Императорский полк. Но не как новобранец, не как исполнитель и не как чья-то фигура. А как офицер службы безопасности с досье на половину командования полка. Это уже совсем другая партия и совсем другая доска».

«Пусть Креган и Илария становятся генералами, а я стану тем, кто решает, что эти генералы будут делать».

Глава 6. Разведка

После церемонии выпускники разошлись по каютам – собирать вещи, прощаться с однокурсниками, в общем, готовиться к отбытию. Фридрих складывал вещи, когда в дверь постучали.

– Войдите.

Это был полковник Рамирес. Он вошел медленно, не спуская глаз с Фридриха, и сел рядом.

– Энгельс. Шестое место.

– Так точно, товарищ полковник.

– Ты мог быть первым.

Фридрих не ответил. Волны в его глазах двигались с обычной частотой.

Рамирес усмехнулся:

– Я просмотрел твои тренировочные записи. Скорость обработки информации, многоуровневое планирование с учетом слабых мест, а находил ты их неизменно все, но на выпускном экзамене вдруг отработал процентов на семьдесят. От верхней планки, разумеется, не от нижней.

Пауза.

– Отсюда следует вывод, что шестое место – это твой выбор и никакая не оплошность.

Фридрих молчал. Такой разговор он, в общем-то, ждал. Полностью спрятать почерк от такого инструктора, как Рамирес, было невозможно, потому что тот не из тех, кому можно скормить «нестандартное, но эффективное решение» и считать, что вопрос закрыт.

Полковник кивнул сам себе.

– Умно. Для двадцатипятилетнего новобранца первое место – это одновременно и неловкость для академии, и ловушка для самого новобранца, причем ловушка похуже многих. Императорский полк без службы за плечами – это ведь не служба, а политическая арена, где тебя сожрут за месяц, причем не открыто, кто ж такое станет делать открыто, а аккуратно, через шесть рук, руками людей, которые к тебе даже подойти не потрудятся. А фамилия Энгельс тем временем осядет где-нибудь на дне годового отчета, в графе «боевые потери», между строчек, которые никто читать не станет.

Он сделал шаг ближе.

– Поэтому ты выбрал разведку, и, в общем-то, правильно сделал. Хочу, правда, предупредить кое о чем: есть люди, которые это тоже заметили, причем заметили раньше, чем ты успел порадоваться собственной хитрости. Люди из структур, про которые на построениях обычно не упоминают.

– ГСБ? – спокойно уточнил Фридрих.

– Не только. – Рамирес уже повернулся к выходу, но у двери притормозил, будто вспомнил что-то важное. – Осторожнее, Энгельс. В таких играх рано или поздно натыкаешься на того, кто играет лучше. Обычно в самый неподходящий момент.

Он вышел, а Фридрих вернулся к упаковке вещей, прокручивая в голове слова наставника.

«Рамирес прав насчет тех, кто играет лучше, тут не поспоришь. Но я и не собираюсь играть по их правилам вечно. Мне всего двадцать пять, а впереди минимум сто пятьдесят лет жизни – и это, по-хорошему, главный ресурс, который есть у меня и которого нет у большинства спешащих за званиями. Я могу просто ждать и постепенно учиться, не торопясь никому ничего доказывать. Это пусть другие спешат. Я же сначала построю фундамент для настоящей власти, а уже потом решу, что на нем строить».

***

Через три дня транспортный корабль доставил его на орбитальную станцию «Страж-7» – главную базу Управления гвардейской разведки и безопасности Третьей Гвардейской армии. Для своих – Третье УГРБ, ведь длинное название никто из старослужащих в полном виде уже не выговаривал. Станция лениво вращалась над планетой Терра-Лайн, которая считалась центром торговли в этом секторе, а заодно родиной миролюбивых пилсаров – мелких мягких гуманоидов с молочной кожей и крупными темными глазами, открыто поддерживавших сразу и Империю Вларос, и Галактическую Федерацию, причем с одинаково честными лицами в обе стороны. Пилсар, по штатной шутке имперских торговых атташе, при разговоре с двумя клиентами одновременно ухитряется не путать, кому и что обещает, при этом не говоря правды ни одной стороне. На нейтралитете тут зарабатывали хорошо, причем настолько хорошо, что пилсары давно перестали считать его вынужденной позицией и превратили в национальную добродетель, чуть ли не в предмет культурной гордости.

Начальник пятого отдела Третьего УГРБ полковник Дарвис принял его в кабинете без предисловий. Невысокий, лысеющий от внушительного возраста, с шрамом через левую бровь и глаз, вместо которого был установлен имплант.

– Лейтенант Энгельс. Шестое место в академии. Неплохо. – Он открыл файл на планшете. – Рекомендации от полковника Рамиреса… довольно любопытные. Он пишет, что ты «потенциально опасен, но ценен». Забавно. Это формулировка не из тех, что любят кадровики.

Фридрих не ответил.

– Здесь ты будешь заниматься и разведкой, и безопасностью. Наша зона ответственности – это звездные системы с нейтральным статусом, граничащие с Галактической Федерацией. – Дарвис поднял взгляд. – Сразу отмечу, что мы – не чистая военная разведка. И тем более не ГСБ. Мы – гибрид. Половина наших задач – военная разведка: выявление вражеских сил, анализ угроз, контрразведка, спецоперации. Вторая половина – внутренняя безопасность: мониторинг населения на стратегически важных планетах, предотвращение восстаний, создание агентурных сетей, контроль информации.

Он закрыл планшет.

– Скажу откровенно: работа грязная. Местами – жестокая. Это уже не территория Империи, и тут с федералами идет война, которую официально не объявили и объявлять не собираются. Службы безопасности в наш сектор нос не суют – у них своих забот хватает – поэтому за порядок здесь отвечаем мы. Вопросы?

– Когда я приступаю?

– Завтра. Первое задание – планета Эришидан-23. Стратегически важная горнодобывающая колония. Наблюдается рост недовольства среди рабочих. Твоя задача – выяснить, насколько серьезна угроза, это военная проблема или внутренняя, а затем устранить ее. Естественно, работаешь не один. Этой операцией уже занимается майор Гобальх. И первое время ты будешь подчиняться непосредственно ему. Все подробности расположены в сети отдела. Задачу уяснил?

Фридрих кивнул.

– Так точно, товарищ полковник.

– Свободен.

Он вышел из кабинета и направился в свою каюту, которая оказалась стандартной до однообразия: койка, стол, шкаф, окно с видом на сине-зеленый шар Терра-Лайна с белыми облаками. Сел за стол, открыл планшет и начал изучать данные по Эришидану-23, расположенному в шестидесяти световых годах от Терра-Лайна, то есть три дня пути на современном двигателе.

Местные власти запросили помощь Империи в обеспечении безопасности горнодобывающих станций. Колония имела нейтральный статус, и продукция шла как в Империю, так и в Федерацию – в равных долях, что на нейтральных территориях обычно и означает «никому не лояльны, но всем готовы продать». Однако в последнее время наблюдается рост недовольства из-за тяжелых условий труда. Типичная ситуация для потенциального восстания.

Дочитав, Фридрих закрыл планшет и принялся раскладывать предстоящую партию. Это ведь не просто первое задание – это первая запись в досье, которое через пятнадцать лет должно пропустить его в ГСБ.

Желательно сразу с пометкой «работает чисто».

***

Первое задание оказалось практической проверкой всех его знаний и навыков.

На Эришидане недовольство рабочих оказалось реальным: задержки поставок оборудования, рост цен на продовольствие, неблагоприятные условия жизни и упорные слухи о том, что имперские компании, управляющие шахтами, эксплуатируют колонию без должных инвестиций. На этом фоне разведка фиксировала рост антиимперских настроений, но выявить конкретных виновников никак не могла. Известно было лишь, что за всем этим стоит Галактическая Федерация.

Фридрих не стал пытаться выявлять настоящих агентов противника. Он для начала провел три недели на колонии под прикрытием логиста, отвечающего за входящие поставки. И закономерность всплыла, когда Фридрих наложил карту задержек на карту маршрутов, что помогло увидеть, как кто-то саботировал транспортные узлы через сеть подставных компаний. Причем со стороны в глаза первым делом бросались «объективные» причины. Параллельно с этим в рабочих кварталах появились «независимые журналисты», активно освещающие проблемы колонии, которые постоянно сравнивали имперское управление с «более гуманным» подходом Федерации. Как и ожидалось, проверка финансовых потоков показала, что все «журналисты» получали деньги от благотворительного фонда, зарегистрированного на территории Федерации.

Цель была очевидна: оттолкнуть колонию от Империи и переманить ее на сторону Федерации референдумом о смене юрисдикции. Прямое разоблачение не сработало бы – на нейтральной территории Империя действовать открыто не имела права, а Федерация в ответ просто отрицала бы любую связь с фондом, и через неделю об инциденте никто бы и не вспомнил.

Фридрих выбрал другой путь. Он составил фальшивую утечку – якобы имперская разведка перехватила переписку федеральных агентов, в которой обсуждалось, что после перехода Эришидана под контроль Федерации колонию планируют закрыть из-за «нерентабельности», а рабочих – депортировать на другие планеты. Документы получились убедительными. Юноша использовал реальные имена федеральных чиновников и стилистику их переписки, благо архивы УГРБ содержали перехваченные сообщения с других операций – он их изучил, подобрал подходящий тон и вкатал в фальшивку как родной.

Утечку он передал одному из тех самых «независимых журналистов» – молодому идеалисту по имени Тобиас Грант, который искренне верил в собственную независимость. Отчасти это оказалось правдой, потому что агентом Федерации Грант в действительности не был, что никак не мешало его просто использовать, платя через «благотворительный фонд» якобы за «независимую журналистику».

И когда Фридрих анонимно слил локальным СМИ доказательства того, что Тобиас получает деньги от федерального фонда, журналиста начали обвинять в предвзятости. Чтобы доказать свою независимость, Грант начал отчаянно искать материал, который позволил бы ему улучшить свои позиции. Именно тогда и подбросили «утечку» о планах Федерации закрыть колонию.

Получив сенсационный материал, Тобиас сделал то, что счел своим профессиональным долгом – взялся его проверять. Имена и должности сошлись с открытыми реестрами почти сразу, а вот с датами он провозился дольше: сверял их со своими же старыми статьями о кризисе поставок и с каждым совпадением все больше убеждал себя в том, что напал на настоящий след, хотя на самом деле просто смотрел в зеркало собственных публикаций и видел там подтверждение. Последним штрихом, убедившим Тобиаса в подлинности угрозы, стал официальный отказ «фонда» от комментариев – короткая, ничего не говорящая фраза, за которой любой журналист, по своей привычке видеть заговор там, где его нет, тут же подумает о спрятанной корпоративной тайне.

Материал вышел под тревожным заголовком «Эришидан на пороге катастрофы?», и Грант, надо отдать ему должное, свою осторожность соблюл безукоризненно: ничего не утверждал, только ссылался на «документы, требующие проверки» – классический прием честного человека, который хочет сказать все, но так, чтобы потом ни в чем не могли обвинить именно его. Работает это, к слову, лучше любого прямого заявления, ведь недосказанность читатель обычно домысливает сам, а придуманное всегда страшнее написанного. Рабочие домыслили быстро и не глядя. Уставшие от месяцев неопределенности, они не полезли разбираться, где заканчивается факт и начинается предположение с оговорками для приличия, а просто приняли статью за диагноз. Гнев, вчера еще адресованный имперским компаниям, за одну ночь развернулся на сто восемьдесят градусов и уперся в тех, кто когда-то сулил рабочим лучшую жизнь, а на деле, как теперь выходило, готовил закрытие колонии и переселение куда-нибудь на дальнюю периферию.

Референдум не успел толком начаться, а уже провалился, поэтому федеральные кураторы просто свернули деятельность и исчезли, оставив после себя разве что шлейф народного недоверия да испорченную репутацию, которую восстанавливать было уже некому.

Фридрих передал собранное досье в архивы УГРБ – имена, связи, методы работы федеральной разведки на нейтральных территориях. Полезная подборка, причем добытая, с точки зрения отчетности, идеально: ни одного выстрела, ни одного допроса и даже ни одной официальной ноты протеста.

В рапорте Фридрих написал ровно:

«Информационная война на нейтральных территориях требует тонкости. Прямое разоблачение противника неэффективно, потому что он начнет отрицать любую связь, а проведение допроса иностранных граждан при отсутствии весомых доказательств отпугнет потенциальных торговых партнеров. Эффективнее заставить противника разоблачить себя самого, используя его же агентов. Собранное досье на федеральную агентурную сеть может быть использовано в будущих операциях».

Текст лег в архив. Полковник Дарвис прочитал, кивнул и подписал, не задавая лишних вопросов. К Тобиасу Гранту в рапорте, само собой, никаких отсылок не было – он так и остался идеалистом, разочарованным в Федерации, и продолжил журналистскую карьеру на стороне Империи. Полезный человек, причем из тех, кого жалко тратить на одну операцию.

***

Следующие годы службы стали, по сути, практической учебой, растянутой на десятилетие вперед.

Энгельс выполнял задания одно за другим, методично выстраивая досье, которое в будущем должно было превратиться в его пропуск в ГСБ, и каждая планета, каждая операция развивала какой-либо навык или рождала новые связи. При этом всегда появлялась еще одна строчка в служебной характеристике, из тех строчек, что складываются потом в репутацию.

Терра-Шос. Приграничная военная база. Задача: обнаружить агентов Галактической Федерации среди персонала, что звучит проще, чем есть на самом деле. Фридрих не стал полагаться на стандартные методы, а вместо этого следил за эмоциональными реакциями во время плановых допросов – мелкими, почти незаметными сбоями, которые обычный следователь пропускает мимо. Это и вывело его на двух шпионов, а через них – на агентурную сеть из пяти сочувствующих. В итоге обошлись без огласки и судов – подобная роскошь на границе с Федерацией никому не по карману, поэтому люди просто пропадали один за другим, а вместе с ними тихо испарялась и сеть, будто и не стояла тут никогда. В официальном отчете все это благополучно ужалось до одной сухой фразы: «Контрразведывательные меры применены успешно, утечка информации предотвращена» – фразы, за которой, как обычно, спрятано куда больше, чем в ней написано.

Кальдагил-8. Транспортный узел между секторами. Задача: мониторинг контрабандных каналов. Энгельс не стал их перекрывать – вместо этого взял под контроль. Внедрил своих агентов в криминальные структуры, получил доступ к информационным потокам. Контрабандисты продолжали работать, причем с прежним размахом, только теперь каждый их груз проходил через фильтр Третьего УГРБ. В отчете: «Контроль эффективнее запрета. Преступность используется как источник разведывательной информации».

Плюмбиус. Металлургическая колония. Задача: подавление восстания, захватившего административный центр и потребовавшего независимости. Коренная раса колонии – орвены, плотные плечистые гуманоиды с темной грубой кожей, исторически приспособленные к работе у плавилен, где обычный человек без защитного костюма не выдерживает и пяти минут. Империи орвены не присягали; жили общинами вокруг своих печей, к чужим относились с угрюмым равнодушием, причем чем дальше от плавильни, тем равнодушие становилось холоднее. Когда Федерация предложила им «свое государство для своих», в общинах не стали даже долго совещаться.

Фридрих убедил своего непосредственного начальника майора Гобальха штурм не применять. Орвенов в плотном бою выдавить с собственных мастерских означало бы для УГРБ заодно потерять сами мастерские: раса дерется в своей плавильне до последнего, и заводы после такой зачистки восстановлению уже не подлежат. Поэтому юноша внедрился в ряды восставших под прикрытием «бывшего солдата-дезертира», за неделю выявил трех независимых лидеров, спонсируемых Федерацией, и приступил к дезинформации, чтобы внести раздор в их штабе.

Когда лидеры собрались для разрешения возникшего конфликта в «безопасном месте», ударная группа под командованием Энгельса устранила всех троих вместе с охраной за считанные минуты.

Тела не нашли. Официально – исчезли бесследно. Слухи разошлись в трех направлениях: Федерация бросила рабочих на произвол судьбы, а лидеров эвакуировала; Империя их похитила; внутренний конфликт привел к взаимной резне. Все три версии Фридрих засеял сам, через разные каналы, чтобы ни одна не получила преимущества над другими.

На этом, впрочем, он не остановился. В следующие дни уже методично пользовался замешательством среди восставших.

Нижестоящие командиры районов остались без координации. Каждый пытался взять контроль, но никто не обладал достаточным авторитетом. Паника росла. Энгельс, в свою очередь, выявлял тех, кто мог стать новым лидером, и вербовал их – через шантаж, угрозу, подкуп или идеологическую обработку, в зависимости от того, какой инструмент лучше подходил.

Так у него появилась собственная агентурная сеть, через которую Фридрих вычислил пятерых оставшихся федеральных кураторов – тех, что все еще глубоко сидели в структуре восстания. Убрали их тихо, по одному, за неделю: где несчастный случай, где просто исчезновение, а один вообще удобно свел счеты с жизнью «сам», чем сильно облегчил всем задачу. И без федеральной поддержки восстание начало быстро разваливаться изнутри.

Для ускорения процесса агенты Фридриха начали распространять слухи: «Федерация использовала нас, чтобы ослабить Империю, но теперь бросила»; «если мы не сдадимся, Империя применит орбитальную бомбардировку». Каждый слух подкреплялся мелкой деталью, чтобы звучать достоверно.

Районы начали складывать оружие по одному, будто повалились костяшки домино: сначала один, через день трое, еще через двое суток уже не меньше дюжины. К десятому дню после ликвидации лидеров сопротивление сложило оружие полностью – последний район сдался, а рядовые бунтовщики, дезориентированные и напуганные, разошлись без единого выстрела.

Колония вернулась к работе, причем ущерб инфраструктуре оказался, можно сказать, смешным по сравнению с тем, что могло бы случиться при штурме.

Командование, разумеется, ликовало. Полковник Дарвис лично пожал Энгельсу руку со словами: «Ты сэкономил нам тысячи жизней и месяцы зачистки».

В официальном отчете Фридрих отразил все это сухим языком, которым положено писать такие документы:

«Операция на планете Плюмбиус продемонстрировала эффективность стратегии минимального применения силы в сочетании с психологическим воздействием и агентурной работой, что при сопоставимом результате обошлось Империи существенно дешевле любых альтернатив. Масштабная военная операция привела бы к тысячам жертв среди гражданского населения и разрушению промышленной инфраструктуры стоимостью порядка двух миллиардов неомитов – вместо этого была проведена точечная нейтрализация ключевых фигур восстания с последующим созданием системы долгосрочного мониторинга…»

А чуть ниже, будто опасаясь, что начальство упустит главную мысль, отдельно подчеркнул подход, который сам для себя давно уже сформулировал как рабочий принцип:

«Применение грубой силы редко дает долгосрочные результаты, а его политическая цена, как показывает статистика по сходным операциям, обычно превышает экономию времени. Гораздо эффективнее создать условия, при которых население сохраняет ощущение автономии, но любые сепаратистские настроения выявляются на самой ранней стадии, до того как перерастают в реальную угрозу…»

В заключении он отметил:

«Созданная агентурная сеть из восьми активных информаторов, интегрированных в профсоюзные структуры, местную администрацию и службу безопасности, позволит предотвращать аналогичные восстания в будущем и обеспечит стабильность региона на долгие годы вперед. Рекомендуется распространить данный подход на другие проблемные территории».

Фридрих перечитал рапорт и закрыл файл. Текст получился, как водится, безупречным с точки зрения отчетности, ведь жестокость аккуратно переименована в милосердие, манипуляция – в заботу о населении, а шпионская сеть – в «долгосрочный мониторинг для предотвращения кровопролитий». Впрочем, такой и должна быть качественная штабная работа. Любая правда, изложенная без предварительной обработки, в архивах УГРБ только пугала бы аудиторов.

***

Дальше пошла рутина, только с каждым разом все более отточенная. Выявление сепаратистских ячеек на внешних планетах Империи, контрразведка, подавление локальных восстаний, перехват контрабандных каналов и время от времени что-то посерьезнее, что в сводках обычно проходило под безликим грифом «специальное задание», без единой лишней буквы расшифровки. Методы у Фридриха становились точнее с каждым разом, а вот шума вокруг них – по-прежнему не было никакого, ведь героем он быть не собирался, только полезным.

При необходимости он без лишних сантиментов пускал в дело устройства прямого нейроволнового контакта – залезал допрашиваемому прямо в разум и выдирал оттуда все нужное, а на выходе оставлял пустую оболочку, которая после такого даже говорить толком не могла.

По уставу подобные методы требовали санкции командования и разрешались только в исключительных случаях, вот только на нейтральных территориях, где контроль и так был слабым, командиры на подробности предпочитали закрывать глаза, если операция в итоге завершалась успешно. Империю средства не интересовали вовсе – ее интересовал результат, а на вопрос, какой ценой этот результат получен, отвечать было как-то не принято. Эффективность прощает многое – эту формулу Фридрих усвоил быстро и, что важнее, навсегда.

Генералы, читая его доклады, видели образцового офицера, преданного благу Империи, и понятия не имели, что за аккуратными формулировками прячется холодный расчет человека, для которого люди – не более чем расходный материал на пути к собственным целям.

Блистать Фридрих не пытался, ему это было ни к чему, а вот быть полезным уже старался, и это, как оказалось, работает надежнее любого блеска. Хоть его имя и не появлялось в новостных лентах, а медали на публичных церемониях ему не вручались, но в закрытых коридорах Третьего УГРБ Фридриха знал буквально каждый.

«Энгельс? Надежный. Он выполнит любую задачу и никогда не подведет» – примерно так о нем говорили, и именно такую репутацию Фридрих терпеливо выстраивал годами.

«Пусть видят то, что хотят видеть, – преданного слугу Империи, готового на любые жертвы ради великой цели. Такая репутация в нужный момент сама распахнет дверь, в которую сейчас соваться напрямую было бы просто глупо».

***

Рутинные операции были, в общем-то, верхушкой айсберга. Главная работа Фридриха шла под этой верхушкой и от командования была скрыта.

Энгельс постепенно собирал информацию о своих коллегах, о командирах, о структуре Третьего УГРБ и отдельной строкой – о политических играх внутри Третьей Гвардейской армии, потому что эти игры в учебниках по разведке не описывались. Каждый разговор, любая случайная оговорка, а также малейшая замеченная слабость уходили в память Фридриха.

Капитан Левинсон, амбициозный офицер с блестящими результатами, держал любовницу на одной из приграничных планет, куда постоянно выбивал служебные командировки. Это может послужить простым и надежным рычагом давления.

Майор Кайра, ветеран с репутацией непоколебимого профессионала, тайно страдала от игровой зависимости и спускала неомиты на нелегальных ставках. Следовательно, существует риск срыва специальной операции под психологическим давлением накопившихся долгов, что может послужить весомым доводом для ее отстранения от участия в общем деле. Иными словами, очередной рычаг давления.

Полковник Дарвис, начальник пятого отдела УГРБ, имел связи с ГСБ и регулярно сливал туда закрытые отчеты – связь, которая в шахматах теней стоила больше любого звания. Поэтому шантажировать его нельзя – дорого обойдется, уж лучше поддерживать с ним хорошие отношения.

Фридрих не использовал эту информацию немедленно. Он просто хранил ее, как валюту или как инструмент, чтобы в будущем ею воспользоваться. Хотя по большей части понимал, что собранный компромат на мелких рыб ему вряд ли когда-нибудь пригодится, но данная деятельность позволяла накопить опыт, который явно окажется полезным на следующих уровнях власти.

***

К 1755 году, когда Фридриху исполнилось тридцать лет, он уже имел репутацию самого эффективного офицера Управления гвардейской разведки и безопасности, кто знает всегда больше, чем говорит.

Коллеги относились к нему с осторожным уважением, а командиры ценили за результаты, но лишь немногие отмечали в Энгельсе странную манеру держаться, в которой было что-то неуловимо тревожное: вежливость, неизменная корректность, но за холодной голубизной глаз чувствовалась работа невидимых шестеренок, обсчитывающих каждое слово собеседника.

Впрочем, полковника Дарвиса это никак не беспокоило, и однажды, после очередного успешно завершенного задания, он вызвал Фридриха к себе в кабинет.

– Энгельс, присаживайся, – начальник даже не оторвался от планшета, пока Фридрих усаживался.

Он открыл нужный файл и быстро пробежался по нему глазами.

– За пять лет службы успешно выполнены двадцать три операции, причем ни одного провала и ни одной жалобы, – полковник наконец поднял взгляд, в котором читалось нечто среднее между похвалой и диагнозом. – Ты идеальный офицер.

Фридрих не ответил, вместо этого просто ждал, зная по опыту, что за такими фразами обычно следует нечто более важное, чем комплимент.

– Слишком идеальный, – добавил Дарвис, и в голосе его прозвучало что-то похожее на подозрение, хотя формально это все еще звучало как комплимент. – Хороших офицеров я видел немало, но ты… ты не делаешь ошибок. Никогда, причем даже мелких.

Он выдержал небольшую паузу, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше.

– Сложно сказать, насколько ты умный или осторожный, но по тебе все-таки видно, что предпочитаешь держать свои истинные способности при себе. И здесь Рамирес оказался прав. В тебе явно есть потенциал, но ты почему-то не стремишься к верхам.

Фридрих посмотрел на него ровно, без единой лишней эмоции на лице.

– Я просто выполняю свою работу, товарищ полковник.

– Да-да, выполняешь. – Дарвис закрыл планшет. – К чему это я веду? Вчера из Императорского полка поступил запрос на талантливого офицера. Конкретную фамилию, конечно, не озвучили, но подозреваю, что генерал-лейтенант Тайзай хочет забрать именно тебя. Хочешь ты этого или нет, но наверх идти придется.

Фридрих даже не удивился, к этому все и шло.

«Тайзай. Наконец-то он сделал свой ход».

Пятнадцать лет назад Тайзай его рекомендовал в академию. Сейчас забирал готовый инструмент в Императорский полк. Генерал, по всей видимости, был уверен, что контролирует доску, что юноша является его фигурой, которую он не торопясь перемещал по своим клеткам с того самого экзаменационного дня в провинциальном училище. Логичная для Тайзая позиция, в общем-то. Любой инструмент, который пятнадцать лет демонстрирует именно те качества, на которые делался расчет, в глазах своего создателя становится управляемым по умолчанию.

«Жаль, конечно, что в ГСБ меня до сих пор не завербовали, но сейчас отказываться от Императорского полка глупо. Поэтому некоторое время сыграю по правилам Тайзая».

«Значит, какое-то время надо сыграть по правилам Тайзая. Принять его дебют. Показать, что фигура движется туда, куда ее двигают. А когда дело дойдет до миттельшпиля, посмотрим, кто из двух игроков окажется готов лучше».

– Когда я приступаю, товарищ полковник?

– Через две недели. Документы будут оформлены за это время.

– Понял. Разрешите идти?

– Иди.

Фридрих встал, отдал честь и вышел. В коридоре волны в его глазах двигались чуть быстрее обычного, но через десять шагов вернулись к контролируемому ритму. Капля. Пауза. Капля. Пауза.

Тайзай хотел инструмент. Он его получит. Только инструменты бывают разные, и не все из них остаются в руках того, кто первым их поднял.

Глава 7. Группа особых задач

Вступительные экзамены в Императорский полк оказались жестокими – таких отбивных в академии не устраивали даже на финальных учениях.

Сорок кандидатов прогоняли через десять дней непрерывного давления: физические испытания, тактические симуляции, дуэли, отдельные тесты на лояльность, формулировки которых не входили ни в один открытый устав. Каждый день кто-то отсеивался – кто по физическому пределу, кто по психологическому, а кого-то выгоняли без видимой на то причины, что говорило о вскрытии неудобных моментов прошлого, подтвердившихся во время тестов. Для каждого кандидата вступительные экзамены подбирались индивидуально: у организаторов имелись досье на всех, и ломали каждого по той самой линии, где у того было тоньше всего.

Фридрих прошел все испытания без единой ошибки, на этот раз он выкладывался по максимуму в отличие от выпускных экзаменов в Академии. Скрывать почерк теперь смысла не имело.

На финальном экзамене – реальной боевой операции по зачистке пиратской базы – он командовал штурмовой группой из пяти гвардейцев. Операция заняла два часа. Потери: ноль. Пираты: сорок три убитых, семеро взятых в плен для допроса.

Когда группа вернулась на базу, генерал-лейтенант Тайзай лично встретил их в ангаре. Прошел мимо других кандидатов и остановился перед Фридрихом.

– Лейтенант Энгельс.

Тайзай посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было ни одобрения, ни осуждения. Просто оценка – та же, что шестнадцать лет назад в провинциальном училище, только тогда оценка завершалась несколькими сломанными ребрами и открытым переломом, а сейчас, по всей видимости, обещала закончиться рукопожатием.

– Раньше я увидел в тебе потенциал, который ожидаемо перерос в выдающиеся способности. – Он помолчал. – Но также еще и нечто тревожное. В тебе отсутствуют эмоциональные ограничения, поэтому готов применять любые методы для достижения цели.

Фридрих не ответил.

– Большинство офицеров считают это недостатком. Я же считаю это полезным инструментом, если направить правильно.

Тайзай протянул руку:

– Добро пожаловать в Императорский полк Гвардии, Гаусс.

Фридрих замер:

– Гаусс?

– Традиция. Всем, кто вступает в Императорский полк, дается новое имя. Своего рода символ разрыва с прошлым, и полное посвящение службе Империи. – Генерал усмехнулся. – Ваалстанин мне как-то рассказывал про математика Гаусса, который видел закономерности там, где другие видели хаос. Думаю, это имя тебе идеально подойдет.

Фридрих – нет, Гаусс пожал огромную руку кхардана.

– Благодарю, товарищ генерал-лейтенант.

– Не благодари. Работа только начинается. – Джикан отпустил руку. – Ты будешь служить в моем подчинении и выполнять задачи, о которых другие даже не узнают. Операции, которые требуют не только силы, но и холодного расчета. Понимаешь?

– Понимаю.

– Хорошо. – Джикан развернулся. – Отдыхай. Обучение начнется только завтра.

***

Первая неделя в Императорском полку была посвящена изучению структуры батальона «Штурм», знакомству с командирами подразделений, и все это на фоне нескончаемых многочисленных инструктажей по протоколам безопасности. Гаусс слушал внимательно и задавал ровно те вопросы, которые молодому лейтенанту в его положении задавать полагалось, – образцовая дисциплина по уставному образцу, причем такая, какую от него и ожидали.

Но истинная работа проводилась по ночам.

Его каюта на орбитальной станции «Октава» – главной базе учебного центра батальона – была стандартной для лейтенанта: десять квадратных метров, койка, рабочий стол, личный терминал. Снаружи все это выглядело скромно и функционально, в духе обычной каюты молодого офицера, что, как водится, и было основной целью оформителей.

Гаусс провел первичную проверку на прослушку. Нашел две микрокамеры – одну в вентиляционной решетке, вторую в светильнике. Стандартная практика для новобранцев в элитных подразделениях: командование наблюдает, как новички ведут себя, когда думают, что их никто не видит. Заодно проверка на профпригодность – тот, кто камер не находит, в Группу особых задач не попадает по определению.

Камеры он не отключил. Это было бы хуже, чем не находить, ведь это означало бы, что новобранец обладает навыками контрразведки выше ожидаемых, а значит, скрывает что-то еще. Поэтому Гаусс действовал так, словно камер нет: читал уставы, отрабатывал нейпсил по штатной программе, конспектировал внутренние циркуляры, причем с той аккуратностью, которая в характеристиках обычно отражается формулировкой «дисциплинирован, исполнителен, излишним любопытством не страдает». Образцовый офицер, преданный службе, в свободное время предпочитающий уставы легкому чтению.

«Пусть наблюдают. Пусть думают, что контролируют игру. Пока они смотрят на то, что я показываю, истинная партия разворачивается в тени».

Настоящую работу он проводил в единственном месте, где камер быть не могло, – в собственной голове.

Феноменальная память Гаусса фиксировала все, причем с подробностями, на которые при обычной службе уходят годы наблюдения: лица, имена, детали разговоров, планировку коридоров, распорядок дежурств. Отдельной строкой – кто с кем здоровается первым, кто отводит взгляд, кто опаздывает на минуту, а кто на пять. И все это, не дожидаясь команды, тут же раскладывалось на доске: где у кого пешка, где у кого ферзь, у кого король стоит на открытой диагонали.

За первую неделю он расставил ключевые фигуры на доске.

Генерал-лейтенант Джикан Тайзай. Командующий батальона. Куратор Гаусса. Игрок, двигающий юношу с четырнадцати лет, причем двигающий настолько последовательно, что отдельные ходы становились очевидны только пятнадцать лет спустя.

Генерал-лейтенант Виктор Дрен – эльнар, начальник разведывательного управления батальона. Формально – главный по всем разведоперациям. На практике – подчиненный Тайзая, причем степень его подчинения была такого свойства, что в обычную служебную иерархию уже не вполне помещалась. Даже в неформальной обстановке, где другие генералы у Тайзая иногда возражали и иногда позволяли себе шутку, Дрен оставался на той же ровной волне: ловил паузы, отслеживал реакции куратора, не делал ни одного лишнего движения. Слова с Тайзаем он подбирал так, словно каждое следующее могло стоить дороже предыдущего, и эта осторожность сидела в нем настолько крепко, что у эльнара его звания смотрелась уже не природной сдержанностью расы, а отдельно выработанным служебным рефлексом.

Майор Сильвия Крейн. Кодовое имя Рэй. Командир Группы особых задач. Ее досье Гаусс видел в закрытых базах УГРБ еще до перевода. Служила в разведке Первой Гвардейской армии, перешла в полк двенадцать лет назад, причины перехода в досье отсутствовали, что само по себе уже было информацией.

***

Первой, с кем Гаусс столкнулся после официального вступления в полк, оказалась именно Крейн – вошла в каюту без стука, будто дверь для нее вообще считалась лишней формальностью: высокая темнокожая женщина с седыми прядями в черных волосах и тем особым взглядом, который появляется от долгой работы с ментальными техниками, от двадцати лет регулярных допросов или, как водится, от того и другого сразу.

– Лейтенант Гаусс, – произнесла она без приветствия. – Я майор Рэй, и мне поручено оценить ваши способности.

Гаусс встал, молча отдал честь и остался стоять, ожидая, чем закончится эта негласная проверка. Крейн между тем прошлась по каюте медленно, будто оценивала не помещение, а его хозяина, и остановилась у стола, где лежали распечатанные уставы.

– Генерал-лейтенант Тайзай много о вас рассказывал, – она подняла один из документов, не глядя в него, и почти сразу вернула на место. – Говорит, вы входите в число самых перспективных офицеров своего поколения.

Она повернулась и посмотрела прямо в глаза Гауссу.

– Но перспектива – это еще не гарантия. Здесь важны результаты.

– Понимаю, товарищ майор.

– Сомневаюсь, – усмехнулась Сильвия и села на край стола, скрестив руки. Она ясно дала понять, что уже слышала подобный ответ раз двести и ни разу ему не поверила. – В Третьем УГРБ вы занимались разведкой и безопасностью в системах на нейтральных землях. Неплохая работа, скажу я честно, но это была лишь периферия.

Гаусс молчал.

– Здесь вы будете работать под моим командованием. В Группу особых задач входит пятнадцать офицеров, каждый под собственную линию операций. Формально мы – военно-разведывательное подразделение Императорского полка под прямым началом командующего батальона «Штурм». Императорский полк, как вам известно, в имперской иерархии стоит чуть особняком: у нас своя линия, своя автономия, и Тайный Кабинет нам команды не отдает.

Она сделала небольшую паузу, глядя на непроницаемое лицо подчиненного.

– В общем, по функционалу на нас возлагаются разведка, политические операции, причем не только за пределами Империи, но иногда и внутри ее границ, особенно когда дело касается противодействия сепаратизму. Аналогичные задачи на нейтральных территориях ведут, например, те же УГРБ других Гвардейских армий, которые в свою очередь уже подчинены Тайному Кабинету. Поэтому наши с ними операции иногда параллельны, а иногда оказываются по разные стороны. Знать об этом полезно с первого дня.

Она на протяжении всего разговора не прекращала смотреть прямо в глаза Гаусса, у которого лицо все время оставалось практически безучастным. Лишь изредка проявлялись некоторые эмоции, особенно когда речь зашла о УГРБ.

– Вопросы?

– Отсутствуют.

– Хорошо, – Сильвия усмехнулась и направилась к выходу.

У двери остановилась:

– Подробности первого задания получите завтра на брифинге в 06:00. Не опаздывать. Но сперва вам надо будет произвести модификацию нейродатчика. Можете уже отправиться в медицинский блок.

Когда дверь за Крейн закрылась, Гаусс сел за стол и задумался. Она ведь не оценивала его способности, потому что о них знала из досье, но прощупывала эмоциональные реакции через ментальные техники, и Гаусс понял это сразу, поэтому и контролировал каждую мысль, каждую реакцию. Стандартная процедура для новичка, причем несложная, если знать, что она проходит. Главное было не сорваться в подчеркнутую безэмоциональность, потому что отсутствие реакций – тоже реакция, обычно подозрительная.

«Прошел ли я проверку?»

Ответ придет только на следующий день, по тому, как сложится первый брифинг. Если поручат серьезное – прошел. Если задвинут на вспомогательные роли – Крейн все-таки что-то увидела.

С этими размышлениями Гаусс отправился в медицинский блок, где под модификацией нейродатчика имелась ввиду его перепрошивка специальным кратковременным разрядом тока по всему организму. Больно, но терпимо. К сожалению, причины необходимости данной процедуры назвать никто не мог. Просто так положено. При этом внешне ничего не поменялось, функционал остался без изменений. Подозрительно лишь, что модификацию нейродатчика проводят всем гвардейцам Императорского полка, депутатам Верховного совета, а также гражданам Империи, получившим полторы тысячи социальных единиц, что говорило об их невероятном вкладе в развитие общества.

***

Следующим утром Гаусс прибыл на брифинг за пятнадцать минут до его начала. Кроме самой Рэй здесь никого еще не было, что уже выглядело странно – обычно ведь командир приходит последним. К шести часам подошли еще четверо офицеров группы: капитан Вейс – человек, выходец из тяжелой разведки Второй Гвардейской; капитан Лейса – лауна, штатный военный психолог группы, в облегающем рабочем костюме с микроклиматом; старший лейтенант Торн, квар, оператор боевых систем; и старший лейтенант Улла – дварн, аналитик, в группе на правах инженерного мозга, что для дварна в полковой разведке редкость, а для майора Рэй – давний рабочий выбор.

Рэй вышла к голографической карте звездной системы и начала:

– Планета Талгрим-4. Нейтральная территория на границе с Галактической Федерацией. Местное правительство ведет переговоры о вступлении в торговый союз с Федерацией. Если это произойдет, Императорский полк потеряет стратегический транспортный узел, через который десятилетиями идут военные поставки в спорные сектора. Перестроить логистику без него полк, разумеется, сможет, но дорого и не быстро.

Она увеличила изображение столицы планеты.

– Премьер-министр Талгрима, Оскар Вернон, – сторонник сотрудничества с Федерацией. Его заместитель, Элиас Корт, – лоялен Империи, но не имеет достаточного влияния.

Рэй перешла к следующему слайду.

– Теперь о политической стороне, без которой задачу понять невозможно. Третье УГРБ свою сеть на Талгриме развернуло давно. Знают все, что нужно знать, но не вмешиваются, потому что Тайному Кабинету в этой ситуации тратить ресурсы не на что: оба возможных исхода ему выгодны. Если Талгрим укрепляет торговые связи с Федерацией – повод для введения экономических санкций с последующим вводом Гвардейских армий для восстановления стабильности в регионе. Если Талгрим остается в имперской зоне влияния – углубление торговых связей при новом, более лояльном руководстве планеты. В обоих сценариях Кабинет в плюсе. Разница только в том, в чем именно.

Она вывела организационную схему.

– А временную потерю транспортного узла Кабинет считает приемлемой ценой, ведь для него это абстрактная строка в военном отчете, с чем Императорский полк не согласен. Поэтому работаем мы, а УГРБ остается в наблюдении. Однако Кабинет нашему вмешательству препятствовать не станет, и даже из архивов УГРБ нам выдадут все, что понадобится, по обычной межведомственной процедуре. Лейтенант Гаусс, я в первую очередь рассказываю это для вас. Другим и так уже все понятно. Вы понимаете?

– Так точно, – с места доложил Фридрих.

– Вот и отлично. Теперь для всех. Наша задача: Талгрим должен остаться в имперской орбите без необходимости прямого военного вмешательства. Естественно, и без следов, ведущих к Империи. Иными словами, незаметно сместить баланс власти руками местного руководства.

Вейс усмехнулся:

– Классика. Компромат? Шантаж? Или сразу пойдем на устранение?

Рэй покачала головой:

– Устранение – последняя мера. Вернон популярен среди населения. Его смерть вызовет волну антиимперских настроений, поэтому здесь нужен тонкий подход.

Она посмотрела на Фридриха:

– Лейтенант Гаусс, озвучите нам свои предложения?

Все повернулись к нему. То, что это финальная проверка, читалось по тому, как остальные офицеры группы перестали даже шевелиться. От его ответа зависело, примут ли его в группу по-настоящему или оставят на второстепенных ролях, на которых тихо просидеть десятилетие, в общем-то, тоже можно – только это уже была совсем другая партия.

Гаусс подошел к голограмме и несколько секунд изучал данные, после чего заговорил, не поворачиваясь к столу:

– Устранение Вернона создаст мученика, а компромат не сработает: у него ведь имеется поддержка федералов, поэтому скандал они закроют любой. Значит, нужен системный подход.

Он увеличил изображение экономических показателей планеты.

– Талгрим-4 зависит от экспорта редких металлов. Основной покупатель – Империя, и стоит нам сократить закупки, экономика планеты сама войдет в рецессию, причем без единого нашего лишнего движения. Вернону в такой ситуации придется искать альтернативы: либо идти к Федерации, либо пытаться пристроить металл в спорных секторах, вот только федералам сырье Талгрима без надобности – своих источников хватает, – а в спорных секторах сейчас неспокойно, поэтому и груз страховать никто не станет.

Гаусс выдержал паузу, предоставляя аудитории время на усвоение логики, прежде чем двинуть следующую фигуру.

– Параллельно запускаем информационную кампанию: утечки о том, что федеральные корпорации намерены скупить месторождения Талгрима по заниженным ценам, а затем задушить местную промышленность, попросту убрав конкурентов. Подкрепляем это документами – причем настоящими, не выдумкой, – как федералы уже проделывали то же самое на других планетах. В Третьем УГРБ, насколько мне известно, такие документы лежат уже с десяток лет, просто никто ими еще не воспользовался. Их запросим по официальному каналу.

Рэй слушала внимательно, не перебивая. Иногда даже слегка кивала – верный знак того, что план ей нравится больше, чем она готова показать сразу.

– В итоге Вернон окажется меж двух огней: экономический кризис с одной стороны, недовольство населения, боящегося остаться без работы, с другой. И в этой ситуации мы предлагаем Корту публично выступить с альтернативой: углубление торговых связей с Империей по вопросам, не связанных с редкими металлами, заключение соглашений на гарантию закупок, а также получение инвестиций в местную инфраструктуру. Империя, конечно же, пойдет навстречу – и Корт становится спасителем, а Вернон теряет поддержку.

Гаусс выключил голограмму и посмотрел на Рэй:

– Через три месяца Вернон уйдет в отставку «по собственному желанию», Корт займет его место, и Талгрим останется в имперской зоне влияния. Без единого выстрела, без следов, ведущих к нам. Ровно то, что требуется по условиям задачи.

Он сделал небольшую паузу.

– Однако после нашей работы Федерация неизбежно попытается отыграть Талгрим обратно, поэтому пришлет вторую волну агентов, торговцев, политических консультантов, еще, может быть, каких-нибудь идеологов. И это уже будет прямой работой УГРБ на нейтральной территории. Им – повод оправдать перед своим руководством бюджет на ближайшие пять лет, Кабинету – углубление торговых связей через лояльного Корта плюс расширенная разведсеть в направлении Федерации, которой при их собственном сценарии не было бы вовсе. Полку – узел в имперской орбите. Все при своем интересе, никто никому ничего не должен.

Тишина.

Потом Лейса присвистнула – у лаунов свист выходит музыкальным даже тогда, когда они того не хотят:

– Он действительно хорош.

Рэй кивнула:

– Согласна. План принят. Вейс, Лейса, Гаусс – вы трое возглавите операцию. Подробности обсудим через час.

Брифинг закончился, и офицеры разошлись, но Рэй задержала Гаусса:

– Хорошая работа, лейтенант. Генерал-лейтенант Тайзай был прав насчет вас.

– Благодарю, товарищ майор.

– Но помните: здесь нет права на ошибку. Если провалите операцию, то последует не просто выговор. Это будет конец карьеры. Ну или жизни.

Гаусс посмотрел на нее спокойно:

– Я не ошибусь, товарищ майор.

– Увидим, – усмехнулась она.

Когда Рэй ушла, Гаусс вернулся в свою каюту. Лег на койку и закрыл глаза.

«Все идет по плану: я внутри группы Тайзая, в Императорском полку, причем с прямым доступом к командованию Гвардии и к политическим играм высших эшелонов, к которым раньше можно было только подбираться через документы. Дальше – терпение, наблюдение и долгая партия, на которую у меня и рассчитан остаток столетия».

Тайзаю нужен инструмент – Гаусс готов быть им: образцовым на отчетной поверхности, незаменимым в отдельных операциях, ровно настолько предсказуемым, чтобы куратор не задавал лишних вопросов. Параллельно – собирать информацию о Тайзае, о группе, о Тайном Кабинете, о структуре власти, о слабостях всей системы.

Гаусс догадывался, что его успехи привлекли внимание не только командующего батальона «Штурм». Государственная служба безопасности также положила на него глаз – ее агенты отмечали исключительные аналитические способности и стратегическое мышление лейтенанта.

Чего он не знал, так это того, что вербовку ГСБ уже готовила, но в последний момент придержала: на верхах Тайного Кабинета сочли, что молодого Трансцендента полезнее пока оставить в военной линии под Тайзаем, под наблюдением, а через десятилетие посмотреть, во что он вырастет. ГСБ в подобных случаях со своим непосредственным начальством не спорит.

Под руководством опытных офицеров Группы особых задач Гаусс начал быстро прогрессировать. Следующие пять лет в тени майора Рэй научили его большему, чем десятилетнее обучение в академии. Он разобрался, как читать политические течения в высших эшелонах; укрепил знания по использованию информации вместо грубой силы; испробовал различные методы манипулирования решениями, оставаясь незаметным. Впрочем, все это Гаусс успешно осваивал и в УГРБ, а вот Группа особых задач особенно помогла в совершенствовании боевых навыков. Управление гравитацией стало его искусством, каждая техника оттачивалась до высшего мастерства на десятках операциях, даже сам Джикан Тайзай показал парочку уроков. На этот раз, естественно, до избиения дело не доходило.

Карьера шла вверх ровно так, как он рассчитывал: достаточно заметно, чтобы попадать в характеристики отдельной строкой, и достаточно тихо, чтобы кадровикам спецслужб не приходилось задавать вопросы, на которые Гаусс пока не был готов отвечать.

Пока что.

***

Спустя пять лет службы под началом майора Рэй, в 1760 году, все изменилось. Командование Императорского полка Гвардии отобрало Гаусса для участия в чемпионате нейпсиликов – престижном соревновании, на котором молодые таланты демонстрировали способности перед военной элитой Империи. Это участие для офицера его ранга означало одно из двух: резкое продвижение по службе, если демонстрация удалась, либо однострочную запись в характеристике, после которой эту самую службу обычно продолжать становилось некому.

Чемпионат проводился раз в десять лет на безжизненном спутнике планеты Энигма системы Эллиот. Организаторы не скупились на меры безопасности: арена площадью сорок квадратных километров, забор из стали марки «Империум-Т», усиленный защитными энергобарьерами. Дроны-камеры кружили над бойцами, транслируя поединки на головизоры вдоль трибун. Зрители получали оптические приборы с автофокусировкой – без них увидеть детали боев Трансцендентов, как правило, было невозможно.

Двести с лишним участников со всей Империи – преимущественно люди, поскольку именно среди людей боевые нейпсилики встречаются чаще, чем у любой другой подданной расы. Десять дней соревнований и неизбежные летальные исходы, которые ни один регламент не пытался даже декларативно предотвратить: статистика прошлых чемпионатов давно показала, что без двух-трех смертей турнир не закрывается, и организаторы это спокойно закладывали в график боев.

Гаусс изучал турнирную сетку в каюте транспортного корабля, летевшего к Энигме. На первое место он не рассчитывал – в чемпионате традиционно участвовал сам генерал-лейтенант Тайзай, чтобы, как говорили ветераны, «поставить зазнаек на место». Второе же место было вполне достижимой целью.

Двадцать один год прошел с того унизительного поражения в провинциальном училище. Юноша, кинувшийся тогда с трибуны на арену, уже не существовал – на его месте сидел тридцатипятилетний Трансцендент, мастер гравитации, офицер Группы особых задач с десятками успешных операций за плечами и базой знаний в голове, в которой фамилий было больше, чем в открытом списке Верховного Совета. Силу он давно научился использовать как ту самую фигуру на доске, которую двигают расчетом, а не порывом; эмоции у него превратились в служебный шум, который при необходимости подавляется. Тайзай тогда победил, потому что напротив сидел неопытный ребенок. Теперь напротив сидит совсем не ребенок.

***

Первая неделя прошла как разыгранный по учебнику дебют. Круговая система в группах по десять человек, лучшие двое выходили в плей-офф. Гаусс одерживал победы, не прикладывая особых усилий: его фирменная техника – мощный гравитационный барьер, выглядевший как мерцающий телекинетический щит и неотличимый от защитного энергополя, – позволяла держать противников на расстоянии и изнурять бесплодными атаками, пока соперник не выдыхался по нейпсилу.

Управление гравитацией давало тотальное преимущество: он искривлял пространство вокруг себя, отклоняя снаряды и удары; прижимал противников к земле усиленным гравитационным полем; при необходимости левитировал, становясь недосягаемым. Все это, впрочем, шло строго дозированно – ровно настолько, чтобы одержать победу и не привлечь внимания тех, чье внимание привлекать было пока что рано.

Противники первых раундов выглядели предсказуемо: армейские офицеры из провинциальных систем; сержанты местных АНС; редкие таланты без должной подготовки; нейпсилики первого порядка, для которых сам факт участия в чемпионате считался вершиной карьеры. Гаусс методично разбирал их защиту, не выходя за рамки рабочего минимума: побеждать он привык эффективно и без шоу для публики, поскольку шоу – это уже другая профессия с совсем другими рисками.

К концу недели он вышел из группового этапа с девятью победами из девяти возможных. Букмекеры ставили на Гаусса десять к одному, а зрители, естественно, уже запомнили его имя и лицо, предвкушая финальный поединок между ним и Тайзаем.

Впрочем, довольства Фридрих себе не позволял: групповой этап оставался разминкой, а настоящий турнир начинался там, где пошли бои на выбывание.

***

Арена в день четвертьфинала была заполнена до отказа. Восемь бойцов, все нейпсилики второго порядка за исключением Тайзая, достигшего ранга Титан. У каждого участника за плечами десятки поверженных противников.

Гаусс стоял в подготовительной зоне, мысленно прокручивая тактику, хотя прекрасно понимал, что прокручивание это во многом холостое: турнирная сетка определялась жеребьевкой перед каждым раундом, и даже минимально предсказать стиль соперника не получалось. Решение в общем-то разумное – таким образом избегали договорных боев, – но тактическую подготовку оно обнуляло начисто. Можно, конечно, изучить всех семерых, но и тут организаторами турнира совершена пакость – просматривать записи прошлых боев соперников запрещалось. Более того, даже их имена держались в тайне, и самостоятельно это узнать было затруднительно, ведь участники турнира на все его время проведения проживали в изолированных комнатах.

«Только не Тайзай, только не Тайзай», – Фридрих знал лишь одного участника, гарантированно вышедшего в четвертьфинал, встреча с которым означала бы мгновенный вылет из турнира.

Голографический экран вспыхнул: Гаусс против Тианы Лакюс.

Он нахмурился. Имя незнакомое, в базе данных Гвардии этой девушки не встречал. Озвучивать в открытой трансляции фамилию участника по имперскому регламенту разрешалось только полковникам и выше; стало быть, перед ним либо новичок из провинциальной АНС, который еще не дослужился до права на конспирацию, либо…

«Либо кто-то, кого держат в тени. Впрочем, как и меня».

Гаусс вышел на арену. Солнце спутника Энигмы висело низко над горизонтом, отбрасывая длинные тени на серую каменистую поверхность. Ни укрытий, ни препятствий – только сорок квадратных километров пустого камня и боец напротив.

В пятидесяти метрах от Энгельса шла Лакюс.

Первое, что бросилось в глаза, – стройная, красивая, в легкой гвардейской униформе, подчеркивающей фигуру. Единственное, что выбивалось из обычного человеческого стандарта, – волосы: ярко-зеленые от природы, ниже плеч, развевающиеся на ветру. Главное, впрочем, было даже не в них, а в глазах – изумрудно-зеленых, насыщенных, причем радужная оболочка в них двигалась самостоятельно, как будто в ее глубине проносились потоки энергии. Возникал эффект скоростного движения в тоннеле с зелеными фонарями, мерцающими и пульсирующими в такт неведомому ритму.

«Трансцендент. Как и я».

Гаусс почувствовал давящую ауру, исходящую от Лакюс, причем ни на агрессию, ни на враждебность это давление не походило. Просто… огромное количество нейпсила, скрытое в стройном теле. Словно под поверхностью спокойного озера таилась бездна.

«Сильная. Очень сильная. Но насколько?»

Впрочем, к этому моменту это уже не имело особого значения. Опыт Группы особых задач говорил вполне внятно: переоценить противника безопаснее, чем недооценить, и Фридрих мысленно прибавил к ее предполагаемой мощи запасной коэффициент. Партия пойдет не так гладко, как предыдущие, причем гладко не пойдет с самого первого хода.

«Подойти, прощупать, не раскрываться раньше времени. Главное, действовать осторожно, и тогда должно все получиться».

Они приблизились.