Вларос: Код Императора. Книга 1

Пролог

Больше тысячи лет я ждал.

Для бога это даже не вдох. Я смотрел, как у изголовья этого тела сменяются поколения ученых. Как они берут пробы, пишут отчеты, строят теории, но ни на шаг не приближаются к истине. Они думают, что изучают его. Нет. На самом деле они изучают меня – через лучшее мое творение.

Объект № 8.

Тело, не знающее старения. Уровень нейпсила, от которого у моих лучших воинов побелели лица. Пустая оболочка, ждущая своего часа. Я вложил в нее больше, чем в любую из предыдущих семи, я вложил в нее всю свою мощь. Восьмой должен был стать равным мне.

Мне наскучило побеждать слабых. Наскучило создавать врагов и заранее знать, чем все кончится. Я хотел невозможного – почувствовать настоящий вызов. Сразиться с собой.

И все шло по плану. Тело достигло пика своей мощи, и оставалось лишь вложить зачатки сознания, дождаться пробуждения, а затем направить его. Вырастить, обучить, выковать из пустоты соперника, достойного моего имени.

Но кто-то вмешался.

Я почувствовал это в тот момент, когда датчики зафиксировали мозговую активность. Она не нарастала медленно, как предсказывали ученые. Вместо этого хлынула разом, как вода через пробоину. И тут выяснилось, что это не сознание Восьмого формировалось. Сознание приходило извне. Кто-то – или что-то – вкладывало в пустую оболочку чужую готовую личность, у которой имелись воспоминания о мире, не существующего ни в одной базе данных Империи, и язык, мертвый уже два тысячелетия.

Невозможно.

Никто во Вселенной не обладает силой вмешаться в мой проект. Никто не мог обойти мои печати. Тем не менее, кто-то это сделал, не оставив каких-либо следов. Так, словно знал каждую деталь проекта «Возрождения» лучше меня самого.

Я ждал, что это меня разъярит. Но вместо ярости пришло любопытство. Впервые за века.

Кто ты, незваный гость? Чье сознание ты уложил в мою оболочку? А главное – зачем? Что ты задумал такого, ради чего решил играть моими руками?

Я мог бы стереть Восьмого и начать заново. Это заняло бы еще тысячу лет, но времени у меня больше, чем у кого бы то ни было во Вселенной.

Но не стану.

Потому что, если я его уничтожу, ты исчезнешь вместе с ним. А мне впервые за три тысячи лет по-настоящему интересно: кто ты такой.

Пусть Восьмой проснется. Пусть сделает первый шаг по моему миру, вдохнет мой воздух, поднимет глаза на мою Цитадель. Пусть пройдет моими улицами и решит, что свободен. Мои люди уже смотрят. Мои уши уже слушают. Каждое слово. Каждая мысль. Все будет у меня.

И когда-нибудь – за его плечом – я увижу и твою тень.

Я подожду.

Я умею ждать.

Глава 1. Студент

Когда я уже заканчивал зарисовку схемы в своем блокноте, раздался сигнал завершения расчета весовых коэффициентов нейронной сети. Поднял взгляд, всмотрелся в экран монитора. Ошибка в алгоритме обучения никуда не делась. Даже стало еще хуже. Тяжело вздохнув, я подправил параметры и запустил расчет заново, после чего вернулся к своему блокноту в темно-синей обложке. На странице фраза «Принцип восходящей справедливости» написана сверху и дважды подчеркнута, а под ней разместился набросок схемы в виде кружков и стрелок. Перечеркнутых слов тут было предостаточно.

Этот потрепанный блокнот никому не показывал, никому о нем не рассказывал, даже сам о нем порой забывал. Но каждый раз к нему возвращался, а в последнее время даже загорелся идеей книгу об этом мире написать. О великом государстве, в котором каждый гражданин может достигнуть любых высот вне зависимости от его социального статуса, получаемого при рождении. О цивилизации, в которой преступность отсутствовала не из-за страха наказания, а благодаря правильному воспитанию. О стране, объединившей всю планету, в которой в корне отсутствовало бы такое понятие, как деньги, поэтому и разделение на богатых и бедных уже было невозможно. Звучит наивно… Это прекрасно понимал. Именно поэтому блокнот оставался тайной.

Я в деталях продумывал, как такой мир может функционировать, постоянно что-то дописывал или изменял, но чего-то фундаментального все равно не хватало. Какого-то стержня, принципа, на котором все бы держалось.

Порой я задумывался, может ли существовать общество, где сила и справедливость идут рука об руку? По всему выходило, что нет: где есть сила, там рано или поздно сильный начинает гнуть остальных под себя, и никакая справедливость этого не переживает. И все-таки я упрямо рисовал обратное – государство, в котором власть не развращает, а военная сила является опорой справедливости.

Однако философия – это, конечно, хорошо, но на что-то жить все же надо, поэтому я полностью погрузился в учебу в надежде на дальнейшее хорошее трудоустройство. А тут еще научная руководительница подкинула задачу, которая неожиданно захватила меня целиком.

Случилось это на днях, на парах по программированию, когда я, как обычно, сидел и не слушал. Совсем. Экран монитора горел, ладонь лежала на мышке для приличия, а сам я прокручивал в голове схемы из блокнота. Открывать его не было смысла: каждая страница до последней строчки и так стояла перед глазами.

– Костя, – раздался спокойный голос.

Я вздрогнул. Вера Аркадьевна стояла у своего стола, сложив руки на груди, и смотрела на меня поверх очков. От такого взгляда сразу хотелось в чем-нибудь признаться – все равно в чем, лишь бы она перестала так смотреть. Молодая для преподавателя, всего лет на восемь старше меня, она всегда собирала светлые волосы в пучок, что добавляло ей возраста. И имела привычку слушать тебя, чуть склоняя голову набок, а еще молчать, словно прикидывая, сколько в твоих словах правды, а сколько ты насочинял на ходу.

– А? – поднялся я, резко оторвавшись от фантазий. – Вера Аркадьевна, задание уже давно выполнил. Сейчас просто размышляю, как оптимизировать написанный код.

Она не стала проверять. Только кивнула на стул рядом с собой:

– Подойди ко мне, пожалуйста. Я тут подготовила кое-какие статьи про генетические алгоритмы. Может, тебя они заинтересуют?

Еще как заинтересуют. Я как раз собирался попросить дополнительное задание на самоэкзамен, а тут преподавательница сама предложила. И не что-нибудь, а тему, которую можно было состыковать с моими собственными исследованиями.

Таким образом, до конца пары я сидел на деревянном стуле рядом с ней, забыв про все остальное. Вера Аркадьевна показываласхемы мутаций и кроссоверов на своем компьютере, приводила примеры программных реализаций, рассказывала о собственных исследованиях. Увлеченная, она говорила со мной без снисходительности, как с коллегой, а не со студентом, и это не могло не подкупать. Я слушал, задавал вопросы, и в какой-то момент предложил задействовать нейронные сети, которые изучал в свободное время. Подняв брови и помолчав, Вера Аркадьевна предложила: «Попробуй».

С тех пор я с головой ушел в исследования. Идея была красивой: объединить идею нейронной сети с эволюционным отбором генетического алгоритма. Вопрос был только в том, как именно их состыковать.

Вариант первый: вытянуть все синаптические веса в один длинный вектор и гонять его как хромосому. Мутации, скрещивания, отбор. Вариант второй, наоборот: сначала генетикой сформировать пачку более-менее годных решений, а лучшее скормить сети как стартовые веса, чтобы не учить с нуля. А что, если попробовать оба варианта сразу, по очереди? И каждое такое «а что, если» тянуло за собой еще три. Остановиться не получалось. Да я и не пытался.

И вот сейчас, тупо глядя на очередную порцию красных строк, я сдался: все, на сегодня хватит. Глаза горели, в голове гудело, к тому же, я до сих пор сидел в университете, оставшись после утренних пар поработать. Я надеялся поймать Веру Аркадьевну, чтобы показать ей, что вышло, но так увлекся, что не только не поискал преподавательницу, но и еще пропустил обед, а за окном уже начало темнеть.

Выйдя из университета, я обратил внимание на идущий с неба снег, необычно густой для южного города. Все вокруг замедлилось. Мне показалось, что у мира кто-то сбавил частоту кадров и заодно прикрутил громкость. Машины ползли, редкие прохожие брели как во сне.

Зима добралась и до нас. Две тысячи десятый подходил к концу.

Перспектива простоять в пробке меня не особо радовала, поэтому до дома решил пройтись пешком, наслаждаясь нетипичной для этих мест снежной тишиной.

По пути зашел в свою любимую столовую. Густая солянка согрела замерзшее тело, но внутренний холод одиночества оставался. Существуя между реальностью и мечтой, между жизнью простого студента и амбициями изменить мир, я постоянно чувствовал отчужденность и изолированность от остального мира.

***

Погруженный мыслями об объединении нейронных сетей с генетическими алгоритмами, я дошел до съемной квартиры, а точнее до съемного домика, который снаружи напоминал небольшой сарайчик, расположенный возле огорода на территории частного дома. Времянка. Она состояла из одной очень маленькой комнаты и прихожей, которая защищалась от уличных морозов лишь входной дверью. Единственное, что выделяло такое жилье среди прочих – это относительная близость к университету и низкая плата. Еще хорошо, что хозяйка частного дома, сдававшая студентам эту комнату, разрешала пользоваться своими кухней и ванной, расположенными также в подобных сарайчиках, но уже на территории соседнего домика, в котором она проживала.

Стоило мне переступить порог, как я, не снимая верхней одежды, принялся реализовывать идеи, возникшие по дороге домой, и не заметил, как прошло еще часа два.

– Костян! – дверь хлопнула, впустив вместе с Андреем клуб морозного воздуха. – Хватит прогать, пошли готовить!

С вечерних занятий пришел сосед по комнате. Он учился в том же университете, но в другой группе, и мы снимали эту комнатушку на двоих. Поначалу это являлось вынужденным соседством, но спустя пару месяцев оно переросло в крепкую дружбу.

– Предлагаю сварить борщ, – он уже стягивал куртку, одновременно пытаясь развязать шарф. – Продукты есть, а кость отварил еще в обед. Ты вообще помнишь, о чем мы вчера договаривались?

– Уже почти девять?! – я в шоке глянул на часы. – Давай! Сейчас сохраню проект и подойду.

Андрей покачал головой, но беззлобно. Он давно уже привык, что я забываю обо всем, когда сижу за ноутбуком. Хлопнул меня по плечу и умчался на кухню.

Мы готовили вместе – точнее, Андрей готовил, а я чистил и резал то, что он мне совал в руки, параллельно думая о своем. Он что-то рассказывал про свою группу, про какого-то однокурсника, который завалил зачет, но я слушал вполуха. В голове крутилось другое.

Все-таки чего-то не хватает. Можно годами рисовать схемы идеального мира, но от схем ничего не меняется. А что я реально могу сделать?

Эта мысль, привычная, как зубная боль, вернулась за ужином и не отпускала. Я сидел над тарелкой остывающего борща и перебирал варианты, которые перебирал уже сотню раз.

Радикальные методы – бессмысленны. Даже если найдутся единомышленники, можно только могилу себе вскопать и других подставить. Попасть в систему и менять изнутри – реальнее, но одной жизни не хватит, а передавать идею через детей и последователей ненадежно. Изменить сознание людей? Для этого нужно влияние, а влияние – это власть, которой у студента из сарайчика нет и не предвидится.

Я усмехнулся, поймав себя на мысли, которую обычно гнал прочь: как же все упрощается, если представить, что обладаешь сверхъестественными способностями. Бессмертие, путешествие во времени. Отправиться бы на несколько тысячелетий назад, не спеша разработать идеологию, а ближе к нашей эпохе приступить к действиям... Красивая фантазия. С единственным недостатком – она нереальна.

А ведь именно так и выглядят мои записи со стороны – фантазии человека, который хочет изменить мир, но не может изменить даже собственный распорядок дня. Может, правда сжечь этот блокнот?

В последнее время эта мысль приходила все чаще. Забить на глобализм, на философию, доучиться, устроиться на работу в IT-компанию, жить как все. Может, потому я так рьяно взялся за учебу, чтобы найти повод перестать мечтать?

Андрей давно уснул, негромко посапывая на соседней кровати. А я лежал в темноте и не мог заснуть. Обычно сон приходил легко – стоило закрыть глаза, и мысли растворялись. Но этой ночью что-то было иначе.

Мечты об идеальном обществе путались с формулами нейросетей, создавая в голове странную какофонию. Образы наслаивались друг на друга: схемы из блокнота, графики весовых коэффициентов, лицо Веры Аркадьевны, снег за окном – все перемешалось, как в калейдоскопе, который кто-то крутил все быстрее.

А что, если существует цивилизация, которая уже решила эти проблемы? Что, если мое идеальное общество где-то существует, но в другом времени или в другом измерении?

Я перевернулся на бок. Пальцы покалывало. Наверное, отлежал руку. В ушах стоял тонкий звон, как будто откуда-то издалека доносился колокол. Сознание плавно куда-то утекало.

А если все, что я считаю реальностью, – просто сон?..

С этой мыслью я провалился в темноту.

Мне снилось небо, разорванное вспышками невообразимой мощи. Черная башня, возносящаяся к звездам, – такая огромная, что у ее подножия терялись целые города. Вокруг бушевало пламя, земля дрожала, и я стоял на вершине этой башни, чувствуя одновременно триумф и смертельную усталость. Руки были чужими – тяжелыми, в перчатках из черного металла. И откуда-то снизу, из пламени, поднимался звук – не крик, не взрыв, а что-то похожее на имя, которое я не мог разобрать...

***

Пробуждение было резким и дезориентирующим.

Яркий свет бил прямо в глаза, заставляя веки трепетать. В первое мгновение я решил, что Андрей встал раньше и включил в комнате свет, но что-то было не так. Абсолютная тишина. Ни дыхания соседа, ни шума с улицы, ни гудения электроприборов. Ничего.

Медленно открыл глаза, и от беспокойства не осталось и следа. Ужас… Первобытный ужас вселился в меня. Невероятно светлое белое помещение, где нет ни пола, ни стен, ни потолка. Абсолютно пустая белизна. Я как будто висел в воздухе, но почему-то чувствовал жесткую опору под собой, при этом стоял словно статуя, неспособная даже пальцем пошевелить.

Начал бессмысленно кричать во все горло – хотел кричать, – но звук не вырвался наружу. Не то чтобы я не слышал себя. Слышать было нечего: горло сжалось, легкие забыли, как наполняться воздухом, рот, быть может, так и не открылся. Я не мог понять, кричу на самом деле или только в голове.

Где же я?! Где же я?! Где же я?!

Единственная мысль билась в черепе, как птица об закрытое окно, и ни за что другое зацепиться не могла.

Первым вернулось дыхание. Один рваный вдох – и легкие вспомнили, что они есть. Второй глубже. Третий почти ровный. Вместе с воздухом возвращалось тело: сначала кончики пальцев, потом кисти, плечи, шея. Я сжал кулак. Он был настоящим. Разжал, и пошевелились пальцы. Коснулся собственного лица и почувствовал едва заметную щетину на подбородке, влагу в уголке глаза. Живой. Пока что живой.

Медленно, словно пол подо мной мог в любую секунду исчезнуть, я попробовал сесть. Невидимая опора держала. Встал. Она по-прежнему держала – жесткая, как керамика, но без единого намека, где именно проходит. Я будто стоял на стекле, под которым продолжалась все та же белизна, бесконечная и безразличная.

Надо было идти. Куда угодно, только не стоять.

Я сделал шаг. Потом еще. И еще. Пошел сначала осторожно, потом быстрее, потом побежал. Однако ничего не менялось. Никакой тени, никакого эха, никакого горизонта. Я пробежал, кажется, минуту, потом две, пять. Снова ничего. Развернулся и побежал в противоположную сторону. То же самое. Побежал вбок. Заложил круг. Потом еще один. Пробовал смотреть себе под ноги: ни стыка плит, ни рисунка, ни малейшей шероховатости, на которую можно было бы ориентироваться. Пробовал смотреть вверх: та же молочная, чуть светящаяся пустота, из которой невозможно было понять, откуда падает свет. Он просто был. Отовсюду и ниоткуда.

Подпрыгнул – неожиданно высоко, выше, чем когда-либо в жизни, – и все равно потолка не коснулся. Попытался еще раз, вскинув руки. Еще и еще, как идиот, как ребенок в чужом доме, пытающийся дотянуться до люстры. Потолка не было. Или же он был так далеко, что игнорировал мои потуги.

Я бросил это занятие и стоял, тяжело дыша, упершись руками в колени. По спине полз липкий пот. В висках стучало. В горле пересохло.

И только теперь, когда тело окончательно выдохлось и больше не могло делать вид, что что-то решает, включилась голова.

Я медленно опустился на невидимый пол. Сел, скрестив ноги. Зажмурился. Сделал еще несколько глубоких вдохов.

Так. Спокойно. Разбираемся по порядку.

Странное состояние… Что это за бессмысленная паника была в самом начале? Непонятно… И куда вообще меня занесло? Мертв?

Я открыл глаза и осмотрел себя – методично, как осматривают чужую вещь.

Так-так-так… Руки, ноги на месте, не прозрачны. Одежда та же, в которой ложился спать – футболка да семейные трусы. Странно только, что не холодно: температура, кажется, идеальная, ни жарко, ни прохладно, словно воздух подогнан под меня индивидуально. То есть тепло.

Я приложил ладони к щекам.

Точно. Еще тепло чувствуется от прикосновения руки к телу. Значит, кровь продолжает циркулировать по организму. Дыхание: я дышу, слышу собственное сопение – и это, кажется, единственный звук в этом месте. Зрение: хоть вокруг ничего не вижу, но себя-то могу узреть. Обоняние? Руки пахнут мылом, которым умывался перед сном. Во рту – привкус зубной пасты. Что со слухом? Помимо сопения что-то еще есть?

Я щелкнул пальцами у правого уха. Щелчок получился тихим и глухим, будто мне в уши набили ваты, но все-таки звук был.

Хм. Пять органов чувств остались на месте, организм вроде как живой. Значит, я, скорее всего, не в загробном мире. По крайней мере, не в том, про который пишут в книгах. Там, наверное, не должно пахнуть зубной пастой.

Эта мысль отчего-то немного меня успокоила. Тупая, бытовая, не героическая: если я пахну зубной пастой – я еще человек.

Ладно. Что у нас есть по фактам? Я живой. Меня переместили. Значит, кто-то меня переместил – добровольно я бы не лег спать в белой комнате без дверей. Похищение? Кем? Пришельцами? Тайной организацией? И самое главное – зачем? Для какого-то эксперимента? Обычный студент третьего курса, снимает угол в сарайчике за гроши, пишет учебные алгоритмы. Кто такого будет похищать?

Разве что… разве что это не похищение в обычном смысле. Тогда что?

Я встал и снова оглядел белизну – уже без паники, а с холодным, почти исследовательским раздражением. Слишком большая комната. Слишком идеальная. Слишком бесшовная.

Может, я в виртуальном мире?

Мысль пришла сама, ровная и спокойная, как формула на доске. Я ведь и сам весь прошлый год игрался с нейронными сетями, читал статьи про симуляции, смотрел ролики про погружение в VR. Если меня подключили к какой-то продвинутой системе – субъективно это ощущалось бы ровно так. Ни швов, ни артефактов, ни пикселей. Идеальное «нигде».

И тогда мое реальное тело просто где-то неподвижно лежит? В кресле, в капсуле, в медицинском колпаке? Это вполне возможно. Хуже того – правдоподобно. Но если так, то…

Я замер. Мысль, которую я обычно гнал прочь во время споров с Андреем, сейчас ударила в лоб, как дверной косяк.

…но если так, то… а я точно я? Может, я программа? Копия сознания, которую кто-то вынул из оригинала и запустил в песочнице, чтобы посмотреть, что я буду делать? Искусственный интеллект, созданный на моей основе?

По спине снова пробежал холодок. Не паника на этот раз – другой холод, философский, гораздо более мерзкий.

Так. Последнее воспоминание. Что было прямо перед сном? Кровать, ноутбук закрыт, Андрей сопит на соседней. Одежда та же, в которой лег. Значит, если меня скопировали, то этой ночью, и копия загружена ровно в тот момент, в котором я засыпал. Или же – с моего согласия, добровольно, а потом для чистоты эксперимента мне стерли часть памяти. Чтобы я не знал, что согласился. Удобно же: испытуемый сам ничего не помнит, значит, ведет себя естественно.

Я усмехнулся. Мысль про программу, казалось бы, должна была меня добить, но нет. Она, наоборот, немного выровняла голову. По крайней мере, это была знакомая территория: такие вопросы я обсуждал с Андреем до трех ночи, пока кто-нибудь из нас не засыпал прямо за ноутбуком.

Ладно. Если это виртуальная реальность и одежда на мне – ее часть, значит, ее создало мое подсознание на основе памяти. А если создало мое, то я здесь хоть что-то могу изменить. Ну-ка…

Я вытянул руку и зажмурился, пытаясь представить стакан воды. Открыл глаза – ничего. Попробовал представить стену. Ничего. Попробовал сдвинуть себя на шаг вправо – силой мысли, не двигая ногами. Ничего.

Хорошо. Не могу. Но одежду-то кто-то на меня натянул.

Я провел рукой по футболке, ущипнул ткань. Та самая, в катышках, с дыркой у воротника, которую я собирался зашить еще прошлой зимой. Если это симуляция, то на мелочах она устроена подозрительно точно.

Еще полчаса я пытался что-нибудь изменить: мысленно, руками, голосом. Выкрикивал слова, которые, как мне казалось, могли быть «командами». Рисовал пальцем по невидимому полу воображаемые двери. Садился, вставал, закрывал и открывал глаза. Белая бесконечность не реагировала ни на что.

Тогда я просто лег на этот невидимый пол, раскинул руки и рассмеялся.

Сначала тихо, потом громче. Смех был нехорошим, из тех, что приходят, когда у человека кончаются все остальные варианты. Он звучал по-чужому даже для меня самого. Где-то далеко в глубине себя я понимал, что стою в полушаге от настоящего безумия.

Вот это да! Достаточно всего лишь вырвать человека из повседневной жизни, из его привычного окружения – и он сразу начинает сомневаться абсолютно во всем! Я даже не уверен, что вообще был когда-то человеком! Ха! Ведь не исключено, что и человеческая жизнь могла быть просто сном, а на самом деле я всегда жил здесь. Или же… или же только что был рожден. Но тогда кто же я?..

Смех постепенно стих. Я лежал на невидимом полу, смотрел в белизну и ничего не чувствовал. Ни страха, ни любопытства, ни даже голода. Только огромную, пустую усталость, словно пробежал марафон и никуда не пришел.

И тут пришла в голову идея, которая могла меня спасти.

Если я проснулся здесь, то, возможно, заснув, вернусь обратно.

Простая, как молоток. Почему не подумал раньше?

Закрыл глаза, сделал несколько медленных вдохов, как делал когда-то перед сложными экзаменами, и попытался заснуть. Получалось плохо, но постепенно – минуту или час спустя, время я давно перестал различать – я все же провалился во тьму.

– Бон вакап, – раздался мужской голос.

– Окл, стат сотл, – ответил женский.

Услышав непонятный разговор, я моментально распахнул глаза и увидел несколько человек в странном белом одеянии. Вокруг стояла непонятная электроника, но меня больше шокировали полупрозрачные голубоватые кандалы, опутавшие мое тело и приковавшие к чему-то, напоминающему операционный стол.

Похищение инопланетянами?!

– Отпустите! – закричал я, пытаясь освободиться.

– Стат не сотл! Инвид ускоил! – встревоженно произнес женский голос, после чего мое сознание вновь ускользнуло во тьму.

– Проснись, мой друг, проснись, – эхом отозвался глубокий голос, наполненный вековой мудростью.

Я вскочил в холодном поту, оглядываясь вокруг. Все то же бесконечное белое пространство…

Инопланетяне мне приснились?! Что происходит?! Где же я?! И кто это говорит?!

Однако через мгновение перед взором предстал старик в черной массивной броне, истерзанной многочисленными царапинами. По всей поверхности вились загадочные бело-золотые символы, среди которых выделялся знак креста с округленным верхним концом. Центр креста был обрамлен солнечным кругом, от которого расходились тонкие лучи, словно пронзающие тьму. Броня выглядела старой, но продолжала излучать величие. Она чем-то напоминала латный доспех рыцарей позднего средневековья, но с массивными наплечниками, заканчивающимися острыми выступами. Ни одного уязвимого места за исключением открытой головы. Шлем отсутствовал.

Несмотря на возраст, старик держался прямо, с воинской выправкой. Такого же роста, как я, около метра восьмидесяти. Ухоженное вытянутое лицо: короткая борода, густые усы и волосы, бережно закрывающие уши, – золотистого цвета, с редкими прядями седины. Мешков под глазами на удивление нет, да и морщин практически не видно. Но взгляд его, повидавший многое на своем веку, испускал необычную давящую ауру, способную смести все на своем пути. Исходила эта аура от ярко-оранжевых, незабываемых глаз с волнистой радужкой, полыхавшей, словно восходящее солнце. В них буквально плескалось пламя, охватывавшее серебристый зрачок. А сам зрачок, гладкий, как отполированный металл, отражал окружающий мир подобно зеркалу.

– Кто вы?! – немного пригнувшись, с отзвуком недавнего безумия в голосе спросил я.

Пожив в этом ослепительном белом пространстве, любой человек стал бы пещерным жителем, который впервые увидел свет.

– Можешь называть меня Мудрецом, – он ответил просто, без высокомерия, но с усталой иронией. – Я слишком часто менял имена, чтобы к ним привязываться.

Он посмотрел на меня с долгим вниманием, в его взгляде скользнула тень, похожая на разочарование, но не адресованную мне, скорее – самому себе.

– Ты столько времени уделил поиску ответа о смысле бытия, – негромко сказал Мудрец, – но, сдавшись, в итоге всего-навсего заснул. И теперь, когда представилась возможность получить ответ, ты задаешь совсем иной вопрос, забыв, к чему стремился…

Он наблюдал за мной? Или же мысли прочел? О чем он вообще? О смысле бытия белого пространства или про то, о чем я думал еще вчера перед сном?

– Я такой же, как и ты, – с печальным вздохом продолжил Мудрец. – Мечтал и размышлял. Постоянно думал о будущем и о прошлом, а жил в настоящем. Многое видел, многое слышал. Я правил мирами и создавал империи, возводил цивилизации и защищал их от врагов, имена которых стерлись бы из памяти, если бы я не напоминал о них. Но все оказалось тщетно – тех миров теперь нет.

Он замолчал, позволяя словам осесть у меня внутри. Лишь спустя мгновение добавил:

– Теперь я здесь, за границей мироздания и самого времени, оставленный наедине с ошибками… и памятью.

У меня перехватило дыхание. Иногда фигура Мудреца словно мерцала, будто бы его существование прорывалось между слоями реальности – то становясь прозрачной, то вновь обретая материальность. Он был и близко, и бесконечно далеко.

– Где… я?.. – слова путались, и мой голос в безмолвии казался чужим.

– Там, где любые пути уже истерты до пыли, а новые еще не начертаны, – голос Мудреца отдавался эхом, будто храмовым колоколом. – Здесь не место и не время – здесь, как в молитве, слышатся только поступки и раскаяния. Сюда не добираются ни живые, ни мертвые.

Что за бред он несет? Он вообще адекватен?

Естественно, я ничего не понял. Вроде бы старик произносил знакомые слова, но они звучали крайне нелогично.

Мудрец смотрел так, словно сквозь меня:

– В каждом мире мечтают о спасителе, о великой истине, о герое, который принесет им новый смысл… Но никто не верит, что истинный враг, которого боится любой мир, – это всегда сам спаситель. Истина всегда оборачивается проклятием, если ее стараются удержать.

Я уже не радовался встрече с этим стариком. Ни на один вопрос он не ответил, а лишь какую-то свою философию пытался донести. Я, конечно, тоже тот еще любитель пофилософствовать, но душевнобольным никогда не прикидывался. И если меня не понимали, то я старался объяснять доступным языком.

– Ты найдешь там свои ответы и вернешься обратно с тайною великой, – Мудрец тем временем все продолжал свою пафосную речь, от которой уже начинало тошнить. – Только тогда спасешь мир свой от ужасного врага…

Последние его слова повисли в воздухе.

Ладно. Кем бы ты ни был – ты мне снишься. Сейчас проснусь, и все это кончится.

А затем кромешная тьма окутала меня, унося сознание неизвестно куда.

Глава 2. Попаданец

Я медленно открыл глаза.

Веки слиплись от долгого сна и слушались плохо – пришлось потереть их тыльной стороной ладони. Свет падал откуда-то сбоку, ровный и неагрессивный, ни лампа, ни солнце. Просто – свет.

Это был всего лишь кошмар.

Я повторил это про себя, как заклинание. Белое пространство, Мудрец в черной броне, странные люди в белых одеждах, голубоватые кандалы, фразы на незнакомом языке – все это слишком театрально, чтобы быть правдой. Мозг после стресса иногда сшивает такие сюжеты, я читал. Сейчас открою глаза как следует, увижу вытертые обои съемной времянки, услышу, как Андрей бормочет во сне на соседней кровати, и все встанет на места.

Я открыл глаза как следует.

Обоев не было.

Я лежал в просторной светлой комнате, которой не видел никогда в жизни. Потолок – высокий, гладкий, без швов. Стены – не белые, а какого-то бледного, чуть переливающегося цвета, не молочного, не жемчужного, чего-то среднего. Кровать – широкая, низкая, с матрасом, который под спиной ощущался то мягким, то упругим, как будто подстраивался под каждое мое движение. Воздух пах ничем. Даже не «ничем» в обычном смысле – в моей времянке всегда что-нибудь да пахло: борщ, пыль, сырость. Здесь запаха не было как категории.

И электроника.

Она была везде. На тумбочке у кровати – панель, похожая на тонкое стекло, в котором медленно плыли какие-то символы. На стене – еще одна, побольше, с изображением огромной черной башни, устремленной в затянутое облаками небо. На соседней стене – та же башня, но окруженная массивными стенами, возле которых шли ожесточенные бои: крошечные фигуры в черных доспехах, вспышки, клубы дыма. Картинка двигалась, напоминая 3D-проекцию, размещенную на плоскости. Под потолком плавали два прозрачных шара с какой-то начинкой – просто висели в воздухе без подвесов и проводов. На полке у противоположной стены стояли предметы, из которых я не смог опознать ни одного. Сфера. Куб с прорезями. Нечто, напоминающее пресс-папье, но с движущейся внутри жидкостью.

Я не дышал. Я забыл, как.

Потом вспомнил – шумно втянул воздух через нос и оперся на локоть. Движение получилось не как в моем теле. Более плавным. Как будто я попал в тело, которое уже было кем-то отрегулировано.

Вариант раз: я еще сплю. Вариант два: мне все это снится в палате наркологии, куда я по ошибке попал. Вариант три: я в чужой квартире, куда меня притащили с улицы пьяного. Вот только я не пью. Вариант четыре… о варианте четыре даже думать не хочу.

Натянул одеяло повыше. Под одеялом не было ничего, кроме меня. Абсолютно ничего. Чужая комната, чужая кровать, голый.

Я не помню, чтобы раздевался. Я помню, как засыпал в футболке и трусах после разговора с Мудрецом – нет, перед сном про Мудреца – и вот теперь лежу тут полностью голый, в чужой спальне с парящими шарами и движущимися картинами.

В дверном проеме, до этого пустом, вдруг появилась фигура.

Я дернулся и выставил одеяло перед собой, как щит.

Но в комнату вошел не человек.

Это был робот – настоящий, живой робот, из тех, что показывают в кино про далекое будущее. Ростом с меня. Корпус – серебристо-серый металл, гладкий, с почти неразличимыми стыками пластин. Формой он имитировал строгий деловой костюм: линии «пиджака» на груди, «галстук» из темной полосы, «брюки» на стальных ногах. Ладони и лицо – другого материала, белого, похожего на пластик, но удивительно гибкого, что позволяло роботу выражать эмоции мимикой и жестикулировать пальцами так, словно живыми были они. Лицо было почти человеческим, только симметричным до странности: ни родинки, ни малейшего намека, что его когда-то касалось время. А глаза… Глаза горели мягким голубым – не как фонари, а как два индикатора, сообщающие, что устройство включено и готово к работе.

Он слегка наклонил голову – жест вежливости, отточенный до миллиметра, – и заговорил:

– Солюшне ли займас. Виви кумпо хугай?

Это было явно не на русском.

Несколько звуков, коротких и плавных, с интонацией вопроса. Ни одного слова я не разобрал, но он явно что-то у меня спросил.

Настоящий, живой робот! И говорит… но не на русском. Мне не мерещится? Где я вообще нахожусь? В какую страну меня занесло?

Я моргнул и сказал то, что вырвалось:

– Я… я не понимаю.

Робот замер. Буквально. Не задвигался, не переспросил, а замер, как будто внутри у него на долю секунды что-то переключилось. Голубые индикаторы в глазах на мгновение замигали, словно программа перенастраивалась.

И следующая его фраза прозвучала уже по-русски.

– Доброе утро, господин. Приношу извинения за неудобство. Вам одежду принести?

Голос был мелодичным, слишком мелодичным для металлического тела. И абсолютно свободным от акцента. Как у диктора.

Я смотрел на него, забыв про одеяло, и еле-еле выдавливал из себя:

– Э-э-э… ну… да. Принести.

Робот снова наклонил голову – теперь чуть ниже, почти поклон – и бесшумно удалился.

Я сел, подтянув колени к груди и прижав одеяло к плечам.

Так. Спокойно.

Он только что переключился.

Русский язык робот знает. Но по умолчанию говорит на каком-то другом, если судить по первой фразе. Значит, и хозяин этого дома говорит на другом языке. Тогда почему робот при мне сразу нашел в своей голове русский? Хотя… Это же продвинутая машина, она наверняка знает много языков. Ладно, допустим.

Важно другое: где я и как отсюда выйти.

Я поднялся с кровати, держа одеяло на себе. Первым делом – попробовать дверь. Она была, но ручки не видно.

Автоматическая дверь?

Я осторожно приблизился к ней, медленно протянул руку, и дверь бесшумно ушла куда-то в стену.

Значит, не заперт.

Это почему-то не успокоило, а наоборот. Пленник за запертой дверью – знакомый жанр. Гость, которого держат за гостя, – жанр другой, и я не знал, какой именно.

За проемом был коридор – широкий, пустой, с тем же ровным безадресным светом. Идти дальше пока не решился, потому что мир за коридором казался более чужим, чем комната. Вместо этого обернулся. В стене напротив кровати было окно, которого я сначала не заметил – стекло сливалось со стеной. Сделал пару шагов к нему, чтобы глянуть наружу, увидеть, где я, какой город, какое небо, – и замер.

То, что увидел в окно, было совсем не тем, чего я ожидал.

Что-то летающее, окруженное голубым куполом, а в небе вдалеке какие-то точки двигались так, как не движутся самолеты. На долю секунды все это схватил взглядом и заставил себя вернуться к кровати. Целиком я этого сейчас не переварю. Сначала – одеться. Затем – понять, кто хозяин.

Развернулся и увидел, что робот уже ждал у кровати с аккуратной стопкой одежды черного цвета: футболка из странной гладкой ткани, штаны, которые выглядели как джинсы, но таковыми явно не являлись, короткая куртка, мягкие туфли без шнурков. На рукаве куртки – маленький узор, белая нить, вьющаяся сложным переплетением. Узор показался смутно знакомым. Я не сразу сообразил, откуда, но потом вспомнил. Точно такие же линии я видел на броне Мудреца.

Я вздрогнул.

Совпадение? Или я узнаю эти узоры, потому что видел их во сне? Или сон был не сном?

Робот протянул одежду, глядя на меня все теми же ровными голубыми глазами.

– Размер подгонится автоматически, – сообщил он. – Просто наденьте.

Я взял футболку. Ткань была не холодной, не теплой, а ровно под мою кожу. Стоило ее развернуть – и она слегка ужалась, подбираясь под мой торс. Я чуть не выронил ее. Пока натягивал, почувствовал, как плечи и рукава тонко подтянулись – не жестко, а словно ткань решала сама, где должна лежать. Штаны сделали то же самое. Все получилось идеально – ни шва, ни торчащей нитки, – и от этого, как ни странно, стало еще тревожнее.

Я одет в чужое.

– Вам приготовить завтрак? – спросил робот ровно.

Желудок ответил за меня – коротко, жалобно. Но разум не послушал.

– Нет. Спасибо.

Интуиция уперлась в мысль: еда – это ловушка. Я не думал об отраве. Меня беспокоило, что пока я сижу за чужим столом и ем чужую пищу, я буду связан с этим домом. А я не знаю, чей это дом.

– Как пожелаете. Чем-нибудь еще могу помочь?

– Где я? – выпалил я. – Город, страна… какая это планета?

Робот склонил голову, и его глаза на долю секунды потускнели – он думал.

– Вы находитесь в точке с координатами сорок четыре градуса сорок пять минут тридцать восемь секунд северной широты, тридцать семь градусов сорок пять минут девять секунд восточной долготы. Город Новоантарес. Улица Света, дом девятьсот тридцать восемь. Планета – Земля. Империя Вларос. Чем-нибудь еще могу помочь?

Земля.

Координаты мне ничего не сказали. И слово «Земля» не успокоило, а только сбило с толку. Ведь ни одна известная мне страна не носит имени «Вларос», а про город Новоантарес ни разу не слышал.

– Какой… – я сглотнул. – Какой сейчас год?

Робот ответил без паузы, но, как мне показалось, чуть медленнее – может, подбирал формулировку.

– Год тысяча восемьсот тридцать пятый от установления мира. Или пять тысяч семьсот восемьдесят девятый по галактическому календарю.

Сердце споткнулось.

Пять тысяч семьсот восемьдесят девятый.

Я сел обратно на кровать. Ноги неожиданно стали ватными. Робот вежливо ждал, склонив голову.

Если предположить, что их времяисчисление продолжает мое, то прошло почти четыре тысячи лет. Четыре тысячи. Мой две тысячи десятый – это прошлое, более древнее, чем для меня было Древнее Вавилонское царство. Все, что я знал, – помещается в одну археологическую эпоху, не больше.

Меня бросило в дрожь. Все, кого я знал – мама, папа, Андрей, Вера Аркадьевна, даже хозяйка моей комнаты – давно мертвы. Их дети мертвы. Их правнуки мертвы. Целые цивилизации родились и исчезли за это время.

По щеке пробежало что-то горячее. Я смахнул рукавом новой черной футболки.

Нет. Этого не может быть.

Робот говорит на моем языке. На моем, а не на каком-то его эволюционном отростке. Русский так не сохраняется четыре тысячи лет. Он не сохраняется и четыреста. Я видел древнерусский текст, которому тысяча лет, и не понял половины слов. А тут – чистый, без акцента, современный, как будто из университетской лекции.

Значит, не будущее? Значит, альтернативная реальность? Эксперимент? Симуляция, продолжение белой комнаты? Что-то еще?

Перед глазами медленно двигались символы на стеклянной панели. Я не мог прочитать ни одного.

Встал.

Надо уходить. Любая теория – потом. И дожидаться хозяина теперь нельзя, потому что я в его доме могу стать подопытным, у которого нет имени и документов.

И тут – сбоку, оттуда, где, как мне казалось, еще минуту назад никого не было, – раздался голос.

– О-о, ты совсем живой, дорогой!

Громкий. Добродушный. С акцентом, который мне сразу показался знакомым и одновременно – нет. Что-то среднее между южным говором и чем-то чужим, чему я не находил названия. Будто кто-то выучил язык по аудиокурсу и решил, что так теперь и надо говорить.

Я развернулся.

В дверях стоял человек.

Мужчина. Невысокий – на двадцать сантиметров ниже меня. Но широкий в таком объеме, что проем он занимал целиком. Плечи – метра полтора в размахе, грудная клетка – такая, что ее, наверное, не охватили бы обе мои руки. При этом талия оставалась относительно узкой – не более метра в ширину. Пропорции, каких у нормального человека не бывает. Лицо – скуластое, смуглое, покрытое недельной щетиной, обрамленное короткострижеными угольно-черными волосами. Улыбка до ушей, белые крупные зубы. На вид – лет сорок.

Но я смотрел не на лицо. Я смотрел на форму, которая на первый взгляд казалось боевой.

Футуристический костюм – черный эластичный материал с металлическими пластинами, плотно обхватывающий торс. От пояса до колен – короткий плащ того же цвета. По всей поверхности вились белые линии и символы – такие же, как на моей футболке. Такие же, как на броне Мудреца.

За его спиной висел короткий автомат.

На поясе – три предмета, в которых я с трудом, но опознал нечто вроде местных гранат. И кинжал в ножнах.

Я медленно отступил на полшага.

Вооружен. В своем доме. И вот так тихо вошел.

– Ты чего такой убитый совсем, брат?

Он размашисто шагнул ближе, широко раскинув руки, как будто собирался меня обнять. Я невольно сжался, и он это заметил, руки опустил, но улыбку не убрал.

– Что у тебя стряслось?

– Здравствуйте, – пробормотал я.

– Здорова! – он хлопнул ладонью по собственному бедру. – Слушай, а я тут такой думаю: попал в жуткую передрягу. Ночью иду к своему дому, и что вижу? Лежит человек прямо на дороге. Спит. Ну как спит – валяется, как после долгой пьянки. Я, значит, такой думаю: сейчас тебя ж оштрафуют за такую спячку, а то еще и штраф удвоят, если к утру не уберешься. Спасать надо, говорю себе.

Я помалкивал и внимательно смотрел на его форму. У меня постоянно возникало чувство, что его одежда вот-вот порвется, не выдержав давления бугристых мышц широких плеч и огромных рук, которыми этот мужик постоянно размахивал во время разговора. Опасно.

– Притащил тебя сюда, – весело продолжал он, не замечая моего напряжения. – И тут мысля приходит – а вдруг ты совсем мертвый? Бледный весь, дышать вообще перестал, я аж руку к носу подносил, не верил. По мне прям холод пробежал! Ну, думаю, все, под трибунал пойду, если выяснится, что на дороге еще живой лежал. А ты возьми и очнись!

Он договорил и просиял, как будто рассказал анекдот.

Я не засмеялся.

В его речи было что-то странное. Слишком складно все это. Слишком связно для человека, который только что нашел прохожего на дороге, приволок домой и сейчас с этим прохожим впервые общается. И еще – он ни разу не спросил, как меня зовут.

– Спасибо, конечно, но я ничего не помню, помню только, что вчера…

Я запнулся.

Если сказать правду – про Россию, про две тысячи десятый год, про Мудреца – меня запрут. В худшем случае – в лаборатории, где меня будут исследовать как пришельца из другого мира В лучшем случае сочтут сумасшедшим и положат в местную психбольницу.

Я моргнул и скорректировал курс.

– Нет, ничего не помню. Голова кругом до сих пор идет…

– Да подозрительный ты какой-то, – он расхохотался. – Одежда не нашего производства, в одних мини-шортах валялся, и футболку странную напялил. Это ж надо было так напиться, что аж на другую планету без документов отправился!

Другая планета…

Я медленно выдохнул.

Так. По порядку. Значит, я лежал в том, в чем лег спать у себя. Но куда тогда делась моя одежда? И эту черную одежду робот принес по приказу хозяина? Дополнительный комплект одежды? Или это одежда для гостя? Но для какого гостя? Для того, которого этот боевик «нашел на дороге»? И раз путешествие на другую планету возможно, значит, это может быть не Земля?

– Подождите, – я постарался, чтобы голос прозвучал ровно, – а какая это планета?

Робот сказал – Земля. Но это сказала программа. Программа не соврет. Хозяин – может. Надо послушать, совпадет ли.

Он снова загоготал.

– Да Земля же! Я тебе чего, на Антаресе дом поставил? Совсем хороший шутка!

Совпало. В этом, значит, не врет. Значит, я действительно на Земле.

– Но ты это… – продолжил мужик, – больше не пей, дорогой. В следующий раз за спячку на главной дороге могут не просто штраф выписать, но и заставить неделю на этой же дороге работать. Ну, ты же закон нарушал, из-за тебя аварии могли быть, а то и сбил бы тебя кто.

Он на секунду схватился за голову – коротко, театрально, как человек, вспомнивший что-то неприятное.

– Эх… я же сам закон совсем нарушил, а являюсь-то стражем порядка!

Улыбка впервые исчезла с его лица. Палец, толстый, как сарделька, нацелился мне в грудь.

– Ты это. Только никому не говори, что проснулся у меня в доме. Закон у нас строгий: нашел пострадавшего – в медцентр вези, а не к себе. А я тебя сюда притащил. Думал, ты мертвый. Мертвого везти – сразу под следствие, проверять будут, не я ли пришиб. Вот и решил сначала разобраться. Повезло нам обоим, что ты очнулся. Но пусть никто про эту историю не узнает. Усек?

– Усек, – быстро сказал я.

Я усек совсем другое. Человек, вооруженный до зубов, называющий себя стражем порядка, в одиночку тащит домой незнакомца, которого считает мертвым, чтобы «сначала разобраться». Не в медцентр. Домой. К себе. Голого.

И теперь просит меня это не афишировать.

Если я сейчас отсюда не уйду – я не уйду отсюда никогда. Это мой третий – нет, четвертый – вариант, и к нему у меня очень, очень много вопросов.

– Я пойду, пожалуй, – проговорил я аккуратно без резких движений.

Его лицо мгновенно переключилось. Как будто внутри у него был тумблер. Он снова сиял.

– Ну как же пойдешь, не позавтракав? – он двинулся ко мне, похлопал по плечу, и я едва удержался на ногах от этого дружеского хлопка. – Давай на кухню, мой робот нормально готовит. Ты ж голодный, как волк, я вижу.

Я изобразил сокрушенное лицо.

– Спасибо за гостеприимство, но… я пойду. М-меня жена ищет, наверное. По больницам звонит. Бежать надо.

Он замер. На секунду в его веселых глазах мелькнуло что-то другое – быстрое, оценивающее. Я успел это «другое» заметить и тут же потерял. Потому что он снова широко улыбнулся.

– Обижаешь! Ну, жена – это святое. Лети, дорогой. Еще увидимся.

«Еще увидимся» он произнес ровно, с обычной интонацией. Но мне показалось, что это было не пожелание, а констатация факта.

Он проводил меня до выхода. Дверь, как и в спальне, была без ручки. За ней – очень странный мир, который я еще не видел целиком. Я на секунду заколебался. Он заметил и усмехнулся.

– Да проходи, дорогой, не бойся. Это же дверь. Просто дверь.

Я шагнул и через мгновение стоял уже на улице. За моей спиной проем бесшумно закрылся, но в последний момент мне показалось, как этот боевик что-то произнес – коротко, негромко. Не мне. Не в воздух. Кому-то. Слова я не разобрал, язык был не русский, и в тоне не было ни капли прежней веселости.

Я не оборачивался.

Я шел быстрым шагом, почти бежал, и только через тридцать метров сообразил, что даже не спросил, как его зовут. И он, что более странно, мне своего имени тоже не назвал.

А потом я глянул на окружающий мир и застыл в изумлении.

Глава 3. Остров

На улице воздух был не таким, как в комнате. Там казался стерильным: без запаха, без веса, без живого. А здесь, снаружи, легкие наполнялись чем-то прохладным, влажноватым, пахнущим листвой и чем-то еще – то ли озоном после грозы, то ли тонкой сыростью утренней росы. Было раннее утро. И удивительно: на улице стояла, как мне казалось, поздняя весна.

Не зима, в которой я засыпал.

Голубое безоблачное небо, распустившаяся листва на деревьях, ухоженные клумбы с цветами, которых я никогда не видел, – лепестки медленно меняли оттенок, словно под цветком кто-то подкручивал лампочку. Газон густой, подстриженный, без единой сорной травинки. Все – слишком правильное, как будто этот кусок улицы был не отрезком жизни, а декорацией, подготовленной специально для меня.

И тут я увидел ее.

В центре города посреди небоскребов возвышалась огромная черная башня, настолько высокая, что ее вершина терялась в облаках. Даже с такого расстояния ощущалась ее древность – что-то в ней было фундаментально иное, нежели в окружающих футуристических небоскребах. Как будто башня принадлежала другому времени, другой эпохе, несоизмеримо более могущественной.

Глядя на башню, я почувствовал необъяснимую тревогу, словно кто-то чужой и враждебный смотрел на меня оттуда. На миг мне показалось, что в ее темной глубине пульсирует красное свечение, как глаза хищника, затаившегося во тьме. Я моргнул – видение исчезло. Нет там никакого свечения. Просто камень. Просто башня.

«Я становлюсь параноиком», – отметил про себя и отвел взгляд.

Сделал несколько шагов по дорожке из каменных плиток.

Огляделся.

Плитки шли от входной двери к калитке в заборе. Вдоль дорожки, на расстоянии метра друг от друга, стояли фонари. Только вместо ламп в них медленно парили голубые шары – открытые, ничем не закрепленные, висящие в воздухе внутри узорной металлической оправы и испускающие мягкое ровное сияние.

Сам дом, из которого я только что вышел, оказался трехэтажным – куда больше, чем я ожидал по спальне. Облицован светлым камнем, с большими окнами, которые снаружи выглядели зеркальными, и в них я видел только собственное отражение и небо. Крыша плоская. По углам крыши какие-то тонкие шпили с тускло светящимися кончиками.

Участок тоже был не маленьким. Справа – сад с теми самыми медленно меняющими цвет цветами, за которыми ухаживал еще один робот-дворецкий, очень похожий на того, что приносил мне одежду, только чуть крупнее и с другими ладонями – с насадками вместо пальцев. Слева – просторное крытое помещение, похожее на гараж, и несколько деревьев с бледно-лиловыми листьями.

Хозяин этого дома живет хорошо. Очень хорошо. Настолько хорошо, что «страж порядка» как версия его социального статуса рассыпается при первом взгляде на участок. Стражи порядка в любом мире не живут в таких домах.

Коррупционер? Или я неправильно понял, кто он такой? Или «страж порядка» здесь значит что-то отличное от того, что я думаю?

Если мерить по небоскребам вокруг – тут не то что дом, любой клочок земли должен стоить космос. Но почему-то рядом никого нет.

Я огляделся еще раз. Прямо впереди, за калиткой, через сад, виднелись далекие небоскребы – их вершины еле проступали сквозь утреннюю дымку. Но ни одного жилого дома на уровне моих глаз. Пустой горизонт, сад и трава.

Я в закрытом поселке? За городом? На холме?

И главное – где соседи? Ведь если участок стоит столько, сколько кажется, вокруг должны быть такие же особняки, а не пустота.

Странно. Обычно богатые особняки соседствуют с другими богатыми особняками. Здесь – нет.

Направился к калитке.

Калитка была не калиткой. Там, где у забора должен быть проем, стояло нечто голубое и полупрозрачное, похожее на окно, нарисованное одной линией света с дополнительной обводкой. Забор тоже был странным: полупрозрачный, двухметровый, со слабым голубым свечением. Сквозь него был виден внешний мир – размыто, как через матовое стекло, – но я не мог понять, зачем такой забор вообще нужен. Он не скрывает. Не защищает – по крайней мере, не так, как я это понимаю.

Подошел ближе.

Калитка растворилась еще до того, как я коснулся ее. Просто исчезла, оставив на своем месте едва заметные воздушные потоки, переливающиеся голубоватыми волнами. За ней начиналось… ничего.

Я замер.

Сделал еще шаг.

Остановился.

Перед моими ботинками был край.

Край не тротуара. Край мира.

Забор, который казался периметром участка, оказался периметром всего куска земли, на котором стоял дом. Дом не на холме. Не на отшибе. Не в закрытом поселке.

Дом стоял на парящем острове.

У меня подкосились ноги. Я схватился за столб калитки – вернее, за воздух рядом с тем местом, где должен был быть столб, – и все-таки оперся на что-то невидимое, голубое, ровное. От края моего острова, в двух шагах впереди, обрывалась земля, и начиналась пустота.

Я посмотрел вниз.

И меня накрыло.

Далеко-далеко внизу, за голубоватой полупрозрачной мембраной, защищавшей дом, как мыльный пузырь, простирался город. Настоящий город будущего. Сотни – может быть, тысячи – небоскребов, стоящих тесно, как лес. Между ними, в воздухе, двигались цветные полосы света – целые трассы, проложенные где-то на уровне сороковых этажей. По этим трассам летели маленькие темные капли: машины. Без крыльев. Без винтов. Они шли друг за другом ровными потоками, как рыбы в косяке, по невидимым дорогам.

Осторожно сделал несколько шагов назад, подальше от края, и впервые поднял глаза вверх, лишь бы не смотреть вниз.

И тут мне открылась недостающая половина картины. На моей высоте и даже выше висели другие острова. Тогда, из окна, я успел заметить только что-то в голубом. Сейчас отвести взгляд уже не мог.

Островов было много.

Парящие платформы разных размеров, каждая со своим забором, каждая с одним-двумя домами на поверхности, каждая – отдельный остров в этом небесном архипелаге. Десятки. Сотни. Окружены они были почти незаметной сферической оболочкой, очевидно, поддерживающей комфортные условия на такой высоте. Некоторые острова были совсем маленькими, размером с мой – дом и сад. Другие – большие, с несколькими постройками, с бассейнами, с деревьями, с площадками. Некоторые висели так высоко, что казались точками в голубом небе.

Я был на высоте полета самолетов. А эти острова не сразу заметил лишь потому, что частный дом, в котором проснулся, располагался на окраине частного сектора.

У меня закружилась голова. Не от страха высоты, а оттого, что мозг отказывался принять информацию. Конечно, мне когда-то хотелось увидеть парящий кусок земли, как в некоторых фэнтезийных фильмах, но тут уже фантастика, в которую никак не получалось поверить. Земля не устроена так. Люди не живут в небе. Машины не висят в воздухе.

Это будущее. Это правда будущее.

Мысль пришла не с радостью, не с удивлением. Она пришла с физической тошнотой. Я согнулся, опершись ладонями на колени, и попытался успокоить дыхание. Проглотил собравшуюся во рту слюну. Перед глазами плыли пятна.

Я в будущем. На Земле. В стране, которой не было в мое время. В городе, которого не было. На парящей платформе, которой не могло быть. На высоте, с которой упасть – это конец.

Я заставил себя разогнуться.

Отступил от края на шаг. Потом еще на шаг. Прижался спиной к голубому забору – не чувствуя ни давления, ни сопротивления: забор просто был, и я на него опирался, как о стекло.

Стоял и дышал.

За мембраной острова – там, снаружи, – прямо надо мной, на пару десятков метров выше и сбоку, неспешно проплыл чужой парящий остров. Побольше моего. Я проводил его взглядом. На том острове был большой белый дом с колоннами и крыша-терраса, на которой сидела какая-то женщина в длинной одежде. Она пила что-то из небольшой чашки, не обращая никакого внимания на пропасть в двух метрах от своего стула.

Им это нормально. Они так живут.

Эта мысль меня почему-то успокоила. Если им нормально – значит, безопасно. Значит, тысячи людей каждое утро выходят из своих парящих домов и как-то добираются вниз, на работу, в магазины, по своим делам. Значит, где-то есть способ спуститься.

Я оглядел свой остров еще раз, уже методично. Лестница. Лифт. Хоть какой-нибудь телепорт. Что-то же должно быть.

Искомое нашлось сразу – и я удивился, как не заметил этого с самого начала. У дальнего угла забора, чуть в стороне от калитки, уходило вниз что-то вроде прозрачной голубой трубы. Тонкая, едва заметная – если не знать, что это там, можно пройти мимо. Труба уходила вертикально вниз, сквозь мембрану острова, в пустоту. На уровне глаз по краям этой воздушной трубы парило светящееся кольцо зеленого цвета, внутри которого могло бы разместиться двое взрослых. Такое же кольцо разместилось на уровне земли.

Лифт.

Я осторожно подошел.

Никакой шахты. Никакой кабины. Никаких кнопок. Только полупрозрачная голубая труба, два зеленых кольца и пропасть сразу за ними. Под нижним кольцом начиналась та же пустота, что и за краем острова. Буквально – шагнул в кольцо, и ты падаешь с высоты полета самолетов.

Я замер.

Нет. Нет-нет-нет. Это не лифт и не ловушка. Это что угодно, только не средство передвижения.

Но труба. Есть же труба.

Труба, конечно, была. И она действительно уходила вниз. Но выглядела она как… вода в стакане? Как мыльная пленка? Я не мог понять, что это такое. Если шагнуть в кольцо, – удержит эта голубая штука? Или ты просто упадешь сквозь нее, пересчитав по дороге не одну тысячу этажей?

Я сделал то, что сделал бы любой нормальный человек: протянул руку и потыкал пальцем воздух внутри трубы.

Ничего. Рука прошла сквозь голубое свечение без сопротивления, как сквозь стеклянную пленку, которой нет. Я пошевелил пальцами внутри трубы. Зеленое кольцо никак не отреагировало. Не загорелось ярче. Не потускнело. Не начало опускаться.

Может, оно активируется только целой массой тела? Или же оно не работает вообще, и я провалюсь на первом шаге?

Я отступил.

Вернулся к калитке, которая снова исчезла при моем приближении и снова появилась за спиной, когда я отошел. Забор по-прежнему был. Соседский остров уже уплыл куда-то в сторону, женщины с чашкой больше не было видно.

Может, вернуться в дом? Спросить у хозяина?

Я тут же себя оборвал.

Нет. Этот человек ждал меня. Он не спасатель, не сосед, не случайный прохожий. Он знал, что я приду. У него в доме заранее лежала одежда для гостя. Робот по умолчанию настроен на чужой язык. Этот «страж порядка» – часть чего-то большего. Или я опять себя накручиваю? Ну, допустим, я накручиваю. В этом случае что я теряю, если буду осторожен? Ничего. Что я теряю, если он действительно ждал? Все.

Тогда садовник?

Я обернулся. Робот у цветочной клумбы продолжал свою методичную работу, склонившись над растениями и что-то делая с их стеблями. Никакого внимания он на меня не обращал, пока я не приблизился на расстояние нескольких метров. Тогда садовник выпрямился, повернулся ко мне всем корпусом и сделал легкий поклон.

– Чем я могу помочь? – произнес он по-русски.

Робот сразу обратился ко мне на моем языке. Значит, дом меня запомнил. Дом знает, что я тут, и знает, какой язык мне подавать. Удобно. Но чуть тревожно: значит, дом меня не только пустил, но и пометил.

– Как спуститься вниз? На землю.

– Для того чтобы спуститься на землю, требуется воспользоваться транспортной системой «Аэролифт», расположенной у выхода с участка. Следуйте указателям. Чем-нибудь еще могу вам помочь?

Замечательный ответ. Сказал ровно то, о чем я сам догадался. А чего еще ожидать от бездушной машины? Ладно, пойдем издалека.

– А он… надежный? Этот аэролифт?

Робот помолчал полсекунды. Глаза мигнули.

– Аэролифт является сертифицированным средством индивидуального перемещения. За последний цикл на территории Империи Вларос зарегистрировано ноль инцидентов с летальным исходом при использовании аэролифта. Пользование системой безопасно для взрослого человека в здравом сознании. Чем-нибудь еще могу вам помочь?

Я усмехнулся. «Взрослого человека в здравом сознании». Робот не знал, насколько это уточнение спорное именно в моем случае.

– И как же воспользоваться этим аэролифтом? Там кнопок нет.

– Пользование транспортной системой «Аэролифт» не требует от пользователей дополнительных навыков и умений. Система работает в автоматическом режиме. В целях безопасности перед ее использованием необходимо убедиться в том, что она активна. Индикация расположена в верхней части транспортной системы «Аэролифт». Зеленая индикация говорит о готовности к использованию, желтая об использовании другими пользователями, а красная сигнализирует о неисправности. Чем-нибудь еще могу вам помочь?

Его ответы мне никак не помогали, поэтому я уже немного раздраженно начал спрашивать:

– Там горит зеленый цвет. Что мне делать, чтобы спуститься вниз? Как этот лифт вызвать?

– Пользование транспортной системой «Аэролифт» не требует от пользователей дополнительных навыков и умений. Система работает в автоматическом режиме. В данный момент она активна. Можете пользоваться. Чем-нибудь еще могу вам помочь?

– Мне просто войти в эту область, ограниченную зеленым кольцом?

– Просто войти. Транспортная капсула сформируется автоматически и доставит пользователя на нижний уровень. Чем-нибудь еще могу вам помочь?

Ура! Ответ наконец-то получен.

Я посмотрел в сторону выхода, и у меня возник еще один страх: смогу ли я вернуться, если не смогу воспользоваться лифтом?

– А калитка… Она запирается?

Робот склонил голову.

– Нет. Калитка является границей участка и обозначает приватность территории. Физический барьер не предусмотрен. Чем-нибудь еще могу вам помочь?

Ответ удивил и немного успокоил. Я поблагодарил садовника и отправился к аэролифту, а робот вернулся к цветам.

Зеленое кольцо все так же парило в воздухе, невозмутимое, спокойное. Внутри него по-прежнему начиналась пропасть.

«Просто войти». Просто.

Я стоял перед кольцом, наверное, минуту. Или две. Я знал, что мне надо сделать. Знал, что это якобы безопасно. Знал, что тысячи людей в этом городе пользуются этой штукой каждый день. Знал, что робот не врет, потому что у роботов это должно быть запрограммировано. Знал все, что надо знать.

И все равно не мог заставить ногу сделать шаг.

Я присел на корточки и еще раз потрогал воздух внутри кольца. Оно никак не реагировало, на желтое не перекрашивалось – видимо, этот индикатор срабатывает только с нижнего конца трубы, когда кто-то уже спускается. Моя рука ничего не чувствовала.

Затем посмотрел на свои новые черные туфли, плотно облегающие стопу.

Подумал о том, что, если штуковина не сработает, последнее, что я почувствую, – ветер в лицо и тысячу этажей падения.

Потом – и это, наверное, был первый по-настоящему зрелый поступок за время моего пребывания в будущем – я решил подсмотреть.

Я отошел от кольца к забору и стал ждать.

Секунд через сорок с одного из соседних островов – на моей высоте, метрах в ста – кто-то вышел. Мужчина в черной одежде, похожей на мою. Он спокойно прошел по дорожке, подошел к своему аэролифту, не замедляя шага, и шагнул в зеленое кольцо.

Вокруг него мгновенно сформировался прозрачный цилиндр – совсем легкий, едва заметный, только по контуру пробегали голубые искры, – и он плавно, без рывков пошел вниз, унося мужчину через все слои города, через трассы машин, через полосы света, все дальше и дальше.

Я следил взглядом, пока хватало зрения. Голубой след капсулы становился все меньше и меньше, пока не превратился в едва различимую искорку где-то внизу. Вскоре кольца его аэролифта сменили цвет с желтого на зеленый. Ни звука тревоги. Ни какой-либо вспышки, красной или оранжевой. Ничего, что могло бы намекать о случившейся трагедии.

Я постоял еще с минуту, всматриваясь.

Никто с соседних островов не выскочил в панике. Никто не закричал. Никто не бросился к своему лифту проверять.

Значит, все нормально. Сработало. Человек спустился и пошел по своим делам. Значит, и я смогу.

И главное – он сам не боялся. Шагнул, как заходил бы в автобус. Спокойно, по-бытовому. Если бы риск был – он так бы не шел. Никто, в здравом уме, не шагает в смертельный люк, как в автобус.

Я выдохнул.

Вернулся к своему кольцу. Поставил ногу на границу. Вторую.

Если не сработает, то у меня хотя бы будет время подумать о чем-нибудь умном в полете. До земли лететь долго.

Закрыл глаза, задержал дыхание и шагнул.

Последнее, о чем подумал: «Я даже не попрощался с родителями толком».

Глава 4. Город

Я ожидал ветра. Свиста в ушах. Ощущения падения.

Ничего этого не было.

Медленно открыл глаза.

Мир не рухнул вниз – мир поплыл. Вокруг меня мгновенно, из ничего, возник прозрачный цилиндр – я даже не понял, когда он сформировался, просто в какой-то момент осознал, что на расстоянии вытянутой руки бежит голубоватое свечение. Оно было едва заметное, как отражение на стекле, но оно было.

Посмотрел вниз.

Ноги стояли на чем-то.

Под подошвами моих туфель лежала невидимая поверхность, ровная и жесткая, как пол. Я осторожно перенес вес – не провалился. Притопнул – получилось тихое, приглушенное «тук». Словно бил ботинком по стеклу.

А под стеклом – пропасть.

Я инстинктивно раскинул руки, пытаясь схватиться хоть за что-нибудь. Ладони уперлись в стенки цилиндра – тоже невидимые, но мягко отталкивающие, как одноименные полюса магнитов. Дотронуться до них в привычном смысле не получалось: пальцы проваливались чуть-чуть, а потом что-то мягко выталкивало их обратно. Никакой твердой поверхности – только упругое поле.

В итоге я так и остался стоять в центре капсулы, которая не позволяла мне из нее выйти.

И она уже двигалась.

Не падала, а именно двигалась. Плавно, ровно, без рывков, без ощущения падения в желудке. Как будто я стоял в лифте, но в лифте, у которого не было ни шахты, ни тросов, ни стен. Только я и прозрачный цилиндр вокруг меня, скользящий по трубе куда-то вниз.

Мимо меня проплыл край моего острова. Снизу была видна его подошва – плоский голубоватый квадрат, только свечение по периметру тут было ярче, чем сверху. Я увидел это в течение секунды и потерял из виду: остров остался наверху, а я продолжал опускаться.

И тогда я посмотрел вокруг.

Город разворачивался.

Сотни небоскребов, которые с моей высоты казались лесом, теперь росли мне навстречу, раскрывая свои этажи, окна, балконы. Стены не были гладкими, как я думал сверху, – по ним шли какие-то тонкие линии, иногда пульсирующие, иногда меняющие цвет. Текст? Реклама? Я не мог понять.

Между зданиями, на разной высоте, были натянуты цветные светящиеся полосы – красные, желтые, синие. Трассы. По ним неслись машины, и я впервые увидел их близко: каплевидные, без крыльев, без колес, с мягким голубым свечением под днищем. Некоторые черные, некоторые белые, одна даже светло-зеленая. Они шли не толпой, а строгими рядами, соблюдая между собой одинаковые расстояния, словно их кто-то выстраивал вручную.

Я проплыл сквозь одну из трасс.

Ни одной машины рядом не было. Моя капсула либо пропустила их, либо они пропустили меня. Не знаю. Но в какой-то момент я оказался ровно на уровне их полосы и мог бы протянуть руку. Почти. Если бы мог выйти из цилиндра.

Потом – ниже. Другая трасса. Здесь движение было медленнее: длинные открытые платформы, похожие на огромные катамараны, с людьми, стоящими и сидящими прямо на бортах. Десятки. Платформы чуть покачивались, останавливались в воздухе, с их краев на соседние балконообразные площадки небоскребов сходили пассажиры. В белых рубахах и белых штанах. И еще несколько – в обычной цветной одежде. Я успел заметить, что белых на платформе было необычно много, едва ли не больше половины. В основной массе. Но не все.

Я не успел обдумать, что это значит. Капсула продолжала спускаться.

Следующий уровень: прозрачные трубы. Толстые, как огромные стеклянные кишки, тянущиеся от здания к зданию. По трубам шли люди – сверху, с высоты капсулы, я видел только макушки и плечи. Пешеходные дорожки. У них там наверху свой этаж.

Еще ниже.

Еще один уровень труб. Еще одна трасса машин. Еще.

В какой-то момент я перестал считать этажи и просто смотрел.

Город был огромным. Огромным в таком смысле, в каком мой родной город никогда не был огромным. Я вырос в городе на шестьсот тысяч человек, бывал в миллионниках, видел с высоты Москву, но там все лежало в одной плоскости, как ковер. Здесь город был объемным. Жизнь шла одновременно на сорока этажах, и на каждом – своя. Люди работали на одной высоте, перемещались по другой, жили на третьей. Воздух был размечен так же аккуратно, как земля.

Четыре тысячи лет.

Эта мысль ко мне уже приходила второй или третий раз за утро и каждый раз, как удар. Не верилось. Не получалось верить. Я смотрел на город, и он был невозможно настоящим – настоящим слоем, настоящей пылинкой на стекле капсулы, настоящим отблеском на какой-то крыше где-то внизу. Настоящим во всех деталях. Но то, что это мой мир через четыре тысячи лет, не укладывалось.

А вдруг все-таки не мой? Вдруг это другая планета, и слово «Земля» здесь значит что-то иное? Вдруг я на какой-нибудь колонии с таким же названием, а настоящая Земля где-то там, далеко…

Я оборвал себя. Мне сейчас нельзя было позволять себе такие мысли. От них теряется почва. А у меня уже и так никакой почвы нет.

Капсула замедлилась.

Я не заметил, как близко уже была земля. Последние несколько метров прошли медленно, осторожно, словно система еще раз проверяла, все ли со мной в порядке. Потом – легкий толчок, почти неощутимый, и капсула растворилась.

Я оказался на тротуаре.

***

Первое, что я почувствовал, – шум.

Я уже привык к тишине дома и почти-тишине парящего острова. Здесь, внизу, было шумно. Не так, как на улицах моего города, – без сигналов машин, без криков, без гула моторов, потому что моторов просто не было. Но шум был другой: мягкое гудение воздуха, когда сверху пролетала очередная каплевидная машина; низкий, едва уловимый рокот, идущий откуда-то снизу, из самого покрытия под ногами – будто где-то глубоко под городом работали гигантские генераторы; шелест множества шагов по тротуару, который был не асфальтом и не плиткой, а чем-то промежуточным, упругим, слегка пружинящим под ботинком. Далекий колокольный звон – не тревожный, размеренный, как будто где-то работали большие тихие часы. И поверх всего – человеческая речь.

Незнакомая речь.

Я слышал десятки голосов одновременно. Кто-то говорил рядом, кто-то вдалеке. Никто не кричал. Никто не переходил на повышенные тона. Люди общались спокойно, вежливо, короткими фразами. И ни одного слова я не понимал.

Я невольно повернул голову направо, налево, как будто где-то обязательно должен был найти русскую речь.

Не нашел.

Вторым я почувствовал запах.

Города пахнут. У каждого свой запах – выхлопы, асфальт после дождя, столовая, пыль, чьи-то духи из открытого окна. Этот город пах не так. Воздух был слишком чистым. Я сделал вдох – и не почувствовал ничего, что узнавал бы как «город». Пахло едва заметной свежестью – то ли после дождя, то ли после грозы. Пахло чем-то зеленым, от далекой листвы. Пахло тонкой, почти аптечной прохладой – возможно, от тех самых полупрозрачных мембран, которые удерживали острова в воздухе, а машины – на своих трассах. И все. Ни дыма, ни гари, ни того липкого плотного запаха, который в мое время всегда висел над любым большим городом.

Не пахло жизнью. Пахло технологией.

И было – тепло. На моем острове наверху было прохладно, по-весеннему. Здесь, внизу, под слоями парящих платформ, закрывавших небо, воздух был ощутимо теплее – как будто город сам себя подогревал. Я ослабил воротник куртки.

Огляделся.

Тротуар, на который меня высадил аэролифт, был широкий – метров пять. Огорожен по краям едва заметной красной линией, парящей в воздухе на уровне колена. Я попытался коснуться ее пальцем – ладонь прошла сквозь, не почувствовав ничего. Значит, та же история, что с забором: линия обозначает, но не препятствует.

А надо мной, в воздухе, – еще тротуары.

Я задрал голову и увидел то, что во время спуска видел только сверху – макушки и плечи. Теперь я смотрел на это с изнанки: на высоте метров десяти шла та самая прозрачная труба, как огромная стеклянная кишка. Снизу видны были подошвы идущих – разные ботинки, разные цвета, разная походка. Через метр труба была утоплена в стеклянный мост, потом снова становилась трубой. На высоте еще десяти метров – еще одна труба. И еще выше – еще одна.

Четыре уровня пешеходных тротуаров, один над другим. Как этажи в доме, только вместо квартир – дорожки.

Между трубами курсировали лифты – привычные на вид, знакомой формы кабины. Знакомой хотя бы по силуэту; остальное в них было чужим: прозрачные, без тросов, без шахт, плавно скользящие вверх-вниз вдоль стен небоскребов.

Я отошел на шаг, чтобы лучше видеть небо, и у меня снова немного закружилась голова. Воздушные трассы, которые я пересек при спуске, теперь были надо мной – разноцветной паутиной, разметившей небо на этажи. Тонкие линии, жирные линии, развязки, перекрестки, сплетающиеся в объемные узлы между небоскребами. По одним шли каплевидные машины. По другим – открытые платформы, медленно покачивающиеся в воздухе. Те самые автобусы, что я видел при спуске. В них тоже сидели люди в белой одежде, но ехали не только они. Рядом с белыми я видел людей и в обычной одежде, мужчин в деловом, несколько подростков. Обычный городской транспорт.

Поток машин внизу оказался не таким уж плотным – видимо, ближе к земле ездили только на короткие расстояния, а еле заметные точки в безграничном небе направлялись уже куда-то подальше.

На торцах небоскребов висело что-то, похожее на огромные телевизоры. Только эти «телевизоры» не были экранами – они возникали прямо в воздухе, без рамок, словно кто-то вырезал из пространства прямоугольник и показывал в нем картинку. На одном из таких парящих экранов беззвучно шел рекламный ролик: девушка в длинном переливающемся платье проводила рукой по прозрачному шару, и шар менял цвет. На другом – схема какого-то здания, ракурс медленно проворачивался. Я смотрел несколько секунд, потом экран исчез. Совсем. Растворился, будто его и не было. Через полминуты, уже на другой стене, возник еще один – с той же девушкой, но в другом кадре.

Мимо экранов пролетали небольшие дроиды – размером с кулак без каких-либо крыльев. Они зависали то у одного места, то у другого, протягивали тонкие манипуляторы, что-то поправляли на внешних стенах – какие-то панели, индикаторы, лампы. Никто на них не обращал внимания. Это было явно рутинное обслуживание – как у нас дворник метет тротуар, так здесь дроид чистил фасад.

Я вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь.

Короткая, маленькая, почти незаметная улыбка. Потому что все это было красиво. Невозможно красиво. Цветные линии, парящие экраны, прозрачные лифты, плавные потоки машин, живой город, организованный до последней детали. Если бы мне показали это во сне или в фильме, я бы сказал: вот, таким и должен быть мир будущего. Не свалкой, не руинами, не дистопией – вот таким. Чистым. Легким. Летающим.

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Потому что я тут же вспомнил, кто я в этом мире.

Если это не сон и не галлюцинация… значит, здесь я уже никто. Без имени. Без языка. Без документов. Без крыши над головой. Смотрю красивый фильм, в котором меня нет.

Я опустил взгляд на тротуар.

По тротуару шли люди. Много. Не толпа в час пик, но – поток. Я посторонился, чтобы не мешать, и встал у стены одного из небоскребов.

Здесь, у стены, было ощутимо тише. Воздух от пролетающих сверху машин до стены доходил слабее. Я прижался спиной к гладкому теплому материалу – стена была не холодной, как бетон в моем мире, а, наоборот, чуть теплой, словно ее подогревали изнутри, – и стал смотреть.

Люди были разными.

Кто-то в черных костюмах, похожих на мой, – эти шли быстро, целеустремленно, с видом людей, у которых есть маршрут. Кто-то в деловой одежде – нечто вроде строгих костюмов, но непривычного кроя: пиджаки без лацканов, штаны с высокими поясами. Я увидел нескольких женщин в длинных одеяниях до пола, переливающихся голубоватым. Мужчина в темно-синей просторной хламиде, похожей на монашескую рясу. Подростки – у них одежда была ярче, красные и желтые куртки. Один парень в чем-то ярко-оранжевом, с капюшоном, пронесся мимо меня на каком-то… скейте? Только эта доска парила в двадцати сантиметрах над тротуаром. Парень виртуозно лавировал между прохожими, и никто ему не делал замечаний. Я проследил за ним взглядом и увидел, что таких, как он, в потоке еще двое или трое. Просто способ передвижения.

И патрульные.

Я заметил их не сразу. Двое – в черных костюмах, идентичных костюму хозяина того дома, – медленно шли по тротуару в пятидесяти метрах от меня. Но у этих было одно отличие: на голове у каждого был черный круглый шлем с тонированным забралом, полностью скрывающий лицо. Как у мотоциклистов. На груди – короткий автомат, удерживаемый чем-то вроде магнитной сбруи. Они не смотрели по сторонам нервно – они смотрели ровно, спокойно, как люди, которые уверены, что ничего плохого здесь случиться не может, но обязаны быть начеку.

Чуть дальше, на парящей лавочке у края тротуара, сидели еще трое – тоже в боевой черной форме. У этих забрала были сняты, сдвинуты куда-то вверх, и я видел лица. Молодые. Двое мужчин, одна женщина. Они о чем-то оживленно говорили, смеялись, один что-то показывал на маленькой плоской штуке, похожей на наш смартфон. Автоматы лежали рядом, небрежно. Похоже, патруль на отдыхе.

Что-то у меня сжалось внутри. Не страх – скорее ощущение, что я вижу форму человека из того дома в ее обычной среде. Множество. Их здесь много. Город патрулируется такими людьми постоянно.

И тот боевик – один из них. Может быть, такой же патрульный. А может, и не «такой же». Может быть, повыше.

Я отвел взгляд.

А потом увидел белых.

Их было сразу несколько, и не заметить было невозможно.

Сначала двое у фонарного столба метрах в двадцати от меня. Они были одеты одинаково: белая рубаха с длинными рукавами, белые штаны, белая мягкая кепка, без единого цветного знака, без украшений, без карманов на поясе, без сумок. Они не стояли – они работали. Один из них отверткой, похожей на карандаш со светящимся кончиком, что-то чинил в основании фонаря. Второй подавал ему предметы из небольшого белого ящика на земле. Ни лишнего жеста. Ни разговора.

Чуть дальше еще один белый подметал тротуар. Не метлой, а тонкой трубкой, из которой по покрытию бежали еле различимые волны, собирая всю пыль и микроскопический мусор.

За поворотом – еще двое. Эти подстригали газон. Ножницы у них светились голубым.

Еще дальше, во дворе между небоскребами – там, где тротуары шли одним единственным этажом, без труб, без лифтов, просто открытой пешеходной зоной, как обычные дворы в мое время, – белые поливали деревья.

Я насчитал, стоя у стены, семерых белых за минуту.

Семь человек в одинаковой белой одежде, работающих молча, не поднимающих глаз от своего дела, не обращающих внимания на проходящих мимо. А совсем недалеко, в зеленом парке, который я увидел за следующим поворотом, несколько человек в обычной спортивной одежде делали утреннюю разминку – махи руками, наклоны, растяжка. Они явно наслаждались утром. И смеялись. И говорили громко. И пахло оттуда, из парка, скошенной травой. Два мира в десяти метрах друг от друга – те, кто убирает, и те, кто отдыхает.

Однако что-то в белых было странное. Их одежда была слишком одинаковой. Их движения – слишком четкими. И главное – никто из прохожих на них не смотрел. Никто не кивал, не говорил «здравствуйте». Люди обходили белых так, как обходят уличные столбы: как нечто, что здесь есть, но не является участником происходящего.

И еще – ни один из белых не был в обуви, похожей на мою или на туфли прохожих. Все они носили одинаковые мягкие тапочки. Серые.

Что-то здесь не так.

Я опустил взгляд на свою одежду.

Черное. Футболка. Штаны. Короткая куртка с белым узором на рукаве. Тот же узор, что у Мудреца. Тот же, что у хозяина того дома. Тот же, что на броне патрульных, которых я только что увидел.

Что это значит? Я сейчас одет как они? Меня примут за патрульного? Или наоборот – за преступника в краденой форме? За чужого, которого надо срочно куда-то сдать?

Я не знаю.

Я вообще ничего не знаю.

Нужно идти. Нужно двигаться. Стоять столбом у стены – это привлекать внимание.

Я оторвался от стены и пошел по течению прохожих.

***

Несколько минут я просто шел.

Тротуар изгибался вдоль небоскребов, уходил в какие-то развилки, взбегал на небольшой мост над внутренним двором одного из зданий. Я не следил, куда иду. Мне нужно было двигаться, потому что неподвижный человек в толпе привлекает внимание, а идущий – нет.

Попытался прочитать вывески на ближайших зданиях. Не получилось. Буквы – если это были буквы – представляли собой угловатые знаки, чем-то похожие одновременно на скандинавские руны и на катакану. Иногда среди них попадались цифры, но и они были чужими: не привычные арабские «1, 2, 3», не римские, не какие-либо узнаваемые. Просто значки.

Я безграмотный. В этом мире я не умею читать.

Осознание оказалось неожиданно болезненным. Я – студент технического вуза, писал нейросетевые алгоритмы, читал научные статьи на английском, – стоял посреди улицы и не мог прочитать название кафе. Если это было кафе. Может, это был банк. Или полицейский участок. Или что-нибудь еще, куда мне прямо сейчас надо срочно попасть.

Так, успокойся, главное не паниковать. Должно же здесь быть что-то – центр для приезжих, приют, хоть какой-то адрес, куда можно обратиться. В моем мире у бездомных, у мигрантов, у беженцев было куда пойти. Здесь, в мире с тотальным порядком, такое место обязательно существует. Просто надо его найти.

И если прочитать не могу, значит, спрошу. Должен же быть кто-то, кто знает мой язык.

Я выбрал молодую женщину с плоской сумкой-планшетом в руках. На вид – лет двадцати пяти, в темно-зеленом костюме, аккуратная, неторопливая. Подошел поближе, остановился перед ней.

– Извините, – сказал я по-русски. – Вы не подскажете…

Она посмотрела на меня. В ее глазах промелькнуло удивление – но не настороженное, а скорее вежливое. Как у человека, к которому обратились на иностранном языке в аэропорту.

– Самахани, – сказала она и развела руками. Улыбнулась одними уголками губ. – Ми веве не компанир.

Пошла дальше.

Я остался стоять.

Что это значит? Она извинилась? Или сказала «вы меня извините»? Или это вообще не «извините», а что-то другое? И что за «веве не кампанир»?

Я выбрал следующего. Мужчина постарше, в сером.

– Извините, вы не подскажете…

Он посмотрел мне в лицо, бросил коротко:

– Ме ноками.

И, не задерживаясь, ушел.

«Ме ноками». Другое слово. Не «самахани». Тот был вежлив, этот нет. Значит, «ме ноками» – это, может быть, «спешу». Или «отстань». Или «не мешай». Не знаю.

Третий – высокая женщина с двумя детьми. Увидев меня, она даже не замедлилась, только мотнула головой и прошла мимо, пряча детей за свою спину.

Четвертый – парень моего возраста в ярком костюме – посмотрел на меня с откровенным раздражением и выпалил:

– Вот веве кей? Вайдо, мошен!

Махнул рукой, как прогоняют надоедливую муху, и пошел дальше.

Я проводил его взглядом.

«Мошен». Он сказал «мошен». Прямо в лицо. Это слово прозвучало как оскорбление – по интонации. А «вайдо» – то, как он махнул рукой… «уйди»? Или «пошел»?

Я запомнил. Не смысл – только звук. Мало ли, пригодится.

Пятый молча обогнул меня, как обходят столб.

Шестой – пожилой мужчина в просторной серой рясе – остановился, склонил голову, внимательно посмотрел на меня и мягко сказал:

– Солюшне, но ми веве не компанир.

Он действительно смотрел с участием, будто хотел помочь, но не знал как. Слегка поклонился и ушел.

«Солюшне». Это же сказал робот, когда зашел ко мне в комнату. Значит, это – приветствие?

Или извинение?

Или оба сразу?

Не знаю. Я слышу звуки, но не слышу смысла.

Седьмой, восьмой – я уже не успевал открыть рот. Люди видели мое лицо, уже готовое к вопросу, и еще до того, как я произносил хоть звук, говорили «самахани» или «ме ноками» и уходили. Как будто я был неприятной ситуацией, от которой нужно отмежеваться вежливо и быстро.

На девятом меня обошли, даже не глядя.

Десятого я уже не стал останавливать.

***

Я отошел к краю тротуара и сел на парящую скамейку.

Скамейка не качнулась под моим весом, не просела – просто удержала, так же, как держал меня невидимый пол капсулы. Я сидел, смотрел на свои новые черные туфли и пытался не думать ни о чем.

«Мошен». Один из прохожих назвал меня «мошен».

По интонации – это что-то плохое. Слово было брошено как пощечина, и я ее почувствовал, даже не понимая смысла.

Человек, который за целое утро по-настоящему посмотрел мне в лицо и сказал что-то лично для меня, обозвал. А все остальные просто отворачивались, бросаясь стандартными фразами.

По щеке ползло что-то теплое. Снова. Вот только теперь я не стал поднимать руку.

Мимо прошла пожилая женщина, удивленно глянула на меня, но промолчала. Ушла.

Я раньше мечтал о мире, объединенном одним языком. Одной культурой. Единым человечеством. Записывал это в блокноте.

Вот оно. У них получилось. Одно человечество. Один язык. Одна Империя.

Только этот язык – не мой.

Я попытался вспомнить голос Мудреца – и не смог. Слова помнил: «спасешь мир свой от ужасного врага». Интонацию – нет. Как в старом сне, где помнишь сюжет, но не помнишь лиц.

Может, и Мудреца не было. Может, мне все это приснилось – белая комната, старик в броне, вся его пафосная речь. Может, я просто сошел с ума и лежу в своей комнате с высокой температурой, а Андрей уже вызывает скорую. Может, меня сейчас уже везут.

Может, этот город – мой бред.

Я покачал головой. Прохладный воздух тер щеки. Какой-то прохожий бросил взгляд и тут же отвернулся.

Нет. Прохладно. Скамейка твердая. Люди вокруг. Голоса. Свет падает слишком точно, чтобы быть бредом. Мир настоящий.

А я в нем один.

Я перевел дыхание. Вдохнул глубже. Потом еще.

Единственный человек в этом мире, который меня понимает, – это тот, от кого я убежал. И я к нему не вернусь. Что угодно, только не назад в тот дом.

Значит, надо искать другое. Надо придумать план. Ни пророчества, ни «спасение мира» – это все потом, когда-нибудь, не сегодня.

Сегодня мне надо не умереть с голоду. Найти крышу над головой. Выучить хотя бы десяток слов их языка. И ни в коем случае не попадать в официальную систему. Тот страж побоялся нести меня в медцентр и приволок к себе. Значит, из медцентра меня куда-то бы отправили, и «куда-то» было страшнее его личного дома. Я не знаю, куда именно. Но хочу и дальше не знать. Поэтому для начала необходимо найти человека, который меня поймет.

Но как я его найду, если не могу спросить?

Я поднял голову.

И тут же увидел то, чего раньше не замечал.

Метрах в сорока от меня, у входа в парк, возле большого цветущего куста, стоял на коленях человек в белой одежде. Он подстригал нижние ветки теми самыми голубыми ножницами. Работал неторопливо. Один. Вокруг него никого не было: прохожие шли мимо, не замечая.

Я смотрел на него долго.

Он работает один. Не спешит. Белых все обходят, значит, он, наверное, не обидится, если я к нему подойду. Может, он скажет что-нибудь отличающееся от «самахани». Может, у него есть на меня время. И если повезет – поймет меня.

Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Я встал со скамейки.

Глава 5. Старейшина

Я встал со скамейки.

Идти было недалеко – метров сорок, не больше. Но каждый шаг мне давался тяжелее предыдущего. Не из-за того, что болели ноги. Просто я уже знал, что меня, скорее всего, ждет.

Самахани веве не кампанир.

Я произнес эту фразу про себя, пытаясь представить, как она прозвучит в исполнении белого работника. Та же вежливая улыбка. Те же разведенные руки. Тот же невидимый, абсолютно вежливый отказ, оставляющий тебя одного на тротуаре.

Но вариантов у меня не было.

Я приближался медленно, стараясь белого не спугнуть, и рассматривал парк, чтобы отвлечься.

Везде было чисто, мусора не видно. Меня удивило, что даже каждая урна пуста, а возле нее растет высокая ярко-зеленая трава. Газон аккуратно подстрижен, кусты ровные, цветы ухоженные, пешеходные дорожки как новые, а лавочки и фонарные столбы без единого пятнышка грязи. Такое чувство, что я нахожусь не в городском парке, а в саду какого-нибудь богача. Люди в белой униформе хорошо постарались, они, наверное, отвечают за порядок на улице.

Вид аккуратного парка меня почему-то поддержал. Если кто-то вкладывает столько сил в траву и урны, значит, у этого мира есть ресурсы и на людей. Значит, какая-то помощь для потерявшихся – даже не таких, как я, – здесь в принципе должна быть. Пусть я ее и не найду через этого конкретного человека. Но сам факт ее существования делал меня чуть менее безумным.

Уборщик стоял на коленях перед большим цветущим кустом и работал – аккуратно, сосредоточенно, держа в руках светящиеся голубым ножницы. Он не поднимал головы, даже когда я подошел уже совсем близко. Может, не слышал. Может, слышал, но для него окружающий шум делился на две категории: «начальство» и «не начальство», и шаги в категории «не начальство» он научился пропускать.

Я остановился в трех шагах от него и позволил себе его разглядеть.

Вблизи белая одежда оказалась не идеально белой, как я думал с расстояния. По ткани, на груди, на рукавах, шла едва видимая тонкая вязь – тех же символов, что и на моей куртке, но не белая, а сероватая. Такая же нить, только выполненная в приглушенном цвете, почти сливающемся с фоном. Такой же узор, как у Мудреца, как у хозяина того дома, как у патрульных. Только тихий. Выглядело это странно – как будто статус человека есть, но приглушен до минимума. Как метка.

И еще одна деталь.

На мочке его левого уха, там, где у человека из моего мира могло бы быть отверстие от сережки, что-то было. Маленькое. Темно-коричневое. Размером с небольшую родинку. Я бы и не обратил внимания – родинка как родинка, – если бы не ее расположение. Симметрично. Ровно на краю мочки. Как будто поставленная.

Метка? Имплант? Наверное, это что-то такое, что есть только у белых.

Я не знал. Но допускал любые варианты.

А если они не просто уборщики? Если это какая-то отдельная категория людей, с которой обычным гражданам общаться не положено?

Я замер.

С одной стороны – страх. С другой – отчаянное «хуже уже не будет». Я выдохнул и сделал еще один шаг.

– Здравствуйте, – сказал я по-русски, стараясь, чтобы голос прозвучал мягко. – Извините, что беспокою. Не могли бы вы подсказать, где… где могут помочь бездомному?

Работник поднял голову.

Ему было лет тридцать пять. Обычное лицо – ничего отталкивающего, ничего примечательного. Чуть усталые глаза. Легкая щетина. Он посмотрел на меня без раздражения, без страха, без любопытства. Просто посмотрел. С готовностью слушать.

– Солюшне, – сказал он и слегка улыбнулся. Вежливо. Как улыбается человек, для которого вежливость – часть работы.

«Солюшне». Приветствие. Я уже слышал это слово. Значит, я угадал.

Это меня почему-то поддержало. Пусть крошечный, но плюс – одно слово я уже почти понимаю.

– Я… – начал я. – Не могли бы вы подсказать, где…

Уборщик наклонил голову набок. Мягко. Терпеливо. Я видел, что он пытается понять, что я говорю – по моему тону, по жестам, по выражению лица. Он старался. В отличие от прохожих, он не торопился уйти.

– Самахани, – произнес белый, и в его голосе было сожаление, – но ми веве не компанир.

И развел руками.

Я кивнул. Именно это и ожидал. Но не отступил. Он хотя бы пытался. Значит, можно попробовать еще.

Я показал руками: крыша над головой – сложил ладони домиком. Покачал головой, поясняя, что нет у меня такой крыши. Потом постучал себя по животу, показал жестом, как ем. Затем развел руками, показывая, что ничего нет. И снова сложил ладони – помощь, нужно помочь.

Работник внимательно смотрел на мои жесты, стараясь понять, что я показываю. А потом что-то в моем лице – или что-то за моей спиной – заставило его замереть. Его взгляд ушел мне за плечо и застыл. Я инстинктивно обернулся.

По тротуару, со стороны парка, ко мне шел человек в черной броне.

Но это была не та черная броня, что у хозяина того дома. Не такая, как у патрульных. Эта броня была тяжелее. Массивнее. Менее гибкая. Объемный плащ бордового цвета, струящийся вниз к коленям, спускался не от пояса, как у того боевика и патрульных, а от самых плеч. Раскраска на форме была не только белого цвета, как у других военных, а уже встречались линии красных и зеленых тонов. На правом плече разместилась алая эмблема: кулак, расколовший каменную плиту. Это был не просто офицер, а герой, награжденный множеством медалей, которые так демонстративно украшали его форму.

Шлема на голове не было. Но броня плотно закрывала шею до самых кончиков ушей – толстый массивный воротник, из которого, подумалось мне, шлем просто выдвинется, если ему прикажут.

Человек высокого роста, метра под два. Как и у всех солдат, телосложение спортивное. Несмотря на тяжесть доспехов, ужасающую на вид, он шел неторопливо и уверенно, широко расправив плечи.

Когда он подошел ближе, я увидел его лицо.

Гладковыбритое. Без возраста. Очень спокойное – такое спокойное, что казалось искусственным, будто эмоций у этого человека нет не потому, что он их скрывает, а потому, что их в принципе нет в пакете базовой прошивки. Коротко подстриженные русые волосы.

И глаза.

Мне казалось, что в этом мире меня уже ничем не удивить.

Я ошибался.

Его глаза были карими. Но через них проходило что-то еще. Примерно каждые две секунды – а может, чуть чаще, чуть реже, без четкого ритма – они трескались. Не физически. Визуально. Все пространство глазного яблока на долю мгновения покрывалось сетью сияющих белых трещин, как будто в его глазах должен был вот-вот случиться крошечный взрыв сверхновой, но он все не случался. Трещины сияли, но тут же исчезали, оставляя после себя обычный глянцевый карий глаз. Как сердцебиение, отразившееся в глазах.

Укороченный автомат висел у него на поясе, крепко закрепленный сбоку на правой ноге. Слева – рукоять чего-то длинного, похожего на меч или кинжал от пояса до колена. Пальцы левой руки плавно поглаживали эту рукоять. Привычный жест. Как у человека, который всегда знает, где у него оружие.

У меня внутри все опустилось.

– Солюшн, Дэн, – вдруг человек в военной форме обратился к рабочему в белом, – бон мистал.

Уборщик мгновенно выпрямился. Бросил ножницы на газон. И отвесил поклон, низкий настолько, что голова у него оказалась почти на уровне колена.

– Солюшне ли займас! – сказал он, и в голосе его прозвенел натянутый, как струна, испуг.

Офицер слегка кивнул:

– Воль, ап хад.

Работник тут же поднял ножницы, опустился на колени и продолжил стрижку – с еще более старательной точностью, чем раньше. Не поднимая головы. Не дыша.

Человек со странными глазами посмотрел на меня.

Если бы я мог отвести взгляд, я бы это сделал. Но сейчас не мог. Потому что отвести взгляд от такого человека – это как показать слабость, а слабость при нем, как мне сейчас отчетливо казалось, наказуема.

И в этот момент я заметил еще одну деталь.

На мочке его левого уха, прямо там же, где у работника в белом, – точно такая же темная родинка. Значит, не только у белых.

– Недавно прибыл? – спросил он по-русски.

Голос был ровным. Без угрозы. Без любопытства. Такой голос можно услышать у врача, который с профессиональной отстраненностью спрашивает у пациента, где именно болит.

Я открыл рот.

Звук не вышел.

Где-то далеко, в другом, более счастливом конце меня, еще работала рациональная часть и шептала: «Это хорошо. Этот человек знает русский. Значит, с ним можно поговорить. Значит, у меня наконец появился шанс».

Но основная часть меня стояла перед ним в оцепенении, потому что она видела, как офицер поглаживает рукоять того, что у него на поясе слева.

– Я… – наконец выдавил я. – Я ничего не сделал. Я просто гуляю.

По лицу человека со странными глазами не прошло ничего. Ни улыбки, ни удивления, ни раздражения. Трещины в его глазах на секунду – мне показалось – задержались чуть дольше обычного. И все.

– Да я вижу, что просто гуляешь, – сказал он. – По одежде видно, что к белым заключенным не относишься. Она у тебя другого цвета. Но раньше я не видел тебя в Новоантаресе, а знаю каждого в лицо. Значит, недавно прибыл.

Последнее слово он произнес ровно, с точкой на конце. Не вопрос. Констатация факта.

– Так откуда же ты?

Я замешкался на миг дольше, чем надо было. И понял, что офицер это заметил.

– Я… не помню, – сказал я. – Потерял память. Не знаю, как сюда попал.

Офицер посмотрел на меня внимательно. Белые трещины в его глазах за это короткое мгновение успели вспыхнуть и потухнуть дважды. Его лицо не выразило ни удивления, ни сомнения. Он как будто сверял мой ответ с чем-то внутри себя, и ответ его устроил. Или не устроил, но он решил этого пока не показывать.

– А как же вы знаете всех в лицо? – выпалил я в надежде переключить внимание. – Вы же только что сказали, что знаете в Новоантаресе каждого.

Он приподнял бровь. Крошечный жест, почти незаметный. У человека с таким каменным лицом и брови, похоже, двигались на миллиметры.

– Понимаю твое замешательство, – сказал он ровным голосом. Помедлил. Как будто мысленно решил: ладно, так и сделаем. – Тогда представлюсь. Старейшина Новоантареса Марк.

Он произнес это с гордостью. Не той громкой гордостью, которая хочет впечатлить. Другой – спокойной, старой, уверенной в себе. Как человек, у которого этот титул давно и который к нему давно привык.

Старейшина.

Города.

Я сглотнул.

Старейшина города подходит к случайному бродяге на улице. Сам. Без охраны. Без свиты. Без каких-либо сопровождающих. И говорит с ним на древнем языке, который он почему-то знает.

Почему?

Я попытался сохранить нейтральное выражение лица. Получилось, наверное, плохо.

– Избран десять лет назад, – продолжал он тем же ровным тоном. – Занимаю этот почетный пост с тех пор. В мои обязанности входит изучение базы данных всех жителей города. Поэтому я знаю каждого в лицо. Память хорошая. Помимо управленческих обязанностей, я отвечаю и за безопасность. Поэтому всех этих заключенных знаю лично.

Он кивнул на работника в белой одежде, который продолжал подстригать куст.

– Дэн, например, приговорен к исправительным работам за вандализм. Раньше он портил общественную собственность, теперь ее реставрирует. И, надо сказать, очень даже неплохо. У него, пожалуй, лучший участок парка в северной части Новоантареса. Цветы сам посадил. Люди останавливаются, любуются. Дэн, не даст соврать, получает от этого огромное удовольствие. Ему даже премию выписали.

Марк произнес это так буднично, словно рассказывал мне про соседа по лестничной клетке. Самый главный человек в городе – при мне, постороннем, – говорит о заключенном добрые слова в его присутствии. Ни разу в моем мире я такого не слышал. Работник в белом при этом продолжал работать молча, с опущенной головой.

– Работа у белых заключенных не пыльная, – добавил Марк. – Убирают только там, где есть к чему придраться – а это у нас бывает редко. Больше заняты облагораживанием. Второй раз закон нарушать, конечно, не станет. Ему тогда снимут несколько сед. А у него и так их не особо много.

«Сед». Слово я запомнил, не понимая его значения. У человека, которого наказали за вандализм, были «седы», которые теперь снимут. Единицы чего-то. Решил не уточнять.

Я смотрел на Марка и пытался собрать в голове что-то связное.

Старейшина города.

Знает каждого жителя в лицо.

Гордится этим.

Лично отвечает за безопасность.

Остановился перед чужаком.

Рассказывает про заключенного, которого чужак видит впервые, как про старого знакомого.

Ничего не спрашивает о моих документах.

Ничего не спрашивает о моих правах.

Ничего не спрашивает о том, каким способом я тут оказался.

Что-то во всем этом было не так. Очень сильно не так. Не в словах, а в том, что не было сказано. Любой полицейский в моем мире, встретив чужака с потерей памяти, первым делом спросил бы: документы, регистрация, откуда приехали, где вещи. Марк не спрашивал ничего из этого. Он рассказывал. Как будто я его гость. Или обо мне он уже что-то знает.

Эта мысль мне не понравилась.

– А тебе-то чем помочь? – внезапно спросил Марк.

Я растерялся. Я ждал чего угодно – допроса, требования документов, задержания – но не вопроса «чем помочь». От этого «чем помочь» в устах вооруженного до зубов старейшины города у меня внутри что-то сжалось.

Почему он мне помогает?

В моем мире так не бывает. За доброжелательностью всегда стоит причина.

Я посмотрел ему в лицо. Белые трещины в глазах вспыхнули – потухли. Вспыхнули – потухли.

– Есть тут какой-то… – я подбирал слова, – центр помощи бездомным? А то я здесь впервые, к тому же остался без денег и документов. Готов на любую работу!

– Есть, конечно, – сказал Марк. – В нашем мире нет человека, который остается без помощи, если он ее попросит. Это не проблема. Проблема в том, где именно тебе эту помощь оказывать – разные центры занимаются разными случаями. С потерей памяти и без документов это особый случай. Регистрация через Цитадель.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону. Потом снова посмотрел на меня.

– У меня как раз через час там встреча. Могу подвезти. Там тебя зарегистрируют, а дальше направят в нужный центр.

Старейшина указал куда-то вперед.

Я повернул голову.

Над городом, возвышаясь над всеми небоскребами, стояла она. Та самая, которую я заметил еще с острова у того боевика, а потом еще раз, когда спускался в капсуле аэролифта. Темная башня. Не черная-черная, а какого-то более глубокого цвета, как будто она поглощала свет, а не отражала. Вершина ее терялась в облаках.

– Видишь самую высокую башню? – сказал Марк. – Это и есть наша Цитадель.

Я смотрел на нее и чувствовал, как под ребрами поднимается то же самое неясное давление, которое я ощутил на острове. Словно кто-то смотрит оттуда. Вниз. На меня.

Туда. Он везет меня туда.

Меня бросило в дрожь. Не от холода, ведь воздух был теплым. От того, как удачно все это складывалось. Старейшина города лично, без охраны, без сопровождения, случайно оказывается рядом со мной на тротуаре. Сам – сам! – предлагает подвезти в самое важное здание города. Он не просто доброжелательный. Он чересчур доброжелательный.

Любой трезвый человек в моем мире, услышав такое предложение от незнакомца в форме, сделал бы два шага назад и сказал «спасибо, я как-нибудь сам». У меня было ровно то же желание. Два шага назад. И сказать.

Но я также понимал, что если я откажусь, у меня кончится воздух. Я не знаю языка. Не знаю, куда идти. Не знаю, кому можно довериться. На скамейке я уже сидел. Я через это уже прошел.

Если это ловушка, то я в ней уже. Отказ сейчас не поможет мне из нее выбраться. Лишь время потяну.

И еще – я впервые встретил человека, который говорит на моем языке и не пытается от меня сразу уйти. Пусть он вооружен. Пусть его глаза трескаются. Пусть его доброта неестественная. Но он хотя бы стоит передо мной. В городе, где никто меня не понимает, это уже очень много.

Я посмотрел ему в лицо еще раз и, решив для себя все, что мог сейчас решить, сказал:

– Спасибо. Я согласен.

Марк кивнул, как будто другого ответа и не ждал.

Он развернулся, не глядя на меня, и зашагал по тротуару в сторону парящей площадки, где, видимо, стояла его машина. Я пошел следом, чуть отстав – на полшага, не больше, – так, как идет человек, не уверенный ни в том, куда его ведут, ни в том, что он хочет туда идти, но уже идущий.

И, пока его спина заслоняла от меня все остальное, я как бы случайно потер ладонью левое ухо. Пальцы прошли по мочке. Гладкая. Без всяких родинок.

У Дэна есть. У Марка есть. У меня – нет.

Я не знал, как на это реагировать.

За моей спиной работник в белом продолжал стричь куст, не поднимая головы. Он так и не посмотрел нам вслед.

А впереди, подпирая небо, стояла черная башня.

***

Гравимобиль, так называлась машина по словам Марка, стоял метрах в ста – каплевидный, без колес, днище излучало мягкое голубое свечение, точно такое же, как у машин, которые я видел с высоты. Ничего вокруг не указывало, что это машина именно старейшины города. Ни флажков, ни мигалок, ни выделенной стоянки – просто припаркованный гравимобиль на общей площадке, рядом с тремя другими, поменьше.

Марк подошел, положил ладонь на темное стекло двери. Стекло поплыло, растаяло по краям, и в борту машины образовался проем. Марк кивнул мне внутрь и сел сам.

Я нырнул следом.

Салон оказался просторнее, чем я ожидал со стороны. Два ряда мягких сидений друг напротив друга, как в каком-нибудь рабочем минивэне моего времени, но гораздо удобнее: ткань под моим весом подстроилась, приняла форму тела, и через секунду стало казаться, что сиденье было сшито именно для меня. Место водителя пустовало. Вместо руля – ровная панель с тонким свечением. Машина знала, куда ехать.

Стекло двери восстановилось за моей спиной. В салоне стало тише.

Марк сел напротив меня. Его массивная броня в тесноте сиденья выглядела неудобной, но он сидел ровно, расслабленно, как человек, который всю жизнь провел в этой броне и научился ее не замечать.

Машина тронулась.

Без толчка, без звука мотора, без привычной мне вибрации. Только по тому, как тротуар за окном начал отплывать назад, я понял, что мы движемся.

Я ожидал, что мы оторвемся от земли – парящие аппараты ведь могут летать. Но гравимобиль плыл в метре над дорогой, встроившись в общий поток таких же машин на таком же уровне. Никаких привилегий, никаких мигалок, никакого разделения. Машина старейшины города просто ехала в колонне, как обычная.

Мне это показалось странным. В моем мире чиновник такого уровня не стоял бы в пробке.

– Не задерживает вас? – спросил я осторожно. – Общий поток.

– Зачем мне задерживать других? – Марк посмотрел на меня с легким удивлением, как будто я задал странный вопрос. – Я не спешу. И никто не спешит. Движение устроено так, чтобы все доезжали вовремя.

Он произнес это настолько буднично, что я понял: здесь действительно так. Для него «задержать других ради своего удобства» – это нечто, что в голову не приходит.

Либо он мне врет о своем статусе, либо этот мир устроен так, что его статус не дает привилегий на улице. Третьего варианта я не вижу.

И это тоже работало на общее впечатление, которое у меня накапливалось по капле, абзац за абзацем: я в антиутопии с человеческим лицом. Где все настолько отлажено, что никому не нужно ничего отдельно требовать. Где система заранее знает, что кому положено. Где старейшина города помогает бродяге, потому что система ему подсказала, что бродяге нужна помощь.

Я посмотрел на Марка.

Его каменное лицо было спокойным. В глазах все так же пульсировали белые трещины.

Он о чем-то думал – о своем. Потом, как будто что-то решив, заговорил.

– Расскажу о Цитадели, чтобы ты понимал, куда мы едем.

***

Дальше он говорил минут десять. Я старался слушать. Старался запоминать. Но это было тяжело: слова были русскими, а смысл за ними – целая новая цивилизация, о которой я знал, как выяснилось, ровно ноль.

Цитадель, говорил он, – центр Новоантареса. Главная достопримечательность. Единственная в своем роде. Там живет генерал-губернатор Евразии.

«Евразия» – я попытался привязать это слово к своему времени. В моем две тысячи десятом это была физическая география: Европа плюс Азия. А здесь, похоже, это политическая единица, единое управление, единый губернатор. Значит, Европа и Азия давно слились в что-то общее. Когда? Как? Войнами? Объединением? Я не стал спрашивать. Я просто запоминал.

Но Марк продолжал, и дальше было сложнее.

– Да что там генерал-губернатор, – говорил он, и в голосе его впервые появилось что-то от гордости. – Там даже президент системы Солнца вместе с Планетарным Собранием проводят свои заседания.

Президент Солнечной системы.

Я моргнул.

Это значит, что Солнечная система – целиком, с Землей, Марсом, Юпитером, спутниками, колониями, если они есть, – теперь политическое объединение, возглавляемое одним человеком. Президентом. Значит, где-то в этой системе живут еще люди, над которыми одна высшая инстанция. Одно правительство. И эта инстанция заседает в здании, куда меня сейчас везет старейшина города. Для регистрации бездомного. Это не укладывалось в голове.

– Штаб ПСБ, – продолжал Марк, – также расположен в Цитадели. Не говоря уже про ОСБ.

Пэ-эс-бэ. О-эс-бэ. Сокращения прозвучали одно за другим, как будто каждый второй человек на улице должен знать, что они значат. Я попробовал догадаться – «служба безопасности», по крайней мере, последняя «Б» везде одна и та же. «П», вероятно, «планетарная». «О» – «окружная»? Что-то такое. Но я не был уверен. И спрашивать сейчас было неудобно, потому что Марк говорил как человек, который уверен, что я не потерял память настолько, чтобы забыть названия служб безопасности своей планеты.

Глава города не обращал внимания на мое замешательство, поэтому спокойно продолжал:

– Раз Цитадель представляет такую важность, то она, естественно, оснащена самыми современными средствами защиты, а вокруг нее расположена хорошо охраняемая воинская часть, пройти незаметно или прорвать оборону которой практически невозможно.

Я кивал и смотрел в окно.

За окном город катился мимо. Сверху, на одной из верхних трасс, прошел длинный блестящий состав – что-то вроде скоростного поезда, только без рельсов, парящий в своей полосе. Его я раньше не видел. Может быть, сверху его закрывали верхние слои движения. Может быть, я просто не обращал внимания.

Мир был слишком большим, чтобы его охватить за одно утро. И я перестал пытаться.

– Однако, если тебе нужна какая-нибудь ценная информация, – продолжал Марк, – то достаточно найти эту Цитадель и зайти в нее, пройдя все необходимые процедуры идентификации. Все достаточно просто, пройти сможешь и ты. В башне расположено хранилище всех документов за всю историю Империи, когда-либо циркулирующих на Земле. И в зависимости от допуска ты всегда сможешь узнать что-нибудь новое либо же внести в базу свои знания, а также зарегистрировать документы с других планет, тем самым совершив общественно полезный поступок. В этом и состоит главное отличие от глобальной сети Импернет, предоставляющей лишь открытую и поверхностную информацию, которую даже не проверяют на достоверность…

Хранилище документов.

У меня внутри что-то дернулось.

В хранилище документов могут быть ответы. История этого места или чего-то такого, что мне нужно узнать, чтобы понять, зачем я здесь.

И Марк меня – как по заказу – везет прямо туда.

Мысль мне не понравилась. Тем, как она хорошо складывалась. Слишком хорошо.

Я отвернулся к окну.

Гравимобиль двигался ровно. Небоскребы, мелькающие вывески, полосы света, патрульные, автобусы с белыми, парящие экраны с той же девушкой в переливающемся платье, что я видел на тротуаре. Ничто из этого меня больше не удивляло. Мозг как будто устал удивляться и теперь просто пропускал картинки мимо себя, не цепляясь ни за одну.

Потом мой взгляд зацепился.

На одном из небоскребов, во всю его высоту, был развернут парящий экран – такой же, как те, что я видел раньше, только огромный.

Динамично меняющиеся лозунги мне были совершенно не понятны – они начерчены какими-то угловатыми рунами – но меня больше заинтересовал воин, изображенный во весь рост.

Воин в черной броне – массивной, темной, с теми же белыми узорами, что и на Марке, что и на моей куртке. На груди – тот же символ: крест с округленным верхним концом, внутри солнечного круга, с расходящимися лучами. Плащ из-за плеч, спускающийся до колен. Осанка такая, какой у меня не было и не будет.

Лицо – молодое. Лет тридцати. Гладковыбритое. Волосы золотистые, густые, бережно прикрывающие уши.

Черты лица…

Я уставился.

Черты лица были похожи на мои. Не как у близнеца – нет. Но тип был тот же: ширина лба, высота скул, линия подбородка. Как будто он мне родня. Как будто у нас общий далекий предок. Или общая генетика, разведенная веками.

А потом я увидел его глаза.

Нет.

Ярко-оранжевая радужка. Волнистая. Полыхающая, как восходящее солнце. И в ней – серебристый гладкий зрачок, отражающий все вокруг, как зеркало.

Это глаза Мудреца.

Я узнал бы эти глаза где угодно. Их невозможно ни с чем спутать. Их невозможно забыть. Лицо вокруг них было другое – молодое, без бороды, без морщин. Моложе Мудреца. Но глаза были те же.

У меня остановилось дыхание.

На плакате, во всю стену небоскреба, стояло лицо похожего на меня человека с глазами Мудреца.

– Старейшина Марк, – произнес я, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно. Не получилось. – А это кто? Вон на том… плакате. Большом.

Глава города посмотрел в ту сторону. Потом, с легким удивлением – как человек, которому ребенок показывает на солнце и спрашивает, что это, – ответил:

– Что? Ты разве не знаешь? Это же Вечный Император.

Вечный.

Император.

– А, точно, – пробормотал я, глядя в пол салона. – Я просто… не сразу узнал.

Мое состояние Марк заметил. Не мог не заметить – я, наверное, побледнел, и голос у меня упал на полтона. Но он не стал говорить о моем страхе. Вместо этого он сделал нечто, к чему я был не готов: положил мне широкую тяжелую ладонь на плечо.

– Серьезный же у тебя случай с потерей памяти, – сказал он мягче, чем говорил до этого. – Не знать в лицо своего Императора. Но ты не переживай. В обиде не оставим. Поможем вернуть утраченное.

«Не оставим».

Меня его слова сильно напрягли.

Мы. Не «я». Не «государство». Не «служба». Мы. Кто – мы?

Я не решился спросить. Только кивнул.

Ладонь Марка была очень тяжелой и очень теплой. Она пролежала на моем плече, может быть, три секунды. Потом старейшина убрал руку и откинулся назад на спинку сиденья.

Я снова посмотрел в окно.

Плакат с Императором остался позади. Но я знал, что он там. И будет там стоять – возможно, на многих небоскребах, возможно, на каждом, – независимо от того, смотрю ли я на него или нет. В этом городе Император был везде.

А мне показали, что Император похож на меня.

И что у него глаза Мудреца.

И что Мудрец, судя по всему, и есть Император. Или был им. Или будет. Или… я не понимаю. Но связь есть. Очевидная связь. И эта связь включает и меня.

Эту мысль я заставил себя отложить. В голове ее было слишком много, и я не мог ее переварить прямо сейчас, на заднем сиденье чужой машины, напротив человека, о котором я ничего не знаю, по дороге в здание, которое является центром всей планеты.

– Кстати, – сказал вдруг Марк. Голос у него снова был ровным, каменным, как до плаката. Как будто короткий человеческий жест с ладонью на плече был закрыт. – А ведь Цитадель – единственное сооружение на Земле, построенное под личным руководством Императора. Именно поэтому Новоантарес, в центре которого она стоит, – столица нашего округа. И – столица всей Земли.

Он помолчал. Глубоко вдохнул, и я впервые увидел, как у него шевельнулось что-то в груди, какой-то признак дыхания, ведь до этого он казался неподвижным как статуя. Затем добавил с гордостью, которую уже не пытался скрывать:

– А Земля, в свою очередь, – столица всей системы Солнца.

Гравимобиль слегка замедлился. За окном небоскребы расступались – мы выходили на просторную площадь, в центре которой стояла она.

Цитадель.

Черная. Огромная. Близкая. Она заслоняла собой полнеба. С этого расстояния было уже видно, что это не просто башня – это была башня в башне: вокруг основного ствола шли концентрические кольца укреплений, патрулей, ворот, блокпостов. У ее подножия двигались тысячи людей, машин, дроидов – муравейник, работавший вокруг неподвижного гиганта.

И я снова почувствовал ее взгляд.

По коже прошел холод.

«Найдешь ответы на свои вопросы. Вернешься обратно с тайною великой. И спасешь мир свой от ужасного врага…»

Слова Мудреца прозвучали в голове так четко, что я испугался, не сказал ли их вслух.

Он знал.

Мудрец знал, что я окажусь здесь. Знал, что я увижу эту башню. Знал, что от нее будет исходить это.

И Император, чье лицо похоже на мое, – как-то с этим связан.

Неужели Мудрец – не плод моего воображения?

Тогда то, что он говорил про «врага» и «спасение мира», – это тоже не бред?

Я посмотрел на Марка.

Он сидел напротив, с руками на коленях, и смотрел на башню. С гордостью хозяина. С любовью человека, который живет этим местом долго и знает его до мельчайших деталей.

А этот человек знает, что происходит. Или догадывается. Или выполняет чей-то приказ.

Он не случайно на меня наткнулся.

Глава 6. Цитадель

Гравимобиль подъехал к первому блокпосту.

Я ожидал чего-то внушительного – проверки документов, вооруженных людей, собак. Ничего такого не было. Просто легкая арка, переливающаяся голубым светом, через которую машина проехала, не сбавляя скорости. Никто в гравимобиль не заглянул, никто у Марка ничего не спросил. Арка просто пропустила.

Просканировала? Опознала машину? Опознала Марка?

Я не знал наверняка. Но внешне казалось, что никакого контроля нет. Хотя по факту он был везде.

Гравимобиль продолжил свое движение во внешнем кольце воинской части, окружавшей Цитадель.

Раньше, когда я смотрел на башню издалека, она казалась высокой и чужой, но все еще одним зданием. Отсюда, из окна машины, я видел, что Цитадель – это не здание. Это мегаполис, построенный вокруг башни и упирающийся в ее стены. Склады размером со стадион, длинные казармы, полигоны, на которых сейчас никто не стрелял, но было видно, что стреляют часто – обугленные мишени, воронки, решетчатые укрытия. Еще дальше – огромные цилиндры, похожие на реакторы, поднимающиеся вверх на десятки этажей. Еще дальше – стеклянные корпуса каких-то исследовательских зданий. И в центре всего этого – она. Основание башни закрывало собой полгоризонта. Я прижался к стеклу, чтобы увидеть ее вершину, – и не увидел. Облака, за которыми она терялась, были ниже самой башни.

– Какой она высоты? – спросил я тихо, почти сам у себя.

– Пять километров, – сказал Марк.

Я замер.

Пять километров. Это в десять раз выше самого высокого небоскреба моего времени. Человек в моем мире не мог построить даже километрового небоскреба – бетон не держал, ветер ломал, фундамент лопался. А тут – пять километров черного камня, стоящие неподвижно в центре города.

Как это вообще стоит?

– Шестьсот метров в диаметре у основания, – добавил Марк. – Площадь вместе с воинской частью – девяносто квадратных километров. Мегаполис в мегаполисе.

Он произнес это не хвастливо. Просто констатировал – как напоминают очевидное.

От башни исходило давление. Не физическое – в салоне гравимобиля все было ровно, никакого ветра, никакого звука, – но ощутимое. Словно я подъезжал к большому спящему зверю, и зверь этот сквозь сон следил за мной. Чем ближе мы подъезжали, тем отчетливее это ощущение становилось. Я почувствовал, как у меня напряглись плечи, как замерзли пальцы в теплом салоне.

Это просто здание. Просто очень большое здание.

Я повторил это про себя как заклинание.

Не помогло.

***

Марк весь остаток пути рассказывал.

Не так, как раньше – сводкой фактов. Сейчас иначе. Он описывал свою Цитадель. Говорил о ней как о родном доме. Его каменное лицо почти не менялось, только трещины в глазах мерцали чуть чаще обычного, но в голосе появилась теплота, которой до этого не было. Он говорил о «дальнем крыле», где проводят закрытые заседания, о «северных галереях», куда туристов не пускают никогда, о «нижних ярусах», где архивы, старше любой живой памяти. Он говорил о башне так, как говорят о человеке, с которым прожили всю жизнь.

Он там живет.

Я понял это не сразу – только когда Марк обронил фразу про «когда возвращаюсь домой поздно, башня уже спит». Его дом – внутри Цитадели. Не квартира в городе, не дом на парящем острове, как у того боевика. Башня.

Эту деталь я отметил и отложил. Она многое говорила о том, кто такой Марк – не на словах, а по факту. Обычные люди не живут в административном центре планеты. В нем живут только те, кто реально это место держит.

***

Мы подъехали ко второму блокпосту. Он был выше и плотнее – три арки подряд, между ними короткие туннели, по бокам – длинные серебристые здания без окон. И опять: мы проехали, никто не остановил, никто не потребовал документов. Гравимобиль Марка даже не замедлился перед аркой.

Либо машина уже внесена в какую-то систему, и меня в ней тоже, – через регистрацию ее, – либо вся эта проверка проходит невидимо, и меня уже проверили сто раз.

Я посмотрел на главу города. Он выглядел совершенно спокойным. Для него все эти блокпосты были как проходная на работе – обычная, повседневная.

Еще через десять минут мы подъехали к третьему.

Гравимобиль плавно затормозил и опустился на покрытие. Двигатель – или что там у него вместо двигателя – приглушился, но не выключился. Значит, короткая остановка.

– Здесь выходим, – сказал Марк. – На третьем блокпосте всех, в том числе меня, пропускают только через физический скан. Таковы правила. Без исключений.

Он открыл дверь и вышел. Я вылез следом, стараясь не оглядываться на громаду Цитадели, которая теперь нависала над нами, как гора над муравейником.

Впереди была серебристая площадка со множеством скан-ворот, похожих на большие металлоискатели, только тоньше и без рамки – просто две вертикальные полосы голубого света. Рядом с воротами стояло небольшое административное здание, куда, как я уже догадался, меня и отправят.

– Пошли в регистрационный корпус, – сказал Марк. – Сейчас через скан-ворота тебе не пройти.

У входа в административное здание он остановился.

– Я не буду тебя сопровождать. Внутри тебе выдадут талон, посадят в очередь. Когда пройдешь регистрацию, получишь карту посетителя. С ним сможешь самостоятельно проходить через третий блокпост и даже заходить в главный вестибюль Цитадели.

Он помолчал, как бы собираясь продолжить, но уточняя для себя порядок слов.

– За третьим блокпостом – Главные Врата. Они, конечно же, закрыты. Давно. Еще с Великой войны. Но рядом есть проход. Их проходишь. Затем подходишь к самой башне и справа от главного входа где-то в ста метрах расположен проход для посетителей. В это время будет дежурить охранник. Очень разговорчивый. Обратись к нему – он с радостью расскажет тебе обо всем, что захочешь узнать.

Я кивнул.

Старейшина посмотрел на меня еще раз. Потом – неожиданно – описал мне охранника. Подробно. Рост, телосложение, очки в золотой оправе, манера речи.

– Ты его узнаешь сразу. Амос очень заметный.

Он хочет, чтобы я попал именно к этому человеку.

Из всего здания с сотнями охранников – к одному конкретному, имя которого – Амос.

Это наверняка ловушка, в которую я добровольно иду…

Я снова кивнул. Что мне еще оставалось делать?

Марк удовлетворенно отвел взгляд, собираясь обратно к гравимобилю, который без пассажиров уже тихо прошел через скан-ворота и остановился на другой стороне блокпоста.

Старейшина отойти не успел – ему кто-то позвонил. В этом мире уже не было привычных мне мобильных телефонов, которые нужно постоянно брать с собой. Как называются и работают эти устройства связи, узнать мне сейчас не удалось, но они выглядели как электронная родинка на мочке уха. Та самая, которую я принял за метку или имплант у работника в белом.

Старейшина замер. Прямо на полшаге. Стоял неподвижно, глядя куда-то мимо меня, сквозь меня, сквозь саму Цитадель. Его брови сошлись. Уголок губ опустился. Трещины в глазах зашлись чаще – в два раза, в три, – как будто внутри у него что-то лихорадило.

Он что-то слушал. Я догадался это только по всей этой пластике – по лицу, которое внезапно перестало быть маской. Потом заговорил. Его голос слегка дрожал, но лишь секунду, после чего снова стал прежним – холодным и гордым.

Язык, на котором говорил Марк, был мне совершенно непонятен. Я разобрал только последние короткие фразы: «хай», «иэ» и «имперенс си».

Потом он опустил глаза в землю.

Опустил.

Я смотрел на него и не мог отвести взгляда. Час назад я боялся этого человека. Потом боялся его еще сильнее, потому что понял, что он не случайно на меня вышел. А сейчас я просто видел, что он сломан. Не физически – каменная маска снова соберется – но где-то внутри, в человеке под маской, сейчас что-то погибло.

Я не знал, что сказать.

И в этот момент я понял одну простую вещь.

Такое лицо уже видел. Это было лицо человека, которому только что сообщили, что с кем-то из близких случилось очень плохое. Это выражение ни с чем не перепутаешь.

Старейшина столицы Земли, в тяжелой броне, с оружием на поясе, – смотрел сейчас именно так.

– Вам плохо? – спросил я тихо, прежде чем успел подумать.

Он не сразу ответил. Поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах сейчас был не испытующий, не рассчитанный взгляд, а рассеянный, плохо сфокусированный – взгляд человека, который слышит вопрос, но не сразу может собрать на него ответ.

– Прости, – сказал он почти шепотом. – Мне нужно ехать.

– Да, конечно. – Я сделал шаг в сторону, хотя он и не требовал.

Старейшина не сразу двинулся. Постоял еще пару секунд, собирая себя обратно. Я увидел это собирание: как взгляд снова начал фокусироваться, как мышцы лица подтянулись, как плечи пошли назад. Маска возвращалась. Но возвращалась она не идеально, ведь на дне глаз осталось что-то размягченное, что не убиралось никаким усилием.

– Все будет в порядке с тобой, – сказал он, и впервые за наше знакомство эта фраза в его устах прозвучала как напоминание самому себе, что со мной все будет хорошо, а ему сейчас надо думать о другом. – Иди на регистрацию. Потом к охраннику. Ни о чем не беспокойся.

– Хорошо.

– Тогда удачи.

Марк пошел к машине, которая уже стояла за третьим блокпостом. Шаг был быстрее обычного. Он не оглянулся. Прошел через скан-ворота, сел в гравимобиль, и через секунду дверь затянулась.

Машина поплыла в сторону башни, куда он и направлялся до звонка, только теперь быстрее, а я остался стоять на серебристой площадке, один.

Над головой – небо, в котором на большой высоте еле различимо двигались точки, вероятно, машины высших трасс. Вдали, за зданиями воинской части – башня Цитадели, закрывшая собой полмира. Передо мной – скан-ворота, через которые я пока не могу пройти. А рядом – административное здание с ожидающей меня регистрацией.

Марка больше не было.

Я смотрел в ту сторону, куда уехал его гравимобиль, и чувствовал не облегчение, а странное, тупое беспокойство. Не за себя.

Кто ему звонил? Что ему сказали?

Я никогда не узнаю. Человек в броне, глава города, живущий внутри Цитадели, никогда не станет делиться со мной, о чем ему сообщили через странный канал связи. Даже если бы я осмелел и спросил.

Пусть с ним все будет в порядке.

Я развернулся лицом к административному зданию, сделал вдох и пошел к входу.

***

Регистрация была долгой, она заняла порядка трех часов и это еще без очереди, которую я выстоял перед этим почти час. Так что фактически я провел в этом административном здании четыре часа, которые ощущались крайне тяжело после того, как я уже все утро ходил без еды, без воды, без понимания, что со мной вообще происходит. К концу я уже не чувствовал ни ног, ни страха, ни скепсиса – только тупую пустоту и легкое головокружение от голода.

Процедура шла так.

В первом кабинете у меня взяли анализы. Много разных. Кровь – из пальца, просто уколом без шприца: приложили к подушечке тонкий голубоватый диск, на нем на секунду появилась капля, тут же исчезла внутри прибора, и человек, обслуживавший меня, молча кивнул – проба взята. Частички кожи – провели по запястью чем-то вроде мягкой расчески, и ее зубцы тут же втянулись обратно в прибор. Прядь волос – то же самое, аккуратно, без боли. Потом меня усадили перед экраном и попросили смотреть в точку – оказалось, снимают образ сетчатки. Все это заняло минут двадцать, и все – без единого вопроса. Никто не спрашивал, откуда я, зачем приехал, какие у меня жалобы. Меня просто обрабатывали. Молча.

Во втором кабинете был другой врач – если это вообще был врач. Женщина в белом халате (не в том белом, в каком ходили заключенные, – этот был профессиональный, с какими-то серыми нашивками). Она усадила меня в кресло, похожее на стоматологическое, и надела мне на голову что-то легкое, как сеточка. Сеточка охватила лоб и виски, и в ее узлах пошли слабые пульсации – сначала еле заметные, потом ровнее. Она сказала мне что-то на непонятном языке, я ответил: «Самахани веве не кампанир», она кивнула и уже молча продолжила. Мы сидели так минут сорок. Может дольше. Наверное, я даже задремал.

В голове ничего не происходило, только иногда по вискам пробегало легкое, щекотливое тепло. Она периодически смотрела на свой экран, что-то помечала, ничего мне не говорила.

Что она сейчас измеряет?

Я не знал. Какие-то «волны», «биополе», «пси-излучение»? Но после этого второго кабинета мое самочувствие немного улучшилось. Чувство легкого голода притупилось, а жажду утолил стаканом предложенной воды.

Третий кабинет был для бланков. Человек за столом протянул мне пачку листов и жестом показал: заполнять. Листы были настоящие, бумажные. И это при том, что во всем городе я не видел ни одного бумажного документа. Странно. Но еще страннее было другое: все бланки были на русском.

Я уставился на первый лист.

Фамилия. Имя. Отчество. Пол. Место рождения. Дата рождения. Последнее место жительства…

Буквы – кириллица. Вопросы – на русском. Даже расположение полей такое же, какое было в бланках моего времени.

У меня в голове что-то холодно щелкнуло.

Это не совпадение.

Это не автоматическая система, подстраивающаяся под язык посетителя, бумагу ведь не подстроишь. Ее надо заранее распечатать.

Значит, эти бланки заранее распечатали. Для кого-то, кто ожидается с русским языком.

Значит, меня ждали.

Я сглотнул.

Или же это просто язык, на котором образованные люди здесь пишут официальные документы. Как латынь в Средневековье. Марк же говорит по-русски. Тот страж порядка тоже говорит по-русски. Может быть, это высший язык. Для бюрократии.

Вторая мысль была успокоительная. В нее попытался поверить. Но первая мысль уже сидела во мне и не уходила.

Я заполнял первый лист осторожно.

В графах «фамилия» и «имя» написал только «Константин», без фамилии, потому что не знал, стоит ли ее называть.

При заполнении графы «дата рождения» я немного замешкался. Текущий год по галактическому календарю не вспомнил, а вот местное число – 1835 – почему-то в памяти отложилось. Если мне двадцать, значит, родился в 1815 году. Так и написал.

В графе «место рождения» написал город, в котором родился. Пусть теперь разбираются, где этот город, если такого нет в их списках.

В остальных графах – пропуски, прочерки, вопросительные знаки. Я чужой. У меня нет ничего.

Человек за столом забрал бланки, просмотрел, что-то отметил на своем планшете и протянул мне карточку – тонкую, пластиковую, прозрачную, как кусок стекла, с еле видной надписью.

Без единого движения брови.

Все? Я зарегистрирован? А дальше что?

Но спрашивать было бесполезно, а сзади меня ожидал уже другой человек, поэтому я молча встал и направился к выходу.

Я только что написал название города, которого, скорее всего, нет ни на одной их карте. Пустые графы. Чиновник даже не моргнул. Значит, или ему все равно, что там написано, – он просто передаст бумагу по цепочке дальше, – или ему заранее сказали: от этого человека может прийти что угодно, твое дело – принять.

Ладно. Просто еще одна странность.

Как только я переступил порог, так сразу почувствовал – холодно.

Не прохладно, а именно холодно. Настоящий осенний холод, от которого нос сразу замерз, а плечи инстинктивно сжались. Небо надо мной было низкое, серое, полное тяжелых облаков. По щеке пробежал порыв сырого ветра. Где-то неподалеку прокатился низкий гул – не то грома, не то каких-то работ на полигоне.

Я остановился.

За несколько часов погода не могла так измениться.

Постоял. Прислушался к себе. Нет, мне не показалось. Мне действительно было холодно. Куртка на мне – легкая и тонкая – не была рассчитана на эту температуру. Пальцы рук быстро начали коченеть.

Горы?

Я попытался убедить себя. Мы же в горной местности, Марк говорил. В горах погода меняется резко. Набежали тучи, и стало холодно. Бывает.

Но вот так за четыре часа?

Я сделал усилие и отогнал мысль.

Не знаю, как здесь погода работает. Может быть, это другая планета, пусть и называется Землей. Может быть, местный климат я вообще не знаю. Ну, холодно и холодно. Нечего накручивать. Пойду лучше к башне. Для чего-то же проходил регистрацию.

Я застегнул куртку плотнее, засунул руки в карманы, пошел к скан-воротам и шагнул между полосами света.

Ничего не произошло. Ни звука, ни вспышки, ни чего-либо. Только в голове на долю секунды стало как-то тише, словно на мгновение притух какой-то фоновый звук, которого я раньше не замечал. И тут же снова все стало как было.

***

Прямо передо мной, перекрывая собой внутренний сектор, стояли Главные Врата Цитадели.

Сейчас, стоя перед ними, я не сразу понял, что именно на них смотрю, – настолько они были неправильными.

Угольно-черный монолит, уходящий вверх метров на триста, шириной метров двести. Створки – две половины гигантской арки с вертикальным швом посередине. На высоте двадцати метров – ряд защитных орудий всех калибров, смотревших прямо на того, кто подходит. В шве створок и по краям – резьба: те самые угловатые руны, из которых состояла вся письменность в этом мире, только здесь они были огромные, высотой с этаж.

И главное – древние.

Остальная воинская часть выглядела новой. Блокпосты, административное здание, серебристые стены складов – все было современно, из материалов, которых у нас в две тысячи десятом не существовало. А Главные Врата – и большая стена, в которой они стояли, – выглядели на тысячу лет старше всего остального. Черный камень с трещинами, потеками времени, слегка закопченными от чего-то давно случившегося.

Стоп.

Этого не может быть.

Марк в машине гордился: «Цитадель – единственное здание на Земле, построенное под личным руководством Императора». Император на плакате – молодой, лет тридцать. Марк называет его Вечным – значит, он, может быть, намного старше плаката. Но Цитадель, как мне теперь казалось, стояла здесь очень задолго до того, как этот молодой правитель мог что-то построить.

Либо Император действительно вечен, и «построил» он очень давно, еще когда был молод в прямом смысле слова.

Либо Император и есть тот Мудрец из моего сна.

Либо все, что мне рассказывают об Императоре, – ложь, и его «бессмертие» – часть этой лжи.

Я не знал, какая из трех версий верна. Но мне впервые пришло в голову, что они не взаимоисключающие.

Ноги у меня немного дрогнули.

***

Сами Главные Врата были закрыты. Наглухо. Поверхность их створок была гладкой, без следов недавнего открывания. Казалось, их не трогали веками, а может быть, и с самой войны, о которой рассказывал Марк.

Сбоку, в основании стены, было несколько малых проходов. Обычные двери, современные, с привычной мне аркой скан-ворот. У каждой двери стоял робот-охранник – не человек, к моему удивлению. Металлический, как тот дворецкий у того боевика, только крупнее, шире в плечах, и вместо дружелюбного деловитого лица – гладкая черная пластина с двумя мерцающими точками-глазами.

Помимо дверей для пешеходов, здесь также наблюдались небольшие ворота для транспортных средств, через которые плотным потоком шли машины.

У них пропуск не проверяют?

Я понимал, что мыслить в этом направлении бесполезно, поэтому без задержки подошел к одному из роботов возле пешеходных дверей и протянул ему свою новую пластиковую карточку. Он взял ее, просмотрел, что-то сверил внутри себя и протянул обратно. Потом жестом показал: проходи.

Я прошел под скан-воротами. Снова легкое ощущение «приглушенного звука» в голове, которое я уже чувствовал на третьем блокпосте. И снова – ничего не произошло.

Переступил порог.

И остановился.

Я не мог не остановиться, потому что не ожидал такого.

Да, здесь повсюду стояли огромные защитные сооружения, похожие на те, что закреплены на стене, гигантские склады, куда заезжали большие фургоны, тренировочные лагеря и полигоны с множеством новобранцев, десятки огромных генераторов, снабжающих электричеством всю территорию.

Но меня поразило совершенно иное.

За Главными Вратами не просто двор воинской части – здесь начиналось другое время.

Не метафорически. Буквально.

За моей спиной остался современный мир: цветные линии разметки в воздухе, прозрачные лифты, парящие экраны, голографические вывески. Там, откуда я пришел, воздух был прошит техникой. Воздух же здесь – пустой. Никаких линий в нем не висело. Ни одной голограммы не плыло по стенам. Ни одного парящего экрана. Ни единой цветной пульсации.

Вместо разметки – старые, каменные дорожки, вымощенные плитами черного гранита, истертого за века десятками тысяч ног. Вместо небоскребов – крепостные постройки: массивные, низкие (то есть низкие по сравнению с башней, но все равно в двадцать этажей минимум), с прямыми линиями, без украшений, без экранов, без парящих вывесок. Все – серое, черное, каменное, старое.

Над этим старым городом в упор стояла Цитадель. Отсюда, с расстояния в несколько сотен метров, она уже не помещалась в голове как объект. У нее не было вершины, потому что вершина была где-то в облаках, невидимая. У нее не было стен в обычном смысле, потому что стены уходили в обе стороны дальше, чем я мог повернуть голову. Она просто была. Как Луна. Или как океан. Ее не осматриваешь – ее принимаешь.

И откуда-то из глубины нее – из самой Цитадели или из какого-то здания рядом – доносился колокольный звон.

Медленный. Низкий. Басовый. Размеренный, как часы. Я слышал такой звон раньше – на рассвете в монастырях, куда меня возила мама в детстве. Только там колокола были маленькими, а здесь он был огромным – настолько, что я чувствовал его не только ушами, но и грудной клеткой.

Этот звон совпадал с давлением башни.

Я закрыл глаза на секунду.

Я в прошлом. Прямо сейчас. Я шагнул через арку – и попал в прошлое. Каменные плиты, пустой воздух, колокола. Как будто их Великая война случилась не тысячу лет назад, а позавчера, и следы ее еще стоят по сторонам.

Открыл глаза.

Передо мной стояло основание башни.

Огромная черная стена из непонятного материала, снаружи похожего на металл, но с какой-то странной глубиной, как будто внутри нее текли тени.

Из чего это построено?

Как это стоит?

Пять километров черного камня, стоящие вертикально в центре города, – это невозможно. Ни один материал в моем мире такое бы не выдержал. Отец когда-то объяснял мне, почему небоскребы не бывают выше километра: гравитация, собственный вес, ветер. А здесь – пять.

Какая-то технология, о которой я ничего не знал.

Или – не технология, а что-то другое.

Это зрелище настолько потрясло меня, что на время я забыл о тревоге, вызванной неожиданным перемещением в будущее.

Ладно. Я внутри. Что дальше?

Марк сказал, что надо обратиться к Амосу, он разговорчивый, расскажет все, что захочешь узнать.

Что я должен «захотеть узнать» – я тоже не знаю.

Я даже не понимаю, зарегистрирован я теперь или нет.

Последняя мысль меня задержала. Я вытащил из кармана тонкую пластиковую карточку, которую мне выдали в третьем кабинете. Посмотрел на нее. Какая-то надпись – угловатыми рунами, которые я прочесть не мог. Никакого изображения. Никакой фотографии. Просто кусок прозрачной пластмассы.

Это вообще что? Паспорт? Пропуск? Бэйдж? Чек?

Посмотрел по сторонам. Здесь не было видно ни указателей, ни сопровождающих, а центра помощи бездомных и в помине нет.

Я как будто бы зарегистрировался. Но путь до центра никто мне не указал. Никто не дал адрес. Никто не сказал, куда идти. Меня просто выпихнули из здания с этой карточкой.

И теперь, если правильно понимаю слова Марка, я должен был подойти к Амосу, потому что он мне что-то объяснит.

Или не объяснит.

Я тяжело вздохнул, убрал карточку обратно в карман и пошел вдоль основания башни в ту сторону, где, по указаниям главы города, должен был быть проход для посетителей. Шел медленно, не торопясь, потому что воздух вокруг Цитадели не располагал к спешке. Здесь никто никуда не спешил. Не только я.

Мимо меня прошли несколько военных в черной броне, похожей на броню Марка, но немного проще. Такие же узоры, те же белые линии. И красные. И зеленые. На плаще у каждого – тот самый символ, крест в солнечном круге.

Наверное, не рядовые. Таких в городских патрулях я не видел.

Я отвел взгляд, потому что не хотел привлекать внимание.

И тут мимо меня прошли другие.

Их было трое. И они были… странными.

Низкорослые – мне примерно до груди, может, чуть ниже. Но при этом широкие в плечах – полтора метра размахом. Эти пропорции абсолютно неестественные. Ни в каком моем спортзале я таких людей не видел. Их конечности были короче, чем должны быть, а грудная клетка – шире, чем должна быть.

Они прошли мимо меня, коротко о чем-то переговариваясь. Язык – не тот, на котором говорят жители Новоантареса. Другой. Более гортанный, с отчетливыми щелчками согласных. Один из них взглянул на меня – равнодушно, как смотрят на прохожего, и пошел дальше.

Я стоял и смотрел им вслед.

Что это за карлики?

Какой-то вид атлетов? Генетически модифицированные солдаты? Местная каста?

Мозг сам, против моей воли, возвращался к образу того боевика, у которого точно такие же пропорции. Плечи-сундук при низком росте, грудная клетка-бочка, короткие тяжелые руки. Я тогда подумал, что он просто необычного сложения. Теперь я видел еще троих таких же, но поменьше ростом, и они шли рядом, переговариваясь на своем языке.

Значит, их много.

Я заставил себя двинуться дальше.

Вход для посетителей был относительно недалеко, и я уже видел его. Чуть позже заметил фигуру, подходящую под описание Марка.

Глава 7. Охранник

Вход для посетителей я увидел издалека.

Небольшая современная дверь у подножия башни, со скан-воротами, – островок современности среди древних каменных плит. У двери стоял человек, и этот человек соответствовал описанию Марка настолько точно, что у меня снова что-то кольнуло в груди.

Худощавый. Скорее невысокий. В очках в золотой оправе – тонкой, дорогой, совсем не охранной. Ни у одного охранника в моем мире таких не было. Люди в охране носят простые рамки или вообще не носят очков – золотая оправа мешает работать, привлекает внимание, слишком дорогая. У этого же – чистые тонкие линзы, как у профессора.

Он стоял, опираясь спиной на стену, и смотрел куда-то в небо. Со скучающим выражением лица.

На нем была форма охранника, но не такая, как у патрульных в городе. Проще. Без массивной брони, без оружия на поясе. Легкий черный костюм, минимум знаков отличия. Почти гражданский. На груди – все тот же символ, крест в солнечном круге, но небольшой, почти незаметный.

Я шел к нему и думал только об одном.

Он – последнее, что у меня есть на сегодня. Если он мне не поможет – я не знаю, где буду ночевать.

Это была простая мысль. В ней не было ни скепсиса, ни плана, ни пафоса. Только усталость и понимание: этот человек, с которого я утром бы начал свой скепсис, сейчас является тем, к кому я иду с надеждой.

Я остановился в трех шагах от него.

– Здравствуйте, – сказал я.

Охранник медленно повернул голову. Увидел меня. И его лицо – скучающее еще секунду назад – осветилось улыбкой. Не вежливой. Не профессиональной. А такой, какой встречают старого знакомого.

– Здравствуй, – ответил он тепло. – Долго же ты проходил регистрацию.

Я замер.

Он меня ждал.

И, конечно же, говорит по-русски.

– Меня зовут Константин, – представился я, не зная, как еще начинать.

– Стерлинг Амос. Но можно просто Стерлинг.

Охранник протянул руку.

Я пожал. Рука оказалась удивительно твердой. Не в том смысле, что он сжал сильно, – он сжал нормально, – а в том смысле, что сама ладонь была будто не из живой плоти, а из чего-то более плотного. Гладкого, теплого, но не по-человечески. Я отдернул руку быстрее, чем планировал.

Амос это заметил. Глаза за тонкими линзами чуть сузились. Но он ничего не сказал и сохранил улыбку.

– Меня направил к вам старейшина Марк, – сказал я, не затягивая.

– Знаю, – легко ответил Стерлинг. – Он меня предупредил.

Предупредил. Естественно.

Я постарался, чтобы эти слова не отразились у меня на лице.

– Сказал, что к нему утром подошел человек с потерей памяти, – продолжал Стерлинг. – Что он привез тебя сюда для оформления пропуска и что ты потом сам выйдешь ко мне. Попросил помочь тебе устроиться. Вот я и жду.

Он говорил это будничным тоном, будто докладывал о мелочи. Но каждое слово у меня ложилось тяжело.

Марк ему позвонил. Не «встретил случайно» Стерлинга раньше. Именно предупредил, что я иду. Значит, пока я был в регистрации, Марк успел – через свою родинку на ухе или еще как – позвонить этому человеку, который уже стоял у входа в башню. И я, как болванчик, четыре часа ходил по кабинетам, пока Стерлинг спокойно стоял тут и ждал.

А до этого – Марк ехал по городу и «случайно» увидел меня у куста.

Я постарался держать лицо ровным и сразу вернулся к делу. Сил на эмоции не было.

– Стерлинг, у меня ни крыши, ни еды, ни денег. Я не знаю, куда идти. Старейшина сказал, что после регистрации меня направят в центр помощи. Но меня никуда не направили. Мне просто дали карточку.

Я вытащил ее из кармана, показал.

– Скажите честно: это была регистрация или нет?

Амос посмотрел на карточку. Потом на меня. Его улыбка чуть погасла.

– Нет, Константин, – сказал он мягко. – Это была не регистрация. Тебе только оформили пропуск на территорию Цитадели. Регистрация – это другое. Другое место. В городе. Там тебе заведут и виртуальный паспорт, и начислят стартовые седы – это такая местная валюта и социальный рейтинг в одном, позже разберешься, – а затем определят, в какой центр помощи тебя направить. Вот это – регистрация.

Я молчал.

Нет.

Я не зарегистрирован.

Я стоял и пытался уложить это в голове. Четыре часа кабинетов, анализы, сеточка на виски, бумажные бланки на русском, – все это было не регистрацией. Это было оформление пропуска. Чтобы зайти сюда, в здание, в которое я, вообще-то, не собирался заходить. Мне был нужен центр помощи. Не Цитадель.

– Без регистрации ты, – продолжал пояснять Стерлинг, – юридически никто. И это, если честно, хуже, чем ты думаешь.

Он заметил, что я побледнел, и добавил:

– Нет, сейчас тебе ничего не грозит, пока ты со мной. Но если бы ты пошел в темноте один по воинской части или по городу – тебя бы подобрал первый же патруль и отвез в колонию. До выяснения. И там ты просидел бы до первых попыток разобраться, кто ты, что занимает не меньше недели. Без объяснений. Так устроен протокол. Без паспорта, без седов – ты не существуешь.

Я сглотнул и медленно спросил.

– А регистрация где?

– В космопорте города. Там находится главный регистрационный центр – все прибывающие на планету регистрируются именно там. Тебе можно было бы сразу отправиться туда, но Марк почему-то решил сначала привезти сюда. Наверное, побеспокоился, что в твоем особом случае потребуется помощь местного, то есть меня.

Амос произнес это мягко, явно подбирая слова. Я не понял, искренне он говорит или нет. Но понял другое.

Мне не нужно было сюда ехать.

Марк в парке сказал: «Разные центры занимаются разными случаями. С потерей памяти и без документов регистрация через Цитадель». Но теперь выясняется, что в обычный регистрационный отдел в городе я мог бы зайти с самого утра, и меня бы там направили куда нужно. А вместо этого Марк привез меня сюда. Крюк на целый день.

Зачем ему это было нужно – я пока не понимаю.

Я отложил эту мысль. Сейчас было важнее другое.

– А регистрационный отдел сейчас работает?

Амос глянул на узкий светящийся ободок под манжетой.

– Нет, – сказал он. – Уже нет. Он закрылся полчаса назад. Откроется утром, в восемь.

До завтра.

Мне надо дожить до завтра.

Ни еды, ни воды, ни крыши. Уже темнеет. Уже холодно. Куртка у меня легкая. Я в воинской части, в которую только что вошел. Но кто меня здесь пустит переночевать? Я никто. У меня пропуск, а не паспорт.

Я посмотрел на Амоса. Выбора у меня не было, и я перестал делать вид, что он есть.

– Значит, мне негде переночевать. Вы мне сможете помочь?

Амос кивнул спокойно.

– Именно для этого Марк меня и просил. Я живу тут рядом, в первом кольце воинской части. Жена накормит ужином, выделим тебе комнату, переночуешь. Утром я сам свожу тебя в регистрационный отдел. Так что ни о чем не беспокойся.

Он улыбнулся – ровно, почти приветливо. Как человек, для которого все это – привычно.

Все уже было решено за меня.

«Марк попросил», «я жду», «жена накормит», «комнату выделим», «утром свожу». Ни единой импровизации в его словах. Это все было подготовлено. Кто-то – Марк, Стерлинг, они вместе – распланировали мой вечер и мою ночь еще до того, как я закончил регистрацию. Может быть, еще до того, как я ее начал.

Значит, и весь сегодняшний день был построен так, чтобы я оказался у Стерлинга на ночь. От первой фразы робота-дворецкого до этой самой предложенной кровати.

Я заставил себя ровно дышать.

Но другого варианта у меня нет. Идти мне некуда. На плитах под открытым небом, в тонкой куртке, к утру я замерзну или меня подберет какой-нибудь патруль и запрет в неизвестно какой камере.

Так что – идти к Стерлингу. С полным пониманием, что это было кем-то спланировано. И с надеждой, что этот план хотя бы не смертельный.

– Буду благодарен.

Что еще я мог сказать?

Амос кивнул. Без удивления. Как человек, знавший, что ответ будет именно таким.

– Отлично. Моя смена уже закончилась, так что идем на остановку прямо сейчас. По пути все расскажу, если будут вопросы.

Я замешкался.

– Еще один момент, – сказал я. – У меня… у меня вообще нет денег. Совсем. Ни местных, ни каких-либо. Мне проезд не оплатить.

Амос чуть приподнял брови.

– Денег? – переспросил он. – Так я же только что говорил: стартовые седы начислят потом, после регистрации. Или я не говорил? В общем, ты не переживай, проезд по территории Цитадели полностью бесплатен.

Он повернулся и пошел к площадке, где, как я разглядел издалека, останавливались какие-то крупные гравимобили.

Я пошел за ним.

***

– Тут сядем на гравибус, – сказал Стерлинг, подходя к площадке. – О, как раз пустой, нам повезло. Иногда набит.

Белый гравимобиль размером с небольшой микроавтобус плавно подплыл к остановке и открылся. Без водителя. Внутри – ряд мягких сидений вдоль бортов, друг напротив друга, как в вагоне метро. Окон много, больших, от пола до потолка. За окнами, когда я сел, – видна была воинская часть во всем своем размахе.

Амос сел напротив меня, спиной по направлению движения. Гравибус мягко тронулся.

За окнами поплыли: склады с огромными воротами, тренировочные плацы с группами бегущих солдат, подъемные краны, грузовые транспортеры, какие-то длинные трубы – видимо, магистрали. На одном участке, мимо которого мы проезжали, ребенок лет восьми шел за руку с женщиной в форме. Я удивился: ребенок в воинской части? Потом сообразил: здесь же живут семьи тех, кто здесь служит. Это полноценный район города, просто закрытый.

– У тебя вид, будто ты в первый раз в гравибусе едешь, – добродушно заметил Стерлинг.

– В некотором роде – да.

Амос посмотрел на меня внимательно, словно соображая, что на это отвечать. Потом просто кивнул.

– Ну и ладно. Так о чем ты хотел поговорить? Марк сказал, что у тебя много вопросов.

Я подумал.

В голове было слишком много всего. Хотелось спать. Хотелось есть. Хотелось, чтобы это все оказалось ошибкой и чтобы я проснулся дома. Но ни одно из этих желаний нельзя было озвучить.

Я выбрал вопрос, который весь день носил с собой.

– Цитадель, – сказал я. – Что это такое? Я понимаю, что башня. Но кто построил, когда, зачем? Я сегодня здесь впервые и чуть не поехал головой от того, что она не сочетается с остальным городом. Как будто она из другого времени.

Амос рассмеялся. Весело, без издевки.

– Ну, тут ты прав. Она действительно из другого времени. В этом смысле ты точен.

Он оживился. Очки его чуть блеснули в потолочном свете общественного транспорта.

– Эх, я этот вопрос обожаю. Если меня не остановить, я могу рассказывать про Цитадель сутками. О, да ты попал по адресу.

Он немного откинулся назад на спинке сиденья.

– Цитадель – чудо творения человека. Хотя правильнее будет сказать – бога. Она построена в военное время и была неприступной крепостью. Ты про Великую войну хоть слышал?

– Нет, – честно ответил я, но дальше немного приврал, – у меня серьезная потеря памяти. Я правда ничего не знаю. Ни про войну, ни про планету. Мне говорили, что это Земля. Но до сих пор как-то не верится.

– Да, Земля, – подтвердил Стерлинг мягко. – Не переживай. Ты в правильном месте. Земля – один из центров Империи Вларос. Империя у нас большая, несколько сотен тысяч заселенных звездных систем, объединенных в провинции с местным централизованным руководством. Но Земля – планета особая. Система Солнца до сих пор лидирует по множеству показателей, а сама Земля считается одной из самых благоприятных для жизни.

Сотни тысяч заселенных звездных систем.

Я попытался представить эту цифру. Не получилось. Я не знал, сколько звезд в нашей галактике, но помнил из учебников, что около двухсот миллиардов. Из них сотни тысяч принадлежат одной державе. Это… это немыслимо. Это за пределами того, что мой мозг готов был уложить.

– Угу… Так, а что там с Великой войной? Давно она была?

Амос задумался на секунду.

– Давно. У нас же 1835 год от установления мира. Именно тогда Великая война и закончилась. А длилась больше века. Никто точно не знает сколько. Если бы не Цитадель – скорее всего, не устояли бы.

Я уставился на него.

– Постойте, – сказал я осторожно. – Цитадель настолько древняя? Ей правда две тысячи лет?

– Ну, почти. Плюс-минус.

Почти две тысячи лет.

Цитадели почти две тысячи лет. И ее построил Император. А какой из Императоров? Почему без имени?

– А под руководством какого Императора?

– Конечно же, Вечного Императора, – недоуменно произнес Стерлинг.

– А как вы отличаете, – я постарался сформулировать вопрос осторожно, – о каком Императоре речь? Тот, что во время войны, и сегодняшний – это же, наверное, разные люди?

Амос посмотрел на меня с любопытством. Потом мягко улыбнулся.

– А, вот оно что. Ох, Константин, ну и серьезно у тебя с памятью. Это один и тот же человек. Правда. Он бессмертен и правит нами все эти две тысячи лет. Поэтому его и зовут Вечным.

– Бессмертен? – выдавил я. – В каком смысле?

– В прямом. В самом буквальном. Он бог, Константин. Для нас он бог в человеческом обличии. Его нельзя убить. Он не стареет. Он всегда был, сколько помнят наши архивы. Вечный Император Ваалстанин Первый Великий.

Ваалстанин.

Буквально бессмертен.

Две тысячи лет.

Лицо, похожее на мое, а глаза Мудреца.

Внутри у меня похолодело.

Но что-то тут не сходится. Император на плакате выглядел молодо, а Мудрец явно был пожилым. Может, это вовсе разные люди…

– Так, на чем я остановился?.. – Стерлинг ненадолго призадумался. – Точно! Ее построили где-то за двадцать лет до окончания Великой войны, причем строили долго, поэтому повезло еще, что оккупанты не смогли остановить строительство. Ну, как сказать долго, на самом же деле «необъяснимо, но факт», если учесть те условия. Построили за пять лет.

– Простите, – сказал я. – Пять лет?

– Именно, – Стерлинг оживился еще сильнее. – В военное время. В условиях полной разрухи. Без гравитехнологий – их открыли много позже, где-то в шестом-седьмом веке. А Цитадель стоит с самой войны. Не реставрировалась ни разу. Ни одного камня не заменили.

Он говорил об этом с гордостью, которая у него была спокойной – так говорят о чем-то своем, известном и слегка надоевшем.

– Даже ученые, исследовавшие башню изнутри, разводят руками, – продолжал Стерлинг. – Правда, на самые верхние этажи они не смогли попасть – вход опечатан самим Императором. К слову, даже президент системы Солнца наверх не поднимался.

Я уставился.

На самом верху – что-то. Что-то, к чему не допущен даже президент Солнечной системы.

– И что там? – спросил я осторожно.

– Никто не знает. Возможно, секрет башни как раз там. А возможно, там просто личный кабинет Императора, в котором он не хочет, чтобы кто-то рылся. Никто, повторюсь, не знает. Так, сейчас выходим. Здесь пересадка.

Мы вышли. На остановке стояло больше десяти человек. Здесь были не только военные, но и люди в гражданской одежде.

Я не успел толком их рассмотреть, как Амос резко проговорил:

– Садимся.

Как быстро – даже минуты не прошло.

Когда мы заняли свои места, Амос заметил мое удивление от быстрой пересадки:

– Тебе может показаться, что здесь все классно и удобно, но это до тех пор, пока не зайдешь в саму башню. Вот там без проводника люди иногда даже пропадают и не возвращаются. Поэтому самостоятельно не вздумай заходить внутрь.

Пропадают и не возвращаются.

Я посмотрел назад, где была расположена черная башня.

– Это серьезно или образно? – спросил я.

– Отчасти и то, и другое. Внутри она не такая, какой кажется. Проходы меняются. Коридоры длинные. Легко свернуть не туда. Пока ты не знаешь ее, лучше не ходи один.

– И что это за здание такое? Как ее вообще построили?

Амос заметно улыбнулся:

– А тут начинается самое интересное.

Он наклонился ко мне и чуть понизил голос:

– Археологи уверяют, что в строительстве приняли участие какие-то неизвестные инопланетные силы, ушедшие в небытие. Хотя никто из современных цивилизаций не присваивает заслугу себе, лишь восхваляют могущество человеческой расы, воздвигшей сие чудо. Но без гравитехнологий построить пять километров в высоту просто невозможно.

Я вспомнил троих низкорослых у Врат – с теми же пропорциями, что у боевика утром.

Инопланетные силы.

Это слово теперь звучало иначе, чем звучало бы утром.

– А что говорят те, кто участвовал в строительстве? – спросил я.

– Даже ветераны войны, участвовавшие в строительстве, практически ничего не знали о постройке Цитадели, либо боялись сказать правду.

Амос поправил очки и продолжил:

– Легенд про постройку Цитадели много. Одни говорят, Император зачаровал материалы, привязав их к небу. Другие – что он останавливал время, чтобы рабочие могли строить без спешки. Историки отмечают интересную деталь: люди во время строительства старели быстро. Утром парень был молодым, а к вечеру становился стариком. Это даже зафиксировано в мемуарах ветеранов.

– Звучит как фантастика, – сказал я.

– Согласен. Но в каждой легенде – доля правды. Врачи, правда, говорят, что это просто от болезней, которые бушевали во время войны. А лично мне…

Он сделал паузу.

– …лично мне кажется, что легенда с остановкой времени – достовернее. Вечный Император всемогущ. Он правит не только людьми. Он правит и… другими вещами.

Другими вещами.

Я запомнил эту формулировку. Она ложилась в мой разум вместе с плакатом, вместе с двумя тысячами лет, вместе с глазами Мудреца. Складывалась картинка, которую я пока боялся собрать целиком.

Охранник улыбнулся:

– Есть и другие легенды. Например, что благодаря многочисленным молитвам с небес спустились боги и своей волей воздвигли Цитадель. – Стерлинг довольно ухмыльнулся. – Но это уж чересчур больная фантазия. В чудеса Императора верится больше, он хотя бы до сих пор жив.

Амос, словно почувствовав, что дал мне слишком много, замолчал на минуту. Мы ехали. Пересекли третий блокпост. За окном мелькнул огромный полигон с установленными мишенями – шеренгами, размером с танки, – и несколькими дымящимися следами недавних попаданий. Я отвернулся, погруженный в свои мысли.

***

– А потом была осада, – продолжил Стерлинг чуть позже, и его голос стал темнее. – Враг прорвал северные блокпосты и окружил Цитадель. Здесь укрывалось около шестидесяти миллионов мирных жителей. Не только в самой башне. Подземные отсеки шли на сотни метров вглубь. Это ведь не просто крепость. Это город в башне.

– Шестьдесят миллионов?

– Да. И осада длилась семь лет. Семь лет под постоянными обстрелами. Нехватка еды. Вспышки эпидемий. Ежедневные артиллерийские налеты. В итоге мы потеряли почти двадцать пять миллионов. Стариков, детей, женщин. Но Цитадель устояла.

Я попытался представить эти цифры. Не получилось. Двадцать пять миллионов – это Москва с Петербургом вместе. Умерли в одной осаде одного здания.

– Как она устояла? – спросил я.

– У нее есть оружие, – Стерлинг показал пальцем вверх, в потолок гравибуса, словно этот потолок был прозрачным и за ним виднелась вершина башни. – На самом верху стоит Великая лучевая пушка. Стреляет точечно в радиусе десяти тысяч километров – это, если представлять земной глобус, практически вся планета. А на максимальной мощности, в радиусе двух тысяч, – стирает с лица земли целые города.

Я уставился.

– В военное время, – добавил Стерлинг, – мощностей хватало на редкие выстрелы. На максимальной мощности ее применили пять раз. Пять. Но этого хватило, чтобы переломить войну. Враг отступил. У них, видимо, был серьезный страх, что мы поставим еще такие пушки и сметем их континенты.

Он помолчал.

– После этого еще десять лет мы собирали планету заново. Поставили спутники на орбиту. Объединили все фракции. И кенситов разогнали окончательно.

Кенситы.

Слово резануло в ушах. Как будто я его уже слышал.

– А кто это? Кенситы.

Амос посмотрел на меня внимательно.

– Серьезно? Даже этого не помнишь?

– Серьезно. Ничего не помню.

Он присвистнул. Потом кивнул.

– Кенситы – это воины империи Сирос. Ими правил император по имени Кенси. И он хотел истребить все живое на Земле. Почему – никто до сих пор не понял. По его приказу семь лет осаждали Цитадель. Он проводил опыты на живых людях. Пытался создать идеальное войско. У них в государстве каждый день были публичные пытки и казни. Мирные демонстрации разгонялись кровью. В нем не было ничего человеческого.

Амос покачал головой, словно не веря, что такое возможно:

– Не понимаю, как в той стране жили люди. Хоть и в нашем государстве тоже были случаи насилия, но не так жестоко. К крайним мерам прибегали только в исключительных случаях.

Я поймал себя на том, что интонация мне знакома. У нас в учебниках истории было ровно так же: «крайние меры в исключительных случаях» – это мы, «каждый день казни, ничего человеческого» – это враг. В любом мире побежденного описывает победитель. И всегда одними и теми же словами.

Но вслух я не сказал ничего. Для Амоса это было не предметом спора, а гравитацией – всем известной, сомнению не подлежащей.

Я слушал.

И в этот момент – произошло.

Не знаю, как это назвать, но голове вспыхнула чужая картинка, и я увидел поле боя. Огромное, черное, залитое кровью. Тела лежали рядами – в черной броне, в серебристой броне, в какой-то третьей, которую я не узнавал. Небо было красным от пламени и дыма. Воздух пах гарью и чем-то кислым, металлическим.

А потом – голос. Не мой. Чей-то еще. Низкий, властный, произносящий где-то в моей голове:

«Оттако – столица империи Сирос. А точнее, неприступная крепость великого Кенси…»

Картинка пропала. Голос – вместе с ней.

Я пошатнулся так, что чуть не ударился головой о стекло.

Амос посмотрел на меня с тревогой.

– Эй. Ты в порядке?

– Я… – я сглотнул. – Голова. Закружилась. От голода, наверное. Я сегодня не ел ничего.

– Понимаю, – сказал Стерлинг, и в его голосе было что-то слишком спокойное. Как у человека, который ожидал этой реакции. – Держись. Дома сразу накормлю.

Я кивнул. Молча.

Оттако. Сирос. Неприступная крепость. Кенси.

Эти слова я только что услышал не ушами. Я услышал их внутри. Они были уже там. Лежали, как имена, которые когда-то знал, а потом забыл.

И голос, который это произнес, был голосом кого-то, кто видел эту крепость. Кто стоял на поле боя у нее. Кто это был?

Это точно не мои воспоминания.

Глава 8. Нейпсилик

Мы сели в следующий гравибус. Даже пяти секунд не подождали на остановке. По внутренней трассе воинской части встречные гравибусы проходили один за другим – видимо, в этот час у людей как раз заканчивалась смена. Я заметил, что ни один из гравибусов не был полностью заполнен. Максимум наполовину. Наверное, это из-за того, что их было очень много. Один подъехал, другой отъехал – и никакой толкучки. Вскоре проехали второй блокпост и оказались во внешнем кольце.

Военных было много. Смотря на них, я невольно задавался вопросом: «Если планету объединили во время Великой войны, то зачем нужна такая армия?»

– А почему не сокращают военную мощь, это же расходы огромные?

Амос посмотрел на меня так, как будто я спросил какую-то глупость, и начал загибать пальцы:

– Во-первых, из-за далеких войн в других системах. С Земли ежегодно уходит около ста тысяч добровольцев в горячие точки. Самая кровавая война сейчас в созвездии Галландий. Слышал?

– Нет.

– Это на окраине Империи. Там уже шестьсот лет ведутся ожесточенные бои со сквигами. В общем, долго объяснять, просто знай, что туда отправляют войска.

Я кивнул, не вникая. Галландий. Где-то на окраине Империи. Запомнил как название, не более.

– Во-вторых, из-за угрозы терроризма. У нас, правда, нет терактов уже почти тысячу лет. Но по мнению правительства – угроза существует. И теракт на Императорском кургане, произошедший три месяца назад, это подтвердил. Однако он, скорее, исключение.

Три месяца назад.

Я на секунду задумался, не связано ли это как-то с Марком – с его звонком, после которого он резко изменился в лице. Но нет, звонок был сегодня, а теракт – три месяца назад. Это не то.

Амос, тем временем, продолжал:

– В-третьих, для поддержания порядка. После введения жестких законов люди боятся даже украсть мелочь, а солдаты – это не только боевая мощь Империи. Это еще и полиция.

И тут он понизил голос – не до театрального шепота, но до конспиративного тона:

– Лично я думаю, армию не сокращают по другой причине. По официальной – террористы, войны, порядок. А по неофициальной…

Он посмотрел на меня серьезно:

– …я считаю, что Кенси жив. Что он где-то прячется. Что рано или поздно он себя проявит.

Я смотрел на Амоса молча.

– Это только моя теория, – добавил он быстро. – Никто со мной не соглашается. Но есть детали, которые не сходятся. Я думаю, наш Император не теряет бдительности именно поэтому. Поэтому у нас и Великая лучевая пушка на вершине. Поэтому и все службы безопасности. Мы ждем его возвращения.

Мы ждем его возвращения.

Я снова поймал себя на мысли, что внутри у меня что-то откликается на эти слова. Не страхом. Не удивлением. А согласием. Будто часть меня уже давно с этим согласна. Будто часть меня ждет возвращения Кенси так же, как его ждет сам Император.

Я моргнул.

Мысль ушла. Но успела оставить неприятный осадок.

Амос продолжал смотреть на меня. Потом вдруг спохватился:

– Слушай, я на тебя столько вывалил. Извини. Марк, конечно, меня предупредил, что рассказать можно много, но я увлекся. Ты не грузись. Это все давно, это история. Сейчас ничего плохого не происходит. Правда. Мир, как никогда, спокоен.

Он похлопал меня по плечу – тем же твердым, не совсем живым прикосновением, что и рукопожатие.

– Расслабься. Скоро приедем. Жена у меня хорошо готовит.

Я молча кивнул. Гравибус уже поворачивал в сторону жилого района внешнего кольца воинской части.

***

Через несколько минут мы стояли у небольшого жилого комплекса. Несколько приземистых зданий, соединенных между собой крытыми переходами, зеленый сквер между ними, широкие дорожки, по которым ходили в гражданской одежде люди с покупками. Ничего военного. Обычный пригород.

Только забора вокруг не было. Ни реальной стены. Ни виртуальной красной линии. Просто заканчивались жилые здания, начинался небольшой двор, а за ним – огромный ангар с военной техникой.

Амос жил во втором доме от остановки. На третьем этаже. Мы поднялись не лестницей – ступенек я вообще не увидел – а прозрачной капсулой, похожей на тот аэролифт, только поменьше и помещенной внутрь здания. Дверь в его квартиру открылась от одного прикосновения ладони к гладкой темной пластине у косяка.

Из кухни вышла женщина.

Она была немного моложе Амоса. Стройная, со светлыми волосами, собранными в узел на затылке. Одета в простое домашнее платье землистого цвета. Улыбнулась нам с порога, подошла к Амосу, коснулась рукой его плеча – мягко, по-семейному.

Потом повернулась ко мне.

– Это Константин, – сказал Стерлинг. – Наш сегодняшний гость. Он устал, голоден. Накорми нас, пожалуйста, а комнату я сам подготовлю.

Она кивнула и мягким голосом произнесла:

– Лилли.

Одно слово. Потом сделала приглашающий жест рукой в сторону кухни.

Интересно, она говорит по-русски?

Мы сели за стол. Лилли подала еду – нормальную, земную на вид: какой-то густой суп из овощей, большую миску с тушеным мясом, хлеб, похожий на хлеб, только чуть темнее, фрукты, которых я не узнавал, но которые пахли и выглядели как фрукты.

Я не ел с утра. От первой ложки супа у меня закружилась голова, поэтому постарался есть медленно. Не нагло, но и не стесняясь. Также заметил, как муж и жена ждали, чтобы я нормально поел, они ни разу не поторопили.

Лилли ела молча. Лишь изредка на местном языке что-то произносила. Амос задавал пустяковые вопросы – про еду, про то, не слишком ли острое. Я отвечал коротко, но думал о Марке.

Этот человек – центр всего, что со мной сегодня случилось. Он меня нашел. Он меня привез. Он меня направил к Стерлингу. Он же, скорее всего, мне и эту ночевку у Стерлинга устроил, а также утренний с ним поход в регистрационный отдел.

Я же ничего про него не знаю. Ничего, кроме того, что он – «старейшина Новоантареса» и что у него в глазах белые трещины.

А человек, который знает Марка, сидит напротив меня за одним кухонным столом.

– Стерлинг, а что вы можете рассказать про Марка?

Амос оторвался от какого-то своего размышления и посмотрел на меня с легкой улыбкой.

– О, тебя интересует Марк? Это логично.

Он помолчал, словно раздумывая, с чего начать.

– Ну, начну с главного. Тебе ведь Марк, наверное, не признался, кем именно он является?

– Старейшина города, а еще отвечает за безопасность.

Амос рассмеялся:

– Вот скромник! Опять в своем репертуаре. «За безопасность». Ага. Марк – глава Окружной службы безопасности. ОСБ. Отвечает за безопасность не только Новоантареса, но и всего округа. Несколько областей. Миллиард с лишним жителей. Это, мягко говоря, не «просто за безопасность».

Я молчал.

Глава ОСБ.

Не просто начальник службы безопасности города. А округа. Это уровень куда выше, чем я догадывался.

А он мне это не сказал. Прикрылся расплывчатым «отвечаю за безопасность в городе». Как будто хотел, чтобы я его видел попроще.

Зачем?

Я не успел ответить себе на этот вопрос. Амос уже продолжал:

– И это еще не все. Марк у нас – не обычный чиновник. У него за плечами война. Он является элитным гвардейцем и до сих пор служит в батальоне «Штурм», в подразделении «Стилет». Слышал о них?

– Нет.

– Понятно. Скажем так: это те люди, которые стоят целых армий. И Марк один из них.

Амос помолчал и добавил тише:

– Ходят слухи, что он обладает невероятной силой нейпсила. Может одним ударом проломить защитную броню Лотос-4. Представляешь? Для справки, это одна из самых мощных штурмовых моделей брони в Империи, в ней ходят только лучшие из лучших. Пробить ее обычным оружием практически невозможно. А Марк, говорят, может кулаком. Если захочет. Хотя, по правде сказать, он никому не демонстрировал этого – только у нас в узком кругу такое обсуждают. Он же человек сдержанный.

Марк, значит, не просто чиновник. Далеко не просто.

– А что такое нейпсил, о котором вы упоминали? – решил я уточнить, услышав незнакомый термин.

– О, это особая энергия, циркулирующая во всем мире, – оживился Стерлинг. – У большинства живых существ ее мало – так, на мелочи. У некоторых – очень много. И таких называют нейпсиликами. Они могут совершать удивительные вещи: поднимать предметы силой мысли, укреплять свое тело, усиливать восприятие. Есть те, кто может даже управлять гравитацией и временем в ограниченном пространстве. Вечный Император – величайший из нейпсиликов, и его сила безгранична.

Управлять временем.

Зачаровывать материалы, привязывая их к небу.

Остановить время, чтобы строители могли работать.

Старение строителей за день.

Все, что Амос рассказывал про постройку Цитадели, вставало на место. Это не легенды. Это описание настоящих способностей нейпсилика огромной силы. Императора.

– А Марк? – спросил я.

– Марк тоже очень силен. Это видно по его глазам.

Я вздрогнул.

– По глазам?

– Да. У сильных нейпсиликов глаза меняются. Причем у каждого по-своему. Колебание в луже, световой туннель, шаровая молния, появление трещин, эффект солнца. Всегда по-разному. Одинаковых глаз не бывает.

Я пустым взглядом смотрел в лицо собеседника и чувствовал, как у меня внутри все начинает складываться. Не до конца. Не в ясную картинку. Но отдельные элементы, которые я таскал с собой весь день, вдруг стали тянуться друг к другу.

Император – величайший нейпсилик. У него глаза, как у Мудреца.

Мудрец приходил ко мне во сне. У него были глаза Императора.

«Одинаковых глаз не бывает».

Значит, Мудрец – это либо Император, либо исключение из правил. Но он точно не обычный сумасшедший, и его слова о «спасении мира» могли быть сказаны не просто так…

Я выдохнул.

Амос посмотрел на меня мягко.

– Все в порядке?

– Да, – сказал я. – Просто много информации сразу. Я, наверное, половину не запомню.

– Ничего, – улыбнулся он. – Утро вечера мудренее. Выспишься, и многое встанет на свои места. А нужное ты сам в свое время узнаешь.

Он встал и начал убирать со стола. Лилли уже складывала посуду, как мне показалось, в посудомоечную машину, которая внешним видом не сильно отличалась от известных мне моделей. Правда, посуду от остатков еды предварительно не очищали. Наверное, машина сама все делает за человека.

После ужина у меня в голове стало яснее. Голод отступил. Мышцы чуть расслабились. Я понял, насколько был выжат – теперь, когда поел, тело просило одного: лечь.

– Идем, покажу комнату, – сказал Стерлинг, когда закончил с уборкой.

Мы встали. Лилли улыбнулась мне на прощание, а я кивнул в ответ.

Комната оказалась небольшой. Кровать, шкаф, тумбочка, окно во двор. Чистая, простая, без лишнего.

Но пока мы шли к ней по коридору квартиры, я успел кое-что заметить.

В другой комнате, мимо которой мы проходили, дверь была приоткрыта. И за дверью я увидел что-то, совсем не домашнее.

Голографические проекторы. Не один, а целых два, и у каждого – своя собственная темная пластина-стол. На них мерцали какие-то схемы, графики, спектрограммы. Рядом – стационарный компьютер, похожий на тот, что я видел у Марка в машине, только большой, со множеством модулей. Стены украшены датчиками – маленькими темными кружочками размером с монету. На боковом столе – несколько плоских экранов, тонких как бумага, сложенных в стопку.

Одна стена была полностью занята чем-то похожим на исследовательский пульт: множество панелей с рядами индикаторов, неактивных, но явно готовых к работе.

У меня в голове что-то щелкнуло.

Это не дом охранника.

Это дом ученого.

Или дом агента, прикрывающего научную деятельность охранной должностью.

Амос заметил, куда я посмотрел, и прикрыл дверь комнаты.

– Хобби, – коротко сказал он. – Люблю поковыряться в технике. Не обращай внимания.

Я промолчал. Не стал настаивать.

«Хобби». Агрессивный набор оборудования для охранника с хобби.

Я отложил эту мысль.

***

Амос привел меня в комнату. Пожелал спокойной ночи. Сказал, что утром разбудит часов в семь.

Дверь за ним закрылась.

И только тогда я заметил зеркало.

Оно висело на внутренней стороне дверцы шкафа. Обычное, простое, в тонкой деревянной раме. Я не сразу подошел к нему. Пару секунд смотрел со стороны – как на чужую вещь, которая меня почему-то касается.

Потом все-таки встал.

За весь день я ни разу не видел своего лица. С того вечера, когда чистил зубы у себя во времянке, перед сном.

Подошел к зеркалу.

Оттуда на меня смотрел я. Хотя… не совсем я.

Густые темно-русые волосы, прямой нос, острый подбородок, слегка вытянутое лицо – мои. Те же самые, с которыми я вечером чистил зубы в своей времянке перед сном.

И губы, привычно потрескавшиеся, как и всегда. Сколько себя помню, они не заживали. Ни от воды, ни от мазей, ни от сезона. В детстве мне пытались их лечить, но безуспешно. В университете я уже перестал замечать.

Но все это лицо было как будто перерисовано начисто.

Кожа ровнее, чем я помнил. Нет той маленькой царапины под бровью, которую я носил со школы. Ни привычного прыщика сбоку от носа. Все чище. Все отчетливее. Как будто с меня сняли копию и доработали.

И я узнал, где я видел эти же черты. На плакате. В гравимобиле у Марка.

Не очень похоже, но и не совсем не похоже. Как дальний родственник.

Я сглотнул.

И посмотрел в глаза.

Главное было – глаза.

Колебание в луже, световой туннель, шаровая молния, появление трещин, эффект солнца. Одинаковых глаз не бывает.

На меня смотрели обычные зеленые глаза. Мои. Те же самые, что были в две тысячи десятом. Без свечения. Без трещин. Без пламени. Ровный цвет, нормальные зрачки, единственное отличие – это белки без красных прожилок, которые всегда были при мне.

Обычные глаза обычного человека.

Я простоял перед зеркалом еще секунд пятнадцать. Я не знал, что я хочу увидеть: подтверждение или опровержение. Я ждал, что что-то мелькнет. Что в какой-то момент глубина зрачка шевельнется, тронется, пойдет. Ничего не шевельнулось.

Значит, я не нейпсилик. По крайней мере, не такой, про каких говорил Амос.

Это должно было меня успокоить.

И почему-то не успокаивало.

Потому что все остальное у меня в этом теле было уже не моим. Тело двигалось плавнее, чем я помнил. Я не ел целый день и не упал. На высоте десяти километров не болели уши. Сегодня я пережил такое, после чего у старого меня руки бы тряслись до ночи, а они не тряслись.

Тело другое. А глаза – практически те же.

Как будто кто-то взял мое лицо и вставил его в чужую оправу.

Я отвернулся от зеркала.

Закрыл дверцу шкафа и сел на кровать. Посмотрел на окно – за ним была полная темнота, изредка прошитая светом далеких окон других квартир.

Посмотрел на свои руки.

Сил не было.

Стянул куртку, положил ее на спинку стула. Снял туфли. Лег на кровать прямо в одежде – не мог уже ничего другого. Закрыл глаза.

В голове – не было порядка. Там был хаос.

Мудрец. Белая комната. Страж порядка, не назвавший имени. Робот-дворецкий. Парящий остров. Сосед, шагнувший в пустоту. Спуск через слои города. Попытки заговорить с прохожими. Слово «мошен». Скамейка. Дэн в белой одежде. Родинка на ухе. Марк с глазами в трещинах. Гравимобиль в общем потоке. Плакат Императора с лицом, похожим на мое, и глазами Мудреца. Сбой каменной маски Марка у блокпоста. Регистрация, которая оказалась оформлением пропуска. Холод на выходе. Главные Врата, как гора. Другое время за воротами. Колокольный звон. Инопланетные низкорослые. Стерлинг с твердой рукой. Пять лет на постройку Цитадели. Император-бог. Две тысячи лет. Шестьдесят миллионов в убежище. Кенси. Видение. Марк – глава ОСБ. Нейпсил. Дом Стерлинга с лабораторией.

Все это было одним днем. Одним днем моей жизни.

Я сошел с ума? Или это правда?

Я не мог выбрать, что из двух страшнее. Если сошел – значит, я сейчас в своей комнате, под капельницей, а все это у меня в голове. Если правда – значит, меня используют в какой-то игре, в которой я – пешка.

Слишком много совпадений для случайности.

Сквозь дремоту мне казалось, что я слышу голоса Амоса и Марка, что-то обсуждающие на непонятном языке. Но усталость взяла верх, и я погрузился в беспокойный сон, полный видений о кровавых полях сражений, Императорской Гвардии и величественной Цитадели, стоящей непоколебимой крепостью среди хаоса войны.

Глава 9. Первый сон

Всю ночь перед глазами мелькали световые огоньки, напоминая вид из окна мчащегося поезда метро. Бурный выдался день. Поспать толком не выходило: тело будто продолжало парить, медленно поднимаясь вверх, и это ощущение никак не отпускало. Невесомость. Странно… Кровать ведь самая обычная, ничего особенного я не заметил, когда рухнул на нее без сил.

Хотя нет, одно заметил. Вчера, как только опустил голову на подушку, над кроватью будто сомкнулась невидимая крышка. Звуки квартиры обрезало. Свет, пробивавшийся из коридора под дверью, исчез. Весь внешний мир отключили, оставили меня одного в темной капсуле, плотной как свинец. А поднимешь голову – и все возвращается. Ложишься обратно – вокруг снова вакуум. Ловкая вещь, и я даже ленился удивиться ей, как следует.

Проверять ее устройство сейчас не хотелось. Двигаться не хотелось вообще. Поэтому я, как обычно в полудреме, прокручивал следующий день: «…завтра пройду регистрацию… там же попробую разузнать про мир… и какой… какой же это год от рождества… рождества Хрис… то… ва…»

Странное ощущение. Будто мои мысли перетекают куда-то в сторону, смешиваются с чем-то чужим, становятся глубже и древнее. Сознание мерцало, как звезда на рассвете: то вспыхивало ясностью, то угасало в тумане.

Мысли становились вязкими.

О чем это я?..

Где я?..

Кто… я?..

***

Полководец сделал глубокий вдох, наполнив ноздри пылью и запахом гари, а затем медленно открыл глаза.

Небо над ним было красным: от крови, от первых отблесков восхода, от далеких пожаров на равнине. Черные тучи, набухшие смолой, тяжело висели над долиной. Этот день настал. Сегодня начиналось победоносное шествие войска, стоящего перед ним. Пятьдесят тысяч воинов, прошедших через невероятно длинный путь. Каждый из них потерял своих близких, каждый ощутил тяготы войны. Но надежда еще жила, именно она держала их здесь, на этом поле.

– Сегодня начнется последняя битва! – загремел его голос, и пятьдесят тысяч человек услышали каждое слово. – Бои продлятся несколько месяцев! Пусть на каждого нашего солдата приходится сотня варваров – мы не дрогнем! Мы не упадем духом! За нами – будущее наших детей, и мы не имеем права отступить! Ни шагу назад! Таким должен быть наш главный призыв отныне и навсегда! Мы не сдадимся, мы не отступим, и мы победим! Нет таких крепостей, которых мы не возьмем! Планета будет объединена! Враг будет уничтожен! Смерти боимся не мы – смерти боятся они! Они слабы духом, а мы сильны! Они хуже обучены, а мы прошли тысячи боев! Мы прошли всю Европу и Азию, и нас не остановить! Вперед! И ни шагу назад!

Пятьдесят тысяч глоток ответили ему ревом, который на несколько секунд заглушил даже далекий грохот артиллерии.

Полководец развернулся и твердыми шагами направился в сторону полуразрушенной крепости под названием Яматаун, окруженной стеной из скал. Позади длинными шеренгами двинулись солдаты, одетые в огромные черные боевые скафандры с лучевыми скорострельными пушками, заброшенными за спину. Тяжелая пехота из батальона «Разрушитель» Императорского полка Гвардии. В руках каждого – силовой излучатель. И перед строем повисло голубое сияние защитного энергополя, накрывшее всю армию от края до края.

Лица разрушителей были закрыты толстыми шлемами с многоуровневой системой фильтрации воздуха, защищающей даже от радиации. Их глаза скрывались за красной пеленой узких прямоугольных отверстий в шлеме, которые расширяли видимый диапазон, включая инфракрасный и ультрафиолетовый спектры, а система автоприцеливания мягко накладывалась сверху.

Командир нес в левой руке знамя. Как только перешел на легкий бег, правой вытащил меч – широкий, полутораметровый, черный как уголь, испускавший ледяную ауру. На лезвии были начертаны священные письмена, слабо светившиеся голубовато-белым: «Вечность». «Сила». «Справедливость». Те же письмена покрывали и его броню – огромную, герметичную, не защищавшую лишь голову. А на груди красовался главный знак: крест с округленным верхним концом внутри солнечного круга.

Последняя битва началась глубокой ночью. На горизонте заиграли вспышки, а следом пришел грохот и рассыпался взрывами. Земля задрожала и стала изрытой, обугленной. Но отряд, не обращая внимания на шум вокруг, уверенно продвигался вперед. Защитное энергополе начинало мерцать все сильнее, а голубое сияние со временем тускнело, но продолжало защищать всю армию от разрушительных напастей врага.

«В атаку!» – сотрясая воздух, прокричал полководец. В тот же миг, как мыльный пузырь, лопнуло энергополе, а спустя мгновение во все стороны помчалась ударная волна с выбросом электромагнитного импульса вместе с сопровождающей дрожью земли. Вражеский обстрел на короткий миг смолк: электроника у кенситов моргнула и наполовину умерла. Этой паузы хватило, чтобы армия заняла атакующие позиции и плавно перешла в наступление.

А сам полководец, подхваченный ударной волной, ринулся вперед. К тому моменту, как его подчиненные двинулись, он уже был далеко впереди.

За его спиной раскрылся тыл. Тяжелая пехота разбежалась по укрытиям и открыла огонь на подавление, озарив глубокую ночь световым дождем, где каждая капля является маленьким белым огоньком, несущим микровзрыв при попадании.

Из-за спин разрушителей выпрыгнули серебристые воины в тонкой эластичной броне и помчались следом за командиром, держа по двуручному фотонному мечу с тонким лезвием. Батальон «Самурай» Императорского полка Гвардии. Догнать командира у них не было ни шанса, но у них была своя задача: пока кенситы приходили в себя, самураи успели пробить первую линию обороны и навязать ближний бой.

Фехтовальщики они искусные, а их длинные мечи, испускающие белый свет, без особого сопротивления проходили сквозь толщу стали.

Вооружение противника заметно уступало в технологическом развитии, оно было устаревшим, поэтому большинство пуль малокалиберного оружия не пробивало даже легкую серебристую броню, образуя лишь прозрачный голубой отблеск на месте попадания, а затем пули рикошетом возвращались обратно. Однако и среди варваров находились элитные бойцы, искусно владеющие своим древним мусором так, что без жертв не обошлось.

Не только самураи внесли панику в ряды противника, но и императорские гвардейцы из батальона «Фокус», оснащенные снайперской нейровинтовкой. Траектория ее выстрела полностью контролировалась стрелком с особым круглым шлемом, покрытым множеством сантиметровых антенн по всей плоскости. За такой внешний вид снайперов «Фокуса» прозвали ежами, и самые опытные среди них способны с километровых расстояний попадать точно в цель, в самые уязвимые точки, огибая всяческие препятствия. Их костюм, к тому же, позволял передвигаться бесшумно и быть абсолютно невидимым человеческому глазу.

Следом за самураями побежали гвардейцы из батальона «Штурм», прикрывая тех короткими очередями из лучевых автоматов и выжигая любую огневую точку, которую самураи не успевали достать мечом. Это была основная сила Императорского полка. Хоть шлем у них и выглядел внешне как у разрушителей, но черная броня штурмовиков относилась к классу средней защиты. Она была основной для элитного гвардейца, сочетающей в себе и свободу движений, и высокую защищенность по сравнению с обмундированием простого солдата.

На флангах в момент выброса электромагнитного импульса выкатились сфетаросы – белые шары диаметром в два с половиной метра, парящие на полуметре над землей. Сферическая форма позволяла им вращаться во всех направлениях, обеспечивая высокую мобильность и полностью устраняя слепую зону при стрельбе. Вдоль центральной окружности свободно перемещались небольшие черные пушки, готовые выстрелить из любой точки сферы. Танки нового поколения, с прежними не имевшие ничего общего.

Залетев в тыл противника, сфетаросы без промедления завращались вокруг своей вертикальной оси, выплевывая потоки света, подобно дождю тяжелых пехотинцев, но с более разрушительной силой. А при появлении вражеской тяжелой техники, небольшие пушки шаротанка концентрировались в одной точке, покидая центральную окружность, после чего извергали толстый луч света, сметая все на своем пути. Отдача от выстрела была настолько большой, что заставляла сфетарос покатиться назад, пролетая несколько метров, но он незамедлительно возвращался, извергая по пути очередные потоки света.

Даже воздушные цели не составляли проблем для шаротанка, у которого имелись и ракетницы, выпускающие снаряды нового поколения – лучевое вооружение, в основе которого лежит антиматерия под воздействием гравитации.

А еще вокруг каждого сфетароса висел радиоэлектронный доспех – купол радиусом до двадцати метров. Внутри – мощное электромагнитное поле, закручивающее траекторию любого металла, летящего снаружи: пули, снаряды, осколки – все уводило мимо. Свои же выстрелы проходили наружу беспрепятственно. В отличие от силового энергополя, этот купол не слабел под непрерывным огнем, поэтому он обеспечивал бесперебойное прикрытие всем, кто успел укрыться. Сломать его можно было только одним способом: уничтожить генератор в самом центре сферы. А это значило – уничтожить и сам сфетарос. Единственная настоящая слабость доспеха – лучевое оружие. Однако в условиях нынешней войны это особой роли не играло, так как у противника было лишь пулевое вооружение, поэтому им приходилось в непосредственной близости подрывать шаротанки.

В тылу гвардейских сил расположилась мобильная артиллерия. Каждая боевая машина оснащалась двадцатью длинными крупнокалиберными лучевыми орудиями, смотрящими высоко вверх. Испускаемые ими лучи шли по кривой траектории, озаряя все ночное небо, и спускались на задние ряды противника, оставляя на миг яркую вспышку и метровые кратеры после себя. Скорострельность составляла до шестидесяти выстрелов в минуту, а низкая кучность стрельбы позволяла стереть за считанные минуты любой участок с лица земли, оставив на его месте выжженную пустыню.

В течение боя авиация осуществляла поддержку с воздуха. Бомбардировщики не упускали своей возможности скинуть позитронные бомбы на крупные скопления врага, а истребители вовремя перехватывали авиацию противника. Не остались без дела и зенитно-ракетные комплексы, извергающие за считанные секунды тысячи маленьких боеголовок, которые подобно рою ос охватывали летящий объект, уничтожая всю внешнюю обшивку.

Гвардейцы знали, что их командир в одиночку продвигается вперед, преодолевая все рубежи обороны противника, в которых неминуемо возникала прорезь для возможного молниеносного прорыва. В этом и заключалась тактика наступления и взятия крепости, где основную роль должен был сыграть лично полководец, когда дойдет до самого конца.

Командир, добравшись до цели, обнаружил себя в окружении. «Рядом никого из моих ребят», – с облегчением подумал он.

Не обращая внимания на яркие вспышки, образующиеся близкими взрывами снарядов от артиллерийских залпов, полководец вонзил знамя в землю. Выпрямился. Медленно запрокинул голову. Раскинул руки назад. Освободившейся левой ладонью перебрал пальцами в воздухе, сосредотачиваясь на ближайшей бойне.

Кенситы уже открыли по нему огонь со всех сторон. Все орудия, какие были у них в досягаемости, работали по одному человеку. Но выстрелы были тщетны. Они не понимали: каждая пуля, каждый снаряд, каждый осколок, ударявшийся в его ауру, не ранил его, а питал. Резкая остановка отдавала ему свою энергию. Тепло их оружия он тоже забирал себе. Единственный их шанс был бы в ближнем бою, но к нему уже никто не подходил. Страх парализовал их.

Восстановив дыхание после многочасовой пробежки, очистив разум от остатков сомнений и наполнившись чужой энергией, полководец медленно выпрямил голову. И только тогда заметил: первые лучи восходящего солнца легли на его истерзанное знамя. Именно на то, что было на нем изображено. Святое солнце, пронизывающее тьму. Ту самую тьму, что больше века окутывала родную землю.

«Солнце… Как давно я его не видел», – прошептал он.

Воодушевленный знаком, он ринулся в бой.

Его владение мечом превосходило любого самурая, он молниеносно переходил от одной цели к другой, олицетворяя ужас, исходящий от его меча. Смельчаков сражаться практически не осталось, однако далеко убежать им также не удавалось, ведь пространство обернулось против них, сжимаясь и взрываясь.

Всю полученную энергию полководец потратил на излучение гравитационной волны, подчинив мир вокруг себя в радиусе около километра. Кенситы и не подозревали, что время для них стало течь медленнее, а тела наполнились тяжестью свинца. Они видели одно: уследить за движениями врага невозможно, который не замедлился со всеми – он даже ускорился.

Для быстроты передвижений полководец полностью подчинил под себя влияние гравитации, заставив тело парить над землей и отталкиваться от молекул воздуха. К тому же, он своей волей изрешетил все поле боя черными микродырами, пожирающими энергию и материю окружающего мира в радиусе метра, а достигнув критической массы, они хлопком взрывались, мгновенно высвобождая накопившуюся энергию, выворачивая наизнанку и без того искривленное пространство.

Артиллерийские снаряды, сталкиваясь с внешней поверхностью его гравитационного поля, не выдерживали нагрузки. Облако чистого света мягко накрыло созданный им купол, полностью отрезав заточенных внутри от внешнего мира. Но число узников не уменьшалось: находились самоубийцы, прорывавшиеся под купол сквозь световой град. Никому из них вырваться оттуда не удалось. Каждый встретил мгновенную смерть.

На заходе солнца самураи первыми нашли своего командира.

Он стоял с опущенной головой, преклонив колено. Перед ним – развевающееся на ветру знамя. В руке, упертой в землю, лежал окровавленный меч. Полуразрушенная крепость, на территории которой проходили бои, была расположена в ущелье между гор – отличная оборонительная позиция, наступать на которую можно было только с одной стороны. Но то же самое значило, что и отступать можно было только с одной стороны: по гладкой вымощенной дороге шириной чуть больше километра, вдоль которой десятки километров тянулись крутые каменные склоны. В конце именно этой дороги и находился сейчас полководец. Наслаждался последними за сегодня солнечными лучами. Не обращая никакого внимания на кровавое месиво вокруг.

«Битва закончена, – размышлял он. – Но война еще продолжается. Потеряли несколько сотен, а основные силы противника только на подходе. Но все идет по плану: отличную позицию заняли, из защитников никто не сбежал, разведданные по связи передать не смогли, ведь ценой тысячи силовых излучателей защитного энергополя мы создали мощнейший электромагнитный импульс, выведя из строя всю слабозащищенную электронику противника. Теперь необходимо продержаться несколько дней на этой безжизненной земле, после чего остается лишь штурмовать Оттако – столицу империи Сирос, а точнее неприступную крепость великого Кенси…»

Мысль оборвалась.

Не по своей воле. Ее будто выдернуло изнутри, как обрывают телефонный звонок. Чужой голос умолк на середине слова «Кенси», а на его место встало что-то другое – более молодое, более растерянное и очень испуганное.

Я.

Я осознал себя в теле, стоящем на одном колене посреди дороги шириной в километр. В руке был меч. Ладонь плотно сжимала рукоять – так плотно, что пальцы уже не разгибались без боли. Нога, упертая в землю, онемела до бедра. Поясница горела от многочасовой пробежки, которой я никогда не бежал.

А вокруг было то, что до этой секунды оставалось за кадром – то, на что человек, в чье тело я попал, не обращал никакого внимания.

Трупы. Всюду. Тела лежали пластами, и пласты местами были неразобранные. Земля под ногами была черной и мокрой, и я не хотел думать, от чего она мокрая. В нескольких метрах тлел чей-то остов – не машины, а человека в обгоревшей броне. Рядом еще один. Еще. Еще.

– Что это?! – вырвалось у меня – но это был мой собственный голос, тонкий и хриплый одновременно, не тот громовой, каким минуту назад я – не я – кричал «Ни шагу назад!» для пятидесяти тысяч человек.

Где я? В чем я? Кровь?!

Я посмотрел на меч. На лезвие с сияющими символами. «Вечность». «Сила». «Справедливость». И вспомнил, от чьих рук возникло это месиво.

Что-то подкатило к горлу. Я выпрямился, пошатнувшись, и увидел, как ко мне идут. Самураи, серебристые в предрассветной тишине. За ними – черные. Они были свои, и это, пожалуй, было страшнее всего.

Перед глазами поплыло. Звуки приглушились. Время запнулось и остановилось.

***

Я резко сел на кровати, и утренний свет ударил в глаза так больно, что пришлось зажмуриться.

Комната. Шкаф. Тумбочка. Окно во двор, пересеченное белой полосой рассвета. Та самая комната, которую вчера выделил Амос.

Я сел на край кровати и обхватил голову руками, пытаясь выровнять дыхание. Руки дрожали. Не от страха – от памяти. От того, что вспоминало тело, а не я.

Это был не сон.

Слишком четкий. Слишком связный. Я помнил каждую деталь битвы, каждый маневр, названия батальонов, технические характеристики оружия. Радиус купола сфетароса. Калибр разрушителей. Схему траектории нейровинтовки.

Откуда я все это знаю? Я в жизни не видел ни одной из этих машин!

Но хуже было другое. Глубоко внутри, под ужасом и тошнотой, лежало тонкое теплое чувство, которое я признавал с отвращением. Удовлетворение. Удовлетворение от хорошо сработавшей операции. От того, что позицию заняли с минимальными потерями. От того, что никто из защитников не ушел.

Я никогда не был на войне. Я даже драться толком не умел. Но руки помнили движения фехтовальщика. Плечо помнило вес полутораметрового меча. Поясница – марш-бросок, которого я не бежал.

А главное – те знаки на лезвии. «Вечность». «Сила». «Справедливость». Я их прочел. Мельком, не задумываясь, как читают слова на родном языке. А вчера, когда Амос рассказывал про Цитадель, я не знал ни одной из этих букв.

Что со мной происходит?

– Доброе утро, господин, – раздалось за спиной.

Я вздрогнул и обернулся. У двери стоял робот-дворецкий. Серебристый, приземистый, с мягким голосом, безукоризненным русским и слегка наклоненной головой.

– Вам одежду принести?

– Д… да, спасибо.

Робот бесшумно вышел из комнаты и через минуту вернулся с аккуратно сложенной стопкой черной одежды – той самой, в которой я пришел сюда вчера.

– Господин Амос просил передать, чтобы вы зашли к нему, как только проснетесь. Он ожидает вас в кабинете, – робот положил одежду на тумбочку, развернулся и неторопливо двинулся прочь, показывая дорогу.

Я смотрел ему вслед.

«Доброе утро, господин. Вам одежду принести?»

Слово в слово. Один в один. Ровно те же фразы, ровно та же интонация, что у робота-дворецкого в доме того боевика вчера утром. Разные дома. Разные хозяева. Одна и та же заготовленная речь. На русском. На языке, который здесь не слышали много тысяч лет.

Либо это стандартная модель, которую штампуют по всей планете одинаково, и русский в нее зашит по умолчанию, – что абсурдно. Либо под меня, лично под меня, этих роботов настраивали именно на такую речь. И на русском они заговорили не потому, что умеют, а потому, что их подготовили к гостю.

Я встал. Начал одеваться.

Тело ощущалось странно – тяжелое, как после долгой физической нагрузки. Хотя я проспал всю ночь. Плечи ныли. Пальцы медленно разгибались. Поясница была такая, будто вчера я действительно пробежал многочасовой марш-бросок в тяжелой броне, и теперь у меня болели все те мышцы, которые должны болеть у нормального человека после такого.

Я еще раз посмотрел на свои руки.

Руки дрожали не от страха. Руки дрожали от усталости.

***

К роботу я сразу не пошел. Пока возился с одеждой, взгляд зацепился за книжную полку у стены. Настоящие бумажные книги – первое, что я здесь увидел в таком количестве. Кожаные переплеты, пожелтевшие страницы, запах старой бумаги – знакомый, человеческий, из моего мира. Мне стало любопытно, о чем пишут в будущем.

Стянул с полки верхнюю, раскрыл.

И тут же получил щелчок по носу. Я не понял ни слова. Письмо было не похоже ни на что из моего мира. Какие-то угловатые руны – те же, что я вчера видел на плакате с Императором и сегодня на своем собственном мече. Что-то среднее между рунами викингов и катаканой. Острые, короткие, со вдавленной внутрь геометрией.

Странно. Местные знают мой древний язык. Говорят со мной на нем без акцента. А вот письменность совершенно другая.

И как мне искать нужную информацию? Постоянно расспрашивать людей? Глупо. Следует как можно скорее научиться читать. Но как? Без учителя не обойтись. Значит, мне требуется кого-то попросить заняться моим обучением. Но кого? Ладно, отложим этот вопрос до регистрации. Бесплатно все равно никто учить не станет.

Я провел пальцами по обложке привлекшей внимание книги, ощупывая непонятные символы, и вдруг один из них словно вспыхнул в сознании. «Война». Я знал, что этот символ означает «война». А соседний – «великая».

Рука замерла.

Как? Как я могу это знать?! Вчера я не понимал ни слова из местной письменности, а сегодня внезапно начал читать древние руны?

И этот полководец из сна – он тоже использовал эти руны на своем оружии, и я их понимал. Неужели... неужели я получаю не просто воспоминания, но и знания того полководца?

Холодок пробежал между лопаток.

Если сегодня ночью мне пришли слова и умение читать, то что придет завтра? Фехтование? Гравитация? Вся та каша, которой он накрыл в финале поле боя в радиусе километра?

Я закрыл книгу и поставил ее обратно, стараясь сделать это аккуратнее, чем мне хотелось.

– Господин, напоминаю: вас ожидают, – вежливо произнес робот-дворецкий у двери.

– Да. Иду.

Я последовал за ним, все еще пытаясь уложить в голове то, что только что произошло. Руны. Узнавание. Полководец. Мудрец из белой комнаты.

Что он со мной сделал там, в той комнате? Что-то включил? Что-то положил в меня, чему теперь приходит время просыпаться?

Так… надо отвлечься. Для начала следует зарегистрироваться в паспортном отделе, стать гражданином этой империи. Там получить какие-то седы, после чего смогу уже нанять учителя… Нет. Я же совсем забыл спросить про центр помощи безработным. Мне нужна работа, еды и крыша над головой, а уж потом приниматься за поиски учителя.

В коридоре робот бесшумно подвел меня к двери в кабинет Амоса и отступил на шаг.

***

Кабинет Амоса был кабинетом не охранника.

Всю стену занимал один большой экран, разбитый на десятки мониторов, на каждом из которых что-то происходило – цифры, графики, картинки, камеры. На столе – три стационарных компьютера. На диване – стопка планшетов и электрогазет. Под потолком – датчики движения и камеры слежения. Пара запчастей просто валялась на полу, как у человека, который ими пользуется, а не держит для антуража. Стены имели легкий металлический оттенок, в них тускло отражалась вся эта электроника.

Если бы я не знал, что это дом военнослужащего, я бы подумал, что попал в лабораторию.

А за центральным столом, в огромном кожаном кресле, сидел сам Амос. Пальцы его летали по прозрачной голограмме, разлетавшейся в воздухе десятками парящих окон. Он раскидывал эти окна по комнате легкими движениями, будто перекладывал карты.

На ближайшем к двери окне я успел увидеть документ.

Контур человеческого тела. Разметка по каждой мышце. Плотная россыпь красных точек – датчики. Пояснения рядом с каждой точкой. И крупная шапка над схемой.

«Объект № 8».

Те же руны. Те же, что я только что расшифровал на корешке книги. И я прочел их мельком, как прочел бы любую другую надпись.

Объект номер восемь.

Значит, Стерлинг работает с какой-то биометрией. С чьим-то телом.

Я не стал смотреть внимательнее. Сделал вид, что не заметил.

– Доброе утро, – не отрываясь от работы, поприветствовал меня Стерлинг. – Как спалось?

– Доброе, – ответил я, стараясь смотреть в пол.

Не подавать вида, что прочел. Не показывать, что руны для меня теперь слова. Притвориться вчерашним собой – бездомным без языка, без памяти, без контекста.

Амос сомкнул ладони. Голограмма мигнула и свернулась. Вся электроника в комнате одновременно погасла – не из-за нехватки питания, а по команде. Экран уснул. Планшеты на диване потемнели.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил он, поднимая голову.

– Да нет, все в порядке. Просто сон приснился странный, – я решил поделиться, наблюдая за реакцией Амоса.

– Расскажешь? – спросил Стерлинг.

Голос у него был обычный. Ни любопытства, ни удивления, ни тревоги. Ровная температура.

– Война какая-то, – сказал я, внимательно следя за его лицом. – Огромная битва. Какие-то батальоны со странными названиями. «Разрушитель». «Самурай». «Фокус». «Штурм». И враги, которых называли кенситами.

Он не моргнул.

Он не переспросил, не удивился, что приезжему без памяти снятся подобные батальоны. И не сказал «какой необычный сон». Амос просто кивнул.

– Извини, что нагрузил тебя вчера так. После вчерашнего и не такое может присниться.

Он улыбнулся. Улыбка была мягкая, дружеская.

– Проголодался? Жена, наверное, уже накрыла.

Я кивнул. И в ту секунду, когда он отвернулся к двери, все встало на место. Амос не удивился – значит, ждал. Если не этих конкретных названий, то чего-то подобного. А закрыл он голограмму ровно в тот момент, когда я переступил порог, – потому что знал, что я ее увижу, и знал, что лучше, чтобы я смотрел на нее как можно меньше.

Но все равно я увидел.

***

За круглым столом уже сидела Лилли. При моем появлении она улыбнулась и произнесла «Солюшне» – интонация приветствия, та же самая, что у прохожих на улице вчера, только теплее.

Я растерянно кивнул.

Значит, русский – это не общий язык этого дома. Это язык, на котором со мной разговаривает только Стерлинг и только робот. Лилли его не знает. А если не знает жена человека, у которого в шкафу стоит кожаный том с книгами на языке того же мира, – значит, русский здесь не семейный и не случайный. Значит, Амос достал его откуда-то под меня лично. И точно так же под меня настроили роботов здесь и в доме того боевика.

Кто-то подготовил мне этот прием. Тщательно. Сомнений уже нет.

Я сел за стол.

Завтрак был плотным, на кухне пахло яичницей и свежим хлебом. Лилли поставила передо мной тарелку, улыбнулась, сказала еще что-то ласковое и вышла из кухни. Амос уселся напротив и принялся есть с видимым удовольствием. А потом заговорил – свободно, как старый знакомый.

– Слушай, до регистрационного отдела доведу лично. У меня сегодня выходной, а в город все равно планировал по делам сходить. Заодно покажу тебе кое-что по дороге. Потом дальше у тебя все просто: получишь документы, получишь первые седы, и дальше уже ты хозяин своему дню.

Я кивнул, жуя.

– И еще, – продолжал Амос, – подумай над армией. Серьезно. Начальные курсы бойца – три месяца, оплачивают, кормят, одевают. Кто не знает куда себя деть, у нас обычно идет туда. Понюхаешь пороху, решишь, твое или нет, а к концу курсов уже сам определишься. В твоем положении – это, по-моему, самое разумное.

Он продолжил говорить весело, разбавлял шутками, пересказывал какие-то истории из своей молодости. На обычной интонации предлагал обычному потерявшемуся приезжему обычный выход. Записаться в армию Империи.

Я ел и кивал. Отвечал односложно.

Курсы бойца. Под присмотром. Три месяца. В казарме, куда я не смогу войти и выйти по своему усмотрению. После того как меня уже один раз провели по Цитадели под видом регистрации.

Я вежливо сказал, что подумаю.

После завтрака я искренне поблагодарил их обоих. Лилли снова улыбнулась и кивнула. Амос взял у входа легкую куртку – другой комплект, не тот, в котором был вчера в броне, – и приглашающе махнул мне рукой.

– Пошли. По дороге поболтаем.

Спустились на лифте. Вышли во двор воинской части. На улице стояла безветренная ясная солнечная погода. Воздух был теплым, не таким холодным, каким показался вчера вечером.

Амос здоровался с попадавшимися навстречу – коротко, сдержанно, без военного показного, – и в ответ ему коротко и сдержанно отвечали. Я шел рядом, как гость.

Мы прошли сквозь первый блокпост внешнего кольца Цитадели, у которого над скан-воротами было написано «7А». Сканеры пропустили нас без задержки, и воинская часть за нашими спинами закончилась. Впереди начинался город.

– Красиво, правда? – сказал Стерлинг. – У нас тут весной всегда так. Пара дней серости и потом такая неделя, что не надышишься.

Я кивнул.

Мы пошли вдоль проспекта. Амос шагал в такт своим словам – про архитектуру, про утренние пробки, про привычки местных, про то, где лучше перекусить, если проголодаешься после регистрации. А я шел рядом и думал не о городе.

Я думал: кто я на самом деле.

Почему мне снятся чужие воспоминания. Почему в моем теле просыпаются чужие знания, чужие руны, чужие мышцы. Почему хозяин дома, где я ночевал, держит у себя документы под шифрами и закрывает их, как только я вхожу. Почему Марк в парке смотрел на меня с услужливостью, какой не должно быть у главы ОСБ к бездомному. Почему дворецкие в разных домах встречали меня одинаковыми фразами на древнем языке.

«Спасешь мир от ужасного врага», – сказал Мудрец.

Может, они надеются, что я – какое-то оружие против неизвестной угрозы? Или я сам и есть эта угроза, и они пытаются меня контролировать?

От этой мысли у меня в груди стало совсем холодно, а рядом со мной шел Амос. Весело, доброжелательно, по-свойски. Показывал мне город.

И улыбался.

Глава 10. Портал

Всего лишь несколько минут назад мы вышли за пределы блокпоста 7А, и здесь, в пятидесяти метрах от блокпоста, уже вовсю пахло весной.

Цветущие ветки каких-то деревьев, которых у меня в мире точно не росло. Пение прилетевших необычного вида птиц. Асфальт – если, конечно, это был асфальт – отдавал теплым, по-утреннему влажным запахом. Мягко пригревало привычное солнце. И гравимобили, построившиеся в несколько многоэтажных рядов, тихо плелись по шоссейной трассе. От наблюдения за гармонией человека и природы на меня тут же нахлынуло умиротворение.

Оглянувшись на Цитадель, я почувствовал необычное облегчение. Словно тяжесть, давившая на меня внутри этого монументального сооружения, осталась позади.

Странно. Никто из прохожих этого не замечал. Для них, видимо, контраст между угнетающей атмосферой башни и яркой жизнью за ее пределами был такой же естественной частью пейзажа, как для меня – переход от станции метро к улице. Внутри одно. Снаружи другое. Привыкаешь.

Амос шел рядом, засунув руки в карманы легкой куртки.

– Эх, – сказал он с улыбкой. – Люблю этот момент. Выходишь с работы, и как будто в другой мир попадаешь. Прошлой весной один наш стажер – совсем зеленый, тебе бы с ним познакомиться, – вышел за блокпост, постоял, повернулся ко мне и говорит: «Товарищ старший лейтенант, а правда, что внутри Цитадели – зима?» Я ему отвечаю: «Юноша, ты только что из нее вышел. Сам-то как думаешь?» Он: «Думаю, правда». Хороший парень. Потом с кампании в Галландии не вернулся, но это уже другая история.

Он рассказал все это ровным приятельским тоном, будто мы с ним сто лет знакомы. Я промолчал. Смерть стажера проехала через его рассказ буднично, как проезжает любая смерть через разговор военного. Будто погода.

Мы шли вдоль аккуратной аллеи. По обеим сторонам стояли бюсты – старые, мраморные, с патиной, которую у нас на памятниках нарастают за полвека, а здесь, может, за пять столетий. Я не узнавал ни одного лица. Над каждым бюстом – табличка с рунами. Сейчас я не понимал ни слова.

За ними росли деревья всевозможных диковинных видов. Их ветви изгибались в геометрически невозможных формах, а листва переливалась всеми оттенками не только зеленого, но и фиолетового, серебристого и даже полупрозрачного голубого цвета. Многие растения, казалось, светились изнутри собственным тонким светом – не ярко, как электрическая лампа, а как будто они были слегка радиоактивны.

Третий куст – у самой дорожки – выпускал из цветов хрустальные колокольчики размером с наперсток, и в одном из таких колокольчиков, я готов поклясться, вспыхнула крошечная металлическая точка и пропала, стоило мне подойти ближе.

Камера? Датчик?

Или просто свет играет.

В этом мире я больше не умел отличать одно от другого.

– Скоро будем у арки, – сказал Стерлинг. – Минут пять.

– У какой арки?

– А, я забыл, – он хлопнул себя по лбу без малейшего удивления. – Ты же про порталы не знаешь. Ну, слушай. Это своего рода туннели, позволяющие быстро перемещаться в пространстве. Заходишь с одной стороны, выходишь с другой. Все они – древние, найдены еще во время Великой войны. И до сих пор никто не знает, кто их сделал, как и когда. Сейчас принято считать, что это природная аномалия. И таких вот порталов около сотни на Земле. А нам нужен портал «Сады», который ведет прямо в центр Новоантареса. Мы бы могли на гравибусе, но так, если честно, приятнее. Прогуляемся по парку Славы – все равно ты здесь впервые. А отсюда – шаг, и ты в центре города у портала «Центр». Пролетим пятьдесят километров за один вдох. Правда, оттуда до космопорта останется еще двадцать, но там уже на транспорте поедем.

– А это… – я подбирал слова, – безопасно?

– За всю историю ни одного случая, – он усмехнулся. – И я сам хожу через них лет сорок. Живой вот, как видишь.

Я молча кивнул. Решил не спорить.

– Правда, естественные порталы особой популярностью не пользуются. Они неудобны. Их не перенести, размер не увеличить, расположены абы как. Исключением являются только порталы «Сады» и «Центр», но из-за небольших размеров на транспорте проходить через них государством запрещено, а во избежание толкучки общественный транспорт здесь не ходит. До ближайшей остановки не меньше получаса.

Внезапно меня посетила странная мысль: «Что если порталы как-то связаны с моим собственным перемещением через время? Может быть, эта древняя технология способна искривлять не только пространство, но и временной континуум? И если так, мог ли один из таких порталов перенести меня из две тысячи десятого в будущее? Но тогда как быть с той белой комнатой и Мудрецом?»

Я посмотрел на небо, где вдалеке стройными рядами шли гравимобили.

Но массового распространения телепорты вроде как не получили, иначе не было бы здесь столько машин.

– А воспроизвести такие порталы не получилось? – я решил поинтересоваться.

– Почему же? Получилось, конечно, но ими пользоваться энергозатратно, поэтому эту технологию используют лишь для космических передвижений между удаленными системами, а на планетах широкое распространение получили гравимобили. Они же свободно перемещаются по атмосфере независимо от силы притяжения и климатических условий.

– Поэтому они так высоко летят?

– Это разве высоко? – протянул Стерлинг. – Даже в открытом космосе им ничего не грозит! Водителям неудобство доставляют лишь малый запас топлива и низкая скорость передвижения. Ну, и еще перепады атмосферного давления, а также отсутствие кислородных запасов. Поэтому владельцы гравимобилей предпочитают держаться поближе к земле. А вот для передвижений исключительно по воздуху, не покидая пределы орбит космических земных станций, используют уже гравилеты, собранные по той же технологии, но с увеличенным запасом топливного бака, более мощным двигателем и продвинутой системой безопасности, обеспечивающей гарантированное выживание пилота в случае аварии на высоте до двадцати километров.

***

Парк Славы оказался небольшим.

Аллея закончилась круглой площадкой. В центре площадки стояла арка – белоснежная, мраморная, не выше трех метров, не шире двух, и такая тонкая, что я мог бы стенку обхватить ладонью.

Однако самое необычное висело внутри арки.

Тонкая, едва различимая водяная вуаль. Не вода – что-то вроде пленки света, выгнутой в сторону парка. Сквозь вуаль просматривался другой конец Новоантареса. Не этот парк, не эти деревья. Высокие здания, плотный поток гравимобилей, другой наклон солнца, другая тень. Как если бы кто-то поставил посреди парка увеличенный экран и показывал на нем прямую трансляцию из центра города. Только экран был без рамы, без стекла и без проводов. Только вуаль, а за ней другая Земля.

Я подошел ближе.

– Ну что, смелый гость, – подмигнул Стерлинг, – сам попробуешь или я первым?

Я не ответил. Я просто разглядывал эту штуку.

Затем осторожно протянул палец. Коснулся вуали, но ничего не почувствовал. Ни холода, ни тепла, ни сопротивления. Лишь картинка в арке тихо поплыла, как если бы я уронил камешек в стоячий пруд. Другая Земля пошла мелкой рябью, потом успокоилась.

– Это… – я замялся, – стабильно?

– Абсолютно. Ни одного случая. Повторяю.

А когда сквозь арку я медленно протянул руку, то она тут же вслед за городом стала плавно покачиваться из стороны в сторону.

Тяжело было решиться пройти сквозь этот необычный портал, обойдя который увидишь самую обычную мраморную арку без какого-либо намека на вуаль.

Через некоторое время я увидел на другой стороне туннеля девушку, спешно направляющуюся в мою сторону, разговаривая с кем-то по устройству связи, которого я даже не видел. Самое поразительное, что ее разговор не прервался, когда она прошла сквозь вуаль. Она не обратила на нас ни малейшего внимания и также спешно умчалась в сторону Цитадели.

Были и другие люди, которые проходили под мраморной аркой, но именно эта девушка вселила в меня уверенность в безопасности перехода через портал. Если даже такая тонкая вещь, как телефонный сигнал, не обрывается, то человек тем более должен пройти невредимым. Наверное.

– Идем? – мягко подогнал Амос.

Я кивнул, но все еще не мог решиться. Одно дело – довериться гравимобилю, в принципе понятному хотя бы логически: двигатель, подъемная сила, чья-то инженерия. Совсем другое – шагнуть в пространственную дыру, на выходе которой находится точка на удалении пятидесяти километров. Полагаться на древнюю технологию непонятного происхождения? Ее даже строили не люди. Или люди, но такие, что к нашему времени от них остались только эти арки.

Амос ждал.

Я набрал воздуха в грудь, шагнул вперед и остановился. Посмотрел на него.

– Может, ты первым пойдешь?

Амос улыбнулся. Именно той улыбкой, которую я теперь привык у него отслеживать, – ровной, без лишней теплоты.

– Как скажешь. Сейчас увидишь.

Он шагнул в вуаль.

Мягко, без эффектов. Его спина вошла в пленку, и пленка пропустила его ровно так, как пропускает воздух – никакого хлопка, никакого свечения, ничего. Только через секунду я понял, что смотрю на улыбающегося Стерлинга сквозь арку на фоне другой Земли со своим потоком гравимобилей, своим асфальтом, своим солнцем.

Затем Амос сделал шаг ко мне.

– Видишь? Абсолютно безопасно.

Я кивнул, сделал глубокий вдох, на всякий случай задержал дыхание и прыжком шагнул через вуаль, зажмурив глаза.

И не почувствовал ничего. Ни толчка, ни головокружения, ни холода. Только шум города резко накрыл меня, заставив медленно открыть глаза.

Посмотрел по сторонам. Высокие стеклянные здания, гравимобили потоками. Звук другой – плотнее, ниже, гуще. Ветер с привкусом горячего металла.

И солнце стояло иначе.

В парке Славы, который я только что покинул, было позднее утро – солнце уже над крышами, тень короткая. А здесь, в центре города, солнце едва поднялось над горизонтом, длинные косые тени шли через площадь.

Оптическая иллюзия? Преломление света? Наверное, связано с тем, как эта штука проводит свет. А где Стерлинг?

Я обернулся.

За моей спиной стояла такая же мраморная арка, внутри которой парк, аллея с бюстами и деревья покачивались в унисон с движением водяной вуали.

Еще раз посмотрел по сторонам. Амоса не видать.

Я подождал.

Секунда. Две. Пять.

Из арки все еще никто не выходил.

Я сделал полшага назад. И еще один. Смотрел в вуаль, ожидая увидеть, как в нее войдет Амос, разрежет картинку плечом и появится рядом со мной.

В парке была обычная утренняя жизнь. Сквозь арку вошла женщина с пакетом – прошла, не задержавшись, двинулась куда-то вбок, в центр города. Потом пара подростков. Мужчина в форме, не в такой, как у Амоса. Никто, никто из проходивших не был моим знакомым.

Я стоял, не зная, что делать.

Может, он на полсекунды отвлекся на кого-то из сотрудников Цитадели. Может, какой-нибудь очередной звонок задержал его в парке. Может, какая-то регламентная мелочь – надо поставить отметку, обновить доступ, ответить коллеге. Стерлинг сейчас шагнет. Сейчас.

Его не было.

Я простоял у арки, по моим ощущениям, минут пять. Перестал считать прохожих. Один раз прошел обратно в парк – мраморная арка пустила меня молча, так же легко, как в первый раз. На парковой стороне я оглядел круглую площадку, аллею с бюстами, скамейки. Амоса не было и там.

Вернулся в центр города.

И тогда впервые за два дня в этом мире на меня накатило не вчерашнее «где я оказался», а другое чувство, которому я сперва не поверил. Оно показалось слишком неуместным, слишком не ко времени.

Облегчение.

Я был один. По-настоящему один. Ни стража порядка, ни старейшины Марка, ни Амоса с его ровной улыбкой, ни робота-дворецкого с «доброе утро, господин». Все это сейчас осталось где-то там, за тонкой мраморной рамой. А я сейчас стоял на другой стороне одного города, и в этой стороне обо мне никто ничего не знал.

Это должно было пугать.

И это действительно пугало.

Но впервые с того утра, когда я проснулся голым в чужой постели, рядом со мной не было ни единого надсмотрщика

Ладно. В регистрационный отдел я найду дорогу сам. А если не найду – тоже не страшно. У меня впервые за два дня появилось то, чего у меня в этом мире еще ни разу не было.

Время, которое никто не планирует за меня.

***

«Так… Теперь бы найти этот регистрационный центр. Он расположен в космопорте. Значит, надо найти приземляющиеся или взлетающие космические корабли. И где же они?.. Ага, вот что-то похожее!» – мысленно проговорил я, задрав голову.

Над городом, среди слоев воздушных трасс, среди парящих платформ, у самого горизонта снижался крупный силуэт. Серебристый, длинный, в пол-облака размером, опоясанный мягким голубоватым свечением, как наша земля у северного сияния, только не размытым, а строго по контуру корпуса. Он шел медленно, важно, как идут к причалу океанские лайнеры, и опускался куда-то за крыши, указывая мне направление. Я прикинул расстояние на глаз.

Как Амос и говорил, до космопорта километров двадцать, так что дорога пешком займет не меньше пяти часов. Но зато направление хотя бы известно.

На общественный транспорт у меня все равно не было ничего – ни денег, ни документов, ни средств оплаты, которые в этом мире, кажется, к деньгам отношения не имели. А клянчить у прохожих после вчерашнего «мошен» я не собирался. К тому же, прохожие в этом городе, скорее всего, меня не поймут.

Значит, пешком.

***

Я двинулся в сторону снижавшегося корабля – по широкому тротуару, вдоль фасадов высоких зданий, среди потока людей, которые сами знали, куда идут.

В этот раз я не пытался ни с кем заговорить. Вчерашний десяток отказов меня хорошо научил. Я шел ровно, не озирался, держался ближе к стенам, не привлекая внимания. У меня на рукаве куртки белел все тот же узор, что у патрульных, и я даже не пытался понять, помогает он мне или мешает: главное, что прохожие, видимо, не считали меня очевидным чужаком и не сторонились.

Город прокатывался мимо. Я уже не разглядывал его как вчера. Слои воздушных трасс, парящие платформы, светящиеся вывески на чужих рунах. Сегодня просто шел сквозь это, как сквозь декорации, и считал перекрестки.

Пару часов спустя, у одного из таких перекрестков, в первом этаже жилого дома, я заметил магазин. Присмотрелся. Точно магазин.

Люди заходили с пустыми руками, а выходили уже с прозрачными пакетами, в которых хорошо угадывались куски хлеба, какие-то фрукты, пара коробок. Вывеска была голографической, надо мной плыли названия и цены, но я в них ни одного знака не разобрал.

Без денег, я знал, никто мне ничего не даст. Это в любом мире одинаково. Но просто посмотреть, как у них все устроено, никто мне не запретит. И, может быть, чему-то новому научусь.

Я зашел.

Внутри пахло свежим хлебом и чем-то слабо-цитрусовым. Никаких касс. Никаких продавцов в фартуках. Вдоль стен – встроенные аппараты с экранами, к которым по очереди подходили люди. Подходишь, тыкаешь во что-то на экране, ничего не платишь, никаких карт не достаешь, отходишь. После совершения покупки отображался номер заказа, который можно забрать спустя несколько минут в соответствующей ячейке в здоровом шкафу, напомнив камеры для хранения вещей железнодорожных вокзалов. Причем там находился уже пакет с аккуратно уложенными продуктами. Бери и иди.

Никаких очередей у касс. Никаких бумажников. Никакой мелочи. Только система, которая знает, кто ты есть, что ты можешь себе позволить, и сама все за тебя посчитает.

Я подошел к свободному аппарату, отстояв небольшую очередь, и попробовал потыкать.

Экран послушно развернулся. Появились картинки продуктов, рядом с каждой – какие-то знаки, видимо, цены. Я не мог разобрать ни одного слова, ни одной цифры. Чужие руны мне ничего не говорили. Картинки – да, узнавались: булки, бутылки, кусок чего-то похожего на сыр, что-то зеленое в пленке.

Я нажал на булку – экран коротко мигнул, как мне показалось, рассерженно, и снова показал список товаров с теми же недоступными ценами.

– Солюшн, веме таскилп?

Голос прозвучал сзади.

Я обернулся.

За мной стоял парень примерно моего возраста. Черные волосы, белая рубашка в мелкую клетку, расстегнутый воротник, синие штаны, очень похожие на джинсы, коричневые туфли без шнурков. Это было так знакомо, как будто он только что вышел из столовки моего университета. В руках парень держал не телефон и не сумку – какой-то прозрачный голографический лист, парящий между его ладоней. На листе светились пункты, видимо, продуктовый список. Лицо открытое, улыбчивое, без той имперской ровной улыбки, которой Марк и Амос смотрели на меня постоянно. В нем было что-то, чего я давно не видел на чужом лице, – непосредственное любопытство.

– Самахани веве не кампанир, – произнес я, как мне казалось, дежурную фразу, обозначающую, что его не понимаю.

Я надеялся, что этот парень сам уйдет, но он лишь озадаченно посмотрел на меня:

– Ве не компанир?

Я что-то не так произнес? Зачем он повторил почти то же самое?

– Извините… – сказал я по-русски, немного растерявшись, – но я не понимаю вас.

Он чуть приподнял брови, заглянул в свой голографический лист и провел по нему пальцем – прокрутил что-то быстрым жестом, как у нас прокручивают приложение в телефоне.

– Удивительно, – сказал он, все еще глядя в лист. – А теперь понимаешь меня?

Он сказал это уже по-русски.

Без акцента.

Я вздрогнул так, что, наверное, было заметно.

Опять. Опять русский. У того боевика. У робота-дворецкого. У Марка. У Амоса. У робота Амоса. И теперь – у молодого парня в магазине, в случайно зашедшем по дороге к космопорту, на одном из миллионов перекрестков этого города. Ровно в тот момент, когда мне нужен был помощник.

Что это за шутка? Что за бесконечный кастинг русскоговорящих, которые встречают меня под каждой дверью?

Но я был уже достаточно научен, чтобы не показать тревогу. Я сделал лицо человека, который удивлен в нужную сторону: «надо же, как повезло».

– Да. Понимаю.

– Замечательно.

Он улыбнулся шире. На этот раз улыбка показалась мне настоящей, в меру растерянной, как у человека, который сам не вполне ожидал, что на его шутку ответят.

– Тогда повторю на твоем языке. Привет, тебе помочь?

– Оу… Нет, все в порядке, я просто проверял работоспособность аппарата… – начал я, но быстро понял абсурдность такой отговорки.

Да и чего это я? Помощь ведь действительно нужна.

С одной стороны, вчерашний день научил меня одному: ничего «случайно» здесь не бывает. Если кто-то в этом мире обращается к тебе на твоем языке, у него для этого есть причина, и причина эта обычно стоит за пределами твоего понимания.

С другой стороны – он первый из всех, кого я здесь встретил, кто не в форме. Не патрульный в черном. Не старейшина. Не гвардеец-офицер. Не охранник Цитадели. Парень в магазине, в клетчатой рубашке, с продуктовым списком, среди женщин с пакетами и стариков с булками. Если бы кто-то решил подослать ко мне очередного агента, он, наверное, не стал бы обряжать его в студента из соседнего общежития. Слишком просто.

Хотя, может быть, как раз слишком просто и было.

Я перевел дыхание.

В любом случае, выбор у меня был между двумя проигрышными вариантами. Либо я отказываюсь – и продолжаю идти в космопорт без всякой помощи, в надежде, что меня там зарегистрируют по биометрии человека без языка и без документов. Либо я принимаю помощь – и рискую попасть в чью-то очередную сеть.

Между «верный ноль» и «возможно, ловушка, но возможно, человек» я выбрал второе.

– Если можно, то да. Помогите, пожалуйста. Я тут впервые. Только что, можно сказать, прибыл. И ни одного слова на местном не понимаю, и в этих штуках, – я кивнул на аппарат, – ничего разобрать не могу.

– А это не обязательно понимать, – он смешно махнул рукой. – Это система купить-получить, стоит практически во всех магазинах. Для местных все автоматически – твой нейродатчик связывается с витриной, цена считается, товар появляется в шкафу. Тебе для этого нужен только нейродатчик и необходимый баланс социальных единиц.

Парень показал на свою мочку уха, на маленькую темную точку, которую я сразу не разглядел.

– Без него – ты в магазине просто гость на экскурсии. Ничего тебе не выдадут. Совсем.

– Ясно. Тогда я просто на экскурсии.

– А ты с какой системы вообще?

Вопрос прозвучал спокойно, между делом, пока он отмечал у себя в голограмме что-то на нижнем краю списка. Ровно так, как у нас в магазине спрашивают «вы тут впервые? А откуда?». Без давления. С искренним любопытством.

Я заколебался.

Сказать правду – значит выйти из всех логичных категорий этого мира и тут же привлечь к себе внимание, которого я тщательно избегаю с самого утра. Соврать – значит назвать какую-то систему, о которой я ничего не знаю, и провалиться на первой же подробности.

Парень, кажется, понял мою заминку по-своему.

– Слушай, без обид, но ты вот всем своим видом мне напоминаешь аппогейцев. Ну, был один раз там по командировке, у них реально все так – ничего из современного не освоено. Монеты у них, представляешь? Настоящие монеты, металлические, из каких-то сплавов. Пользуются исключительно неомитами. Никакого нейродатчик, никаких седов. Прям как у тебя. Даже никакой связи. Они еще и читают по слогам, особенно молодежь. Не имеешь нейродатчика, не знаешь биржевой системы – это же стопроцентный аппогеец.

Он усмехнулся.

– Только вот есть небольшая загвоздка. Там настолько низкий уровень жизни, что полет из системы Аппогея в нашу, Солнца, не может позволить даже их президент. Космическая промышленность отсутствует напрочь, поэтому в открытый космос никогда не выходят. Но если кому-то из аппогейцев предложить покинуть свой дом, то, как правило, никто и не согласится, ведь консервативные взгляды вдалбливают в головы ее граждан с самого детства. Так что либо я чего-то не знаю, либо ты не оттуда, либо ты оттуда, но как-то совсем нестандартно. Ну?

Он смотрел на меня внимательно, но без напряжения.

– Я не знаю, – произнес я.

Это не было ложью. Я действительно не знал, как это назвать. Немного промолчал, затем продолжил:

– Не знаю, как сюда попал. Не помню, откуда я. У меня пробелы в памяти. Я очнулся уже здесь, в чужом доме, и… вот.

Парень присвистнул негромко. Затем отложил свой голографический лист – лист послушно сжался в воздухе, полностью исчезнув, – и посмотрел на меня уже совсем иначе. Без улыбки. Сосредоточенно.

– Потеря памяти, – повторил он, как будто пробовал слово на вкус. – Бывает. Бывает, конечно. Ты в больницу хоть обращался?

– Нет еще. Я… собирался зарегистрироваться.

– Это правильно. Без регистрации тебя за нелегала возьмут в любой день.

Собеседник потер подбородок коротким жестом.

– Так, слушай. А что ты помнишь? Хоть какие-то ориентиры. Потому что если ты в самом деле с Аппогея – это одна история. А если с еще какой-то консервативной провинции – это совершенно другая. И от этого зависит – сможешь ты зарегистрироваться или нет.

Я посмотрел на него.

Он уже оформлял заказ с помощью того аппарата, которому я только что мял экран. Он не уверял меня, что мне обязательно поможет. И не предлагал отвести в какое-то «правильное место». Он просто пришел в продуктовый магазин за продуктами и наткнулся на меня.

Поэтому я решился.

– Это может прозвучать глупо, но я помню, как сначала жил на этой планете до Великой войны, а после проснулся здесь… с ощущением, что как будто попал в будущее.

Я сказал это, не отрывая глаз от его лица. Чтобы не пропустить ни одной микро-реакции.

И все-таки пропустил.

Пропустил, потому что ее – реакции – было слишком мало. У парня лишь на секунду расширились глаза, и сам он только на полсекунды замер. Но не так, как замирает человек, услышавший немыслимое. А так, как словно он услышал подтверждение того, что что-то подозревал.

Потом собеседник коротко выдохнул, потер подбородок и оглянулся в сторону входа в магазин – мельком, словно проверяя, не зашел ли кто, кому это слышать не надо. Никто не зашел. Очередь продолжала тыкать в свои аппараты, как ни в чем не бывало.

– Путешествие во времени, – произнес он негромко.

Не «такого не бывает». Не «вы шутите». Не «это же бред».

– Слушай, – сказал парень, и в голосе появилась чуть другая нота – не неприязненная, не тревожная, а сдержанная. Профессиональная. – Давай отсюда выйдем. Тут шумно, людно, и не очень приятно стоять в магазине, в котором я ничего не успел купить, а ты ничего и не купишь. Прогуляемся по улице, поговорим. Если ты, конечно, не против.

Он улыбнулся. Опять – приятно, дружелюбно, как тот же парень в клетчатой рубашке, которым он был три минуты назад.

Я кивнул.

Мы вышли.

Глава 11. Путь до космопорта

Воздух на улице был теплее, чем в магазине, и пах той же тонкой свежестью, что и весь этот город – не дымом, не пылью, не людьми, а чем-то легким, почти аптечным. Прохожие текли мимо нас в обе стороны, никто на нас не смотрел. Мы шли вдоль стен – широким размашистым шагом, как идут двое знакомых, у которых есть пять минут до встречи.

Парень молчал секунд десять, видимо, обдумывая, с чего начать.

– Слушай, – наконец сказал он, – слухи такие до меня доходили.

– Какие?

– Что феномен пространственно-временного искривления пытались использовать для перемещений во времени. Я подчеркиваю – слухи. Никаких официальных публикаций я не встречал, и в академических кругах об этом не говорят. Но если в баре ночью развязать кому-нибудь язык – особенно из старших, особенно после второго бокала, – иногда всплывает, что эксперименты были. И что результатов, по официальной версии, не было.

Он усмехнулся коротко.

– Из чего, как ты, наверное, понимаешь, можно сделать ровно один вывод: либо результатов действительно не было, либо были, но всех причастных ученых держат взаперти. Однако ты мог случайно к нам попасть, либо какой-нибудь секретный эксперимент завершился удачно.

Он говорил быстро, ровно, без пауз, как человек, которому эта тема привычна.

Я слушал и пытался отметить про себя, что меня в этом коробит. Не сами слова – слова были разумные. То, что у обычного парня в магазине эта тема, оказывается, идет не как «я тут случайно услышал», а как «я этим интересовался, изучал, делал выводы». Слишком хорошо разложено. Слишком готово.

Историк, подумал я. Хорошо. Историк.

Мы свернули с главной улицы в переулок, помельче и потише. Здесь воздух был еще прохладнее, и сверху не пролетали машины. Только узкие пешеходные мосты-трубы крутились над нашими головами.

– Подожди-ка, а до Великой войны разве что-то подобное было? – спросил он, продолжая разговор сам с собой больше, чем со мной. – До Великой войны человечество только-только начинало выходить за пределы собственной системы. Я имею в виду – собственной звездной системы. Гипердвигатели появились уже в эпоху Объединения. А пространственно-временные исследования – это вообще третья эра, после открытия порталов и их обратной инженерии. Так что если ты, как ты говоришь, помнишь жизнь до Великой войны – то технологически перемещение должно было… ну, либо быть случайным, либо вытащить тебя из какого-то сильно секретного и сильно более позднего эксперимента, в котором ты оказался жертвой.

Он на секунду задумался, потом продолжил, как будто меня уже нет:

– Хотя, погоди, есть и третий вариант. Манипуляция с памятью. Тоже очень секретные исследования. Тоже ходили слухи. Берешь человека, например, с какой-нибудь системы Аппогея, переписываешь ему память, и он искренне думает, что прожил жизнь в каком-нибудь… ну, не знаю, в двадцать первом веке Земли. Со всеми деталями, со всеми эмоциями. Память – она же не в том, что было, а в том, что мозг считает воспоминанием. Вот и все.

– Удобная теория, – сказал я.

– Удобная. – Он пожал плечами. – Но если кто-то у тебя спросит, кто ты и откуда – твоя история про Великую войну будет звучать опаснее любой манипуляции с памятью. Лучше говори, что с Аппогеи. У тебя поведение точно аппогейское, между нами говоря: про электронных продавцов не знаешь, нейродатчика нет, читать даже не умеешь – стопроцентно консервативная провинция. Спишут на культурный шок.

– Я не знаю про Аппогею ничего, кроме того, что вы только что сказали.

– Этого хватит на первое время. Это, между прочим, в каком-то смысле и правда: люди оттуда прилетают сюда с такой кашей в голове, что ничего вспомнить не могут. Так что версия рабочая.

Он снова посмотрел на меня – внимательно, спокойно, без давления.

– Кстати. Меня зовут Дмитрий. А тебя?

Я на секунду заколебался.

Имя – единственное, что у меня здесь осталось от меня самого. Я мог соврать ему, придумать любую легенду, наплести любых биографических подробностей, согласиться на любую систему Аппогея, но имя не хотелось менять.

– Костя.

– Костя, – повторил он с интересом, как будто примерял имя на слух. – Старое имя. Хорошее. Очень хорошее, не современное. Где-то в тех самых легендах про дописьменный период такое имя, мне кажется, попадалось. Рад знакомству.

Он протянул руку.

Я пожал. Рука у него была обычная – теплая, человеческая, не как каменно-жесткая ладонь Амоса. Просто кисть здорового парня лет двадцати пяти.

– Так, – сказал Дмитрий. – С чего бы начать. Раз уж ты по-настоящему ничего не помнишь – а я почему-то склонен в это верить, потому что таких реакций у людей не симулируют, – то мне проще всего начать с того, что у тебя под носом и о чем ты, наверное, вообще не думал. С возраста.

– С возраста? – не понял я.

– Ага. Никто из аппогейцев, когда я у них там был, не верил, что я почти пятьдесят лет изучаю историю и культуру…

– Пятьдесят лет?! – перебил я рассказчика, не уловив соответствия с его молодым внешним видом.

– Вот, ответил как истинный аппогеец, – рассмеялся Дмитрий. – Насколько мне известно, то только там колонисты живут где-то до восьмидесяти-девяноста лет. А у нас все иначе. И мне, например, семьдесят два.

Он чуть приподнял подбородок и кивнул в сторону потока прохожих.

– Видишь ту женщину? В синем плаще?

Я посмотрел.

По другой стороне улицы шла женщина, на которую я бы дал лет тридцать – может, тридцать пять. Светлые волосы, ровная походка, ничего особенного.

– Вижу.

– Смотришь – и видишь молодую. По нашим меркам ей где-то под сотню. Может, чуть меньше, чуть больше. Видишь, у нее уголки глаз чуть напряжены, тонкие морщинки? Это первый возраст. У вас в твоем прежнем мире такие появляются у женщин лет в двадцать восемь. У нас – в семьдесят пять-восемьдесят. Если говорить в общем, то до двадцати лет люди растут как у вас. А дальше все медленнее: тот темп старения, который у вас идет от двадцати до шестидесяти, у нас растягивается до ста семидесяти. А вот после ста семидесяти разрушение организма идет стремительно – лет за десять-пятнадцать все.

– И до скольки в среднем живут?

– В среднем – около ста восьмидесяти. Но это в среднем. Кто-то живет сто шестьдесят. Кто-то двести. По стандартному распределению. Главное, что мозг сдает раньше тела. Тело можно как-то поддерживать почти бесконечно – есть процедуры, регенерация, замены, – а вот продлевать жизнь мозгу только через импланты, которые лишь единицы могут себе позволить.

– А Вечный Император через импланты продлевает себе жизнь?

– Нет, ты что? Он из нейпсиликов, а некоторые из них, особенно, Трансценденты – это те, у которых глаза странные – могут жить столетиями.

Мы шли. Воздух стал еще прохладнее. Дмитрий говорил уже тише, почти задумчиво.

– Ваалстанин же превосходит их всех. Он жил задолго до основания Империи. По разным неофициальным легендам – несколько тысячелетий. Его авторитет настолько велик, что все другие разумные расы Империи добровольно склонились перед ним, признав главенство человечества. Это, между прочим, единственный известный истории случай, когда сотни с лишним разумных рас приняли над собой одного правителя одной расы и не передрались за две тысячи лет.

Историк сделал небольшую паузу, как будто собираясь с мыслями.

– Вот только никто не видел Императора лично уже почти сотню лет. Только на голограммах, на мероприятиях, через посредников. Он правит, но не показывается. Эх, – парень коротко вздохнул, – как же хотелось бы его увидеть. Хоть раз. Понимаешь, для историка такая возможность – это…

Он не договорил. Махнул рукой.

Мы прошли еще перекресток. Я молчал, переваривая тему долголетия, а собеседник уже переключился на другую тему сам.

– Так, вернемся к тому, что для тебя в первую очередь важно. Ты ничего не сможешь купить, пока не зарегистрируешься.

– Я как раз туда и шел.

– Куда?

– В регистрационный центр. В космопорт.

– Ясно. Это ты, наверное, тоже не помнишь, поэтому я расскажу. – Он на ходу подкинул мне одну ладонь, как если бы подбрасывал монету. – Регистрируешься – получаешь нейродатчик. Маленькая такая родинка на мочке уха. У всех граждан Империи стоит. Всех – это вообще всех, людей и других рас. Без него ты в любой системе видим как «нелегал».

– А что, если, например, ухо потерял? Сразу в нелегалы запишут?

– Нет, ты что? Как бы так сказать?.. Нейродатчик проникает в головной мозг, а эта точка является лишь кнопкой управления, которая не обязательно располагается на ухе.

– Звучит сложно…

– Ты не заморачивайся. Просто знай, что материальный носитель виртуального паспорта нужен абсолютно для всего, не только для покупок чего-либо. Его полное название: «Индивидуальный нейроволновой датчик связи». Коротко: ИНДС. Как сказал ранее, он обязателен. Полиция, патрули, стражи, не знаю, как у вас они называются… В общем, они обязаны нелегалов задерживать. Ну, как у тебя в прошлой жизни ловили нелегальных эмигрантов, наверное.

– И отправляют в колонии, – добавил я.

– Ты об этом откуда знаешь? – он удивился.

– По-моему, мне уже об этом кто-то говорил.

– Может, я? – он на секунду задумался. – Слушай, я, кажется, говорю быстрее, чем сам слышу. Извини, если что. Да, отправляют в колонии. Не в тюремные колонии, заметь, а в социальные – это разные вещи. Первые располагаются на изолированных планетах, а вторые – на планете проживания. В социальных колониях содержат людей, которые не приносят пользу обществу, то есть тех, у кого количество сед на виртуальном паспорте обратилось в ноль. Система это видит и таких «нулевых» объявляют в розыск. Находят всегда. Без нейродатчика – это нелегал. Это автоматически непольза. Поэтому – тоже в социальную колонию, пока не выяснят, что с тобой делать.

– И что там делают?

– Работают. Тяжелый ручной труд, не самые приятные условия. Так заставляют приносить пользу обществу. Через какое-то время выпускают, если все в порядке.

Он сказал это легко, будто ничего страшного, и пошел дальше.

Я промолчал.

В блокноте, который сейчас лежал где-то в моей времянке, у меня были страницы, исписанные именно про такую систему. «Принцип восходящей справедливости». Иерархия по полезности. Чем больше вкладываешь в общее благо, тем больше получаешь. Я тогда даже формулу выводил, вечером после пар, в перерыве от нейросетей. У меня было красиво на бумаге.

А Дмитрий сейчас рассказывает про колонию для тех, кто не вписался в формулу. Спокойно, между делом.

– Кстати, – добавил он быстрее, и тон его опять стал легким, – про оплату. Если хочешь сегодня поесть, тебе не помешает поскорее зарегистрироваться. До космопорта тебе пешком еще километров десять. Пешком – это часа два-три, если без остановок, а ты, я смотрю, на ногах с раннего утра. Давай я тебя подброшу, мне в любом случае там кое-кого навестить надо. Заодно по пути я тебе еще пару вещей про местные правила расскажу, чтобы тебя на регистрации не съели за культурный шок. Ну как, идет?

Что-то в этом внутри у меня пошатнулось. Не сильно. Просто как первая трещина по стеклу.

И вдруг я заметил, что мы остановились у его машины.

Гравимобиль был небольшим, аккуратным, темно-зеленым, без колес, с мягко светящимся под днищем голубоватым ореолом. Открытая водительская дверь беззвучно опустилась к Дмитрию, как лепесток. Никакого пульта в его руке я не заметил – машина, видимо, сама знала своего владельца.

Парень не торопил. Стоял рядом с открытой дверью, голограмма списка снова появилась у него в ладони, он рассеянно смотрел на нее, как будто проверял, не забыл ли что-то купить, и заодно давал мне время на принятие решения.

Я зашел в магазин, в котором был первый раз в жизни. Через минуту ко мне сам подошел человек, говорящий на моем древнем языке. Этот человек оказался историком ровно той эпохи, из которой я. Он легко поверил в «потерю памяти». Потом еще легче – в «жизнь до Великой войны». Сразу подсунул готовую легенду – система Аппогея. Сразу повел к машине. Сразу выяснилось, что «там кое-кого навестить надо».

Это могло быть маловероятной цепочкой совпадений.

Но, скорее всего, это мог быть чей-то умысел.

Также это могло быть что-то третье.

Я украдкой посмотрел на него. Он стоял у двери, спокойный, без напряжения. Не уговаривал. Не торопил. Просто ждал моего решения.

Если бы он начал давить – я бы отказался, но он не давил и казался искренним.

Вот только Марк со Стерлингом тоже казались искренними.

У меня было ровно две опции. Сесть в машину и довериться. Или не сесть и продолжить идти пешком еще несколько часов под открытым небом, где меня может остановить любой патрульный, увидевший нелегала, и спросить документы, которых у меня не было.

– Спасибо, – сказал я. – Подбросьте.

Дмитрий сел на место водителя, а я рядом с ним. Дверь беззвучно поднялась и закрылась за моей спиной.

Внутри пахло чем-то легким – то ли мятой, то ли чаем, то ли чем-то таким же ненавязчивым. Сиденья были мягкие, обтянутые чем-то под ткань. Я ожидал, что здесь не будет никаких приборных панелей, никакого руля, как в машине Марка. Но, на удивление, этот гравимобиль будущего изнутри отдаленно напоминал автомобиль моего времени.

– А пристегиваться надо? – спросил я, оглядываясь по сторонам в поисках хоть каких-нибудь ремней.

– Сама пристегнет, – Дмитрий кивнул, и в ту же секунду что-то невидимое мягко обняло меня поперек груди и плеч. Не лента. Не упряжь. Что-то полевое, упругое, как будто на меня надели жилет из теплого тумана. – В случае удара или резкого маневра поле затвердевает, втягивает тебя обратно в кресло. До тех пор тебе разрешено двигаться.

Я не успел толком этому удивиться, как тут же по всему моему телу прошел резкий короткий разряд – будто мне с двух сторон одновременно ткнули в плечи проводами от батарейки. Не больно. Но недвусмысленно. Я непроизвольно напрягся.

Дмитрий сидел рядом и пальцами пробегал по голографическим панелям – заводил гравимобиль, наверное.

– Что-то сейчас… – начал я.

– А, это поле подстраивается под тело, – он не поднял глаз. – У всех чуть по-разному. Не пугайся, разово. Сейчас машина под тебя откалибруется и больше дергать не будет.

Я кивнул и промолчал.

Объяснение было разумным, но что-то в нем меня насторожило.

– Так, на чем я остановился? – сказал он тут же, не дав паузе разрастись, и ткнул себя в висок. – Седы. Ты, главное, держи в голове одно: как только зарегистрируешься, у тебя их будет десять.

– Десять – это сколько?

– Десять – это мало. – Он усмехнулся горько. – С десятью сед не прожить одному, нужна помощь родственников, друзей… ну, всех, кто рад поделиться своим благополучием.

Гравимобиль под управлением историка плавно поднялся над парковкой и пошел по одной из нижних трасс, между зданиями, на высоте примерно третьего-четвертого этажа. Я наблюдал, как мимо нас вверх разбегались стены небоскребов, разделенные на этажи поясами цветных вывесок. Снизу лежал тротуар, по которому я еще пятнадцать минут назад шел сам. Дмитрий тем временем продолжал:

– Например, на десять сед купить хлеба в неделю сможешь только три батона стоимостью три сед каждый. Через неделю столько же. Хлеб относится к типу товара «продукты питания». Всего их разрешается приобрести на сумму в пять раз большую количества твоих сед, то есть пятьдесят. Допустим, три батона, пять литров воды, это уже девятнадцать сед, литр молока, пачку масла, уже тридцать два, полкило вареной колбасы, уже сорок два, и дешевого сыра четыреста грамм. Всего пятьдесят сед. Другие продукты питания в течение этой недели ни один продавец не выдаст. Но если ты еще не привык к местной воде – поверь, лучше не пить ее сырой первое время. Так что ушел на кипяченую, на чай, и седы пошли быстрее.

Я сравнил эти десять сед со студенческой стипендией, которой хватало лишь на гречку с яйцами. Без помощи родителей или подработки было не обойтись.

– А восполняются они как?

– Еженедельно обновляются. А вот максимальный лимит повысить можно только с помощью работы. Один сед в несколько месяцев, если работаешь добросовестно и нарушений нет. Два-три сед, если внесет заметный вклад в развитие Империи. Не работаешь – седы снимаются. В общем, система сложная, гибкая.

– И от количества сед зависит, что ты можешь купить?

– Не «что», а «сколько». Причем с некоторыми нюансами. Например, у тебя сто сед . Это не значит, что сможешь получать по тридцать три батона в неделю. Ограничение в первую очередь зависит от потребностей, в частности от наличия близкой родственной связи с детьми или с пенсионерами, за которых ты отвечаешь. У меня, допустим, маленьких детей нет, а правнуки не считаются, ведь не я их воспитываю. Детьми считаются люди, которые не совершали противоправных действий и не имеют даже пятнадцати сед. А первые десять выдают только в двадцать один год, когда получаешь материальный носитель виртуального паспорта несмотря на то, что сам паспорт создается при рождении. Так вот, я могу в неделю получить только пять батонов, имея шестьсот пятьдесят пять сед. Ну, не точно так считается, но идея такая.

– А техника? Жилье?

– Похожая схема, но с одним важным правилом. Нельзя купить то, что у тебя уже есть. Если у тебя уже есть гравимобиль – второй ты не возьмешь. Если у тебя есть квартира – вторую не купишь. Хочешь больше – продай первое, потом покупай. И не накопишь чрезмерно, и спекулировать не будешь, и лишнего никто не возьмет. На неомиты, правда, эти правила не действуют – это валюта свободного обращения, как раньше деньги были. Их ты можешь копить, тратить, на них никто не смотрит. Но и достать их сложнее. Они идут через крупные межсистемные сделки, через инвестиции, через премии Императора. Простой человек неомитов почти не видит. Я сам за всю жизнь от силы несколько тысяч скопил.

– А зачем они вообще нужны параллельно с седами? Если седы – для простой жизни, а неомиты – для крупных сделок, то почему не сделать одну валюту с большими лимитами?

– О-о, – Дмитрий повернулся ко мне с интересом. – Ты молодец. Ты поймал самое главное.

– Что?

– Дело не в удобстве. Дело в том, что седы – это разрешение. А неомиты – это собственность. Седы тебе выдают за полезность, и забирают за бесполезность. Ты их на руки не получаешь, они только числятся. А неомиты – они твои. У тебя их можно отнять только через суд или конфискацию. Ты их можешь хранить, копить, дарить, передавать по наследству.

Историк перестроил гравимобиль в другой ряд, повыше.

– И вот теперь смотри. Если бы существовала только одна валюта, у Империи был бы выбор: либо сделать ее собственной – и тогда все стали бы зависимыми от государства, что уже на грани рабства, – либо сделать ее свободной, и тогда никто не стал бы работать на государство, потому что все могли бы существовать на накопления. А две валюты – это компромисс. Седы держат тебя в системе в повседневности. Неомиты позволяют системе притвориться, что у тебя есть собственность.

– Притвориться?

Он улыбнулся одной стороной рта.

– Я говорю как историк. Историки видят систему через триста лет после ее введения. И чаще всего то, что в учебниках называется «справедливое распределение», на практике называется «удобный механизм». Седы выдаются государством. Неомиты тоже изначально выдаются государством – других-то источников у них нет. Так что если копнуть, обе валюты у тебя из одного источника. Просто одну государство оставляет себе право забрать в любой момент, а вторую обещает не трогать. И обещает довольно искренне. Пока ты ему не помешаешь.

Он замолчал.

Я тоже молчал. Думал.

В блокноте у меня было: общество без денег. Полностью. Распределение по полезности. Я не додумал тогда, как избежать злоупотреблений, и парадокс «идеального общества» меня тогда же остановил.

Здесь, видимо, придумали как. Или сделали вид, что придумали. Седы заменяют деньги, но не до конца, потому что неомиты остались. Иерархия возможностей, свойственная любой денежной системе, никуда не делась – ее просто видоизменили. Кто-то имеет десять сед, кто-то тысячу, а кто-то – премии Императора в неомитах, на которые можно купить элитный дом в небе, а не однокомнатную в нижнем городе.

Это не мое «идеальное общество». Это элегантная маска на стандартной иерархии. Мне в моем блокноте таких поправок не хватало.

– Ясно, – сказал я наконец.

Дмитрий посмотрел на меня сбоку и, кажется, что-то прочитал по моему лицу.

– Сложновато? – спросил он сочувственно.

– Нет, – я улыбнулся коротко. – Скорее знакомо.

– Знакомо?

– Был у нас… примерно похожий концепт. Только не дошел до реализации.

Дмитрий замедлил шаг.

– Постой, – сказал он. – Ты говоришь, что в твоем времени, до Великой войны, кто-то проектировал такую систему?

– Не государство проектировало. Молодежь обсуждала. На бумаге. Идеи.

– И что говорили?

– Что иерархия по полезности – это лучше, чем иерархия по деньгам.

Дмитрий долго молчал.

Потом тихо сказал:

– Идея, в общем, хорошая. Просто она тоже не работает в чистом виде. У нас тут больше тысячи лет занимались тем, чтобы заставить ее работать, и видишь – пришли к двум валютам, к лимитам и к колониям. И все равно есть кварталы, где люди живут на десяти сед, и есть кварталы, где живут на тысяче.

Он пожал плечами.

– Идеального общества нет. Есть только разное распределение боли. Но об этом лучше лишний раз не говорить.

Я взглянул на него.

Это была первая фраза за все наше знакомство, в которой я услышал не «дружелюбного ученого, любителя древности», а кого-то старше. Кого-то, кто думал об этом всерьез, и кто, возможно, на эту тему уже устал.

– Так, – произнес он после небольшой паузы. – Что я там еще не успел рассказать? Ах, да. Штрафы.

Гравимобиль спустился в самый нижний ряд. Наверное, дорога уже подходила к концу.

– Уронишь бутылку и не уберешь – минус пять сед, а если их уже нет, то шесть месяцев бесплатной уборки в этом месте в белой форме.

В белой форме. Нулевые.

Я вспомнил вчерашних «белых» на улицах: молчащих, в одинаковых робах, без обуви, безмолвно убирающих, всеми обходимых.

– А если я кому-то нагрублю?

– Могут снять один. Зависит от тяжести.

– А если я ударю?

– До десяти, плюс обязательное психологическое обследование, плюс ограничение на свободное передвижение в течение трех месяцев. Если ударил из самообороны – снимают до трех и штрафной обязательный курс, потому что должен был не доводить до конфликта. Бить нельзя почти ни в каких обстоятельствах, кроме защиты ребенка. Но ситуации бывают разными. Поэтому могут и оправдать.

– А если убью?

Дмитрий чуть приподнял бровь.

– А ты планируешь?

– Я уточняю границы.

– Все седы списывают сразу, всю собственность конфискуют, отправляют в тюремную колонию на десятилетия, обычно пожизненно. Дети преступников могут проживать там же. Повторяю, что такие колонии – это не наша Земля. Это отдельные планеты, специально сконфигурированные. Возвращаются оттуда не все.

Он сказал это холодно.

– А если убить случайно?

– Подавляющее большинство случайных убийств у нас уже исключено. Гравимобили без сбоев. Оружие сертифицировано и без причины не выстреливает. Бытовые падения не приводят к смерти, потому что в каждом доме есть сенсоры и ассистенты – поднимают, вызывают помощь. Случайно убить кого-то у нас – это надо постараться. Поэтому если ты «случайно» убил, к тебе уже относятся с подозрением. Расследуют, проводят нейроволновой контакт. И если правда случайно – три года социальной колонии. Если выяснится, что не совсем случайно – тюрьма.

Я подумал и спросил:

– А если умру я?

Он не сразу понял.

– В смысле?

– В смысле, у меня сейчас десять сед. Если я умру, то что станет с моими седами? С моими неомитами, если бы они были?

– А, – он коротко улыбнулся. – Ну, если у тебя есть наследники, – переходят. Если нет – возвращаются государству. У тебя есть наследники?

– Нет.

– Тогда государству.

– А мое имущество?

– Если зарегистрировано – туда же.

Я кивнул.

То есть в этой системе одинокий человек оставляет после себя все в общий котел. Семья – собирает капитал поколениями. Логика «ячейки общества» здесь не идеологическая, а финансовая. Плодишься – копится. Не плодишься – возвращается. И правительство не вкладывало ни одного слова в проповедь традиционных семейных ценностей: оно просто построило систему так, что люди начнут жениться, потому что иначе их жизнь обнулится.

Это было умно. Жестоко и умно. И опять – это был ответ на пробел в моем блокноте.

– О, уже подъехали к регистрационному центру, – заулыбался историк, плавно опуская гравимобиль на парковочную площадку. – Космопорт Новоантареса – одно из самых оживленных мест в городе. Здесь можно встретить представителей десятков инопланетных рас. Не пугайся, они в большинстве своем дружелюбны.

Глава 12. Космопорт

Воздух на улице был теплее, чем в магазине, и пах той же тонкой свежестью, что и весь этот город – не дымом, не пылью, не людьми, а чем-то легким, почти аптечным. Прохожие текли мимо нас в обе стороны, никто на нас не смотрел. Мы шли вдоль стен – широким размашистым шагом, как идут двое знакомых, у которых есть пять минут до встречи.

Парень молчал секунд десять, видимо, обдумывая, с чего начать.

– Слушай, – наконец сказал он, – слухи такие до меня доходили.

– Какие?

– Что феномен пространственно-временного искривления пытались использовать для перемещений во времени. Я подчеркиваю – слухи. Никаких официальных публикаций я не встречал, и в академических кругах об этом не говорят. Но если в баре ночью развязать кому-нибудь язык – особенно из старших, особенно после второго бокала, – иногда всплывает, что эксперименты были. И что результатов, по официальной версии, не было.

Он усмехнулся коротко.

– Из чего, как ты, наверное, понимаешь, можно сделать ровно один вывод: либо результатов действительно не было, либо были, но всех причастных ученых держат взаперти. Однако ты мог случайно к нам попасть, либо какой-нибудь секретный эксперимент завершился удачно.

Он говорил быстро, ровно, без пауз, как человек, которому эта тема привычна.

Я слушал и пытался отметить про себя, что меня в этом коробит. Не сами слова – слова были разумные. То, что у обычного парня в магазине эта тема, оказывается, идет не как «я тут случайно услышал», а как «я этим интересовался, изучал, делал выводы». Слишком хорошо разложено. Слишком готово.

Историк, подумал я. Хорошо. Историк.

Мы свернули с главной улицы в переулок, помельче и потише. Здесь воздух был еще прохладнее, и сверху не пролетали машины. Только узкие пешеходные мосты-трубы крутились над нашими головами.

– Подожди-ка, а до Великой войны разве что-то подобное было? – спросил он, продолжая разговор сам с собой больше, чем со мной. – До Великой войны человечество только-только начинало выходить за пределы собственной системы. Я имею в виду – собственной звездной системы. Гипердвигатели появились уже в эпоху Объединения. А пространственно-временные исследования – это вообще третья эра, после открытия порталов и их обратной инженерии. Так что если ты, как ты говоришь, помнишь жизнь до Великой войны – то технологически перемещение должно было… ну, либо быть случайным, либо вытащить тебя из какого-то сильно секретного и сильно более позднего эксперимента, в котором ты оказался жертвой.

Он на секунду задумался, потом продолжил, как будто меня уже нет:

– Хотя, погоди, есть и третий вариант. Манипуляция с памятью. Тоже очень секретные исследования. Тоже ходили слухи. Берешь человека, например, с какой-нибудь системы Аппогея, переписываешь ему память, и он искренне думает, что прожил жизнь в каком-нибудь… ну, не знаю, в двадцать первом веке Земли. Со всеми деталями, со всеми эмоциями. Память – она же не в том, что было, а в том, что мозг считает воспоминанием. Вот и все.

– Удобная теория, – сказал я.

– Удобная. – Он пожал плечами. – Но если кто-то у тебя спросит, кто ты и откуда – твоя история про Великую войну будет звучать опаснее любой манипуляции с памятью. Лучше говори, что с Аппогеи. У тебя поведение точно аппогейское, между нами говоря: про электронных продавцов не знаешь, нейродатчика нет, читать даже не умеешь – стопроцентно консервативная провинция. Спишут на культурный шок.

– Я не знаю про Аппогею ничего, кроме того, что вы только что сказали.

– Этого хватит на первое время. Это, между прочим, в каком-то смысле и правда: люди оттуда прилетают сюда с такой кашей в голове, что ничего вспомнить не могут. Так что версия рабочая.

Он снова посмотрел на меня – внимательно, спокойно, без давления.

– Кстати. Меня зовут Дмитрий. А тебя?

Я на секунду заколебался.

Имя – единственное, что у меня здесь осталось от меня самого. Я мог соврать ему, придумать любую легенду, наплести любых биографических подробностей, согласиться на любую систему Аппогея, но имя не хотелось менять.

– Костя.

– Костя, – повторил он с интересом, как будто примерял имя на слух. – Старое имя. Хорошее. Очень хорошее, не современное. Где-то в тех самых легендах про дописьменный период такое имя, мне кажется, попадалось. Рад знакомству.

Он протянул руку.

Я пожал. Рука у него была обычная – теплая, человеческая, не как каменно-жесткая ладонь Амоса. Просто кисть здорового парня лет двадцати пяти.

– Так, – сказал Дмитрий. – С чего бы начать. Раз уж ты по-настоящему ничего не помнишь – а я почему-то склонен в это верить, потому что таких реакций у людей не симулируют, – то мне проще всего начать с того, что у тебя под носом и о чем ты, наверное, вообще не думал. С возраста.

– С возраста? – не понял я.

– Ага. Никто из аппогейцев, когда я у них там был, не верил, что я почти пятьдесят лет изучаю историю и культуру…

– Пятьдесят лет?! – перебил я рассказчика, не уловив соответствия с его молодым внешним видом.

– Вот, ответил как истинный аппогеец, – рассмеялся Дмитрий. – Насколько мне известно, то только там колонисты живут где-то до восьмидесяти-девяноста лет. А у нас все иначе. И мне, например, семьдесят два.

Он чуть приподнял подбородок и кивнул в сторону потока прохожих.

– Видишь ту женщину? В синем плаще?

Я посмотрел.

По другой стороне улицы шла женщина, на которую я бы дал лет тридцать – может, тридцать пять. Светлые волосы, ровная походка, ничего особенного.

– Вижу.

– Смотришь – и видишь молодую. По нашим меркам ей где-то под сотню. Может, чуть меньше, чуть больше. Видишь, у нее уголки глаз чуть напряжены, тонкие морщинки? Это первый возраст. У вас в твоем прежнем мире такие появляются у женщин лет в двадцать восемь. У нас – в семьдесят пять-восемьдесят. Если говорить в общем, то до двадцати лет люди растут как у вас. А дальше все медленнее: тот темп старения, который у вас идет от двадцати до шестидесяти, у нас растягивается до ста семидесяти. А вот после ста семидесяти разрушение организма идет стремительно – лет за десять-пятнадцать все.

– И до скольки в среднем живут?

– В среднем – около ста восьмидесяти. Но это в среднем. Кто-то живет сто шестьдесят. Кто-то двести. По стандартному распределению. Главное, что мозг сдает раньше тела. Тело можно как-то поддерживать почти бесконечно – есть процедуры, регенерация, замены, – а вот продлевать жизнь мозгу только через импланты, которые лишь единицы могут себе позволить.

– А Вечный Император через импланты продлевает себе жизнь?

– Нет, ты что? Он из нейпсиликов, а некоторые из них, особенно, Трансценденты – это те, у которых глаза странные – могут жить столетиями.

Мы шли. Воздух стал еще прохладнее. Дмитрий говорил уже тише, почти задумчиво.

– Ваалстанин же превосходит их всех. Он жил задолго до основания Империи. По разным неофициальным легендам – несколько тысячелетий. Его авторитет настолько велик, что все другие разумные расы Империи добровольно склонились перед ним, признав главенство человечества. Это, между прочим, единственный известный истории случай, когда сотни с лишним разумных рас приняли над собой одного правителя одной расы и не передрались за две тысячи лет.

Историк сделал небольшую паузу, как будто собираясь с мыслями.

– Вот только никто не видел Императора лично уже почти сотню лет. Только на голограммах, на мероприятиях, через посредников. Он правит, но не показывается. Эх, – парень коротко вздохнул, – как же хотелось бы его увидеть. Хоть раз. Понимаешь, для историка такая возможность – это…

Он не договорил. Махнул рукой.

Мы прошли еще перекресток. Я молчал, переваривая тему долголетия, а собеседник уже переключился на другую тему сам.

– Так, вернемся к тому, что для тебя в первую очередь важно. Ты ничего не сможешь купить, пока не зарегистрируешься.

– Я как раз туда и шел.

– Куда?

– В регистрационный центр. В космопорт.

– Ясно. Это ты, наверное, тоже не помнишь, поэтому я расскажу. – Он на ходу подкинул мне одну ладонь, как если бы подбрасывал монету. – Регистрируешься – получаешь нейродатчик. Маленькая такая родинка на мочке уха. У всех граждан Империи стоит. Всех – это вообще всех, людей и других рас. Без него ты в любой системе видим как «нелегал».

– А что, если, например, ухо потерял? Сразу в нелегалы запишут?

– Нет, ты что? Как бы так сказать?.. Нейродатчик проникает в головной мозг, а эта точка является лишь кнопкой управления, которая не обязательно располагается на ухе.

– Звучит сложно…

– Ты не заморачивайся. Просто знай, что материальный носитель виртуального паспорта нужен абсолютно для всего, не только для покупок чего-либо. Его полное название: «Индивидуальный нейроволновой датчик связи». Коротко: ИНДС. Как сказал ранее, он обязателен. Полиция, патрули, стражи, не знаю, как у вас они называются… В общем, они обязаны нелегалов задерживать. Ну, как у тебя в прошлой жизни ловили нелегальных эмигрантов, наверное.

– И отправляют в колонии, – добавил я.

– Ты об этом откуда знаешь? – он удивился.

– По-моему, мне уже об этом кто-то говорил.

– Может, я? – он на секунду задумался. – Слушай, я, кажется, говорю быстрее, чем сам слышу. Извини, если что. Да, отправляют в колонии. Не в тюремные колонии, заметь, а в социальные – это разные вещи. Первые располагаются на изолированных планетах, а вторые – на планете проживания. В социальных колониях содержат людей, которые не приносят пользу обществу, то есть тех, у кого количество сед на виртуальном паспорте обратилось в ноль. Система это видит и таких «нулевых» объявляют в розыск. Находят всегда. Без нейродатчика – это нелегал. Это автоматически непольза. Поэтому – тоже в социальную колонию, пока не выяснят, что с тобой делать.

– И что там делают?

– Работают. Тяжелый ручной труд, не самые приятные условия. Так заставляют приносить пользу обществу. Через какое-то время выпускают, если все в порядке.

Он сказал это легко, будто ничего страшного, и пошел дальше.

Я промолчал.

В блокноте, который сейчас лежал где-то в моей времянке, у меня были страницы, исписанные именно про такую систему. «Принцип восходящей справедливости». Иерархия по полезности. Чем больше вкладываешь в общее благо, тем больше получаешь. Я тогда даже формулу выводил, вечером после пар, в перерыве от нейросетей. У меня было красиво на бумаге.

А Дмитрий сейчас рассказывает про колонию для тех, кто не вписался в формулу. Спокойно, между делом.

– Кстати, – добавил он быстрее, и тон его опять стал легким, – про оплату. Если хочешь сегодня поесть, тебе не помешает поскорее зарегистрироваться. До космопорта тебе пешком еще километров десять. Пешком – это часа два-три, если без остановок, а ты, я смотрю, на ногах с раннего утра. Давай я тебя подброшу, мне в любом случае там кое-кого навестить надо. Заодно по пути я тебе еще пару вещей про местные правила расскажу, чтобы тебя на регистрации не съели за культурный шок. Ну как, идет?

Что-то в этом внутри у меня пошатнулось. Не сильно. Просто как первая трещина по стеклу.

И вдруг я заметил, что мы остановились у его машины.

Гравимобиль был небольшим, аккуратным, темно-зеленым, без колес, с мягко светящимся под днищем голубоватым ореолом. Открытая водительская дверь беззвучно опустилась к Дмитрию, как лепесток. Никакого пульта в его руке я не заметил – машина, видимо, сама знала своего владельца.

Парень не торопил. Стоял рядом с открытой дверью, голограмма списка снова появилась у него в ладони, он рассеянно смотрел на нее, как будто проверял, не забыл ли что-то купить, и заодно давал мне время на принятие решения.

Я зашел в магазин, в котором был первый раз в жизни. Через минуту ко мне сам подошел человек, говорящий на моем древнем языке. Этот человек оказался историком ровно той эпохи, из которой я. Он легко поверил в «потерю памяти». Потом еще легче – в «жизнь до Великой войны». Сразу подсунул готовую легенду – система Аппогея. Сразу повел к машине. Сразу выяснилось, что «там кое-кого навестить надо».

Это могло быть маловероятной цепочкой совпадений.

Но, скорее всего, это мог быть чей-то умысел.

Также это могло быть что-то третье.

Я украдкой посмотрел на него. Он стоял у двери, спокойный, без напряжения. Не уговаривал. Не торопил. Просто ждал моего решения.

Если бы он начал давить – я бы отказался, но он не давил и казался искренним.

Вот только Марк со Стерлингом тоже казались искренними.

У меня было ровно две опции. Сесть в машину и довериться. Или не сесть и продолжить идти пешком еще несколько часов под открытым небом, где меня может остановить любой патрульный, увидевший нелегала, и спросить документы, которых у меня не было.

– Спасибо, – сказал я. – Подбросьте.

Дмитрий сел на место водителя, а я рядом с ним. Дверь беззвучно поднялась и закрылась за моей спиной.

Внутри пахло чем-то легким – то ли мятой, то ли чаем, то ли чем-то таким же ненавязчивым. Сиденья были мягкие, обтянутые чем-то под ткань. Я ожидал, что здесь не будет никаких приборных панелей, никакого руля, как в машине Марка. Но, на удивление, этот гравимобиль будущего изнутри отдаленно напоминал автомобиль моего времени.

– А пристегиваться надо? – спросил я, оглядываясь по сторонам в поисках хоть каких-нибудь ремней.

– Сама пристегнет, – Дмитрий кивнул, и в ту же секунду что-то невидимое мягко обняло меня поперек груди и плеч. Не лента. Не упряжь. Что-то полевое, упругое, как будто на меня надели жилет из теплого тумана. – В случае удара или резкого маневра поле затвердевает, втягивает тебя обратно в кресло. До тех пор тебе разрешено двигаться.

Я не успел толком этому удивиться, как тут же по всему моему телу прошел резкий короткий разряд – будто мне с двух сторон одновременно ткнули в плечи проводами от батарейки. Не больно. Но недвусмысленно. Я непроизвольно напрягся.

Дмитрий сидел рядом и пальцами пробегал по голографическим панелям – заводил гравимобиль, наверное.

– Что-то сейчас… – начал я.

– А, это поле подстраивается под тело, – он не поднял глаз. – У всех чуть по-разному. Не пугайся, разово. Сейчас машина под тебя откалибруется и больше дергать не будет.

Я кивнул и промолчал.

Объяснение было разумным, но что-то в нем меня насторожило.

– Так, на чем я остановился? – сказал он тут же, не дав паузе разрастись, и ткнул себя в висок. – Седы. Ты, главное, держи в голове одно: как только зарегистрируешься, у тебя их будет десять.

– Десять – это сколько?

– Десять – это мало. – Он усмехнулся горько. – С десятью сед не прожить одному, нужна помощь родственников, друзей… ну, всех, кто рад поделиться своим благополучием.

Гравимобиль под управлением историка плавно поднялся над парковкой и пошел по одной из нижних трасс, между зданиями, на высоте примерно третьего-четвертого этажа. Я наблюдал, как мимо нас вверх разбегались стены небоскребов, разделенные на этажи поясами цветных вывесок. Снизу лежал тротуар, по которому я еще пятнадцать минут назад шел сам. Дмитрий тем временем продолжал:

– Например, на десять сед купить хлеба в неделю сможешь только три батона стоимостью три сед каждый. Через неделю столько же. Хлеб относится к типу товара «продукты питания». Всего их разрешается приобрести на сумму в пять раз большую количества твоих сед, то есть пятьдесят. Допустим, три батона, пять литров воды, это уже девятнадцать сед, литр молока, пачку масла, уже тридцать два, полкило вареной колбасы, уже сорок два, и дешевого сыра четыреста грамм. Всего пятьдесят сед. Другие продукты питания в течение этой недели ни один продавец не выдаст. Но если ты еще не привык к местной воде – поверь, лучше не пить ее сырой первое время. Так что ушел на кипяченую, на чай, и седы пошли быстрее.

Я сравнил эти десять сед со студенческой стипендией, которой хватало лишь на гречку с яйцами. Без помощи родителей или подработки было не обойтись.

– А восполняются они как?

– Еженедельно обновляются. А вот максимальный лимит повысить можно только с помощью работы. Один сед в несколько месяцев, если работаешь добросовестно и нарушений нет. Два-три сед, если внесет заметный вклад в развитие Империи. Не работаешь – седы снимаются. В общем, система сложная, гибкая.

– И от количества сед зависит, что ты можешь купить?

– Не «что», а «сколько». Причем с некоторыми нюансами. Например, у тебя сто сед . Это не значит, что сможешь получать по тридцать три батона в неделю. Ограничение в первую очередь зависит от потребностей, в частности от наличия близкой родственной связи с детьми или с пенсионерами, за которых ты отвечаешь. У меня, допустим, маленьких детей нет, а правнуки не считаются, ведь не я их воспитываю. Детьми считаются люди, которые не совершали противоправных действий и не имеют даже пятнадцати сед. А первые десять выдают только в двадцать один год, когда получаешь материальный носитель виртуального паспорта несмотря на то, что сам паспорт создается при рождении. Так вот, я могу в неделю получить только пять батонов, имея шестьсот пятьдесят пять сед. Ну, не точно так считается, но идея такая.

– А техника? Жилье?

– Похожая схема, но с одним важным правилом. Нельзя купить то, что у тебя уже есть. Если у тебя уже есть гравимобиль – второй ты не возьмешь. Если у тебя есть квартира – вторую не купишь. Хочешь больше – продай первое, потом покупай. И не накопишь чрезмерно, и спекулировать не будешь, и лишнего никто не возьмет. На неомиты, правда, эти правила не действуют – это валюта свободного обращения, как раньше деньги были. Их ты можешь копить, тратить, на них никто не смотрит. Но и достать их сложнее. Они идут через крупные межсистемные сделки, через инвестиции, через премии Императора. Простой человек неомитов почти не видит. Я сам за всю жизнь от силы несколько тысяч скопил.

– А зачем они вообще нужны параллельно с седами? Если седы – для простой жизни, а неомиты – для крупных сделок, то почему не сделать одну валюту с большими лимитами?

– О-о, – Дмитрий повернулся ко мне с интересом. – Ты молодец. Ты поймал самое главное.

– Что?

– Дело не в удобстве. Дело в том, что седы – это разрешение. А неомиты – это собственность. Седы тебе выдают за полезность, и забирают за бесполезность. Ты их на руки не получаешь, они только числятся. А неомиты – они твои. У тебя их можно отнять только через суд или конфискацию. Ты их можешь хранить, копить, дарить, передавать по наследству.

Историк перестроил гравимобиль в другой ряд, повыше.

– И вот теперь смотри. Если бы существовала только одна валюта, у Империи был бы выбор: либо сделать ее собственной – и тогда все стали бы зависимыми от государства, что уже на грани рабства, – либо сделать ее свободной, и тогда никто не стал бы работать на государство, потому что все могли бы существовать на накопления. А две валюты – это компромисс. Седы держат тебя в системе в повседневности. Неомиты позволяют системе притвориться, что у тебя есть собственность.

– Притвориться?

Он улыбнулся одной стороной рта.

– Я говорю как историк. Историки видят систему через триста лет после ее введения. И чаще всего то, что в учебниках называется «справедливое распределение», на практике называется «удобный механизм». Седы выдаются государством. Неомиты тоже изначально выдаются государством – других-то источников у них нет. Так что если копнуть, обе валюты у тебя из одного источника. Просто одну государство оставляет себе право забрать в любой момент, а вторую обещает не трогать. И обещает довольно искренне. Пока ты ему не помешаешь.

Он замолчал.

Я тоже молчал. Думал.

В блокноте у меня было: общество без денег. Полностью. Распределение по полезности. Я не додумал тогда, как избежать злоупотреблений, и парадокс «идеального общества» меня тогда же остановил.

Здесь, видимо, придумали как. Или сделали вид, что придумали. Седы заменяют деньги, но не до конца, потому что неомиты остались. Иерархия возможностей, свойственная любой денежной системе, никуда не делась – ее просто видоизменили. Кто-то имеет десять сед, кто-то тысячу, а кто-то – премии Императора в неомитах, на которые можно купить элитный дом в небе, а не однокомнатную в нижнем городе.

Это не мое «идеальное общество». Это элегантная маска на стандартной иерархии. Мне в моем блокноте таких поправок не хватало.

– Ясно, – сказал я наконец.

Дмитрий посмотрел на меня сбоку и, кажется, что-то прочитал по моему лицу.

– Сложновато? – спросил он сочувственно.

– Нет, – я улыбнулся коротко. – Скорее знакомо.

– Знакомо?

– Был у нас… примерно похожий концепт. Только не дошел до реализации.

Дмитрий замедлил шаг.

– Постой, – сказал он. – Ты говоришь, что в твоем времени, до Великой войны, кто-то проектировал такую систему?

– Не государство проектировало. Молодежь обсуждала. На бумаге. Идеи.

– И что говорили?

– Что иерархия по полезности – это лучше, чем иерархия по деньгам.

Дмитрий долго молчал.

Потом тихо сказал:

– Идея, в общем, хорошая. Просто она тоже не работает в чистом виде. У нас тут больше тысячи лет занимались тем, чтобы заставить ее работать, и видишь – пришли к двум валютам, к лимитам и к колониям. И все равно есть кварталы, где люди живут на десяти сед, и есть кварталы, где живут на тысяче.

Он пожал плечами.

– Идеального общества нет. Есть только разное распределение боли. Но об этом лучше лишний раз не говорить.

Я взглянул на него.

Это была первая фраза за все наше знакомство, в которой я услышал не «дружелюбного ученого, любителя древности», а кого-то старше. Кого-то, кто думал об этом всерьез, и кто, возможно, на эту тему уже устал.

– Так, – произнес он после небольшой паузы. – Что я там еще не успел рассказать? Ах, да. Штрафы.

Гравимобиль спустился в самый нижний ряд. Наверное, дорога уже подходила к концу.

– Уронишь бутылку и не уберешь – минус пять сед, а если их уже нет, то шесть месяцев бесплатной уборки в этом месте в белой форме.

В белой форме. Нулевые.

Я вспомнил вчерашних «белых» на улицах: молчащих, в одинаковых робах, без обуви, безмолвно убирающих, всеми обходимых.

– А если я кому-то нагрублю?

– Могут снять один. Зависит от тяжести.

– А если я ударю?

– До десяти, плюс обязательное психологическое обследование, плюс ограничение на свободное передвижение в течение трех месяцев. Если ударил из самообороны – снимают до трех и штрафной обязательный курс, потому что должен был не доводить до конфликта. Бить нельзя почти ни в каких обстоятельствах, кроме защиты ребенка. Но ситуации бывают разными. Поэтому могут и оправдать.

– А если убью?

Дмитрий чуть приподнял бровь.

– А ты планируешь?

– Я уточняю границы.

– Все седы списывают сразу, всю собственность конфискуют, отправляют в тюремную колонию на десятилетия, обычно пожизненно. Дети преступников могут проживать там же. Повторяю, что такие колонии – это не наша Земля. Это отдельные планеты, специально сконфигурированные. Возвращаются оттуда не все.

Он сказал это холодно.

– А если убить случайно?

– Подавляющее большинство случайных убийств у нас уже исключено. Гравимобили без сбоев. Оружие сертифицировано и без причины не выстреливает. Бытовые падения не приводят к смерти, потому что в каждом доме есть сенсоры и ассистенты – поднимают, вызывают помощь. Случайно убить кого-то у нас – это надо постараться. Поэтому если ты «случайно» убил, к тебе уже относятся с подозрением. Расследуют, проводят нейроволновой контакт. И если правда случайно – три года социальной колонии. Если выяснится, что не совсем случайно – тюрьма.

Я подумал и спросил:

– А если умру я?

Он не сразу понял.

– В смысле?

– В смысле, у меня сейчас десять сед. Если я умру, то что станет с моими седами? С моими неомитами, если бы они были?

– А, – он коротко улыбнулся. – Ну, если у тебя есть наследники, – переходят. Если нет – возвращаются государству. У тебя есть наследники?

– Нет.

– Тогда государству.

– А мое имущество?

– Если зарегистрировано – туда же.

Я кивнул.

То есть в этой системе одинокий человек оставляет после себя все в общий котел. Семья – собирает капитал поколениями. Логика «ячейки общества» здесь не идеологическая, а финансовая. Плодишься – копится. Не плодишься – возвращается. И правительство не вкладывало ни одного слова в проповедь традиционных семейных ценностей: оно просто построило систему так, что люди начнут жениться, потому что иначе их жизнь обнулится.

Это было умно. Жестоко и умно. И опять – это был ответ на пробел в моем блокноте.

– О, уже подъехали к регистрационному центру, – заулыбался историк, плавно опуская гравимобиль на парковочную площадку. – Космопорт Новоантареса – одно из самых оживленных мест в городе. Здесь можно встретить представителей десятков инопланетных рас. Не пугайся, они в большинстве своем дружелюбны.

Глава 13. Регистрация

Внутри было просторно. Высокий потолок, прозрачные перегородки, длинные ряды кресел вдоль стен. Очередь многоуровневая, разделенная на сектора, и каждый сектор отвечал за свою категорию посетителей. Местных. Командировочных. Беженцев. Имперских граждан с других планет. Иностранных гостей. Несколько коридоров, и над каждым висели те же руны, плюс – почему-то – отдельные обозначения в виде графических иконок: силуэт человека, силуэт нофри, силуэт глорха, силуэт лауна, плюс пятый, шестой и далее, которых я узнать не мог.

В очереди сидели в основном иностранцы. Я бегло оглядел. Несколько нофри. Двое глорхов в углу. Одна лауна в дальнем кресле, в плотно облегающем костюме с подсветкой, и я намеренно не стал смотреть в ее сторону. Еще несколько существ, разглядеть которых у меня пока не было ни сил, ни времени.

Очередь была длинной.

Дмитрий не пошел к концу. Он подошел прямо к одной из стоек регистратуры – невысокому круглому терминалу в центре зала, за которым сидела молодая женщина с двумя голограммами в воздухе. Я последовал за ним, державшись чуть сзади.

Дмитрий что-то ей сказал на имперском, тихо, с дружелюбной интонацией. Женщина кивнула, провела пальцем по голограмме, и через несколько секунд в воздухе над терминалом появилась новая запись. Дмитрий обернулся ко мне.

– Записал. Где-то через десять минут тебя вызовут в кабинет четыреста пятьдесят третий.

– А очередь?

– Со мной – без очереди. Я тебя как сопровождающий гражданин с подтвержденным маршрутом провожу по академическому пропуску. Это рабочая практика, – Дмитрий улыбнулся, но я заметил, что улыбка была чуть быстрее, чем нужно. – Историкам, которые работают с приезжими, такое часто разрешают.

Я промолчал. И пока мы ждали, Дмитрий с кем-то разговаривал по телефону.

Вскоре в воздухе над нами раздался голос – спокойный, женский, но синтетический:

– «Костя из системы Аппогея, пожалуйста, пройдите в кабинет четыреста пятьдесят три».

Не «Константин». Костя. Уменьшительная форма, которую я Дмитрию назвал между делом, в магазине. Которую системы регистрации использовать не должны. Которую, очевидно, Дмитрий вписал в их систему сам, рукой.

Я обернулся к нему.

– Костя?

Он пожал плечами с той же улыбкой.

– А что, ты не Костя? Ты сам так представился. Я записал, как ты сказал. В твоей анкете будет «Константин», но в системе вызова – то имя, которым ты предпочитаешь, чтобы тебя называли. Это нормальная имперская практика. Ты потом можешь поменять, если захочешь.

К нам уже подъехал маленький серебристый робот на колесах. Он деликатно, словно на цыпочках, обошел двух нофри в очереди, не задев ни одного и шепча на их языке какие-то извинения. Потом повернулся ко мне и протянул узкую металлическую руку.

– Костя из системы Аппогея, – сказал робот, – следуйте за мной.

Дмитрий мне махнул на прощание.

– Я тут еще некоторое время побуду, надо решить свои дела. Найдешь по нейродатчику, как получишь его. Удачи, Костя. И, – он чуть подмигнул, – ничего, что могут запомнить, не говори.

– Что не говорить?

– Ничего. Анкеты сегодня заполняются, конечно, в обычном режиме, но у тебя случай нестандартный. Кто-нибудь обязательно начнет расспрашивать. Старайся короче и проще. Беру на себя смелость напомнить: ты – амнезийный гражданин неустановленной планеты, скорее всего из системы Аппогея, ничего не помнишь, всему благодарен. Этого хватит.

Историк улыбнулся, развернулся и пошел, чувствуя удовлетворение от того, что только что подсунул мне инструкцию, как обвести систему за десять минут до встречи с ней.

Я посмотрел ему вслед.

И пошел за роботом.

***

В кабинете сидела молодая девушка – лет двадцати, может, двадцати двух, – окруженная в полукруге пятью голографическими экранами. Темные волосы заплетены в две косы, мягко свисающие на плечи. Глаза – поразительно зеленые, с длинными ресницами. Она крутилась в кресле от одного экрана к другому, тонкие пальцы пробегали по светящимся поверхностям с такой скоростью, какой у меня в институте печатали разве что ассистенты с десятилетним стажем.

Когда я вошел, она даже не сразу оторвалась от своих экранов. Только по звуку открывшейся двери чуть подняла глаза, и тут робот, привезший меня в кабинет, что-то ей коротко сказал на имперском.

Девушка посмотрела на меня. Уставшим, привычным взглядом регистратора в шестой час смены.

– Здравствуйте, – сказал я. – Я пришел зарегистрироваться.

– А? – Она прикусила нижнюю губу, машинально, без намека на флирт, как будто это была ее привычка. Потянулась к голографическому листу, взяла его и нашла нужный пункт. Текст определенно читала. – Следуйте за помощником… пройдите все процедуры... затем возвращайтесь обратно.

– Спасибо.

Регистраторша кивнула, уже глядя обратно на свой экран, и я ее больше не интересовал.

Я вышел в коридор. Дверь за мной мягко закрылась.

«Все процедуры». Звучит обнадеживающе.

***

Сначала меня накормили.

Я не сразу понял, что меня ведут именно за этим. Робот провел меня по внутреннему коридору в длинный светлый зал со столиками – что-то вроде столовой, только без раздачи и без касс. На каждом столе стояла плоская панель, и человек или нечеловек, садившийся за стол, что-то на нее нажимал – после чего из специального люка в столе через несколько минут поднимался поднос с едой.

Робот поставил меня в очередь – а очередь была короткой – и через минуту вежливо подвел к свободному месту. При этом что-то объяснял на имперском.

Наверное, русский язык в него не заложен.

Как мне показалось, кормление является стандартной процедурой для прибывших гостей, которые явно устали с дороги и были голодны.

Сел на указанное место, и перед глазами возникло меню. У меня еще что-то спрашивали, но я лишь молча кивал, не понимая, о чем идет речь. Голос смолк, и через две минуты передо мной поднялся поднос. На подносе – что-то вроде горячей каши с темными вкраплениями, кусок хлеба, прозрачная бутылка с водой и небольшая чашка чего-то напоминающего бульон. Вилка. Ложка. Никакого ножа. Пахло вкусно.

Через минуту за мой столик подсели двое нофри – те самые полутораметровые, в шарпеистых складках. Они посмотрели на меня с любопытством, переглянулись и оба коротко кивнули. Один из них – пожилой, с поседевшей шерстью на висках, – неожиданно подвинул ко мне поближе свою тарелку с хлебом. Что-то тихо сказал на своем языке. Кивнули на еду, явно намекая, что она теперь принадлежит мне.

Я тупо смотрел на этот хлеб.

Двое разумных существ из другого вида подсели ко мне, первому встречному, и поделились со мной едой. Не потому что меня узнали. Не потому что им заплатили. А потому что – увидев нового, тревожного, незнакомого, – поделились. Как поделились бы в плацкартном вагоне.

Кивнул и аккуратно взял один кусок.

– Спасибо, – сказал я.

Старший нофри улыбнулся – широко, складками всего лица. Молодой повторил то же самое, только моложавее. Они продолжили свой разговор между собой, не вовлекая меня, но иногда, кажется, обо мне.

Я ел и смотрел в свою кашу.

Впервые за двое суток я ел еду, которую не приготовили не по чьему-то плану. Стандартное казенное меню в стандартной казенной столовой, среди других регистрирующихся, по принципу «что положили – то и поел».

И впервые за двое суток мне было спокойно.

Я доверял этой еде не в смысле «не отравлена ли». Я доверял ей по другой причине. Эта еда была общей. Никто специально для меня ее не готовил, никто заранее не подумал, чем меня кормить, никто не выучил мой язык, чтобы со мной поговорить за этим столом. Я был просто одним из посетителей.

Доел. Сказал «спасибо» нофри, которые в ответ опять лишь кивнули. Встал. И пошел за роботом дальше.

***

Следующие три часа я провел в кресле под прозрачным куполом, на голове у меня была сетка из тонких металлических нитей, а вокруг по очереди подходили три специалиста – пожилой мужчина-глорх, лауна в облегающем костюме (я сразу постарался отвернуться) и нофри-техник.

Три часа они строили мою «языковую модель».

Сначала молчали. Я тоже молчал. Они смотрели в свои экраны, я смотрел в потолок. Купол надо мной был полупрозрачным, и сквозь него я видел смазанные тени – кто-то шел по верхнему этажу.

Потом пожилой глорх заговорил со мной через переводчик-коробочку, стоявшую на штативе у моей головы. Голос у переводчика был ровным, синтетическим, без интонаций, прям как у дикторов на электротабло.

– Скажите, пожалуйста: «один».

– Один.

– Скажите, пожалуйста: «два».

– Два.

– Скажите, пожалуйста: «много».

– Много.

И так далее. Цифры. Дни недели. Месяцы. Цвета. Названия частей тела, направления, предлоги. Иногда коробка повторяла мое слово на моем же языке – синтезированно, искаженно, как будто учила мой голос. Иногда – нет, повторяла на чужом, и спрашивала меня «понимаешь?». Я не понимал.

Потом перешли на грамматику. Меня просили произносить целые фразы. «Я иду в магазин». «Я ходил в магазин». «Я завтра пойду в магазин». «Если бы я пошел в магазин, я бы купил хлеб». На каждой фразе в одном из экранов техника-нофри вспыхивало что-то синее – видимо, что-то распозналось. На некоторых фразах синее не вспыхивало, и тогда меня просили повторить. Иногда – просили перефразировать. Иногда – просили перевести. Я не всегда понимал, что от меня хотят.

Конечно, все это забавно смотрелось со стороны. Сначала я что-то говорил в невзрачную коробку, а затем прислушивался к синтезированному голосу, исходящего из нее, тогда как сам инопланетянин проделывал те же операции, мило при этом улыбаясь, если только это можно было называть улыбкой, особенно у глорха, оскаливающего свои клыки.

Но тут случилось странное.

На одном из вопросов – техник-нофри что-то сказал на имперском – у меня в голове дернулось. Я не понял слов, но я почти понял смысл. Не как переводят с иностранного, а так, как будто ответ уже был у меня в голове, и нужно было только выдернуть его. Это длилось полсекунды. Потом ушло.

Я не показал виду.

Но техник это, кажется, заметил. Он переглянулся с пожилым глорхом. Они тихо – на имперском – что-то обсудили. Пожилой нахмурился, посмотрел на меня внимательнее и что-то проговорил. Когда он закончил, то спустя секунду коробочка-переводчик синтезированно повторила его слова на моем языке:

– Господин Костя, у вас бывало в прошлом обучение нашему языку? Может быть, давно? В детстве? Может быть, во сне?

Нет, врач, у меня не было никаких контактов с вашим языком. Никаких навещающих меня Мудрецов в белой комнате. Никаких сновидений с инопланетным голосом, после которых я просыпаюсь и читаю руны на корешках книг. Совершенно нет.

– Нет, – сказал я ровно. – Никогда.

Коробочка перевела, и пожилой посмотрел на меня еще одну секунду. Потом кивнул и вернулся к экрану.

– Иногда, – сказал он, не глядя в меня, – у пациентов с потерей памяти всплывают кусочки, не связанные с их явной биографией. Языковая. Музыкальная. Моторная. Это называется фрагментарной памятью. Если что-то всплывет у вас, не пугайтесь. Это нормально. Скажите своему врачу.

– Скажу, – сказал я.

Лауна все это время практически не говорила, но, как я понял, ее участие было решающим, так как именно она смогла разобраться в чужой языке.

Когда специалисты закончили, глорх снял с меня сетку и сказал, протягивая мне невзрачную коробочку-переводчик:

– Готово, господин Костя. Языковая модель построена. Сейчас все разумные существа в этом отделе смогут с вами говорить через это устройство. На вашем языке. До тех пор, пока не получите свой нейродатчик. Перевод будет максимально сухим, потому что мы сейчас только установили базу, а доводка системы пойдет со временем по мере вашего использования. Через месяц все будет естественнее. Через год – практически безупречно.

Я кивнул.

– Спасибо.

– И, – он на секунду остановился, – добро пожаловать в Империю Вларос. Теперь вас смогут зарегистрировать.

***

После сетки меня повели на сдачу анализов. Практически все то же самое, что и при оформлении пропуска на территорию Цитадели. Робота-помощника уже было не видать, но этот пугающий глорх любезно сопроводил до нужного кабинета.

Затем началось анкетирование.

Анкета заполнялась в маленькой комнате, за столиком, с молодой женщиной-человеком. Она спрашивала, я отвечал, а наши слова автоматически переводились в синтезированный голос из коробочки, которую положил на столе.

На этот раз, в отличие от Цитадели, анкеты составлены на имперском языке, то есть написанный текст мне был совершенно не ясен, а мои каракули, должно быть, тоже мало кто разберет, поэтому все анкеты озвучивались и заполнялись устно.

– Полное имя?

– Константин.

– Фамилия?

Я секунду помедлил. Дмитрий мне в магазине посоветовал: «говори, что из системы Аппогея». Дмитрий же меня записал в системе как «Костю». Логично было идти дальше по той же линии.

– Аппогеев.

Она ничего не дрогнула в лице. Записала.

– Дата рождения?

– Я не помню точно.

– Приблизительно?

– Я вообще плохо помню. У меня провалы.

– Приблизительный год?

– Я могу назвать год по своему внутреннему ощущению, – медленно сказал я, – но не уверен, что он совпадает с реальным значением.

– Назовите.

Я сглотнул.

– Тысяча восемьсот пятнадцатый, – я не был уверен в правильности понимания местного летоисчисления, поэтому назвал именно ту дату, которую указывал в Цитадели.

Она посмотрела на меня. Просто посмотрела. Не подняла бровь, не переспросила, не переглянулась с кем-то невидимым. Записала «1815, по внутреннему ощущению».

– Место рождения?

– Я не помню.

– Планета?

– Не помню.

– Провинция?

– Не помню.

– Вы прибыли в Новоантарес каким способом?

– Не помню.

– Дата прибытия?

– Не помню. Я очнулся... вчера утром в чужом доме. Вот это я помню. До того – провалы.

Она кивнула. Записала.

И так далее. Я говорил «не помню» примерно на двадцать вопросов подряд. Она ни разу не возмутилась. Не запросила уточнений. Не вызвала старшего. Записывала каждый «не помню» как штатный ответ, который у нее уже многократно встречался.

Это значит одно из двух. Либо в этой Империи у них много амнезийных, и она их видит каждый день. Либо она была специально обучена не реагировать на странные ответы. Может быть, я не первый, кто попадает к ней в кабинет с пробелами длиной в несколько тысяч лет. Может быть, я первый, и ее просто проинструктировали ничего не комментировать.

В любом случае, она была идеальной для моего случая чиновник. Я ей за это даже был благодарен.

– Гражданство?

– Я думал, я как раз сейчас оформляю.

– На основании какого внутреннего происхождения?

Я заколебался. И тут вспомнил, что Дмитрий мне рассказывал. Аппогея. Консервативная система, где живут странно, читают по слогам, пользуются монетами. Откуда технически невозможно прилететь сюда самостоятельно.

– Можно записать, что я, скорее всего, из системы Аппогея? – осторожно спросил я. – По косвенным признакам. По привычкам, по тому, что я не знаю местных правил...

Она опять не дрогнула.

– Ранее вы утверждали, что не помните провинцию.

Я промолчал, опустив взгляд.

– Хорошо, запишу: «возможное происхождение – система Аппогея, не подтверждено». Это допустимая формулировка для амнезийных. Дальше – подтвердите ваш статус у врача-нейролога. Выходите из кабинета и первая дверь справа.

Я кивнул.

***

Врач-нейролог был человеком лет пятидесяти на вид. Серьезный, без улыбки. У него на шее висел маленький диск, иногда мигающий синим. Он попросил меня сесть, прижал к моему виску маленькую ленту с двумя контактами и стал задавать вопросы.

– Где вы были в детстве?

– На Земле, – сказал я. И добавил, спохватившись: – Точнее, я не знаю. Мне кажется, на Земле. У меня в голове – Земля. Какой-то конкретный город в стране, которой здесь, кажется, больше нет. Я не уверен, что это правда.

Он смотрел на меня. Не уточнил, не переспросил, какой город, какая страна. Просто записал.

– Какое расположение комнат было в вашем доме в детстве?

– Прихожая, кухня, две комнаты, ванная, туалет.

Лента у моего виска что-то чувствовала. Диск на его шее мигал.

– Назовите имя своей матери.

Я назвал.

– Отца.

Я назвал.

– Было ли у вас домашнее животное?

– Сиамская кошка, – ответил я моментально.

Затем последовали вопросы про мое детство, друзей, школу. Он спрашивал – я отвечал. Иногда он останавливался дольше на моих ответах, иногда быстро шел дальше. Меня поразило, как спокойно он реагировал на все. Город, которого нет на их картах. Страна, которой нет. Моя кошка – обычная сиамская, какие у них здесь, видимо, тоже отсутствуют.

Имперская диагностическая машина не считала ничего из этого аномальным. Она уже работала с приезжими из ста тысяч систем, поэтому еще одна забытая провинция, в которой родители носили обычные имена, уже не удивляет.

Дойдя в моих ответах до университета – последнего, что я помнил, – врач остановился.

– Хорошо. Дальше у вас провал, я понимаю. Теперь уточняю. Что вы помните о моменте пробуждения?

– Я очнулся вчера в чужом доме.

– А до этого?

– До этого – университетская жизнь. Третий курс. Это последнее, что я помню.

Врач посмотрел на свой экран. Что-то там сверил.

– А сколько вам было лет на этом последнем воспоминании?

Я задумался. Третий курс, зима. Мне было еще двадцать.

– Двадцать.

Он чуть приподнял брови. Не сильно и только на секунду. Потом снова уткнулся в экран.

Лента у моего виска что-то почувствовала, диск на его шее мигнул несколько раз подряд. Я не понял, что это значит.

– Хорошо, – сказал он, не отрываясь от экрана. – Двадцать лет на последнем воспоминании. Очнулись вчера в чужом доме. Между этими двумя точками – по вашему ощущению – пусто. Так?

– Так.

Он что-то отметил.

– Понятно.

Он сказал это ровным тоном, но, как мне показалось, чуть медленнее обычного. Так бывает, когда профессионал в уме что-то сложил и получил результат, который ему не очень понравился, и он решает не озвучивать его пациенту.

Я не стал переспрашивать.

– Это диссоциативная амнезия, – продолжил врач, как ни в чем не бывало. – Легкая форма. Психика блокирует травматический эпизод – мозг закрывает то, что не готов переварить. Бывает после эмоциональных потрясений, после физических травм головы, после длительного стресса. Это не редкое состояние. Лечится. Часто проходит сама со временем.

Он откинулся на спинку кресла.

– У вас, насколько я понимаю, нет ощущения собственной угрозы себе или окружающим? Тревожности? Голосов?

– Нет.

– Сны были яркие?

Я помедлил.

Сны у меня были. Сегодня ночью был сон, в котором я был другим человеком, на поле боя, с мечом в руке. И, главное, тело у меня после этого сна болело, как после настоящего боя. Я об этом сказать не мог. Это было вне их таблиц.

– Обычные, – соврал я.

– Хорошо. – Он вернулся к своим экранам. – Тогда ставлю диагноз – диссоциативная амнезия легкой формы, с предполагаемой травматической этиологией. Дам направление в научно-исследовательский центр нейроволновой хирургии имени Штайнера. Там как раз работают специалисты по таким случаям, при желании можете обратиться. И в Институт ксенобиологии при Академии Наук, где работают с приезжими из неустановленных систем, могут помочь установить ваше происхождение через ДНК-анализ. Координаты внесу в ваш нейродатчик после регистрации.

– Спасибо.

Он что-то записал в своих экранах. Снял ленту с моего виска.

– Знаете, что я вам скажу, господин Костя? – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Не торопитесь вспоминать.

– Что?

– Не торопитесь вспоминать то, что забыли. Если ваш мозг это закрыл, значит, закрыл по какой-то причине. Иногда лучшее, что мы можем сделать для пациента, – это позволить ему помнить ровно столько, сколько он готов. С амнезией жить можно. Многим с ней даже легче жить, чем с открытыми ранами.

Я кивнул.

– Спасибо, – сказал я еще раз.

Он что-то проштамповал на голограмме. И отпустил меня.

***

Когда я вышел в коридор, у меня в голове крутилось одно.

Он не удивился. Он не уточнил. Он не переспросил.

Город, которого не существует на их картах – записал и пошел дальше. Страна, которой нет – то же самое. Имена родителей, которых я больше никогда не увижу, – записал. Год рождения «1815» никак не прокомментировал.

Может, правда принимает. Эта Империя огромна, а система Аппогея, по словам Дмитрия, – захолустье, где не пользуются нейродатчиком, где люди читают по слогам. От моего «житель доисторического мирка» до «приезжий с системы Аппогея, плохо помнящий, плохо ориентированный» для имперского нейролога расстояние небольшое. Я для него – стандартная категория «провинциал, потерявший память при перелете».

Может, не случайно у меня так гладко все прошло. Может, к нему, перед моим приходом, кто-то заглянул и попросил провести меня без лишних вопросов. Не разоблачать. Не давить. Подписать диагноз, который потом прикроет мои будущие странности.

Кто-то.

И «Легкая диссоциативная амнезия» – идеальный диагноз. Удобный для них, потому что все необъяснимое можно списать. И, неожиданно, – удобный для меня. Если завтра я во сне снова окажусь на чужом поле боя и проснусь в чужом теле с воспоминаниями полководца, у меня уже есть официальное медицинское объяснение. Если послезавтра я случайно прочту вслух имперскую руну, никто не побежит выяснять, откуда у меня это знание. Спросят – я отвечу: «не знаю, само вспомнилось, у меня же расстройство». И каждый кивнет.

Может, это и не случайный диагноз.

Может, кому-то нужно, чтобы у меня уже было готовое прикрытие. Чтобы все мои дальнейшие странности пришли к врачам как ожидаемые симптомы, а не как сигналы тревоги.

Я отметил это и пошел дальше.

***

Мне оставалось еще одно. Лауна-психолог.

Я зашел осторожно.

Она сидела за низким столом, и у нее перед лицом висела голограмма с моими данными – теми, которые только что заполнили анкетная женщина и врач-нейролог. Лауна их прочла за секунду. Затем указала на стул перед столом и принялась внимательно меня рассматривать.

Я сел, чувствуя неловкость. Хотя сейчас ничего гипнотического не было, поэтому я себя больше накручивал, чем есть на самом деле. Психолог хоть и была привлекательной, но не настолько, чтобы завороженно на нее пялиться. Спустя несколько минут тишины я даже расслабился.

– Здравствуйте, господин Костя, – вдруг сказала она своим собственным голосом. Без переводчика. И этот голос меня почему-то заводил.

– Здравствуйте, – выдавил я.

Я не сразу сообразил.

Она говорила со мной на моем языке. Без коробочки-переводчика, которая стояла отключенной на столе у ее локтя. Без задержки. Без акцента. Чище, чем у Дмитрия, Стерлинга, Марка и того боевика. Просто знала. Как будто всю жизнь на нем говорила.

Дмитрий мне в космопорте сказал: «Лауны говорят на языке пациента сразу. У них в голове переключатель. Они слышат мысль и отвечают на ней же». Я тогда пропустил мимо ушей, ведь было слишком много новостей за день. Сейчас вспомнил.

Мысль. Она услышала мою мысль. Надеюсь, не саму мысль, а ее языковую оболочку. Считала, на каком языке я внутри говорю, и переключилась.

Может, не только язык она прочитала.

Я почувствовал, как у меня под ребрами что-то сжалось.

– Это последняя процедура, – продолжила она ровно. – Совсем небольшая. Я уже посмотрела заключение врача – диссоциативная амнезия легкой формы. По нашему протоколу с такими пациентами я провожу короткую беседу. Понять, готовы ли вы работать с амнезией самостоятельно или вам нужна психологическая поддержка в первые недели. Это не допрос. Просто помощь.

– Хорошо.

– Расскажите мне, пожалуйста, как вы себя чувствуете сейчас.

Я задумался.

И вот тут на меня накатило. Не плотно, не оглушительно, как я ждал. Тонко. Ее голос попросил меня ответить своим мелодичным звуком. Поэтому мне захотелось рассказать все. Прям как уставшему хочется лечь на теплое плечо. Просто рассказать и выложить все скопившееся.

А Дмитрий ведь меня предупреждал: «У меня даже после двадцати лет работы получалось не всегда».

Сейчас я понимал, о чем он.

Я сделал паузу. Дольше, чем надо было.

И за эту паузу успел напомнить себе: я не хочу быть особенным. Хочу быть обычным гражданином с обычным диагнозом, который пройдет регистрацию и пойдет жить дальше. Все мои подозрения, все мои сны, все мои руны на корешках – они мои, и мне с ними самому разбираться. Лауне-психологу из имперской миграционной службы про это знать не положено.

Я сглотнул.

– Растерянным, – сказал я. – Я не помню, как сюда попал. Голова работает плохо. Устал.

– Это понятная реакция. Что-нибудь еще?

– Ничего особенного. Просто устал.

Она молчала несколько секунд. Я заметил, как она внимательно – очень внимательно – на меня смотрела. Без какого-либо давления. Просто читала.

– Господин Костя, – сказала она ровно, – задам вам один уточняющий вопрос. Это для протокола. Постарайтесь ответить честно. Вам сейчас страшно?

Я открыл рот, но не смог ответить «нет».

«Нет» прозвучало бы слишком ровно. Лгать здоровому человеку лауне-психологу было бы глупо: она бы услышала сразу. И отметила. Лгать в сторону улучшения – у психологов есть отдельный термин для этого, я его не помнил, но знал: профессионал видит. И каждый раз, когда пациент пытается выглядеть здоровее, чем есть, психолог подозревает обратное.

Поэтому я сказал правду. Минимальную.

– Да. Немного.

– Чего именно?

Слишком прямой вопрос.

И тут на одну секунду меня по-настоящему потянуло. Я почувствовал, как уголок моих губ дернулся, как формулируется внутри настоящий ответ, что я не понимаю, кто я, что я в этом мире чужой, что меня, кажется, кто-то ведет. Слова стояли у горла.

Я сжал зубы.

И сказал максимально аккуратно:

– Что не справлюсь. Не приживусь. У меня нет ничего. Ни денег, ни знакомых, ни работы. Вокруг – мир, которого я не понимаю. Это пугает. Думаю, любого пугало бы.

– Это понятная реакция, – повторила лауна.

И не настояла. Не стала уточнять, что значит «не понимаю мир», не стала просить расшифровать, не стала тащить меня дальше. Просто кивнула.

– Я ставлю в карточку «состояние стабильное, реабилитация не требуется». Если в какой-то момент почувствуете, что справляетесь хуже, чем сегодня, – приходите. К любой из нас. Знайте, что лауны не передают сведения о пациентах никому, кроме самого пациента.

– Спасибо, – сказал я.

Она улыбнулась, хотя эта улыбка мне показалась немного жутковатой.

– И еще одно, господин Костя.

– Да?

– Многим пациентам в первые недели после такой амнезии очень трудно говорить о своем состоянии. Сначала с этим хочется побыть наедине, разобраться самому. Это нормальный этап, и я не настаиваю, чтобы вы шли иначе. Но у каждого пациента рано или поздно наступает момент, когда внутри становится тесно. Не пропустите его. Подавленные переживания со временем дают о себе знать – через тело, через сны, через раздражительность, иногда через провалы в самоощущении. Если такое начнется – приходите. К нам или к человеческому психологу, как вам удобнее. Главное – не носите в себе слишком долго.

Я кивнул.

– Спасибо, – сказал я еще раз.

– Хорошего дня, господин Костя. Регистрация окончена. Можете идти.

Я встал, забрал свой переводчик с ее стола и вышел.

***

В коридоре, выйдя от нее, я постоял секунд пятнадцать, прислонившись к стене. Меня немного качало.

Лауна не сказала ничего конкретного. Но реплика ее прозвучала именно для пациента, у которого внутри много всего лежит и кто не хочет это вытаскивать. Если бы я был обычным растерянным провинциалом – она бы сказала иначе. Мягче. Проще. А мне она дала почти медицинское предупреждение: молчание имеет цену, оно вернется через сны и через тело.

Это было одновременно успокаивающе и тревожно.

Успокаивающе, потому что она не пометила меня в карточке как подозрительного. Не задержала. Не вызвала старшего. Поставила «состояние стабильное» и отпустила. Если ей верить, никаких записей о моих недомолвках не остается. Если не верить, то я в любом случае ей ничего конкретного не назвал. Никаких имен. Никаких событий. Только «устал, страшно не приживусь». Это в карте у любого приезжего.

Тревожно, потому что профессионал увидел во мне больше, чем я надеялся показать. И увидел за минимальное время. А значит, и любой другой профессионал в этой Империи увидит. Не каждый встречный имперский чиновник, конечно. Но любой, кому захочется посмотреть внимательно.

Мне нужно поскорее найти человека, с которым смогу быть откровенен.

Потом выпрямился и пошел в сторону выхода. Я был совершенно вымотан. Пять часов. Сетки на голове. Анкеты. Врачи. Лауна. И только сейчас сообразил, что у меня все еще нет никакого материального документа – ни карточки, ни нейродатчика, ни даже бумажки. Ни следа моей регистрации. Только синтезированный голос робота на выходе, который мне на прощание сказал что-то на имперском, а моя коробочка, оставшаяся у меня в руках, тут же перевела: «Ваши данные успешно загружены в глобальную сеть. Спасибо за регистрацию». После чего мой портативный переводчик забрали.

И все.

Странно.

Дмитрий мне говорил – без нейродатчика я в системе виден как нелегал. Меня обязаны задержать любые патрули. И при этом мне нейродатчик не выдали.

Может быть, его потом пришлют? Может быть, надо подойти к кому-то еще? Странно. Наверное, завтра надо будет сюда вернуться. Ну, в любом случае, можно уже с уверенностью говорить, что часть дела сделана, и теперь я стал полноправным гражданином Империи Вларос. Ура, ура, ура.

Так. Дальше что? Неплохо было бы найти Дмитрия.

«Найдешь по нейродатчику, как получишь его»... Вот только его я не получил... Что делать? Попробую что ли на парковку вернуться. Вдруг он еще не уехал?

И как только вышел из регистрационного центра, сзади послышался топот.

– Стойте! Стойте!

Глава 14. Нейродатчик

– Стойте! Стойте! – прозвучал синтезированный женский голос.

Я обернулся.

По коридору ко мне быстрым шагом шла та самая худенькая работница из первого кабинета, ранее сидевшая в окружении пяти голографических экранов, в обтягивающей синей форме регистрационного отдела. Одна из косичек уже растрепалась на бегу. В руке у нее была небольшая черная коробочка, напоминающая футляр для драгоценных изделий. Застыв на месте, я просто разглядывал ее, наслаждаясь красотой, и даже не заметил, как быстро время пролетело, ведь она уже поравнялась со мной, чуть запыхавшаяся, после чего заговорила. Через свою коробку-переводчик, которую держала в другой руке.

– Возьмите, пожалуйста, и прикрепите к уху, – сказал ровный синтезированный голос, пока ее живой собственный голос произносил что-то незнакомое мне на имперском, смешном и быстром.

Она протянула мне коробочку. Та сама собой раскрылась, и крышка ее плавно растворилась в воздухе, как будто ее и не было. Внутри лежал маленький черный кружок размером со страйкбольный шарик, без единого шва, без отверстий и каких-либо надписей. Тот самый «нейродатчик», который я видел в мочке уха у каждого человека.

– Извините, я… забыл к вам вернуться, – выдавил я и бережно взял коробочку, боязливо всматриваясь в нейродатчик. – И как его прикреплять?

Через две секунды переводчик довел мою фразу до нее. Она выслушала, чуть улыбнулась и аккуратно взяла черную точку.

– Дайте я вам помогу, – переводчик произнес ее слова, а сама она потянулась к моему правому уху, мягко и без напора.

Ее пальцы коснулись мочки.

И в ту же секунду меня пронзило. Резкий короткий разряд пробежал от уха через шею, через грудь, по позвоночнику до самых пяток. Тело на долю секунды напряглось все разом, а потом отпустило. Я даже почувствовал, как будто часть меня – та часть, которая сидит внутри головы – на мгновение отделилась от остального меня. Как будто меня кто-то на полсекунды поднял за макушку и опустил обратно. Очень неприятно. Голова шла кругом.

Потом все кончилось, и я снова стоял в коридоре. И регистраторша смотрела на меня, и ее свободная рука уже опустилась.

– Ну вот и все, – сказала она. – Вы меня теперь понимаете?

Я моргнул.

Она сказала это на имперском.

И я понял.

Не сразу. Сначала ее собственный голос – высоковатый, чуть звонкий, с характерными согласными, в которых слышалось чуть-чуть больше шипения, чем в моих – прошел мимо моих ушей как обычная тарабарщина, как «солюшне» и «мошен» вчерашних прохожих. Но прежде чем я успел подумать, что не понимаю, у меня в самой голове наложился второй ее же голос, который произнес ту же самую фразу, но уже на моем языке. Без переводчика. Без коробки. Прямо внутри.

Я застыл.

– Эмм… да. А что случилось?

Она засмеялась – впервые за нашу короткую встречу.

– Ну, что же вы? Разве так можно? Ушли, забыв про свой нейродатчик. Как же вы собрались дальше жить, не понимая влароскую речь?

Каждое ее слово сначала звучало как имперское, потом догоняло меня переводом. С каждой фразой задержка между «слышу» и «понимаю» становилась короче. К пятой или шестой реплике я уже почти не замечал, что есть вообще какая-то задержка.

Это была не наушная речь, не технология, к которой я привыкал ушами. Это было что-то, что переводилось у меня внутри.

– Простите… и спасибо, – еле-еле выдавил из себя. – А его всем выдают? И как им пользоваться? И я теперь вправду понимаю местную речь?

Она кивнула и принялась объяснять.

Это, как она сказала, индивидуальный нейроволновой датчик связи – сокращенно ИНДС, или просто нейродатчик. Он же – материальный носитель виртуального паспорта, который выдается каждому при регистрации, раз и навсегда, то есть становится частью организма. Каждый ИНДС уникален: он привязан к ДНК конкретного хозяина, и чужой ИНДС работать не будет – некий биологический ключ. Через него гражданин Империи получает доступ ко всем функциям полноценной жизни в этом мире: связи, оплаты, документам, навигации, медицинским и государственным сервисам.

Самое полезное, продолжала она, – портативный интеллектуальный переводчик, настроенный конкретно под меня. Мой язык в банке данных уже находился. Опубликован он был, как ни странно, всего лишь в прошлом году, и при этом помечен как «мертвый», так как ни одного зарегистрированного носителя моего языка не существовало. Откуда он тогда в банке данных взялся – отдельный вопрос, ответ на который девушка не знала.

Именно поэтому в регистрационном отделе все специалисты были жутко озадачены, когда появился я. Пришлось технику в срочном порядке калибровать. До меня этим никто всерьез не занимался, потому что для базы данных это была формальная запись, и вдруг к ней пришел живой человек.

Я слушал и улыбался ровно настолько, чтобы девушка не насторожилась. А внутри у меня в это время крутилось одно и то же.

Прошлый год. Опубликован. И через год после этой публикации сюда пришел я.

Страж порядка, в доме которого я проснулся, старейшина Марк, охранник Амос, их роботы-дворецкие и историк Дмитрий со мной разговаривали без переводчика.

Этот язык в банке данных не появился сам собой. Кто-то в этой Империи внес мой родной язык в их базу данных. Из ниоткуда. И, видимо, тот же кто-то выучил его наизусть и распределил по тем людям, которые меня встретили в моих первых сутках.

Меня определенно ждали.

От этой мысли мне стало жутко не по себе.

«Не показывай виду, – приказал я себе. – Играй роль растерянного человека с потерей памяти. Пока не поймешь, кто друг, кто враг – лучше не реагируй».

Я слушал дальше.

Регистраторша рассказывала, что переводчик в нейродатчике будет совершенствоваться со временем, повышая свой словарный запас. Вначале он будет немного суховат, и фразы могут переводиться слегка не так, как сказал собеседник, но общий смысл все же передастся. Через пару недель – уже лучше. Через пару месяцев – практически безупречно. Если кто-то иронизирует или шутит, через год нейродатчик это распознает и адаптирует под меня. Если кто-то говорит на сленге – переведет в близкий к моему. Это, по сути, не просто переводчик, а личный помощник в восприятии чужой речи.

Мне читать тоже теперь будет легче, добавила она. Имперскую письменность я смогу понимать через тот же нейроинтерфейс. А вот мою собственную никто прочитать не сможет – в системе недостаточно данных.

Я кивнул.

Меня и это устраивало.

– А еще, – девушка чуть склонила голову, – кое-что я вообще не понимаю.

– Что именно?

– Ваш ИНДС у нас был готов заранее. Пару недель назад завезли. Понимаете, обычно так не бывает. Для каждого человека ИНДС изготавливается под его ДНК, а ДНК нужно сначала собрать. Если вы прибыли к нам сегодня впервые, мы должны были вас зарегистрировать, взять биоматериал, отправить заявку, и через две-три недели нейродатчик пришел бы. А пока – вам выдали бы временный, с урезанным функционалом, со случайным набором совместимости. Мы такие держим в запасе на каждый случай. Иногда заранее под определенные расы ставим, чтобы не задерживать.

Она пожала плечами.

– А у вас оказался постоянный. С точно вашим набором ДНК. Завезен за две недели до вашего прихода. Это очень-очень странно.

Я замер. Не показал виду. Но в груди у меня все сжалось.

Пару недель назад? Но я пробудился всего день назад! Как кто-то мог заранее знать мои характеристики ДНК?

Если бы я был здешним, то я бы предположил, что у нас в системе уже была моя биометрия. Может, я когда-то здесь был и не помню. Может, кровь моя где-то есть в архиве. Это вписалось бы в их «диссоциативное расстройство» с потерянным средним отрезком жизни.

Но я-то знаю, что это не так. Я не из системы Аппогея. Я с Земли две тысячи десятого года. Моя ДНК никогда до этого здесь не была. И при этом – ее знали.

Я медленно положил эту мысль к остальным. Стопка стала ощутимо тяжелее.

– Странно, – сказал я ровным голосом.

– Очень-очень странно, – повторила девушка с видом регистраторши, для которой странность – это всего лишь любопытная история, которую можно потом рассказать коллегам. – Но благодаря этому все прошло быстро. И теперь вы можете нормально жить. Вы будете понимать влароский язык, а граждане Империи, владеющие нейродатчиком, будут понимать вас. Кстати, попробуйте посмотреть мне в лицо. Что вы видите?

Я непонимающе посмотрел.

И только сейчас, когда у меня в голове работал нейродатчик, полностью разглядел ее. Не сотрудницу регистрационного отдела. Молодую женщину лет двадцати, с растрепавшимися косами, с зелеными глазами, у которых длинные ресницы, с легкой россыпью веснушек на переносице, которых сквозь коробку-переводчик я бы не заметил. Легкое дыхание еще оставалось от того, как она бежала за мной по коридору.

Она была очень красивая.

– Я… – сказал я и сам не понял, что хочу сказать.

Она засмеялась.

– Ну, ну, не пугайтесь так. Это нормально. Многие в первый момент вот так замирают – нейродатчик первые секунды немного дезориентирует. Вы же увидели мои идентификационные данные?

Я несколько раз моргнул, пытаясь осознать услышанное, и только теперь заметил иконку возле нее: «Марина Фролова. НД_2_ИН_012.564.388.749.102». Надпись была прозрачной и исчезала, когда на нее не смотришь.

Что это?

– Сейчас попробуем главное: связь, – произнесла она, не дождавшись моего ответа. – Я сейчас позвоню вам из другой комнаты, чтобы проверить, все ли работает. Когда услышите звонок – а это будет звон у вас прямо в голове, – прижмите датчик к уху пальцем и подумайте о нем. Просто сосредоточьтесь, что хотите ответить. После ответа можете отпустить. Ждите здесь.

– Подумать о нем… – повторил я недоверчиво.

– Да. Это нейроинтерфейс. Вы привыкнете очень быстро, обещаю.

Она улыбнулась, развернулась и пошла обратно по коридору. Косичка опять качнулась за ней. Я смотрел ей вслед.

И понял, что впервые за эти двое суток я смотрю на человека в этом мире не пытаясь оценить, насколько он опасен и что ему от меня нужно.

***

Как только Марина исчезла за поворотом коридора, у меня в голове зазвенело. Причем звон услышал не ушами. Это было где-то внутри, как будто кто-то прикладывал маленький будильник к самому центру моего черепа и крутил у него заводной механизм. Звон был похож на старые домашние телефоны из моего мира – те, еще с дисковыми циферблатами которые, – и звучал он объемно. Я не мог от него отвернуться, потому что отвернуться было физически некуда.

Непроизвольно поднял руку, чтобы прижать ухо.

На третьей попытке вспомнил, что мне говорили: прижать датчик. Прижать пальцем мочку, и подумать о звонке.

Я прижал. Подумал.

Звон не прекращался.

Я подумал «ответить» – конкретно, ясно, как я в университете подумал бы «отправить» в почтовом клиенте перед кликом на соответствующую кнопку. Звон оборвался. И сразу же ее голос:

– У вас получилось! Вы меня слышите?

Я открыл рот, чтобы сказать «да», но тут же сообразил, что говорить вслух не имеет смысла. Она же не рядом. Я в коридоре один.

– Да, – все-таки сказал я вслух, потому что мысленно отвечать пока не умел, и мой голос зазвучал в пустом коридоре как-то особенно одиноко.

Она засмеялась прямо у меня в голове.

– Вы с собой не разговариваете, – сказала она, все еще смеясь. – По нейроволновой связи можно просто подумать, и я услышу. Вслух не обязательно. Но если так удобнее – пожалуйста, в настройках можно все поменять. Сейчас я к вам подойду. Выключайте датчик так же, как и включали.

Попробовал. Получилось не сразу, но получилось.

Звук ушел. Я выдохнул.

И вот тут меня пробрало холодом.

Я стоял в пустом коридоре регистрационного отдела, у меня в мочке уха сидел черный кружок, и через него ко мне в голову только что зашел чужой голос. И через него же мой голос ушел наружу. Но ведь можно передавать и мысли.

В этом и была проблема.

Если эта штука читает то, о чем я думаю «для связи», то где гарантия, что она не читает то, о чем я думаю просто так? Где граница между «я хочу позвонить Марине» и «у меня в голове промелькнула картинка из той белой комнаты с Мудрецом»? Кто проводит эту границу – я или нейродатчик? И если нейродатчик, то на чьей он стороне?

И теперь все, что я думаю о Мудреце, о воспоминаниях полководца, о странностях моего появления здесь – все это теперь потенциально кому-то доступно... Кому? Правительству? Марку?

Я провел пальцем по мочке. Почувствовал знакомый кружок. Холодный, маленький, плотный. Часть моего тела, которая не моя.

«Спокойно, – одернул я себя. – Если бы они хотели узнать правду, просто допросили бы под этими чудо технологиями будущего еще в Цитадели. Не нужно было бы давать мне нейродатчик».

Это успокаивало. Слабо, но успокаивало.

Вот только тревога не уходила. У меня в голове теперь сидел кто-то посторонний, и я больше не был один с самим собой. Часть меня только что перестала быть полностью моей.

Я поднял глаза и увидел Марину, идущую ко мне по коридору. Она улыбалась той же легкой улыбкой, с которой выходила. И мне в эту секунду эта улыбка показалась теплее, чем что бы то ни было за весь этот день.

– Ну как? Вам понравилось?

– Да, – сказал я. – Никогда бы не подумал, что будут существовать такие средства связи.

И тут же поймал себя на том, что сказал «будут». Будущее время. Так говорят люди из прошлого, которые пытаются маскироваться, и плохо у них это получается.

– Ой, – поправился я. – Я хотел сказать – что я научусь ими пользоваться. Я думал, мне еще неделю с этой штукой разбираться. А оказалось – пара минут.

Чуть не проговорился о путешествии во времени. Явно не стоит об этом рассказывать, уж лучше буду человеком с расстройством личности и с неизвестной планеты.

– Это вам не мобильник в вашей Аппогее, – посмеялась она. – Теперь попытайтесь позвонить мне. Чтобы это сделать, точно также прижмите датчик к уху и не отпускайте, думая постоянно о звонке кому-либо. Могу посоветовать закрывать глаза, так легче сконцентрироваться. Если все сделали правильно, то прям перед правым глазом появится синее окошко. Дальше остается лишь мысленно управлять меню. После вызова можно отпустить датчик. Вы должны сами в этом разобраться, иначе не научитесь.

Девушка развернулась и веселой походкой направилась к своему кабинету. На ходу обернулась – раз, потом еще раз. На втором обороте улыбнулась мне через плечо. Я неловко улыбнулся в ответ.

И, когда она скрылась за поворотом, я попробовал.

Прижал. Подумал. Закрыл глаза.

Перед правым глазом мелькнуло что-то синее. Я не успел разобрать. Открыл глаза – синее исчезло.

Опять прижал. Опять подумал. На этот раз постарался не открывать глаза, не дергаться, держать мысль ровно. Синий прямоугольник появился – и остался. Висел перед правым глазом, чуть полупрозрачный, как голограмма. Когда я повернул голову – он повернулся вместе с моим взглядом, оставаясь на том же месте перед лицом.

В прямоугольнике было главное меню. На моем языке. Спасибо нейродатчику. Здесь находилось множество разделов: коммуникация, заметки, медиа, импернет, аккаунт, услуги, настройки и выход.

Я подумал «коммуникация» – раздел развернулся. Подумал «журнал вызовов» – он открылся.

Запись была одна: «Марина Фролова 17:18:34_10.04.1836 (НД_2_ИН_012.564.388.749.102)». И рядом – миниатюрная объемная картинка ее лица, сделанная, видимо, во время недавнего звонка. Та же улыбка, что сейчас была на ней живьем.

Я бы посмотрел на это с восхищением, если бы не одна мелочь, на которой у меня в голове споткнулся весь восторг.

«1836».

Я запомнил, что робот-дворецкий говорил про тысячу восемьсот тридцать пятый год от установления мира. Это я тогда запомнил, потому что специально вчера в Цитадели при заполнении анкет высчитывал свою липовую дату рождения, вычитая двадцать лет от этого числа. А сейчас в журнале – тысяча восемьсот тридцать шестой.

Может, я ошибся вчера? Может, неправильно запомнил слова робота? Может, вообще робот ошибся, или у него другая система счета? Все может быть. Но теперь хотя бы я понимаю, в какое время сейчас живу.

Затем добавил Марину в контакты. Подумал «позвонить». Синее окошко мигнуло и исчезло, а в моей голове тут же раздались гудки. Объемные, правда, не как в обычном телефоне. Непривычно. К счастью, долго ждать не пришлось, практически сразу же раздался приятный женский голосок.

– У-а-а-а, как быстро!

Голос ее прозвучал у меня в голове так, словно она стояла в полушаге. Теплый, объемный, прямо за моим левым ухом и одновременно – внутри головы. У меня даже мелькнула мысль повернуться.

– Получилось вроде. А почему быстро?

– Многие часами учатся, а ты всего лишь за пару минут управился. Молодец! Я только-только начала гадать, когда же ты ко мне за советами зайдешь, а тут бац, и звонок! У тебя точно нет аппогейского нейроинтерфейса под кожей? Я уже сомневаюсь.

Она засмеялась. Смех тоже был объемным, как будто внутри меня резонировал стеклянный колокольчик.

– Я очень старался, – сказал я Марине. – Не хотел разочаровывать.

– Да-да, конечно, – она опять рассмеялась. – Ладно, похоже, можно не беспокоиться за тебя, что с изучением других функций нейродатчика легко справишься, к примеру, со зрительной или коллективной связью. Кстати, имей ввиду, что позвонить можешь абсолютно любому в пределах планеты, для этого необходимо знать только идентификационный номер. Если владелец сам тебе его не дал входящим звонком или при личной встрече с помощью прямого нейроволнового контакта, то ты можешь самостоятельно получить в справочной компании. Однако выдают лишь те номера владельцев, у которых количество сед меньше, чем у тебя. Зато для передачи сообщения достаточно просто увидеть получателя, поэтому советую частенько проверять свою почту. Вдруг она любовными письмами уже завалена.

Я успел только улыбнуться этому, как услышал шорох сзади. Обернулся – Марина стояла позади меня, в шаге, и беззвучно улыбалась. Ее живой смех в эту самую секунду продолжал звенеть у меня в голове.

Я непроизвольно засмеялся. Прижал датчик и подумал «выключить». Голос в голове оборвался.

– Простите. Еще не привык, что кто-то уже рядом.

– Ничего страшного, – она пожала плечами. – Насчет привычки не переживай. Через какое-то время такое общение станет естественным.

Я кивнул. И решил спросить то, что о чем немного беспокоился, причем спросить мягко, не показывая, насколько мне это важно.

– А этот нейродатчик… – начал я, – он только передает мои мысли или может их… считывать? Просто так?

Марина чуть напряглась.

– В обычном режиме он считывает только те мысли, которые ты сознательно направляешь для связи. Но… – она помолчала, – существуют специальные протоколы для служб безопасности. В экстренных случаях они могут получить более глубокий доступ.

Заметив мое беспокойство, Марина поспешно добавила:

– Но это требует специального разрешения! Это исключительные случаи.

– Понял, спасибо, – очень спокойно я произнес. – Просто никогда раньше с такой технологией не сталкивался. Хотел понять.

– Конечно, – она улыбнулась снова, и напряжение с ее лица сошло. – В Аппогее же такого нет. Извини, я понимаю, как это для тебя непривычно.

Я кивнул, успокаиваясь снаружи. Внутри уже знал.

Жить с этой штукой в ухе мне предстоит осторожно. Я не мог ее снять – за это попаду в нелегалы. Не мог отключить надолго – то же самое. Я могу только одно: научиться держать свои мысли в той части головы, которая нейродатчику недоступна. Если такая часть вообще существует.

Помню, как еще в университете размышлял об «обществе без секретов». Тогда мне это казалось красивой утопией. Открытость, прозрачность. Честному человеку нечего скрывать, и людям легче друг друга понимать.

Здесь, кажется, эту утопию построили. И я оказался в ней. Красивой утопией теперь совсем не кажется…

Я сглотнул и сменил тему, проявляя заинтересованность функциями нейродатчика. В итоге, мы еще какое-то время вместе копались в настройках.

И когда закончили, она вдруг спросила, без всякого перехода:

– А ты можешь рассказать мне о своем мире, пожалуйста? Мне очень интересно узнать, как жили люди в твоем мире. Я учусь в школе, а здесь только подрабатываю. А вчера мне задали подготовить презентацию до конца месяца на тему «жизнь людей до нашей эры», а тут ты как раз объявился.

Ее слова заставили меня насторожиться. Откуда она знает, что я из прошлого? Вроде бы не говорил об этом. И когда она успела перейти на фамильярное обращение? Во Вларосе так принято? Я не понимал, как устроен этикет в этом обществе.

– Хорошо, расскажу, – осторожно ответил я, решив выяснить, сколько она знает. Или же она мне просто понравилась?

– Правда? – она просияла, как маленькая девочка. – Спасибо большое! Я сейчас переоденусь, у меня смена через две минуты заканчивается! Подожди у входа, я выбегу!

Она радостно сорвалась с места, сделала пару шагов, обернулась – улыбнулась мне еще раз – и побежала переодеваться.

Я смотрел ей вслед, и в этот момент не хотел искать тайный умысел или какой-то подвох.

Мне очень нужно было хотя бы один час побыть в этом мире не объектом операции, а просто парнем, которому понравилась девушка с косичками, и который сейчас пойдет с ней погулять по парку и расскажет ей про свою старую жизнь.

Один час. Имею я право на один час?

Глава 15. Первая прогулка

Когда Марина вернулась через десять минут, я ее сначала не узнал.

Она вышла из служебного выхода в легком платье цвета мятного листа, с тонким орнаментом по подолу, и в простой обуви, у которой не было ни каблука, ни шнуровки, ни видимой застежки. Косички она расплела, и темные волосы свободно падали ей на плечи, еще чуть растрепанные после переодевания. Без синей формы, без коробки-переводчика, без светящихся экранов в полукольце вокруг ее лица. Сейчас она выглядела совсем не как сотрудница регистрационного отдела.

– Ну, я готова, – сказала она. – Предлагаю прогуляться в парке. Тут недалеко, в нескольких остановках от космопорта. Там можно будет нормально поговорить, не толкаясь среди прибывающих и отбывающих.

– С удовольствием, – сказал я.

***

До парка добрались быстро. Несколько пересадок на аэроэкспрессе – и мы покинули территорию космопорта. Забавно было находиться в летающем поезде, но любоваться видами из окна пришлось недолго. Вскоре нас высадили на воздушной платформе с кучей аэролифтов, причем не только вертикальными, а через полчаса мы уже заходили в какой-то городской парк.

Гул двигателей сразу отступил. Воздух стал мягче.

Парк был большим, занимая, наверное, несколько квадратных километров. Высокие чужие деревья, кроны которых шли не сплошной массой, а ярусами, как у пальм, только многоярусных и явно живых. Между деревьями – широкие дорожки из мягкого светло-зеленого покрытия, чуть пружинящего под подошвой. Скамейки – гнутые, без подлокотников, расставленные ровно так, чтобы две сидящие рядом пары не слышали друг друга.

Людей было много. Не битком, конечно. Некоторые занимались спортом, другие сидели на лавочках и что-то читали на каком-то голографическом листе. Гуляли семьями, парами. Чувствовалась спокойная жизнь.

Я сразу почувствовал облегчение. Здесь на меня явно никто не смотрел, поэтому можно было отпустить все тревожные мысли и расслабиться. Хотя бы на время.

– Куда сядем? – спросила Марина.

– Куда хочешь.

Она привела меня к скамейке у небольшого пруда, в котором плавали какие-то блестящие рыбы – серебристые, продолговатые, с плавниками вдоль всего тела, причем с разных сторон. Мы сели.

Затем девушка повернулась ко мне.

– Ну, рассказывай.

***

Я начал с того, чего не было.

Не было межпланетных перелетов, певучих лаунов и четырехметровых норингов с десятью топорами на цепях. Не было сед как валюты, нейродатчиков, голограмм, гравимобилей, парящих в воздухе платформ-городов. Не было даже Вечного Императора.

Марина слушала с таким искренним интересом, что я полностью расслабился и уже говорил более открыто, поэтому перешел к тому, что было. Про университет, столовую, кнопочный телефон в кармане, старенький ноутбук, бумажные тетради с конспектами. Вспомнил и про маму с папой, а также про любимую сиамскую кошку Мерси, которая жила у нас с моих пяти лет.

– Ты хочешь сказать, что кошки у вас не умели разговаривать? Только и делали, что мяукали? – с искренним удивлением спросила Марина, когда я закончил описывать Мерси.

– Именно так, – подтвердил я. – Они не только не умели разговаривать, но и считались неразумными существами. Ученые полагали, что ими руководили лишь инстинкты, заложенные в гены при рождении.

Я помедлил, вспоминая свою кошку, которую оставил в прошлой жизни.

– Хотя, признаться, я всегда считал Мерси довольно умной. Она как будто понимала все, что я ей говорил… просто не могла ответить.

Марина покачала головой, явно не веря услышанному.

– Но если они понимали, почему их считали неразумными? Может, они просто не хотели с вами разговаривать? – девушка задумчиво посмотрела вдаль. – Не исключено, что и твоя Мерси просто этого не хотела.

– В смысле?

– Если разумное существо не желает разговаривать с тобой – это его выбор, не твой. Может, ей твои разговоры были неинтересны. – Она лукаво взглянула на меня. – В конце концов, разумное существо не обязано выражать свои мысли человеческой речью. Оно может выражать их как ему удобно. А если ты его не слышишь, это твоя проблема, но не его.

Я открыл рот возразить. И закрыл.

– Возможно, ты права, – чуть позже произнес тихо. – Может, это они нас изучали, а не мы их…

Марина рассмеялась. Я тоже.

Но смех у меня был слабее, чем у нее. Потому что в эту секунду подумал не про кошек. Я подумал, что в моем собственном положении я сейчас тот, у кого есть свои мысли, но их не показывает, потому что не доверяет. Я прямо как та самая кошка, которая делает вид, что мяукает, но на самом деле все понимает.

Мы говорили дальше. Долго. Я объяснял, что такое социальные сети – она удивилась идее, что миллион людей могут одновременно знать, что я ел на завтрак, но никто из них не скажет мне «привет» на улице. Упомянул деньги – настоящие деньги, бумажные, металлические, которыми можно было купить почти все, кроме души и здоровья. Последнее, впрочем, тоже сомнительно. Я говорил про политику, про то, что у нас существовали десятки разных стран с разными правительствами, которые иногда воевали друг с другом, а иногда торговали. Я рассказывал об экологических проблемах, приводя в примеры отравление воздуха и исчезновение целых видов, пояснял, что мы об этом знали, но мало что реально делали.

Марина слушала жадно. Иногда уточняла. Иногда округляла глаза.

– Удивительно, – сказала она, когда я сделал паузу. – Твой мир так похож на наш, но в то же время так сильно отличается. У нас нет тех экологических проблем, о которых ты говоришь, но есть другие – межпланетные конфликты, угроза сепаратизма…

– Не переживай, этого у нас тоже хватало. Только в масштабах поменьше.

– Да? И как ваш император справлялся с этим?

– У нас императоров давно не было, – сказал я и улыбнулся. – Главой государства считался президент, которого мы сами выбирали. Раз в несколько лет. Если плохо работал – переизбирали другого. По крайней мере, в теории.

– Раз в несколько лет?! – она почему-то именно на это удивилась больше всего за весь вечер. – То есть меняли руководителя государства просто так? По расписанию?

– По расписанию.

– А если он хороший?

– Тогда ему один раз могут продлить. Дальше – все равно нельзя.

– А если плохой?

– Тогда, в идеале, выбирают другого, но на практике не всегда так получается.

Она долго думала.

– Это очень странная система, – наконец сказала она. – У нас правитель – на всю жизнь.

– Так у вас же он Вечный, – не удержался я.

Марина искренне засмеялась.

– Кстати, а почему никто не переживает, что он публично не появляется? – поинтересовался я, вспомнив слова Дмитрия. – Разве это не странно?

– Почему странно?

– Ну, он вроде как есть, но никто его не видит. В моем мире такое считалось бы очень подозрительным.

Она посмотрела на пруд. Серебряные рыбы продолжали свои круги.

– Я, кажется, поняла, о чем ты. У нас просто разговаривать об этом не очень принято. Вроде как… ну, ты же не обсуждаешь ночью, существует ли солнце? И так понятно, что существует. Так и Император – он есть. Всегда был и будет. А если ты его не видел – значит, тебе так пока не положено.

Это прозвучало почти как непреложная истина. Тут и не поспоришь.

***

Мы говорили еще долго. О кулинарии – она удивилась, что у нас существовало мясо в магазинах в виде кусков чужих животных, я удивился, что у них мясо в основном выращивается в пищевых лабораториях, и из реального животного – только если ты готов заплатить очень много. О книгах – она показала мне через нейродатчик, как у них устроена библиотека: ты просто думаешь об интересующей теме, и тебе подбирают подборку. О музыке – она показала мне, как звучит технологически современная популярная музыка, и я понял, что не понял ничего: это было какое-то многослойное переплетение голосов, инструментов, и прямого нейровоздействия, от которого у меня в ушах ныло на третьей секунде.

Постепенно небо темнело. Я не сразу этого заметил. Но когда заметил – солнце уже зашло, и над парком зажглись мягкие фонари в виде висящих в воздухе шаров. Парк стал как будто меньше – теплая, уютная гостиная под открытым небом. Мы с Мариной были в нем почти одни.

Я смотрел на нее и думал, что – впервые за два дня – просто сижу без какой-либо цели, полностью позабыв о тревогах. Рядом со мной – девушка, которая ничего обо мне не знает, кроме того, что я провинциал из забытой системы. Которая искренне рассмеялась моей шутке про Вечного Императора. И она – впервые в этом мире – не работает по сценарию.

Правда, внутренне я отдавал себе отчет, что скорее всего, не работает.

Но в это конкретное мгновение, в этом конкретном парке, под этими конкретными мягкими фонарями – Марина была просто Мариной. Не агентом. Не частью сценария. Просто молодой девушкой, которой стало любопытно говорить со странным парнем, первым действительно странным парнем в ее жизни.

Может, мое появление здесь в этом мире – не ошибка и не катастрофа? Может, это подарок судьбы? И тогда здесь я наконец-то смогу жить счастливо, начав жизнь с чистого листа? Надеюсь, однажды еще получится сходить с ней куда-нибудь еще, без какого-либо сценария.

Глупо, конечно, было так думать, и я знал это. Но сегодня вечером я разрешил себе быть глупым.

***

И тут у Марины зазвенело.

Не вслух – в голове, я понял по тому, как она внезапно замерла и приложила палец к мочке уха. Знакомый жест. Я сам им сегодня уже пользовался.

– Да, папа, – сказала она вслух. Видимо, специально вслух, чтобы я слышал о разговоре. – Извини, я загулялась… Да, я с Константином… Нет, мы в парке недалеко от дома, просто разговариваем… Хорошо, уже иду, но…

Девушка замолчала. Слушала. Я смотрел на ее лицо.

Сначала на нем была легкая досада ребенка, которого вызывают домой, когда не хочется. Потом – секунда удивления. Потом – внезапное прояснение.

– Правда? Это было бы замечательно!

Марина отключила связь и повернулась ко мне. Глаза у нее сияли.

– Уже поздно, мне пора домой, – сказала она с наигранной грустью.

– Я понимаю, – сказал я и сам не понял, насколько мне это жалко. Грусть была настоящая, и неожиданная, и я не сразу справился с лицом.

– Но папочка предложил тебе переночевать у нас! – выпалила она. – Замечательно, да? Как раз папочка у меня доктор исторических наук. Ты ему обязательно понравишься! Ты ведь еще не устроился на постоянное жилье, верно?

От неожиданности я даже растерялся.

Мы знакомы всего несколько часов. И уже приглашение в ее дом, ночевать. По нашим меркам – невозможно. По ее, видимо, – обычное гостеприимство.

Я сделал паузу, чтобы оценить.

С одной стороны, я бездомный гражданин из системы Аппогея, только что зарегистрированный и без планов. Никаких других вариантов на ночлег я не имел. Прогнать меня в первую же ночь обратно на улицу для семьи историка, изучающего как раз мой мир, – это было бы просто некультурно даже по моим земным меркам.

С другой стороны, папочка предложил. Не Марина пригласила. Папа из дома сам предложил пригласить меня. Он, кажется, очень хочет со мной поговорить, а в его положении историка, обнаружившего настоящего носителя доимперской эпохи, это вполне естественно. Однако откуда он обо мне узнал? Впрочем, Марина могла мысленно отправить ему голосовые сообщения через тот же нейродатчик еще в поезде, что собирается после работы пойти погулять со мной. Звучит вполне логично.

Кто знает? Может, эта семья не так проста. Может, все это спланировано – и завтра утром у них для меня готов следующий шаг сценария. Или же, надеюсь, они помогут мне разобраться, как я переместился в будущее, и подскажут, что мне теперь делать дальше. А еще было бы замечательно, если я действительно нашел первых настоящих друзей в этом новом, незнакомом мире.

Поэтому будем считать, что переночевать у них – это и правда обычное гостеприимство. В любом случае, у меня все равно нет другого выхода.

– Было бы замечательно, – сказал я, чуть смутившись. – Спасибо за приглашение. А живете вы далеко?

– Совсем рядом! – Марина просияла. – Я после работы часто прогуливаюсь в этом парке, как раз по пути домой. Минут пятнадцать пешком, и мы там.

***

Мы встали и пошли.

– А твой отец, – осторожно спросил я по дороге, – он же доктор исторических наук? Верно? Тогда почему он сам не поможет тебе с презентацией на тему «жизнь людей до нашей эры»?

Марина рассмеялась легко, как будто давно ждала этого вопроса.

– Он же сам мне такое задание и дал! В школе папочка для меня в первую очередь профессор, а не родитель. Он считает, что я должна сама что-то интересненькое находить, а не получать все готовое от него. Вдруг внесу какую-нибудь свежую идею в историческую науку?

Глаза у нее блеснули.

– После школы я хочу работать по исторической специальности, как и он.

– А сколько у вас вообще учатся? – спросил я, до сих пор не видя в Марине школьницу. – В моем мире одиннадцать классов в школе, потом пять лет в универе. То есть всего шестнадцать лет учебы.

– По-разному. Кто-то пятнадцать классов, кто-то полные тридцать. Я только в девятнадцатом классе. После девятого класса нужно выбирать специальное направление дальнейшего обучения, а до этого поверхностно учат всему и вся. Я вот выбрала историческое направление. Очень подробно изучаем историю и языки мира. После школы меня могут отправить изучать архивы, может, даже археологом стану. Ну, жизнь будет интересной. Так же есть физико-математическое направление, биологическое, экономическое… гуманитарное… космическое, военное и… музыкальное, художественное, театральное, ну много всяких. В разных направлениях разное время учебы. Как раньше сказала от пятнадцати до тридцати классов. У меня будут все тридцать классов.

– Тридцать лет учебы? – у меня действительно челюсть слегка отвисла. – Это, по-моему, кошмар. Учиться тридцать лет слишком долго! А потом еще университет?!

– Долго? – она искренне не поняла. – Ну, это не так уж и долго. Я только в начале. Зачем мне торопиться?

Я мысленно прикинул: если у них учеба начинается с семи лет, как у нас, и Марина в девятнадцатом классе – то ей сейчас примерно двадцать шесть. А выглядит на двадцать. Похоже, здесь это норма, ведь у людей старение растягивается на сто восемьдесят лет, значит, девушка действительно только в начале.

– О, почти пришли, – сказала Марина и указала вперед. – Вон мой дом.

Я посмотрел и не сразу понял, на что она указывает. Здание, на которое она показала, было… очень высоким. С внешними балконами, идущими спиралью, с легким сиянием – вечерней подсветкой по контуру.

– Это – твой дом?

– Моего папы, на самом деле.

– И вы там… на каком этаже?

– Невысоко, – она с улыбкой подмигнула. – Всего лишь на девяносто четвертом.

Я остановился.

– Девяносто четвертом.

– Невысоко, – повторила она и звонко рассмеялась. – Я помню, ты говорил мне, что у вас был максимум двадцать третий. Так что для тебя девяносто четвертый – это почти космос. Расслабься, лифт сам тебя довезет.

– Совсем невысоко, – посмеялся я в ответ.

***

Мы вошли в подъезд – и я опять чуть не остановился. То, что внешне казалось дверью в подъезд обычного небоскреба, изнутри оказалось огромным, размером с хороший гостиничный холл, пространством. Несколько винтовых лестниц, идущих вверх. Десятки лифтов, не похожих на наши прямоугольные кабины, эти больше напоминали аэролифт.

– Это лифт?

– Да. Гравитационный. Заходишь, с помощью меню указываешь нужный этаж через, и тебя поднимают.

Я зашел вслед за ней. Вокруг нас мгновенно сформировался знакомый прозрачный цилиндр. На стенке тут же появилось меню, и я застыл от удивления. Не от самого голографического экрана, конечно, а от того, что понимал написанное: поле ввода, экранная клавиатура, вводимые символы, кнопки экстренной помощи. Нейродатчик действительно работал!

Марина привычно набрала «94», и мир под ногами дернулся вверх. Очень короткая невесомость, секунда, может две, после чего цилиндр раскрылся. Мы вышли в коридор девяносто четвертого этажа.

– И что, все? – у меня даже не успело заложить уши.

– Все.

Мы прошли по коридору до ее двери. Никакого замка. Никакой ручки. Гладкая поверхность.

Девушка просто махнула рукой вдоль чего-то невидимого – и дверь бесшумно отъехала в сторону, пропуская нас. Меня это смутило, потому что забеспокоился уязвимостью и ненадежностью системы.

– А если сканер не сможет корректно распознать твою руку или вообще сломается? Как же тогда в дом попасть?

Она пожала плечами.

– Не сломается. И даже если сканер будет выключен, дверь все равно откроется. У нас в коридорах везде камеры стоят. Система постоянно обрабатывает изображение, поэтому она узнает владельца еще на подходе к дому, и сама в нужное время открывает дверь в квартиру. А вот это движение рукой – это просто знак, который мы сами для себя ввели. Подтверждение, что я хочу зайти. Без него тоже откроется, но мы привыкли. И не забывай про нейродатчик, который служит своеобразным ключом. У него несколько слоев подтверждения.

Я кивнул и подумал о том, что здесь обычному гражданину оставаться незаметным практически невозможно. Это было ожидаемо. Так и должно работать, если государство обеспокоено не только безопасностью граждан, но и собственной. Но все равно у меня от этой мысли чуть-чуть свело в животе.

– Ничего себе квартира, – вырвалось у меня, когда переступил порог.

Масштабы и роскошь жилища поражали.

– Это тебе не ваши маленькие квартирки из прошлого, – Марина засмеялась. – Конечно, есть и компактное жилье где-нибудь в пригороде. Но не у нас. Это папина квартира, он ее приобрел за несколько тысяч сед.

– Хорошо живете, – сказал я с честным восхищением.

– Это точно, – с нескрываемой гордостью подтвердила Марина и улыбнулась мне.

Она прошла дальше в прихожую и крикнула в глубину квартиры во весь голос, вкладывая в это всю радость возвращения домой:

– Мам! Пап! Я пришла!

Глава 16. В гостях

Прихожая была размером с две моих комнаты во времянке. Светлые стены. Мягкое непрямое освещение, идущее изнутри полок, потолка и пола одновременно. Никаких розеток, проводов, выключателей. У левой стены – неприметная вешалка для верхней одежды и шкаф с прозрачными стеклянными дверцами.

Я повесил свою куртку на вешалку – ту самую куртку с белыми узорами на рукавах, которую я носил с самого дня пробуждения в доме стража порядка, – и закрыл стеклянные дверцы.

И вздрогнул от неожиданности.

Куртка у меня на глазах уменьшилась в толщине раза в три. Как будто из нее выкачали весь воздух. Стала плоской, аккуратной, как сложенная бумага. И через секунду переехала в соседний отсек шкафа, где вакуум, видимо, поддерживался постоянно. Там за стеклом я разглядел десятки таких же сжатых вещей, развешанных по ячейкам. Свободного места при этом было предостаточно.

Марина, заметив мою реакцию, с улыбкой пояснила:

– Это автоматическая система хранения. Твоя куртка перемещена в вакуумное хранилище, где одежда не мнется и не портится. Когда захочешь ее вернуть, просто выбери номер ячейки на панели, и она вернется в прежнем виде.

Она показала мне на маленькую электронную панель сбоку. На панели плавали трехмерные модели всего содержимого шкафа – даже сжатые в вакууме вещи отображались в нормальной форме, для удобства поиска.

Я снял обувь и с осторожностью положил на специальную подставку, ожидая нечто подобного. Но ничего необычного не произошло, она просто куда-то за стену уехала. Вернуть можно было также через электронное табло.

– Для головных уборов отдельный шкаф, – добавила Марина. – Если что – спрашивай, я покажу.

Я молча кивнул, и в следующий миг в прихожую зашел хозяин дома.

– Кого я вижу! – Дмитрий встретил нас, расставив руки. – Смотрю, вы сдружились. Я-то надеялся, что Маринка тебя в обиду не даст, но не думал, что вы домой вместе придете.

– Пап, а вы знакомы?! – Марина обернулась к отцу с таким наигранным удивлением, что у меня в груди что-то екнуло.

Я молча наблюдал за их обменом репликам, все еще пораженный совпадением.

«Дмитрий. Историк, которого я «случайно» встретил в магазине. Который говорил по-русски без переводчика и с легкостью провел меня без очереди в регистрационный отдел. Он оказался отцом девушки, именно в это утро задавший ей тему презентации про доимперскую эпоху. Еще вписал меня в систему как Костя из системы Аппогея, значит, знал, как меня зовут уменьшительно, еще до того, как я представился».

«Стоп, – поправил я себя. – Не знал. Я ему же сам сказал в магазине. Спокойно. Здесь нет чудес. И все-таки».

«Дмитрий говорит по-русски. Марина – нет. Значит, отец выучил мертвый язык для своих исследований, но дочери не передал? Странно. Историк-профессионал не научил собственную дочь, которая тоже изучает историю и работает над презентацией о жизни людей до нашей эры?»

«Или... или он выучил русский не «для науки». А специально. Недавно. Для меня? А дочь по ходу просто учит самостоятельности? Поэтому сам не помогает ей, а посылает разузнавать у первого встречного провинциала с потерей памяти, который случайно оказался единственным носителем мертвого языка».

«И этот провинциал теперь стоит у них в прихожей».

«Не показывай виду», – приказал себе в который раз за эти дни.

Я улыбнулся.

– Конечно, мы знакомы! – Дмитрий рассмеялся и потрепал Марину за плечо. – Это я его привел к тебе в регистрационный отдел. Папа всегда заглядывает к любимой дочурке с подарками.

– Пап! – Марина зарделась и оттолкнула его руку, изображая возмущение. – Какой он тебе подарок? Он мой гость, а не твоя посылка.

– Подарок-гость. Лучшее сочетание, – Дмитрий чмокнул ее в лоб. – Так. Дочурка, беги на кухню. Мама как раз твое любимое приготовила.

– Правда? – Марина вспыхнула радостью настоящей, неподдельной. Она в эту секунду превратилась из взрослой девушки-регистраторши обратно в семилетнюю любительницу праздничных ужинов.

– Только руки помыть не забудь.

– Знаю-знаю!

Она вприпрыжку – буквально вприпрыжку – побежала в боковой коридор. Я смотрел, как она исчезает за углом, и мне впервые за весь день было хорошо не от того, что я расслабился, а от того, что в этом мире есть вот такое – отец и дочь, которые в прихожей дурачатся над подарками.

Дмитрий проводил Марину взглядом, потом повернулся ко мне. Лицо у него поменялось. Не сильно – не до серьезности, не до строгости. Просто чуть сосредоточеннее. Так становится отец, когда дочь убежала из комнаты, и он остался один на один с ее ухажером.

– Ну, – сказал он. – Как тебе моя дочурка?

Я постарался ответить честно, потому что на этом вопросе соврать было бы заметно.

– Восхитительна. Удивительно эрудированная и жизнерадостная. И, простите – как вы догадались, что мы с ней подружимся?

Он улыбнулся.

– Я свою дочь знаю. Маринка постоянно любопытствует у гостей других миров. А тут ты явился из системы Аппогея, не знакомый с местными обычаями. Сразу видно, что парень неплохой. Я подумал – хороший ей будет собеседник.

– Спасибо.

– Спасибо за что?

– Что доверили дочери.

Он на полсекунды задержал на мне взгляд. Потом усмехнулся.

– Ты, я смотрю, аккуратно выбираешь слова. Это хорошо. С Маринкой общайся проще, она этого не любит. А со мной – как угодно. Я все равно вижу суть.

Я кивнул.

«Я все равно вижу суть».

В этом «вижу» было что-то такое, что подходило не профессору исторических наук, а профессионалу в чем-то другом. Историки не «видят суть». Историки изучают, анализируют, реконструируют. Видят суть людей – следователи и психологи. И еще – оперативники служб безопасности.

Я положил это ко всем остальным странным вещам.

– Голоден? – спросил он.

– Очень.

– Идем. Кроме обеда в регистрационном отделе ты сегодня наверняка ничего не ел. Сейчас тебя накормим деликатесами. – Он подмигнул. – Не пугайся, у нас сейчас дома обычный ужин. Не банкет.

Я улыбнулся.

– Спасибо за приглашение.

– Пойдем за мной.

Он указал в сторону, в которую только что убежала Марина.

***

То, что Дмитрий называл «обычным ужином», в моем прежнем мире сошло бы за свадебный прием.

Кухня – если эту комнату можно было так назвать – была размером с весь мой родительский дом и больше напоминала роскошную гостиную. Выполнена в светлых тонах. Потолки высотой не менее трех метров и огромные окна от пола до потолка, украшенные изысканными ламбрекенами и легкими вуалями, создавали ощущение простора.

В центре стоял длинный резной стол длинный резной стол, за которым легко могли разместиться человек двадцать. Он окружен мягкими стульями из материала, внешне похожего на дерево, но явно гораздо более прочного. На противоположной от окон стене – гигантский экран, занимавший ее почти полностью. Дмитрий мимоходом, заметив мой взгляд, бросил:

– Это головизор. Не телевизор. Картинка слегка объемная, но ты сразу не заметишь. Ты лучше заходи и присаживайся в любом месте, не стесняйся.

Я кивнул и медленно вошел, осматриваясь.

По бокам от экрана висели два сложно вытканных ковра. Под одним из них, как я с удивлением понял, скрывалась собственно кухонная зона: шкафы, тумбочки, плита, рабочие столы, забитые электронными устройствами непонятного назначения, а также привычной для меня посудой с комплектом сервиза. Все это было аккуратно занавешено, чтобы готовка не портила вида гостиной.

Пол был покрыт чем-то вроде мягкого линолеума, приятно согревавшего ступни. А сверху свисала хрустальная люстра, равномерно освещавшая все пространство теплым белым светом.

Здесь явно жили люди, у которых много сед. Много неомитов. Много всего. Марина упомянула, что папина квартира приобретена за «несколько тысяч сед». Вспомнив объяснение Дмитрия про «один сед в три месяца, у среднего работника», я предположи, что такую сумму обычный академик за свою академическую жизнь явно не заработает. Откуда у него столько?

Может, наследство, как он мимоходом сказал в гравимобиле.

Может, и нет.

Не успел я сесть за стол, как вдруг раздался мягкий мурлыкающий голос откуда-то справа от меня:

– Добрый вечер, уважаемый гость.

Я обернулся, ожидая увидеть члена семьи – возможно, бабушку Марины, или старого слугу, потому что голос был очень обходительный. И увидел…

Кошку.

Сиамскую. Серебристо-серую с темной мордочкой и темными лапами. С длинными вибриссами и большими голубыми глазами. Сидевшую на подоконнике, изящно обвив хвостом передние лапы.

Кошка смотрела прямо на меня и говорила.

– Прошу прощения, если я вас напугала, – продолжила она, чуть наклонив голову набок. – Меня зовут Мэйли. Я член этой семьи.

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

В моем мире кошки не разговаривали. Я об этом знал. Я только что в парке об этом подробно рассказал Марине, и Марина мне на это ответила, что у них по-другому. Я должен был морально готовым к такой встрече.

И все же… Когда серебристая кошка с темной мордочкой произнесла обходительное «прошу прощения», у меня внутри что-то екнуло.

Хотя я поверил ей быстрее, чем поверил всему предыдущему. Может, потому что у нее голос был очень теплый. Хотя я весь день встречал странности более угрожающие, чем говорящая кошка, и она после них была почти облегчением.

– Я… рад знакомству, – выдавил я. – Извините, я первый раз вижу… первый раз говорю с… с вами.

– Это часто бывает с гостями из дальних провинций, – Мэйли улыбнулась – насколько кошка может улыбаться. Я готов поклясться, что у нее в этот момент чуть-чуть приподнялись уголки рта. – В системе Аппогея, говорят, разумных кошек нет. Не беспокойтесь, я сама это понимаю и не обижаюсь, если вы сначала растеряетесь.

– Мэйли – наш консультант, – Марина уже стояла рядом со мной с гордым лицом. – Она работает в психологическом центре три дня в неделю. Специалист по детским эмоциональным расстройствам.

– Это правда, – Мэйли повела хвостом. – Дети меня лучше понимают, чем взрослых психологов. Я меньше, мягче, и они меня могут гладить во время сеанса. Это очень помогает.

Я даже не нашел, что ответить. Просто кивнул.

Мэйли спрыгнула с подоконника на пол и неторопливо ушла куда-то в сторону кухонной зоны.

***

За столом уже сидело несколько человек – видимо, другие члены семьи.

Во главе стола стоял Дмитрий. По правую руку от него – невысокая девушка с темно-русыми волосами, стянутыми в низкий узел. Маринины глаза, только без зелени – серые. А на вид ей было лет двадцать, хотя, помня про здешнее долголетие, я уже не доверял внешности.

– А, гость, – сказала она, и в ее голосе совсем не было тех ровных официальных интонаций, которые я слышал у имперских чиновников и у Амоса утром. Простой голос. Обычный, теплый, материнский. – Заходи-заходи. Мы тебя ждали.

– Здравствуйте, – сказал я. – Спасибо, что пригласили.

– Меня зовут Оксана. Я мама Марины. И жена этого вот, – она кивнула в сторону Дмитрия с легкой иронией.

– Жена и хозяйка дома, – уточнил Дмитрий. – Я тут только условный глава семьи. По кулинарной части – она.

Оксана засмеялась.

– Садись, Костя. Проголодался?

– Очень.

– Тогда без церемоний. Сегодня у нас наш… ну, скажем так, особый вечер. Маринка у нас давно подружек домой не приводила. А тут – гость, да еще с такой загадочной историей. Так что я сегодня расстаралась.

– Спасибо.

Я сел, куда показала Марина, – рядом с ней. Дмитрий – во главе стола. Оксана – напротив. Два парня и девочка что-то бурно обсуждали, к еде пока не притрагивались. Мэйли как-то незаметно оказалась на шкафу, откуда открывался отличный обзор. Она наблюдала за нами так, как сидит на семейных ужинах кошка, знающая, что ее сейчас никто кормить со стола не будет, поэтому просто составляет компанию.

Семейная сцена. Человеческая, теплая.

И я в эту минуту был в нее встроен на правах гостя по приглашению, среди семейных смешков.

Это было так странно, что у меня в груди опять что-то сжалось.

***

Ужин был роскошным.

Еда разительно отличалась от простой овсянки с хлебом, которой меня накормила жена Стерлинга этим утром, а также простой еды в столовой регистратуры.

Сначала – салаты. Несколько разных, с овощами, которых я не узнавал – какие-то полупрозрачные пластинки, какие-то ярко-красные шарики, что-то вроде тонко нарезанной ветчины из неизвестного мне животного. К моему облегчению, ни один из салатов не шевелился. Я уже допускал, что в этом мире еда может быть живой, и был готов к худшему.

Потом – суп. Светлый, прозрачный, в нем плавали крупные кусочки чего-то нежного. И тут уже, к сожалению, в моем супе что-то определенно было живое: маленькие темные мальки, которые шевелили хвостами, когда я опускал ложку. Я замер.

– Это специально, – Оксана заметила мое замешательство. – Вилколы. Они живут в супе пять-шесть минут. Их есть нужно живыми, чтобы они дали свой бодрящий эффект. Это обычный домашний суп. У вас в Аппогее такого, наверное, нет.

– Нет, – честно сказал я.

– Попробуй, – Дмитрий хмыкнул. – Страшно только на вид.

Я попробовал. Вилколы оказались очень вкусными – что-то вроде острой креветки. Я постарался не думать о том, что они шевелятся в горле, и сосредоточился на вкусе. Они быстро затихали внутри, как Оксана и говорила.

После супа было мясо – какого-то иноземного животного, поджаренное равномерно, тающее во рту настолько, что жевать его толком не приходилось. Гарнир – что-то похожее на пюре, но с привкусом, который у меня не с чем было сравнить, и я просто признал: это вкусно.

И напитки. Это были, наверное, лучшие напитки в моей жизни. Соки фруктов, которых я не знал. Минеральная вода с слегка газированным привкусом и очень чистым послевкусием. Вино – единственное знакомое мне название, и Дмитрий немного мне налил, чтобы я не обижался.

– Не пьянеешь? – спросил он через несколько минут. – Если что – у нас слабое, для настроения.

– Не пьянею, – сказал я. И отметил: правда, не пьянею. От обычного бокала вина в моем мире у меня бы уже шумело в голове. Здесь – ничего. Может, у их «слабого» вина действительно меньше градус. А может, у меня это тело так держит.

***

Беседа за столом шла легкая и теплая.

Дмитрий – не как профессор, а как обычный отец семейства – расспрашивал меня про мой день, шутил над тем, что Марина «обработала меня в парке за два часа», смеялся над ее историями. Он так расхваливал свою дочурку, что у меня возникло уже подозрение – не является ли этот праздный на вид ужин чем-то особенным, например, днем рождения Марины? Не собираются ли выдать ее замуж за меня, а то вдруг здесь есть такие традиции, при совершении которых я уже обязан на ней жениться? В любом случае мне оставалось лишь неловко улыбаться и активно участвовать в семейных дискуссиях, не забывая хвалить очередную порцию приготовленной с любовью еды, которую Оксана подкладывала, не дожидаясь, когда я попрошу.

Марина дула на меня щеки и подкалывала отца. Маленькая сестра, должно быть, вскоре ушла спать, а двое братьев все время расспрашивали меня про спорт моего мира. Мэйли изредка подавала с шкафа свои реплики – что-то остроумное, к месту, и каждый раз все смеялись.

В какой-то момент Дмитрий начал рассказывать про свою последнюю экспедицию – куда-то в северные колониальные системы, где он искал какие-то «доимперские артефакты». Историю он рассказывал хорошо – у него явно был дар рассказчика. Я слушал и внимательно отмечал, что в этой истории Дмитрий действительно говорил как историк. С интересом к деталям, с увлеченностью, с отступлениями.

Может, он и правда был историком. Или в том числе историк.

Я пил чудесный сок, ел еще одну порцию мяса с гарниром и думал, что я давно так хорошо не сидел за столом. Наверное, с тех пор, как был у родителей в последний раз, а это было… в прошлой жизни.

Я моргнул, и у меня в груди опять резануло.

***

Когда на стол поставили десерт – что-то вроде многослойного пирога с фруктами – у меня в голове, неожиданно для меня самого, всплыла та незакрытая тема, которую я отложил еще в космопорте.

– А кстати, – сказал я, проглотив кусок и стараясь, чтобы это прозвучало мимоходом, – Дмитрий, ты же в космопорте обещал рассказать про службы. Про которые «стоит знать, если собрался тут жить».

– О, точно. – Дмитрий отложил вилку. – Обещал. Про Тайный Кабинет и Верховный Совет я тебе в общих чертах набросал, а вот про службы безопасности – нет. А зря, тебе как раз про них важнее всего. Ну, слушай. У нас их четыре уровня, сверху вниз.

Он отодвинул тарелку, освобождая перед собой место, как будто собирался что-то на нем чертить.

– Самая верхняя – ИСБ. Императорская служба безопасности. Совершенно секретная служба, выполняющая приказы лично от Императора. Следит за всей правящей элитой – за провинциальными правителями, за корпорациями, даже за самим Тайным Кабинетом. То есть советники Императора думают, что они наверху, а над ними еще ИСБ, которая за ними наблюдает.

– А кто ею руководит?

– Секретный советник. Серый Кардинал. Так его зовут. Вот он и есть глава ИСБ. По полномочиям – почти равен Императору. Но про него мало кто хоть что-то кроме имени знает. Лицо засекречено, перемещения тоже. Многие даже сомневаются в его существовании

– Удобно, – сказал я. – Если про него никто не знает, можно списать на него все что угодно. Или, наоборот, его именем делать что угодно.

Дмитрий взглянул на меня – на секунду, остро, – и улыбнулся.

– А ты быстро соображаешь. Да. Именно поэтому ИСБ так эффективна. Естественно, она еще контролирует все нижестоящие службы безопасности.

Он подался чуть вперед.

– Но самое интересное другое. Ходят слухи, что агенты ИСБ умеют маскироваться под кого угодно из Верховного Совета. Под председателей провинций, под отраслевых руководителей и даже под советников Императора по вопросам, не связанных с безопасностью. Сидит, скажем, на заседании советник по культуре, а на самом деле он из ИСБ, и слушает не про культуру, а про то, кто как себя ведет. И никто за всю жизнь об этом не догадается. Именно поэтому ИСБ отлично выполняет функцию безопасности всей Империи, защищая от заговоров правящей элиты.

Я почувствовал, как у меня по спине прошел холодок.

«Он еще днем говорил, что любой человек рядом со мной может оказаться советником Императора, а теперь говорит, что любой может оказаться еще и агентом ИСБ. Получалось, что в этой Империи видимость ничего не значит на самом высоком уровне. Кто угодно мог быть кем угодно».

«В том числе, историк за этим столом».

– Дальше вниз, – продолжал Дмитрий, не заметив (или сделав вид, что не заметил) моей паузы, – идет ГСБ. Государственная служба безопасности. То же самое, что ИСБ, но уровнем ниже: следит не за элитой Империи в целом, а за порядком в отдельных звездных системах. То есть за Планетарными Собраниями – правительствами тех или иных провинций. ГСБ сама в их дела обычно не лезет, но все видит и все докладывает наверх. Поэтому их называют глазами и ушами Тайного Кабинета. Если в какой-то системе завелась – как бы сказать – опухоль, Кабинет руками ГСБ ее вырезает. Тихо и без следов.

Он сказал «вырезает опухоль» очень буднично. Слишком буднично.

– А ниже?

– Ниже – ПСБ. Планетарная служба безопасности. Вот это уже то, с чем сталкивается обычный гражданин. Они отвечают за физическую и информационную безопасность людей в провинции. Патрули, охрана порядка, расследование преступлений, защита от внешних угроз. Подчиняются местному правителю.

– А ОСБ? – спросил я.

– А ОСБ – Окружная служба безопасности. Это еще на ступень ниже ПСБ. Она уже отвечает за порядок в отдельно взятом округе. У нас, например, округ Цитадели. Своя ОСБ. Свои патрули, свои следователи, свое начальство.

Он сказал это спокойно. А я в эту секунду вспомнил, что Марк – не только старейшина Новоантареса, но еще и глава ОСБ. Без каких-либо тайн от общественности.

– И все это, – подытожил я, – следит друг за другом сверху вниз. ИСБ за всеми, ГСБ за провинциями, ПСБ внутри провинций, ОСБ внутри округов.

– И снизу вверх докладывает, – кивнул Дмитрий. – Стройная система. Каждый уровень присматривает за нижним и боится верхнего. Никто не уверен, что коллега рядом не из службы повыше. На этом все и держится.

Я смотрел на него и думал, что доктор исторических наук рассказывает мне про структуру тайной полиции с легкостью, с которой обычно рассказывают про любимое хобби. Без запинки, без «кажется», без «вроде бы». С деталями, которых в учебниках не печатают, про маскировку агентов ИСБ, про «вырезание опухолей». Историки так не говорят. Так говорят те, кто либо в системе, либо против нее.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил я, постаравшись, чтобы это прозвучало восхищенно, а не настороженно.

Дмитрий легко и обезоруживающе улыбнулся.

– Историк, друг мой. Я профессионально занимаюсь тем, как устроены государства. Современные в том числе. Это все открытая информация, если уметь ее сопоставлять. – Он подмигнул. – Просто большинству людей лень сопоставлять.

«Открытая информация», – повторил я про себя. Может быть. Может быть.

Но «агенты ИСБ маскируются под советников» – это была не открытая информация. Это был слух уровня посвященных.

Я кивнул и доел десерт.

***

Когда на столе еда была уже убрана, а за окном стояла глубокая ночь, нейродатчик Дмитрия издал сигнал вызова. Он извинился, встал из-за стола и вышел на балкон. Через несколько минут он вернулся заметно помрачневшим, словно получил тревожные новости.

Как только сел за стол, сразу же предложил глянуть новости. Голосовым управлением переключил канал с исторической тематики на информационную. Через пару минут началась новостная программа, она была ровно в полночь.

– Срочные новости, – начал ведущий, не тратя время на приветствие. – Наш корреспондент Виталий Грюмов сейчас находится на месте происшествия и в прямом эфире расскажет о трагедии, случившейся всего час назад.

На экране появился взволнованный молодой человек с взъерошенными волосами.

– Сегодня ночью в Сталеграде произошло нечто странное. Свидетели утверждают, что слышали выстрелы, крики, взрывы, некоторые даже говорят о четырехметровом человеке. Но официальные представители ОСБ предоставляют иную версию. Мы взяли интервью у очевидцев и должностных лиц.

Камера переключилась на пожилого мужчину с паническим лицом, которого всего трясло от пережитого ночного ужаса. Он с трудом выдавливал из себя слова:

– Я ид-д-д-ду по-по-по ули-ли-це-це– и-и-и ви-ви-вижу муму… мута-танта. Он-н-н-н-н ст-т-т-тре-ре-ре-ля-лял… ст-тре-релял по-по лю-лю-людь-дям, ки-ки-ки-д-д-дал г-г-гран-н-н-нат-т-ты…

– Спасибо за комментарий, – корреспондент прервал мужчину, и краем кадра стало заметно, как старика увели люди в белых халатах. – Интересно, что скажет другой свидетель.

– Всем привет, – испуганно говорила женщина среднего возраста. – Меня недавно разбудил взрыв, потом услышала крики и выстрелы. Я сразу же подбежала к окну и увидела два разорванных гравимобиля и перевернутый грузовик. Вокруг обломки, люди в панике кричат. Потом заметила солдат, которые по кому-то открыли огонь, они же стреляли и в некоторых жителей, которые находились совсем рядом с грузовиком. Я-я так перепугалась, подумала уже, что на нас напали, но, присмотревшись внимательнее, немного успокоилась. Солдаты стреляли не из обычных лучевых пушек, а из каких-то усыпляющих винтовок. Через полчаса начало стихать, и я вышла на улицу, чтобы оказать кому-то помощь.

– Большое спасибо за подробности о случившемся, – корреспондент поблагодарил женщину и подошел к Марку, к тому самому Марку, который мне представился главой Новоантареса. – Старейшина Новоантареса лично приехал в наш город, чтобы выразить соболезнование жителям Сталеграда. Сейчас вам представятся уникальные кадры, доступные только каналу «Вести». Здравствуйте, уважаемый Марк, насколько я знаю, вы являетесь также представителем ОСБ. Пожалуйста, поясните нам официальную версию столь ужасной трагедии.

Марк выглядел собранным и уверенным:

– Хорошо. В двадцать три ноль пять произошло дорожно-транспортное происшествие. У гравимобиля вспыхнул ионный двигатель по причине отсутствия соответствующего обслуживания. Данный двигатель был сделан в подполье, что сказалось на его качестве. Из-за возникших повреждений система защиты от дорожно-транспортных происшествий дала сбой, а водитель, перепугавшись, не справился с управлением, поэтому на полной скорости вылетел на встречное движение и столкнулся с грузовиком. Под ударом грузовик развернулся, перекрыв несколько дорожных полос.

Марк сделал паузу и продолжил:

– По неудачным стечениям обстоятельств, водитель другого гравимобиля потерял бдительность, а система автоматического регулирования управления не смогла своевременно остановить транспорт из-за плохого обслуживания тормозной системы, поэтому данный гравимобиль также влетел в грузовик, который на этот раз уже перевернулся. От столкновения ионный двигатель первого гравимобиля взорвался, вызвав разрушительную ударную волну. К несчастью, грузовик вез химически опасный газ, поражающий нервную систему человека, который в малых дозах вызывает галлюцинации. Один из баллонов повредился, вызвав незначительную утечку этого газа. Граждане, находившиеся на значительном расстоянии от аварии, сквозь облако дыма увидели какого-то мутанта. На самом же деле мутантом является этот безобидный памятник защитнику Сталеграде.

Оператор перевел камеру на четырехметровый памятник, изображающего солдата с винтовкой.

– Поэтому повода для беспокойства нет, – продолжил Марк, когда камеру перевели на него. – К сожалению, у жителей, находившихся в непосредственной близости от грузовика, повреждения нервной системы были значительно хуже, что привело к бездумным поступкам с их стороны. Поэтому солдатам пришлось граждан усыплять. Больных положили в специальную больницу по нейропсихологическим исследованиям, надеюсь, они поправятся. Производители нелегальных ионных двигателей и их посредники установлены, нарушения по качеству обслуживания гравимобилей в соответствующей организации выявлены, виновные будут привлечены к ответственности. Приношу свои соболезнования семьям погибших.

– Спасибо большое. С вами был канал «Вести».

– Завтра будет объявлен траур, – говорил ведущий новостной программы. – На моей памяти такого еще не было… Срочное объявление. Только что пришла информация о том, что пострадавшие приходят в сознание. Будем надеяться, что их скоро выпишут. Переходим к другим новостям. Сегодня был задержан директор обувной фабрики в Товенсе. Его фабрика целых пять дней выпускала низкокачественные туфли. Подробности у нашего корреспондента…

Дмитрий с мрачным выражением лица выключил головизор, как только новостной сюжет сменился другим. От праздничного настроения не осталось и следа, в комнате нависла жуткая тишина, но спустя минуту я ее все же нарушил.

– Ужасная трагедия… Трудно поверить, что даже с такими технологиями все еще случаются аварии. И как неудачно все еще сложилось…

– Здесь что-то не то, – категорично заявил Дмитрий, качая головой. – В случае каких-либо повреждений система защиты от дорожно-транспортных происшествий блокирует ручное управление гравимобилем и автоматически предпринимает действия по минимизации последствий от аварии. Водитель никак не мог не справиться с управлением, даже в случае некоего сбоя в системе его машина просто остановилась бы, оставшись на своей полосе движения, но никак не вылететь на встречку.

Он задумчиво потер подбородок:

– И этот газ… На Земле нет промышленных комплексов по производству такого опасного вещества, а научные образцы перевозят исключительно по воздуху и обязательно в сопровождении АНС, – он посмотрел на меня и решил уточнить, – Армии неосинталической службы. Насчет подпольного производства ионных двигателей тоже полная чушь. Я поверил бы в эту байку, не будь я гражданином системы Солнца. Но здесь ведь все уже давно поставлено на учет. Даже если бы двигатели все же кто-то сделал, то никак не смог их продать организациям по выпуску и обслуживанию гравимобилей. Лицензии подделать практически невозможно, а без них заключить торговые сделки не выйдет.

Он внезапно остановился, словно что-то осознав:

– И самое странное – выступление нашего старейшины в другом городе, хоть и в том же округе Цитадели. Если ты об этом не знал, то он официальное лицо нашей окружной службы безопасности. Ее начальник. Загвоздка в том, что Марк сейчас должен был быть, как глава Новоантареса, на мероприятии открытия новой выставки инновационных технических проектов «Эра-1836», на которую приезжают представители инопланетных рас. Но раз начальник службы безопасности лично прибыл в Сталеград, то произошло не просто какое-то там ДТП.

Я был, мягко говоря, поражен его осведомленностью и внимательностью к деталям. Это был явно не обычный историк.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил я осторожно. – Зачем тогда такая… неубедительная официальная версия?

– Для большинства людей этой официальной версии вполне достаточно. Граждане Влароса малость доверчивы. Не без оснований… – тихо проговорил Дмитрий и посмотрел на встревоженное окружение. Он о чем-то призадумался и решил не продолжать свою мысль, переведя разговор в другое русло. – В общем, иногда лучше предложить общественности простое объяснение, чем позволить распространяться панике и слухам, – мрачно ответил Дмитрий, вставая из-за стола. – Прошу меня извинить, но я должен немедленно вылететь в Сталеград.

Его внезапное решение удивило даже членов семьи, но, похоже, они привыкли к его спонтанным отъездам. Они спокойно попрощались, не задавая лишних вопросов.

Когда Дмитрий ушел, я не мог не задуматься: зачем историку срочно лететь на место происшествия посреди ночи? Это выглядело странно. Может, он не просто профессор? Но кто тогда?

После ужина Марина показала мне комнату, где я мог переночевать – спальню ее старшего брата, который сейчас проходил начальные курсы бойца в местной воинской части. В отличие от обстановки у Амоса, здесь все выглядело гораздо современнее.

Кровать была оснащена свето-звуконепроницаемой кабинкой для полноценного отдыха. Объемное голографическое меню позволяло настроить температуру, уровень освещения, мягкость матраса и даже ионный состав воздуха.

Несмотря на усталость, я долго не мог заснуть, размышляя о событиях дня.

«Сегодня был удивительный день. Марина показала мне город. Я увидел инопланетян, попробовал еду будущего, познакомился с говорящей кошкой. Впервые с момента пробуждения я почувствовал что-то похожее на... счастье? Надежду?»

Мои мысли прервало тихое постукивание. В комнату вошла Мэйли, грациозно запрыгнула на кровать и села рядом со мной.

– Не спится, Константин? – спросила кошка, внимательно изучая меня своими голубыми глазами.

– Слишком много впечатлений для одного дня, – признался я.

– Люди из прошлого часто испытывают такое, – невозмутимо заметила Мэйли. – Слишком большой разрыв между технологиями.

Я резко выпрямился:

– Откуда ты знаешь, что я из прошлого? Я говорил только про Аппогею…

Кошка склонила голову и загадочно улыбнулась, если кошки вообще могут улыбаться:

– У кошек есть свои секреты. Мы чувствуем больше, чем показываем. Возможно, именно поэтому в твоем времени мы предпочитали молчать.

Она потянулась и спрыгнула с кровати:

– Если честно, то не знала я, откуда ты. Просто сказала наугад, а ты сам и подтвердил. Поэтому советую быть внимательнее к окружающим. А насчет Дмитрия не беспокойся. Он хороший человек, хотя и не тот, за кого себя выдает. Впрочем, в этом мире мало кто является тем, кем кажется. Возможно, даже ты сам.

С этими словами она бесшумно выскользнула из комнаты, оставив меня в еще большем замешательстве. Я лег, активировав звукоизоляцию кабинки, и уставился в темноту.

«В этом мире никто не является тем, кем кажется. Тут не поспоришь. Даже кошка так говорит».

Глава 17. Первые дни новой жизни

Несмотря на удобную высокотехнологичную кровать с ее свето-звуконепроницаемой кабинкой, я долго не мог уснуть, потому что мысли не давали покоя. Слишком много событий произошло за один день.

Решил встать и осмотреться. Сквозь стекло панорамного окна было видно, как над Новоантаресом нависла полная луна, освещая и без того цветастый от множества фонарей город. Несколько минут я простоял, наблюдая за жизнью ночного мегаполиса, который, казалось бы, никогда не спит. При этом мысленно я был где-то далеко. Потянулся к уху, где теперь располагался мой нейродатчик, и вызвал меню. Среди множества функций нашел календарь и часы – 11 апреля 1836 года, 00:46. Уже поздно, пора ложиться спать. И на этот раз сон не заставил себя ждать. Без чужого меча в моей руке, без поля боя, после которого тело наутро ноет, как настоящее. Просто темнота. После всего пережитого отсутствие кошмара уже можно считать подарком.

***

– Ко-о-остя, завтрак готов!

Голос Марины раздался прямо у меня в голове, теплый и объемный, будто она сидела на краю кровати.

Я подскочил.

«Голосовое сообщение. Удобно. И жутко. Надо в первый же свободный час найти в настройках, как отключить, чтобы чужой голос не включался у меня в черепе без спроса», – подумал я, поднимаясь с кровати.

Наскоро оделся и вышел в коридор. В нос ударил запах горячей еды, и желудок откликнулся требовательным урчанием, напомнив, что вчерашний роскошный ужин был уже очень давно.

– Доброе утро, – поприветствовала меня Марина, сидевшая за тем самым необъятным столом одна.

На ней была легкая домашняя туника лазурного цвета и удобные мягкие брюки. Волосы собраны в высокий хвост, открывающий изящную шею.

– Доброе, – смущенно ответил я, присаживаясь рядом. – А где все?

– Папа улетел в Сталеград, – сказала она, накладывая мне что-то похожее на омлет, но странного голубоватого цвета. – Вернется не раньше завтрашнего вечера. Бабушка с дедушкой ушли к себе домой, Катя с ними, у мамы суточное дежурство в госпитале, а Миша с Сашей рано утром уехали на соревнования по гравиболу, их неделю не будет.

– То есть, мы… одни? – я запнулся, не зная, как правильно реагировать. Парень и девушка одни в огромном доме. Что это может значить?

Марина засмеялась, ее глаза весело блеснули:

– Да, а что тут такого? Кстати, подработку в регистрационном отделе никто не отменял, так что после обеда мне надо будет съездить на полдня. Но сначала я хочу показать тебе город. Настоящий Новоантарес, а не туристические маршруты.

Я сначала подумал, что это снова чей-то сценарий, но посмотрел на девушку, которая ела свой омлет, болтая ногой под стулом. Ничего зловещего в ней не было. И в этом-то и заключалась проблема: за два дня я научился не доверять именно тому, в чем не было ничего зловещего.

И все же – я устал. Устал просчитывать каждого встречного. Поэтому решил некоторое время поплыть по течению. К тому же, мне с ней нравилось находиться.

***

После завтрака Марина провела меня до ближайшей станции общественного транспорта. Местные гравибусы парили в пятнадцати сантиметрах над специальной дорожкой, двигаясь с удивительной точностью.

– Нейродатчик ведь не только для связи нужен? – спросил я, когда мы заняли места у окна.

– Конечно! Он одновременно твой документ, средство связи, платежное средство и ключ почти ко всему. Прикоснись к панели перед собой и просто подумай о том, чтобы оплатить проезд.

Я осторожно коснулся стеклянной панели на спинке сиденья перед собой. Неожиданно перед глазами появилось полупрозрачное меню: «Оплатить проезд: 0,2 седа». Я мысленно подтвердил, и меню сменилось надписью: «Оплачено».

– Вот видишь, теперь ты официально оплатил проезд, – улыбнулась Марина. – Не волнуйся о расходах, при регистрации тебе начислили стандартные десять сед для новых граждан. И сейчас списалось 0,2 седа из категории «Проезд». При желании можешь проанализировать свои расходы и остаток средств с помощью того же нейродатчика. Десяти сед на первое время хватит, а потом… что-нибудь придумаем. Не переживай. В беде не оставим.

До ближайшей станции Марина довела меня пешком. Местные гравибусы парили в ладони над выделенной полосой и двигались так гладко, будто скользили по невидимому льду. Мы заняли места у окна.

– Слушай, – сказал я, когда салон тронулся без единого толчка, – нейродатчик ведь не только для связи?

– Конечно. Он сразу все: документ, связь, оплата, ключ почти от всего. Хочешь оплатить проезд – прикоснись к панели перед собой и просто подумай об оплате.

Я осторожно коснулся стеклянной панели на спинке переднего сиденья. Перед глазами развернулось окошко: «Оплатить проезд: 0,2 седа». Я мысленно подтвердил, и надпись сменилась коротким «Оплачено».

– Видишь, ничего сложного, – улыбнулась Марина. – Не переживай про деньги: тебе при регистрации начислили стандартные десять сед для новых граждан. Сейчас списалось две десятых из категории «Проезд». На первое время хватит, а дальше что-нибудь придумаем. В беде не оставим.

«Не оставим». Мы. Кто это – мы? Семья? Или те, кто за ней стоит?

Я кивнул и улыбнулся, как полагается благодарному гостю. А сам думал о другом.

Две десятых седа – мелочь. Но я только что оставил отметку: вот он я, в таком-то гравибусе, в такую-то минуту, еду оттуда-то туда-то. И так будет с каждым моим шагом. За хлеб, за проезд, за вход куда угодно я плачу не только седами. Я плачу следом.

Когда размышлял об «обществе без секретов», я не подумал об одной мелочи: утопия получается красивой, только если человек сам решает, что ему показывать. Здесь же выбор за него сделали заранее. И это выглядит уже совсем некрасиво.

***

– Это городской парк Центрального района, – Марина вывела меня на огромную площадь, утопающую в цветах. – Говорят, когда-то на его месте был старый город, разрушенный во время Великой войны. После ее окончания Император лично приказал разбить здесь парк в память о погибших.

Я обвел взглядом ровные клумбы, подстриженный газон, мягкие дорожки.

Не руины. Не мемориал из обломков, какие оставляли у нас, чтобы потомки видели, как было. Парк. Цветочки. Где была боль – посадили красоту и подписали именем Императора. Память здесь не хранят. Память здесь обустраивают.

В центре площади возвышался монумент – фигура воина в доспехах, поднявшего меч к небу. У основания шли барельефы: сцены сражений, мелкие фигурки в черной броне, вспышки, дым, застывший в камне.

– Этот памятник – один из символов нашего города, – пояснила Марина. – Его установили в честь тысячелетия Империи. Говорят, сам Император присутствовал на церемонии открытия.

Я подошел ближе – и остановился.

На одном из барельефов был воин с мечом. Он стоял на поле боя, окруженный солдатами в черных доспехах, а от клинка расходились тонкие лучи, выбитые в камне так тщательно, будто скульптор и правда видел этот свет.

Этого воина я уже где-то видел.

– Что за сцена? – спросил я как можно небрежнее.

Марина встала рядом, всмотрелась.

– О, это битва при Яматауне. Одно из ключевых сражений Великой войны. Императорский полк сдерживал врага, пока основные силы не подоспели.

По спине у меня пробежал холод.

Яматаун.

Так называлась крепость в моем сне. Не «что-то похожее». Не «созвучное». То самое слово. Я заставил голос звучать ровно.

– Впечатляет. А кто здесь изображен?

– Да гвардеец какой-то. – Марина пожала плечами. – Я читала заметки скульптора. Он писал, что не хотел изображать кого-то конкретного, поэтому попытался создать собирательный образ героев Императорского полка.

– Ясно. Просто мне этот полководец показался знакомым.

Марина задумчиво посмотрела на меня, но не стала развивать тему.

Я еще раз взглянул на каменного воина с мечом, от которого расходились лучи, и отвернулся первым.

Собирательный образ. Никто конкретный, который мне снится. Либо я схожу с ума, либо во мне сидит чья-то чужая память. И я пока не знаю, какой из вариантов хуже.

***

Чтобы сбить накатившую тревогу, я нарочно перевел взгляд в сторону, на небольшой пруд за клумбами. По воде неспешно плавали странные создания – нечто среднее между лебедем и черепахой, с длинными гибкими шеями и панцирями, переливавшимися всеми цветами радуги.

– Это шилдоклювы, – объяснила Марина, заметив мой интерес. – Их привезли с планеты Гоолиус. Они не только красивы, но и очищают воду. Если быть точнее, то не они очищают воду, а микроорганизмы, живущие в панцире. Один шилдоклюв способен за день отфильтровать до тонны воды от микропластика и тяжелых металлов.

– Микропластик? – удивился я. – Разве в этом мире есть такая проблема?

– Уже нет, – улыбнулась Марина. – Но была, до Экологической реформы Императора. Пятьсот лет назад он запретил использование невозобновляемых ресурсов и ввел строгие экологические стандарты. Сейчас вся наша промышленность работает на чистой энергии, а все материалы либо биоразлагаемые, либо полностью перерабатываемые. По крайней мере, так в системе Солнца.

– Получается, что теперь шилдоклювам нечего очищать? Тогда чем питаются их микроорганизмы?

– Ничем. – Девушка вздохнула. – Они вымерли, поэтому шилдоклювы нуждаются в бдительном медицинском уходе.

– Как сложно, – проговорил я, задумавшись о важности круговорота в природе вне зависимости от времени и места.

***

Многие прохожие носили одежду, которая, казалось, меняла цвет в зависимости от освещения. Некоторые даже были одеты в костюмы, похожие на жидкий металл, плавно обтекающий тело. Я постоянно удивлялся диковинам этого мира, задавая нескончаемые вопросы.

– А что это за материал? – спросил я, указывая на женщину в платье, переливающемся от изумрудного к сапфировому.

– Это хромоткань, – пояснила Марина. – Она реагирует на настроение владельца и окружающую среду. Очень популярна среди молодежи. А вон тот мужчина, – она указала на прохожего в серебристом костюме, – носит термоадаптивный комбинезон. Он поддерживает идеальную температуру тела в любых условиях.

Мимо прошла стайка нофри – тех самых, складчатых, обезьяноподобных. Они оживленно щелкали и гортанно перекрикивались, размахивая длиннорукими лапами.

– Они обсуждают новую постановку в Большом Имперском Театре, – сказала Марина, заметив мой интерес. – Нофри очень ценят искусство, особенно театр. Многие из них – талантливые актеры.

– Ты понимаешь их язык? – удивился я.

– Нет, конечно, – рассмеялась девушка. – Но нейродатчик переводит основной смысл. Для полного понимания нужно установить специальный языковой модуль. У меня он есть, потому что я изучаю историю и культуру разных рас.

***

На выходе из парка Марина подвела меня к зданию, при виде которого я невольно сбавил шаг. Огромная конструкция, похожая на древнегреческий храм, но выстроенная из чего-то вроде хрусталя; в лучах солнца она разбрасывала по площади радужные пятна.

– Это Академия Наук Новоантареса, – с гордостью сказала Марина. – Папа здесь часто проводит лекции. Хочешь посмотреть?

Я с готовностью согласился, заинтригованный возможностью увидеть, как выглядит научное учреждение будущего.

Внутри пространство казалось бесконечным, с высокими потолками и просторными залами, наполненными голографическими проекциями.

– Здесь обучаются лучшие умы Империи, – с гордостью пояснила Марина, проводя меня через главный холл. – Академия существует более пятисот лет и считается главным научным центром этого сектора галактики.

– А твоя школа где? – я вдруг вспомнил, что Марина все еще школьница.

– Здесь же, – с нескрываемой гордостью ответила девушка. – Я учусь в элитной школе при Академии Наук. И после окончания обучения меня автоматически зачислят в саму Академию.

– Круто… – удивился я, озираясь по сторонам. – А…

– Если что, то сегодня выходной, – тут же выпалила Марина, ответив на мой недосказанный вопрос. – С сегодняшнего дня у меня неделю каникулы, вчера сдала последний экзамен. У меня по итогам четверти все пятерки.

– Поздравляю.

Мы прошли через несколько залов, где студенты разных рас работали за прозрачными столами. На поверхности столов проецировались трехмерные модели молекул, звездных систем и каких-то сложных механизмов. Некоторые учащиеся просто водили руками в воздухе, манипулируя голограммами без видимых интерфейсов.

– Это лаборатория квантовой физики, – пояснила Марина, когда мы проходили мимо комнаты, где группа студентов наблюдала за пульсирующей энергетической сферой. – А там, дальше, отделение ксенобиологии, где изучают физиологию инопланетных рас.

***

После Академии Марина повела меня на смотровую площадку самого высокого здания города. Лифт поднял нас на головокружительную высоту за считанные секунды, не вызвав даже легкого дискомфорта в ушах. Выйдя на открытую террасу, я замер от восхищения – весь Новоантарес лежал перед нами как на ладони. Бесконечные ряды небоскребов, парящие сады, прозрачные мосты между зданиями, и все это в обрамлении зелени и водоемов.

– Потрясающе, – выдохнул я, не в силах оторвать взгляд от панорамы.

– Пойдем, – улыбнулась Марина, – здесь есть кафе с отличной кухней.

Кафе оказалось элегантным заведением с панорамными окнами и столиками, парящими в воздухе без видимой опоры. Меню представляло собой голографическую проекцию, появившуюся, когда мы сели за столик. Я с удивлением изучал названия блюд, большинство из которых звучали совершенно незнакомо.

– Что такое «филе незауриуского левиафана под соусом из коклианских ягод»? – спросил я, указывая на одно из блюд.

Марина рассмеялась:

– Это деликатес с планеты Незариус. Левиафаны там – что-то вроде гигантских морских существ. Их мясо считается изысканным, но на любителя. Для первого раза рекомендую что-нибудь более привычное.

Она помогла мне выбрать блюдо, напоминающее стейк, но с необычным фиолетовым оттенком и вкусом, сочетающим в себе говядину и морепродукты. Напиток, который она назвала «солнечным нектаром», имел приятный цитрусовый вкус с нотками чего-то экзотического.

***

Ближе к вечеру мы отправились в регистрационный отдел, где Марина должна была отработать свою смену. Пока она занималась прибывшими, я сел в зоне ожидания и от нечего делать принялся копаться в нейродатчике.

Среди разделов нашелся импернет – местная замена интернета. И первым, что я в нем набрал не касалось ни «путешествия во времени», ни «потеря памяти», потому что этого точно не могло быть в общей сети.

Я набрал: «Сталеград».

Выдача была короткой и гладкой. Ночное дорожно-транспортное происшествие. Возгорание двигателя, утечка технического газа, есть пострадавшие, ведется расследование, виновные устанавливаются. Соболезнования. И ни слова – ни единого – про выстрелы, про солдат, про усыпленных на улицах людей, про четырехметрового кого-то, которого видели десятки свидетелей.

За полсуток история уже была причесана и заправлена под официальную версию. Ровно ту, которую вчера, прямо в эфире, спокойным голосом излагал Марк.

Дмитрий вчера разнес эту версию по пунктам, не вставая из-за стола. А импернет о его сомнениях не знает. Импернет знает только то, что положено знать гражданину.

Я хотел было поискать еще – про сам Императорский полк, про битву при Яматауне, про то, как мой родной язык вообще оказался в их базе. Пальцы – точнее, мысли – уже потянулись к строке поиска.

И остановился.

А что, если каждый мой запрос – это тоже отметка? Гость без памяти, едва зарегистрированный, первым делом лезет в сеть искать замятую трагедию, потом старое сражение, потом мертвый язык. Слишком целеустремленно для растерянного провинциала.

Я свернул импернет.

А еще хотел в хранилище данных Цитадели что-то поискать про путешествие во времени… Нет, туда определенно мне сейчас смысла нет идти.

Дальше я просто сидел, глядя в стену, пока Марина не закончила смену.

В итоге день выдался насыщенным впечатлениями, и я чувствовал приятную усталость. Этот мир, такой чужой и в то же время удивительно притягательный, постепенно становился менее пугающим. Но вопросы о том, как и почему я здесь оказался, по-прежнему не давали мне покоя.

***

Следующее утро началось с завтрака, приготовленного автоматической кухонной системой, которую Марина активировала через свой нейродатчик еще до того, как мы проснулись.

На столе стоял салат из фруктов с какими-то переливчато-голубыми ягодами и хлеб, который, как оказалось, менял вкус в зависимости от того, с чем его ешь: с салатом он отдавал орехом, а сам по себе чем-то медовым. Я отломил кусок и поймал себя на том, что уже почти не удивляюсь. За три дня планка чуда сильно поднялась.

Пока мы завтракали, в кухню вошла Оксана – мать Марины, вернувшаяся с суточного дежурства в госпитале.

– А, гость не сбежал, – улыбнулась она и села напротив. Для нее, как я понял, завтрак система приготовила отдельно. – Доброе утро.

– Доброе, – ответил я и засмущался. Мне было крайне неловко сидеть за одним столом с двумя красивыми двадцатилетними девушками. Ну, это если судить по внешности. Оксане на самом деле уже под семьдесят, и по земным меркам она мне годится в бабушки.

С верхней полки за всеми нами наблюдала Мэйли. Серебристая кошка с черной мордочкой сидела неподвижно, обернув хвостом лапы, и ее голубые глаза скользили с Марины на меня и обратно. На секунду наши взгляды встретились.

– Хорошо спалось, Константин? – мягко спросила она.

– Лучше, чем ожидал, – осторожно ответил я.

– Это пройдет, – заметила Мэйли и отвернулась к окну.

Я так и не понял, что она имела в виду. Уточнять не стал.

Оксана допила что-то из высокой чашки, пожелала нам хорошего отдыха и ушла к себе – отсыпаться после дежурства. А Марина отодвинула пустую тарелку и хлопнула в ладоши.

– Так. Вчера ты видел город. Сегодня я покажу тебе, как мы вышли к звездам. Поедем в Музей космонавтики, он прямо в космопорте.

– С удовольствием, – сказал я.

***

Космопорт Новоантареса до сих пор поражал своими масштабами – огромный комплекс из стекла, металла и какого-то материала, напоминающего перламутр. Над главным терминалом парили голографические модели звездных систем, а прибывающие и отбывающие корабли создавали постоянное движение в небе.

Прохожие-инопланетяне расступались и сходились вокруг нас, не обращая ни на кого внимания, и я уже не цепенел при виде каждого, как позавчера. Привыкаешь. Это, пожалуй, пугало меня больше всего: как быстро ко всему привыкаешь.

Музей космонавтики занимал целое крыло космопорта. При входе нас встретила голографическая проекция первого космонавта Империи – мужчины с решительным взглядом в старинном скафандре.

– Добро пожаловать в Музей космонавтики Новоантареса, – произнес голографический гид. – Желаете стандартную экскурсию или интерактивный тур с погружением?

– Интерактивный, конечно, – Марина подмигнула мне.

Стены вокруг исчезли.

В буквальном смысле: только что был зал с колоннами, а в следующий миг мы стояли посреди открытого космоса. Черная пустота, россыпь звезд, под ногами – медленно поворачивающийся бело-голубой шар Земли. Я инстинктивно дернулся и схватился за то, что должно было быть перилами.

Перила оказались на месте. Космос – нет. Голограмма, всего лишь голограмма, пусть и до жути убедительная.

– Не бойся, – фыркнула Марина. – Пол под ногами настоящий.

– Первый полет человека в космос состоялся задолго до Великой войны, – начал рассказ гид, пока вокруг нас проплывали модели примитивных космических кораблей. – Но настоящий прорыв произошел с открытием технологии использования антиматерии в качестве топлива.

Перед нами возникла модель первого межзвездного корабля с массивными двигателями и защитными экранами.

– Эти ранние корабли могли развивать скорость, близкую к световой, но даже с такими возможностями путешествие к ближайшей звезде занимало годы, – продолжал гид. – Настоящая революция в космических путешествиях произошла с открытием межгалактических порталов.

В центре зала появилась голографическая модель огромной конструкции, напоминающей ту мраморную арку с водяной вуалью, через которую я прошел в парке Славы, но в сотни раз больше. Эта конструкция была окружена массивными энергетическими установками и орбитальными станциями.

– В отличие от земных порталов, космические имеют гигантские размеры, позволяющие проходить через них целым флотилиям, – объяснила Марина. – Никто точно не знает, откуда они взялись и как работают. Ученые до сих пор не могут объяснить их физическую природу, но именно благодаря им стало возможным быстрое перемещение между звездными системами.

Я смотрел на медленно вращающуюся арку и размышлял о том, что в парке уже проходил через подобную. Шагнул из одного конца города в другой за один вдох. Дыра в пространстве. И никто не знает, кто их сделал.

Дмитрий говорил: ходили слухи, что это самое искривление пытались приспособить для перемещений во времени. И что результатов «официально не было».

Пространство они складывают, как лист бумаги. А время? Что, если кто-то все-таки научился складывать и его?

Мысль была красивая и почти убедительная. Почти. Потому что в ней не находилось места ни белой комнате без стен, ни старику в черной броне, который говорил со мной за границей мироздания. Ни один портал, каким бы древним он ни был, не объяснял Мудреца.

Я отложил это к остальному и пошел дальше.

***

Особенно меня заинтересовал раздел, посвященный гравитехнологиям. В центре, на постаменте, висела голограмма древнего корабля – странного, угловатого, больше похожего на летающую крепость, чем на судно. От корпуса исходило то самое голубоватое свечение, что и от лайнеров над космопортом.

– Эти технологии были заимствованы у дварнов – древней расы, вошедшей в состав Империи около тысячи лет назад, – объяснила Марина. – Благодаря им мы смогли создать современные гравимобили и межзвездные корабли. Видишь это голубоватое свечение? – она указала на модель гравилета. – Это визуальное проявление гравитационного поля, которое позволяет кораблям преодолевать притяжение планет и развивать огромные скорости в космосе.

– А кто такие дварны? – спросил я, разглядывая угловатую крепость.

– Маленькие и невероятно широкие человечки. – Марина показала ладонями что-то приземистое и раздавшееся вширь. – Гениальные мастера гравитехнологий, а во всем остальном довольно отсталые. К сожалению, их цивилизация была уничтожена во время Сквижской войны, но сам народ выжил. Сейчас большинство дварнов служит в Армии и Гвардии Империи. Они отличные воины и инженеры, особенно в области гравитехнологий.

Маленькие. Невероятно широкие.

Я замер.

И передо мной во весь рост встал тот, с кого началась эта новая жизнь. Страж порядка, в доме которого очнулся голым в первое утро. Оказывается, это был дварн, как и те, которых видел на территории Цитадели.

– Что-то не так? – Марина заглянула мне в лицо.

– Нет, – я качнул головой. – Просто… кажется, я уже видел такого. Живьем.

– Дварна? Очень может быть. Их полно в патрулях и в охране. – Она пожала плечами и двинулась дальше. – Идем, тут еще карты.

***

Мы продолжили осмотр, и я был поражен масштабами космической экспансии человечества. Голографические карты показывали сотни тысяч заселенных планет, объединенных в Империю Вларос.

– А это что? – спросил я, указывая на странный объект, похожий на кристалл с множеством граней.

– Это ретранслятор нейроволновой связи, – объяснила Марина. – Благодаря им нейродатчики работают на межпланетных расстояниях. Представляешь, я могу позвонить своей подруге на Проксиму Центавра, и разговор будет без задержек!

***

После музея мы посетили обзорную площадку космопорта, откуда открывался вид на взлетно-посадочные поля. Я наблюдал, как огромный межзвездный лайнер медленно поднимался в небо, окруженный голубоватым сиянием гравитационного поля. В памяти снова всплыл тот веселый дварн, а точнее его дом. У парящих островов такое же сияние.

– Куда он направляется? – спросил я.

– На Новую Венеру, – ответила Марина. – Это курортная планета. Полет займет около трех дней.

– Всего три дня до другой звездной системы? – я не мог скрыть удивления.

– Да, но это один из самых быстрых кораблей. Обычные грузовые суда летят около двух недель. Хотя если использовать межгалактический портал, то можно добраться за считанные часы. Но порталы расположены не везде, и их использование требует огромных энергетических затрат.

Вечером мы вернулись домой, и я долго не мог заснуть, размышляя о том, что узнал. Потом подумал о том, о ком не рассказывал ни один музей. За эти дни я же почти забыл про Мудреца. Утопил его в хромоткани и в зеленых Марининых глазах. А он мог быть единственным во всей этой истории, кто не является чьим-то сценарием.

Я перевернулся на спину и уставился в темноту полога.

Хватит. Два дня я ходил, куда ведут, и смотрел, что показывают. Удобный гость. Но так я не смогу сделать то, о чем говорил Мудрец. Пора перестать быть тем, кому показывают мир, и стать тем, кто сам его изучает.

Глава 18. Тайны прошлого

13 апреля 1836 года.

Я проснулся в кабинке старшего брата Марины с той же мыслью, с какой засыпал: хватит быть тем, кому показывают мир. Пора стать тем, кто сам его изучает.

Вот только изучать его, как выяснилось при свете дня, было особенно нечем. Язык, который воскресили для меня одного. Яматаун. Черная башня в центре города. Сталеград, которого не было в новостях. Нейродатчик, изготовленный под мою ДНК за две недели до того, как я открыл здесь глаза. Целый список ниток, и ни одной, за которую я мог бы потянуть из этой комнаты, не оставив следов. Я был человеком, который твердо решил вести расследование, сидя в доме, где каждая дверь узнает тебя в лицо, а в собственном ухе у тебя торчит устройство, способное, возможно, слышать твои мысли.

Великолепно. Сыщик без рук.

Я уже почти убедил себя, что снова придется ждать и наблюдать, но тут вернулся Дмитрий.

Я узнал об этом раньше, чем увидел его: по тому, как засуетилась кухонная система, как Марина метнулась в прихожую с радостным «Папочка!». Когда я сам подошел встречать, он стоял посреди гостиной – осунувшийся, с серым от усталости лицом. Но глаза у него были живыми, лихорадочно-внимательными. Глаза человека, который двое суток не спал, потому что не мог.

– А, наш гость не сбежал, – он слабо улыбнулся и кивнул в сторону коридора. – Константин. Удели мне пару минут. Хочу показать тебе кое-что, пока никто не мешает.

Вот так.

Я все утро ломал голову, с чего начать, а человек, который явно знает больше всех в этом доме, сам зовет меня поговорить наедине. Тот самый, про которого кошка сказала: «не тот, за кого себя выдает». Я хотел ответов. И ответы только что вошли в дом с дороги и поманили меня пальцем.

Вопрос лишь в том, чьи это будут ответы. И что он попросит взамен.

– Конечно, – сказал я.

***

Кабинет Дмитрия меня удивил.

Все стены были заставлены книгами. Настоящими, бумажными – толстыми, тонкими, в потрескавшихся переплетах, с торчащими закладками. В мире, где любую информацию можно было вызвать прямо перед глазом одной мыслью, бумажная книга была почти музейной редкостью. А тут их были сотни. Значительно больше, чем в доме Стерлинга.

Либо хобби богатого чудака. Либо человек намеренно держит знание там, где его нельзя стереть нажатием кнопки и нельзя прочесть через нейродатчик. У нас бы сказали, что это бумажный архив на случай, если цифровому доверять перестанешь.

– Один из принципов Императора. – Он провел пальцем по корешкам. – «Технологии должны служить гармонии, а не разрушать ее». Красиво звучит. Жаль, что следуют этому далеко не все.

Что-то в том, как он это сказал – с едва уловимой горечью, – заставило меня насторожиться. Но он уже снимал с полки большой фолиант с пожелтевшими страницами и какими-то странными символами.

– Знаешь, что это?

– Нет.

– Хроники Первой Эпохи. – Он открыл книгу бережно, как живую. – Оригинал лежит в Имперском архиве под семью замками. Это одна из немногих копий, снятых с личного разрешения Императора. О временах до Великой войны. О мире, из которого, как мне кажется, пришел ты.

Я постарался, чтобы лицо осталось каменным.

– Почему ты так решил?

– Твои реакции, твои знания... и незнания. Нейродатчик, изготовленный лично для тебя, хотя ты только что прибыл из ниоткуда. – Он положил книгу мне на колени. – И вот это. Прочти.

Я опустил взгляд на страницу – и по спине пробежал холодок. Странные символы, в которых я с первого взгляда не должен был понять ни буквы, складывались у меня в голове сами собой. Это была кириллица. Чуть измененная, оплывшая за тысячелетия, но определенно она. Я читал заголовки, отдельные слова, обрывки фраз. Хотя общий смысл все равно ускользал, как будто я смотрел на родной язык сквозь мутное стекло.

– Здесь про мой мир, – прошептал сказал я.

– Именно. – Дмитрий забрал книгу. – Большинство граждан Империи не отличат эти буквы от орнамента. А ты читаешь. Еще один аргумент для моей догадки. И ты его только что подтвердил. Смею предположить, что ты из прошлого, и кто-то тебя сюда перенес.

– Но зачем меня переносить? – пробормотал я.

– Именно об этом я и хотел бы знать, – тихо сказал Дмитрий. – Но сейчас нам лучше обсудить другое.

Историк сел напротив и, перелистывая страницы с иллюстрациями, заговорил. Про мир, до боли похожий на мой: политические дрязги, экологические катастрофы, расколотое на десятки стран человечество. А потом… война. Не ядерная, как я почему-то ждал, а другая. Появилась некая сила, энергия, которую люди не смогли контролировать.

– Что это? – спросил я.

– Нейпсил, – ответил он. – Энергия, которая всегда существовала в нашем мире, но спала. Что-то – или кто-то – ее пробудило. И человечество оказалось не готово.

Нейпсил.

Слово отозвалось во мне глухо, как удар по дальнему колоколу. Бело-золотые символы на броне Мудреца. Меч в моих снах, от которого расходились лучи. Вечный Император Ваалстанин, являющийся нейпсилик, который прожил тысячелетия. Все это вдруг встало в один ряд.

Дмитрий продолжил рассказ о цивилизации, так похожей на мою, которая рушилась под напором неведомой силы. Про появление первых нейпсиликов – людей, способных контролировать эту энергию, и про страх перед ними, который привел к еще большим конфликтам.

– А что было дальше? – спросил я, чувствуя, что этот рассказ как-то связан со мной. – Как появился Император?

Дмитрий закрыл книгу:

– Вот это – самая большая тайна. Официальная версия говорит, что Император был величайшим нейпсиликом, спасшим человечество. Но есть и другие версии...

Он не договорил, но что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

– Вы... не поддерживаете Императора? – осторожно спросил я.

– Я поддерживаю истину, – тихо ответил Дмитрий. – Какой бы она ни была. И я верю, что ты можешь помочь нам ее найти.

«Нам».

Не «мне». «Нам». Историк, у которого дома бумажный архив, говорит про «другие версии» про самого Императора – и оговаривается про каких-то «нас». Это не оговорка ученого. Это оговорка человека, за которым кто-то стоит. Кружок? Сопротивление? И он только что, прямым текстом, начал меня вербовать.

Я не успел решить, что с этим делать, как Дмитрий сменил тему так резко, что я едва не вздрогнул.

– Скажи, Константин. Что ты знаешь о битве при Яматауне?

Внутри все оборвалось.

Яматаун.

Бойня под красным небом. Полутораметровый меч, ходящий в моих руках, как влитой. Я видел это во сне – и наутро у меня ныли плечи.

Я удивленно моргнул:

– О чем?

– Битва при Яматауне. Одно из ключевых сражений Великой войны, – Дмитрий внимательно наблюдал за моей реакцией.

– Я… я мало, что знаю, – осторожно ответил я и решил сейчас не делиться своими снами. – Позавчера Марина рассказывала, что это одно из ключевых сражений Великой войны. Там Императорский полк сдерживал врага.

– Правильно, – подтвердил историк, но его взгляд говорил о том, что мой ответ его не удовлетворил. Он явно проверял меня.

– А имя Петр Великий тебе о чем-нибудь говорит? – продолжил он свои странные вопросы.

Я задумался. Это имя знакомо. На уроках истории все изучают его период правления. В чем подвох? Может, кто-то еще у них великий тут есть?

– Вы про Петра Первого? – уточнил я, не успев себя одернуть.

Дмитрий заметно оживился:

– Верно! Один из императоров Первой Эпохи. Но откуда ты это знаешь?

– Не знаю… – я аж растерялся. – На уроках истории этому учат. Разве нет?

– Эта информация не входит даже в расширенные имперские курсы. – Он смотрел на меня в упор. – О Петре Великом сегодня помнят разве что десяток специалистов по Первой Эпохе. И ты.

– О как…

И я.

Я только что вывалил знание, которое в этом мире давно выскоблили из всех учебников. Для них Петр Великий – почти миф. Для меня – параграф из школьного курса. Я не просто из прошлого. Я ходячий обломок их забытой истории.

Дмитрий не дал мне опомниться.

– А что ты знаешь о батальонах Императорского полка Гвардии? – историк продолжал наседать вопросами.

И тут сон ударил меня в полную силу.

Я увидел их так отчетливо, будто стоял перед строем: «Разрушитель», «Самурай», «Фокус», «Штурм». Их знамена, их броню. Я знал о батальонах слишком хорошо.

Долгая пауза повисла между нами. Слишком долгая. Я это понимал – и все равно не мог сразу выдавить ни слова.

– Ничего, – наконец соврал я. – А должен?

Дмитрий молчал, разглядывая меня так, как разглядывают треснувшую вещь, прикидывая, не развалится ли она в руках. Потом вздохнул и откинулся в кресле.

– Все в порядке. Просто проверял твои знания. – Он улыбнулся, будто сбрасывая напряжение, но глаза остались серьезными. – Ты удивительный человек, Константин. Загадок в тебе куда больше, чем кажется на первый взгляд.

Он видел мою паузу. Он видел все.

И я тоже кое-что увидел – про себя. Я не просто помню мир, которого больше нет. Я помню эту войну. Изнутри. Имена батальонов, которых никогда не встречал. Вес меча, которого никогда не держал. Это не сны. Это что-то похуже снов. И Дмитрий целил вопросами именно туда – будто заранее знал, что там что-то есть.

– Не грузись так. – Дмитрий хлопнул себя по коленям и поднялся. – Знаешь что? Сходим-ка сегодня всей семьей в Большой Имперский театр. Развеешься.

***

Вечером мы действительно поехали в театр. Здание поражало своей архитектурой, напоминая мне о прошлом. Ни одной голограммы на сцене, ни единого экрана. Только живые актеры, настоящие декорации, оркестр в яме. Музыка звучала объемнее, чем я привык, словно обнимала тебя со всех сторон, но в остальном это было почти как дома. У меня защемило в груди от этой почти-узнаваемости.

Отвлечься, впрочем, не вышло. В антракте я сам поднял ту тему, которая не давала мне покоя. Раз уж решил действовать, надо было начинать спрашивать.

– Дим, – сказал я, когда мы вышли в фойе, – а порталы, через которые проходят космические корабли или тот, что возле Цитадели... Они ведь переносят в пространстве. А не могли бы они искривлять и время?

Дмитрий едва заметно напрягся. Но ответил с легкой улыбкой:

– Теоретически да. Пространственно-временной континуум – сложная штука. Официальная наука отрицает возможность перемещений во времени, но... ходят слухи о некоторых экспериментах. Особенно в эпоху Великой войны, когда нейпсил только начали изучать.

Марина, стоявшая рядом, добавила:

– Папа, ты же сам рассказывал про Императора, который останавливал время.

– Остановить время и переместиться сквозь него – разные вещи, – качнул головой Дмитрий и тут же отвел взгляд.

Но мне хватило.

Энергия, выигравшая войну, может гнуть время. С ней экспериментировали как раз в ту войну, которую я вижу в снах. Может, именно это меня сюда и забросило.

Хотя нет. Снова не сходится. Ни один эксперимент с нейпсилом не объясняет старика в черной броне за границей мироздания. И еще одно: Дмитрий каменеет каждый раз, когда речь заходит о путешествиях во времени. Это не любопытство историка к слухам. Это что-то, что он знает, но не хочет говорить.

Домой мы возвращались поздно. И всю дорогу меня не отпускало ощущение чужого взгляда между лопаток. Я оборачивался – пустая, залитая мягким светом улица, скользящие капсулы гравимобилей, ни одного лишнего лица. И все равно: кто-то смотрел. Я уже научился доверять этому чувству больше, чем глазам.

***

На следующий день Марина повела меня в археологический музей.

Она привычно скользила от витрины к витрине, рассказывая, а я кивал – пока мой взгляд не зацепился за стеклянный куб, под которым лежал кусок древнего металла с выгравированной надписью. Странные значки. Чужие. И все же, стоило мне всмотреться, как они сложились в слова сами собой.

– «Стабилизатор энергетического поля», – прочитал я вслух. И сам опешил.

Марина застыла.

– Как ты это сделал? – В ее голосе было не восхищение даже, а оторопь. – Я этот текст два года пыталась расшифровать.

– Эмм… У меня на родине похожая письменность, – неуклюже ответил я, сам не понимая, откуда у меня эти знания. – Просто смотрю и… понимаю.

Но Марина не выглядела убежденной.

– Кость, это невероятно. Ты понимаешь язык, который был утерян тысячу лет назад. Как такое возможно?

Я не знал, что ответить. Правда была в том, что сам не понимал, откуда у меня эти знания. Эти символы действительно не расшифровывал. Не складывал буквы в слова. Просто от одного взгляда узнал, что там написано. Как знал имена батальонов. Выходит, что знание уже сидит во мне – целое, готовое. То есть я не разгадываю этот мир. Я его вспоминаю.

От этой мысли стало по-настоящему холодно.

Мы продолжили осмотр музея и вскоре оказались в зале, посвященном Великой Войне. Перед нами была голографическая реконструкция сражения – тысячи солдат в черных доспехах с эмблемой Империи, сражающиеся против странных существ. В центре голограммы стоял Император с мечом, от которого исходило оранжевое сияние.

– Это одна из решающих битв Великой войны, – пояснила Марина. – Здесь Император лично возглавил атаку против сил Кенси.

Я замер. В голове мелькнул образ – красное небо, черные тучи, разгоняемые лучами восходящего солнца, и странное ощущение, что я уже видел это оружие раньше. Запах крови. Приятная тяжесть в руках от меча, носящего имя «Ночной Страж». Цитадель далеко позади. Столица нового государства Кенси впереди.

– Эй, ты в порядке? – Марина тронула меня за плечо. – Ты побледнел.

– Да, просто... – я потряс головой, пытаясь избавиться от наваждения. – Просто немного устал.

– Давай сделаем перерыв, – предложила она. – В музее есть кафе, где можно отдохнуть.

***

В кафе Марина заказала нам какой-то экзотический напиток, напоминающий чай, но с необычным фруктовым ароматом. Мы сидели у окна, откуда открывался вид на внутренний двор музея с его древними статуями и фонтанами.

– Знаешь, – начала Марина после долгой паузы, – папа рассказывал, что в этом музее хранится самая большая коллекция артефактов Великой Войны. Некоторые экспонаты до сих пор не удалось изучить полностью.

– А ты часто сюда приходишь? – спросил я, пытаясь отвлечься от странных образов, все еще мелькавших в моей голове.

– Довольно часто. Это часть моей учебной программы. Я специализируюсь на истории Второй Эпохи, – она улыбнулась. – Хотя, признаюсь, сейчас больше интересует период Третьей Эпохи, когда формировалась современная цивилизация.

– А что это за Эпохи, можешь пояснить?

– Точно, ты же из прошлого, – рассмеялась девушка. – Если кратко, то Первая Эпоха – это все то, что было до окончания Великой войны. Папочка в этом специалист. Вторая Эпоха – это первые года Империи Вларос до обнаружения других инопланетных рас, то есть до девятого века. Третья Эпоха начинается с присоединения первого инопланетного государства к Империи Вларос. В музее космонавтики об этом говорилось. Первыми были дварны.

– Интересно… А что ты еще изучаешь в школе, кроме истории? – поинтересовался я, отпивая ароматный напиток.

– О, у нас очень насыщенная программа! – оживилась Марина. – Ксенобиология, квантовая физика, межпланетная дипломатия... Но моя любимая дисциплина – это лингвистика. Я изучаю древние языки и диалекты разных рас.

Мы провели в кафе около часа, обсуждая образовательную систему Империи и сравнивая ее с той, что была в моем мире. Марина с восторгом рассказывала о своих учителях и одноклассниках, о школьных проектах и экскурсиях на другие планеты. Этот обычный разговор помог мне немного расслабиться и отвлечься от тревожных мыслей.

Когда мы вышли из кафе, Марина предложила посетить еще один зал музея, где хранились личные вещи Императора времен Великой войны.

В центре зала, под защитным полем, лежал меч с черным лезвием, от которого, казалось, исходило едва заметное свечение.

– Это реплика «Ночного Стража», – благоговейно произнесла Марина. – Легендарный меч Императора. Говорят, он был выкован из особого металла, способного поглощать и преобразовывать энергию.

Я застыл, глядя на меч. Название отозвалось во мне странным эхом, словно я уже слышал его раньше. Более того, я почти физически ощущал вес этого оружия в своей руке.

– Кость? – встревоженно позвала Марина. – Ты опять побледнел.

– Извини, – я с трудом оторвал взгляд от меча. – Просто... он выглядит очень знакомым.

Марина хотела что-то сказать, но в этот момент ее нейродатчик издал сигнал вызова. Она прижала его к уху, и ее лицо изменилось.

– Ой, мы загулялись. Мне на работу надо лететь.

– Полетели, – весело ответил я.

Мы быстро покинули музей и направились к ближайшей станции гравибусов. Вскоре добрались до регистрационного отдела, где я с удовольствием помогал Марине с документами. Мне все равно заняться было нечем, а ее начальство было не против моего присутствия. Я же за бесплатно трудился.

***

Утро 15 апреля началось с приятного сюрприза – Марина приготовила завтрак самостоятельно, без использования автоматической кухонной системы. Она с гордостью объяснила, что это традиционные блюда ее семьи, рецепты которых передаются из поколения в поколение.

– Я хотела, чтобы ты попробовал что-то особенное, – сказала она, накладывая мне странное блюдо с фиолетовыми зернами и золотистым соусом. – Это «рассветная каша» – ее готовят из злаков с планеты Эридан. Они обладают удивительным свойством – улучшают память и концентрацию.

– И не только, – игриво хихикнула Оксана, выразительно глянув вниз. – Эти зерна известны своим... стимулирующим эффектом на некоторые функции организма.

В этот момент я, должно быть, залился краской, когда до меня дошли намеки мамы. Марина тоже смутилась и бросила на мать укоризненный взгляд, а та лишь невинно пожала плечами, явно наслаждаясь нашим замешательством. Повисла неловкая пауза, во время которой я старательно изучал узор на тарелке, не решаясь поднять глаза.

После завтрака мы отправились в парк Центрального района. День выдался солнечным, и множество жителей Новоантареса вышли на прогулку. Среди них были не только люди, но и представители других рас – высокие лауны с голубоватой кожей, группа нофри, обсуждающих что-то на своем щелкающем языке, и даже пара дварнов в парадной форме Гвардии. Я уже знал, кто все эти существа. Привычка приходила пугающе быстро.

Пока мы гуляли по аллеям парка, я заметил человека, который показался мне смутно знакомым. Мужчина в строгом костюме шел нам навстречу. Очки в дорогой золотой оправе, выверенные движения, лицо, которое я узнал бы из тысячи.

– Доброе утро, – внезапно обратился он к Марине, подходя ближе. – Вы ведь работаете в регистрационном отделе? Помните, я сопровождал делегацию с Ориона на прошлой неделе?

Марина выглядела слегка растерянной, но вежливо кивнула.

– Да, конечно. Рада снова вас видеть.

– А вы, должно быть, недавно прибыли на Землю? – мужчина повернулся ко мне. – Амос Стерлинг. Офицер службы безопасности космопорта.

Я едва не задохнулся.

Стерлинг. Тот самый Стерлинг, который встретил меня у башни Цитадели. Один из немногих, кто говорил по-русски.

А сейчас он представляется как незнакомец. Делает вид, будто видит меня впервые.

«Почему он лжет? – паника кольнула сознание. – Почему притворяется, что не знает меня?»

Я быстро оценил ситуацию. Возможно, Стерлинг не хочет, чтобы Марина узнала о нашем знакомстве. Значит, нужно подыграть.

– Константин, – представился я, стараясь сохранять спокойное выражение лица. – Прибыл с системы Аппогея. Марина любезно показывает мне город.

– Приятного вам пребывания на Земле, – кивнул он. – Если понадобится помощь, обращайтесь в службу безопасности.

И ушел.

– Все в порядке? – спросила Марина, заметив мое замешательство.

– Да, просто… мне показалось, что я уже встречал этого человека.

– Офицеров службы безопасности много, некоторые из них похожи друг на друга, – она пожала плечами.

Но я знал: это был именно он. И его появление здесь – не случайность.

Помнишь, как ты обрадовался, когда Стерлинг не вышел вместе с тобой из портала у Цитадели? Как впервые за все время почувствовал себя свободным? Так вот, дурак, это была иллюзия. Тебя не отпускали ни на минуту. Тебе просто дали в это поверить. От Цитадели и до сегодняшнего утра – ни одного шага без присмотра.

– Пойдем, я покажу тебе ботанический сад, – предложила девушка, на что я любезно согласился.

Ботанический сад Новоантареса оказался настоящим чудом – огромный купол из прозрачного материала, под которым были собраны растения со всей Империи. Внутри поддерживался особый микроклимат, позволяющий существовать рядом видам с совершенно разных планет.

– Здесь представлено более десяти тысяч видов растений, – с гордостью сообщила Марина. – Некоторые из них уникальны и существуют только в этом саду.

Мы прошли через секцию с растениями Земли, где я с удивлением узнал многие знакомые виды – дубы, клены, розы. Назывались они, конечно же, иначе. Затем оказались в зоне инопланетной флоры, где каждое растение казалось фантастическим произведением искусства.

Особенно меня поразили светящиеся деревья с планеты Люминара – их листья испускали мягкое голубоватое сияние, создавая вокруг себя волшебную атмосферу. Рядом росли кристаллические цветы с Альдебарана – их лепестки, похожие на тонкие пластинки горного хрусталя, преломляли свет, создавая радужные узоры на земле.

– А это что за растение? – спросил я, указывая на странное дерево с плодами, которые, казалось, пульсировали.

– Это сердечное дерево с Эридана, – объяснила Марина. – Его плоды содержат вещество, похожее на гемоглобин, и пульсируют в такт с магнитным полем планеты. Здесь они синхронизировались с земным полем.

Когда мы проходили через секцию хищных растений, я заметил, что за нами снова кто-то наблюдает. Обернувшись, я увидел мельком фигуру, скрывшуюся за огромным папоротником. Это усилило мое беспокойство, но я решил не тревожить Марину своими подозрениями.

После ботанического сада мы посетили местный рынок, где торговцы со всей Империи предлагали свои товары. Здесь можно было найти все – от экзотических фруктов до артефактов древних цивилизаций. Марина купила мне браслет из странного металла, который, по словам продавца, приносил удачу путешественникам.

– Сувенир, – улыбнулась она, защелкивая его у меня на запястье. – Чтобы помнил нашу прогулку.

Я посмотрел на браслет, на ее искреннее, открытое лицо и впервые не сумел понять, чего во мне больше: благодарности или горечи оттого, что я даже этой простой доброте не могу до конца поверить.

***

Вечером дома нас ждал Дмитрий. Он выглядел озабоченным, и улыбка, которой он нас встретил, далась ему с трудом.

– Как прошел день? – спросил он, когда мы сели ужинать.

– Замечательно! – ответила Марина. – Мы были в ботаническом саду и на рынке. Константин был в восторге от светящихся деревьев.

– Да, впечатляет, – подтвердил я. – Особенно когда понимаешь, что все эти растения привезены с разных планет.

Дмитрий кивнул, но его мысли, казалось, были далеко – наверняка в Сталеграде.

– Что-то случилось? – осторожно спросил я.

– Нет, просто работа, – отмахнулся он. – Кстати, завтра я хотел бы показать тебе кое-что интересное. Если ты, конечно, не против.

– С удовольствием, – согласился я, хотя и почувствовал некоторую напряженность в его голосе.

***

Ночью я долго стоял у окна, глядя на спящий, мерцающий миллионами огней город.

Я пришел в этот мир, считая себя простой, понятной вещью: человеком из прошлого, которого занесло в будущее. Заблудившийся путник во времени – пусть странно, пусть страшно, но хотя бы ясно.

Сегодняшний день отнял у меня и эту ясность.

Человек из прошлого знает свой мир. Он не знает имен имперских батальонов. Не читает с лету язык, утерянный тысячу лет назад. Не помнит на вес меч Императора и запах крови на поле боя, которого никогда не видел.

А я помню. Значит, это не сны, ведь они не оставляют наутро боль в плечах. Это определенно воспоминания.

Я смотрел на огни и пытался удержать ускользающую мысль, страшную в своей простоте.

Но чьи? Императора – нейпсилика, прожившего тысячи лет? Того, кто бился рядом с ним под красным небом с мечом «Ночной Страж» в руках? Или…

Я вспомнил самый первый свой сон. Черную башню, упирающуюся в звезды. Себя на ее вершине с чувством триумфа и смертельной усталости. А затем белое пространство с Мудрецом, который произнес: «Ты найдешь там свои ответы и вернешься обратно с тайною великой. Только тогда спасешь мир свой от ужасного врага».

Старик не отправлял в будущее случайного студента. Он отправил того, в ком нечто уже было. Причем целенаправленно. И весь этот мир год готовился меня принять – не какого-то попаданца из прошлого, а именно меня. Из-за того, что у меня в голове.

За окном лежал сияющий, улыбчивый, насквозь просматриваемый город, в котором за каждым моим шагом следили чужие глаза. И впервые я боялся не только того, чего от меня хотят они.

Мудрец говорил про ужасного врага, которого мне суждено одолеть. А что, если этот враг не где-то там, в Империи? Что, если он здесь – в чужих воспоминаниях, которые я только начал видеть по ночам?

Завтра Дмитрий обещал показать мне «кое-что». И я почему-то был уверен: с этого «кое-что» мои сны перестанут быть моим личным делом.

Спать в ту ночь я лег нескоро.

Глава 19. Сектор К

Утро 16 апреля началось, как и всегда, спокойно.

Я проснулся от тихих голосов, доносившихся из кухни. Выглянув в коридор, увидел Дмитрия, собирающего какие-то бумаги в свой портфель, пока Марина готовила завтрак.

– Доброе утро, – поприветствовал меня Дмитрий, застегивая портфель. – Извини, не смогу сегодня показать обещанное. У меня лекция в Академии, а потом… некоторые дела, требующие моего внимания.

Он выглядел сосредоточенным и немного рассеянным, словно мысленно уже был где-то далеко. Заметив мой взгляд, он улыбнулся:

– Не волнуйся, ничего серьезного. Просто нужно встретиться с коллегами по поводу моих находок в Сталеграде.

Дмитрий на мгновение задумался, словно решая, стоит ли делиться информацией.

– Скажем так, я обнаружил некоторые… несоответствия в официальной версии событий. Но об этом поговорим позже, – он взглянул на часы. – Мне пора. Увидимся вечером.

Он ушел, а я остался стоять, перекатывая в голове его слова.

Сталеград. Несоответствия. Он точно историк?

– Папа вечно так, – Марина поставила передо мной тарелку. – Вечно куда-то срывается. Слушай, а давай сегодня просто отдохнем по-домашнему? Мы столько всего обегали. Я покажу тебе нашу библиотеку, голофильмы посмотрим. Мама тоже на дежурстве, дом в нашем распоряжении.

Тихий день дома. Еще неделю назад я бы заподозрил в этом ловушку – слишком удобно, опять одни. Но сегодня я был ей почти благодарен.

Библиотека историка, который интересуется путешествиями во времени и «другими версиями» про Императора. Целый день без чужих глаз над душой. Если и есть в этом мире место, где можно начать копать, то это явно оно.

– С удовольствием, – сказал я.

***

Библиотека занимала отдельную комнату и оказалась еще внушительнее кабинета: стеллажи от пола до потолка, бумажные тома вперемешку с голографическими кристаллами.

– Это личная коллекция папы, – с гордостью пояснила она, проводя рукой по корешкам старинных томов. – Некоторые из этих книг – единственные сохранившиеся экземпляры.

Я медленно шел вдоль полок, и взгляд мой был отнюдь не праздным. «Хроники Великой войны». «Становление Империи». «Тайны нейпсила». И – у меня екнуло внутри – «Пространственно-временные аномалии Первой Эпохи».

– Можно? – Я уже тянул ее с полки.

– Конечно. Папа будет только рад, что тебя интересуют его исследования.

Книга оказалась плотным научным трудом – формулы, диаграммы, по большей части совершенно мне непонятные. Но иллюстрации я понимал без слов: схемы порталов. Тех самых арок, одну из которых я прошел насквозь в парке Славы.

Вот оно. Кто-то всерьез исследовал, как эти штуки гнут пространство и время. И книга стоит в доме, где живу я – человек, которого, возможно, как раз через такую штуку и протащило сквозь несколько тысяч лет. Совпадение? В этом доме я в совпадения больше не верю.

***

После обеда Марина предложила посмотреть несколько голофильмов об истории Империи. Мы устроились в гостиной, где она активировала проектор, создающий объемное изображение прямо в воздухе.

– Это образовательная серия, которую папа использует для своих лекций, – пояснила она. – Думаю, тебе будет интересно.

Я смотрел не как зритель. Я смотрел как человек, которому позарез нужны факты, а дают парадную версию. И за красивой оберткой то и дело проступали умолчания: про появление Императора – общие слова, про то, кто и как пробудил нейпсил, – ни звука.

– Удивительно, – сказал я вслух, когда закончился очередной эпизод. На деле удивляло меня другое: как ловко здесь рассказывают историю, ни разу не сказав главного.

***

Вечером, когда мы готовили ужин, уже вернулся Дмитрий. Он выглядел уставшим, но удовлетворенным, словно получил подтверждение своим догадкам.

– Как прошел день? – спросил он, снимая верхнюю одежду.

– Спокойно, – ответила Марина. – Мы изучали твою библиотеку и смотрели образовательные голофильмы.

– Иногда полезно остановиться и все переварить, – кивнул он, но смотрел при этом на меня.

За ужином он был необычно молчалив, словно обдумывал что-то важное. Несколько раз я ловил на себе его изучающий взгляд, но он быстро отводил глаза, когда замечал, что я это вижу.

– Пропуск я уладил, – сказал он наконец. – Завтра поедем. Тебе это будет полезно, Константин. Очень.

– А что за место? – спросил я.

– Увидишь, – загадочно улыбнулся Дмитрий. – Думаю, оно многое объяснит. И тебе, и мне.

Ночью я долго лежал без сна. «Полезно». «Многое объяснит». От этих слов веяло не экскурсией, а чем-то вроде назначенной процедуры.

***

Утро семнадцатого апреля встретило меня дождем, барабанящим в окно.

Когда я вышел к завтраку, Дмитрий уже сидел за столом, изучая какие-то данные на голографическом экране. Увидев меня, он свернул проекцию и приветливо улыбнулся.

– Доброе утро, Константин. Готов к сегодняшней экскурсии?

– Более чем, – ответил я, присаживаясь напротив. – Так куда мы отправимся?

– В ботанический сад, – ответил Дмитрий, наливая мне чашку ароматного напитка, напоминающего кофе. – Только не в тот, туристический, где вы гуляли с Мариной. В другой. Закрытый исследовательский комплекс, куда обычно не пускают посторонних.

Марина, вошедшая на кухню в этот момент, удивленно подняла брови:

– Папа, ты о «Секторе К»? Но туда даже студентов Академии не пускают!

– У меня есть разовый пропуск, – спокойно ответил Дмитрий. – И Косте его тоже оформил. Вчера как раз уговорил одного главного научного сотрудника. Заключение врачей регистрационного отдела мне в этом очень даже помогло.

– Ты про его амнезию? – предположила Марина.

– Именно. Поэтому я считаю, что Константину будет полезно увидеть то, что там хранится.

Удобно. Диагноз, который мне поставили в первый же день, теперь работает ключом. То самое «готовое прикрытие», о котором я думал еще на регистрации. Как будто кто-то заранее знал, что оно мне – то есть им – понадобится.

***

После завтрака мы вдвоем отправились в путь. Дмитрий вел гравимобиль через залитый дождем город к самой окраине. Вскоре за пеленой воды проступили купола за высоким забором – и охрана у ворот.

Он предъявил пропуск, и нас пропустили внутрь. Пройдя через несколько контрольных пунктов, мы оказались в огромном помещении, где в идеально контролируемых условиях росли растения, которых я никогда прежде не видел.

– «Сектор К» – хранилище редчайших и вымирающих видов со всего Влароса, – пояснил Дмитрий. – Но нас интересует особая секция.

Работающий здесь глорх – диназавроподобный с рудиментарными когтями – провел нас через лабиринт оранжерей к небольшому изолированному помещению. Внутри, под специальным защитным полем, росло странное растение с серебристыми листьями и тонким стволом, увенчанным цветком, похожим на кристалл.

– Это мемило неу, – тихо произнес Дмитрий. – Растение с планеты Мнемос. Оно обладает уникальной способностью – активирует скрытые воспоминания при касании.

Я смотрел на цветок, и нехорошее предчувствие сворачивалось у меня в животе.

– И что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил я, уже догадываясь об ответе.

– Гражданин Аппогеев, прикоснитесь к желтой области, пожалуйста, – глорх указал на сердцевину цветка. – Вам рекомендовано лечение соком мемило неу.

Лечение. Конечно. Растение, которое поднимает на поверхность спрятанную память, и оно «рекомендовано» мне именно сейчас, причем в сопровождении человека, который третий день подряд выуживает из меня эту самую память. Это явно не лечение. Это уже допрос. Только теперь спрашивать будут не меня, а то, что во мне сидит.

– Это безопасно? – спросил я, глядя на Дмитрия.

– Абсолютно, – кивнул он. – Растение просто стимулирует нейронные связи, помогая восстановить забытые воспоминания. Никакого вреда.

Я мог отказаться. Развернуться и уйти. Но ведь сам решил копать, а правда лежала вот прямо передо мной, под защитным полем, и тянула к себе сильнее страха.

Я осторожно протянул руку и коснулся кристаллической сердцевины.

По телу прокатилась теплая волна. А потом мир провалился.

Сначала – знакомое: красное небо, черные тучи, распарываемые лучами восходящего солнца, тяжесть меча в руке. Я уже видел это обрывками. Но сейчас обрывок развернулся целиком.

Я стоял в серой драной палатке, разбитой на обгоревшей земле. Снаружи тянуло гарью и тем особым запахом, который ни с чем не спутаешь, – запахом многодневного боя. Перед мной, на грубом столе, была расстелена карта. Карта Земли – но Земли, иссеченной цветными линиями фронтов: красное, синее, зеленое наползали друг на друга через континенты. Жирной чертой была обведена крепость. Яматаун. Я знал, не глядя на подпись, что это недалеко от западного побережья Северной Америки.

Полог откинулся. Вошел генерал и начал докладывать о состоянии войск. Я начал внимательно слушать его, взвешивая потери и прикидывая резервы. Этот доклад предназначался конкретно мне, как главнокомандующему.

Я отдернул руку от странного цветка – и видение тут же погасло.

Сердце колотилось так, что закладывало уши. Палец болел – кристаллический шип проколол кожу, из-за чего выступила капля крови. Но эта боль была ничем рядом с тем, что я только что прожил.

«Невозможно, – паника захлестывала сознание. – Я никогда не участвовал в войнах!»

Это были не сны и не чужие картинки. Эти воспоминания принадлежали именно мне.

Я поднял глаза – и поймал, как Дмитрий и глорх обменялись быстрым взглядом. И в глазах инопланетянина, у мирной расы, которая, по словам Марины, не способна на насилие даже ради защиты, я увидел то, чего там быть не должно.

Страх. Глорх боялся меня.

Они знали. Привели меня сюда, заранее зная, что покажет растение. Это была не экскурсия и не лечение. Это была проверка. И судя по лицу глорха – я ее прошел совсем не так, как проходят безобидные амнезийные гости.

– Кость, – негромко сказал Дмитрий. – Мы здесь закончили. Идем.

***

В гравимобиле мы оба долго молчали. Дождь размазывался по лобовому стеклу, город плыл огнями.

– Кость, я думаю, что твоя связь с нашим миром гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд, – осторожно начал Дмитрий, не отрывая взгляда от дороги. – Видения. Способность читать мертвый язык. То, как ты отозвался на мемило неу… Все это указывает на то, что ты не простой путешественник из прошлого.

– Ты говоришь о реинкарнации? – недоверчиво спросил я.

– Я говорю о том, что в тебе есть нечто особенное, – уклончиво ответил Дмитрий. – Нечто, что связывает тебя с ключевыми событиями нашей истории. С Великой Войной. С теми, кто создавал этот мир.

Он не произнес слова «Император». Но оно повисло в воздухе между нами, в той паузе, что он оставил.

– Что ты имеешь в виду? – Меня пробрал озноб.

– Пока рано говорить прямо. Нужно больше подтверждений. – Он помолчал. – Но твое появление сейчас – не случайность. Тебя кто-то привел. И я намерен выяснить кто и зачем.

Я смотрел на его профиль и понимал: он говорит ровно столько, сколько нужно, чтобы развязать язык мне.

Он проверяет. Каждым словом смотрит, как я дернусь, что выдам, можно ли мне верить. И ждет, что я раскроюсь первым.

А я? Доверяю ли я ему? Человеку, который оформил пропуск на моей болезни и привел меня трогать цветок, не предупредив, что я там увижу собственную войну?

Ответа у меня не было.

***

Ужинали в тот вечер почти молча – каждый в своих мыслях.

После я вышел на балкон. Новоантарес лежал внизу, сверкающий и чужой, и где-то в этом сиянии прятались ответы, до которых я все никак не мог дотянуться.

Тихо подошла Марина, протянула мне чашку с горячим напитком.

– О чем думаешь?

– О том, как я здесь оказался, – сказал я. И, помолчав, добавил то, чего говорить не собирался: – И почему мне все чаще кажется, что я тут уже был.

Она посмотрела на меня долго, внимательно. В свете города ее лицо было совсем близко, и я вдруг особенно остро почувствовал, как мне хочется хоть кому-то здесь верить. Как я устал быть один против целого мира.

– В этом мире есть вещи, которые мы еще не понимаем, – девушка улыбнулась. – И ты, возможно, одна из таких загадок.

Она положила ладонь поверх моей. Теплая. Живая. И от этого тепла внутри что-то предательски потянулось ей навстречу.

И тогда я отнял руку. Сделал шаг назад.

«Нельзя, – строго приказал внутренний голос. – Она может быть частью плана, потому что является дочерью того, кто слишком много знает. Если Марина часть плана – а все говорит, что часть, – то это и тепло мне подсунули. Самую сладкую из приманок».

Но другая часть меня возражала: «А что, если она ни в чем не виновата? Что, если просто добрая девушка, помогающая незнакомцу?»

Я не знал, кому верить. Даже собственным чувствам.

– Извини, – пробормотал я. – Просто… слишком много всего в голове.

Что-то дрогнуло у нее в лице – обида, мелькнувшая и спрятанная.

– Конечно, – она кивнула. – Спокойной ночи, Кость.

Когда она ушла, я еще долго стоял под мелким дождем, ненавидя себя.

Может, я параноик. Может, вижу заговоры там, где их нет. Но после всех этих «случайностей» я больше не мог никому доверять.

Даже той, кто заставляла мое сердце биться чаще.

***

Когда я вернулся в свою комнату, то долго не мог заснуть. Все размышлял о видениях и словах Дмитрия о моей связи с этим миром.

Мудрец говорил, что я вернусь с великой тайной и спасу свой мир от ужасного врага. Что, если тайна связана с тем, что во мне спит? И что, если, разбудив это до конца, я узнаю, что враг и спаситель – один человек?

Мой нейродатчик показывал 23:58, 17 апреля 1836 года. Уже поздно, пора спать. Я активировал звукоизоляцию кабинки кровати и закрыл глаза, заранее зная, что этой ночью меня снова ждет красное небо.

Глава 20. Второй сон

Удобно расположившись в кровати, я вспоминал свои неожиданные видения, появившиеся после касания мемило неу. Затем почувствовал некую усиливающуюся невесомость, подобную погружению в воду, а затем возник вихрь цветовых пятен, мелькающих перед глазами с нарастающей скоростью. Разрозненные вспышки света превратились в бушующий калейдоскоп, а потом… потом реальность рассыпалась.

Я уже не удивился, когда осознал себя лежащим на жесткой походной койке в серой, потрепанной ветрами палатке. Воздух здесь был другим – тяжелым, насыщенным запахами горелого металла, пороха и чего-то еще… крови? Это был запах войны, который я никогда не чувствовал в своей жизни, но каким-то образом безошибочно узнал.

В углу палатки стоял грубо сколоченный стол, на котором была разложена карта, испещренная линиями различных цветов. Достаточно было одного взгляда на нее, и мое сознание затопил информационный шквал – стратегические планы, наступления, обороны, количество войск и боевой техники. Я знал каждую отметку, каждый символ, словно сам их наносил. И с ужасающей ясностью я вспомнил крепость Яматаун, где вот уже два месяца располагался Императорский полк.

С внезапной паникой я посмотрел на свои руки, бывшие когда-то по локоть в крови, но они, к счастью, оказались чисты. Нащупал полутораметровый меч «Ночной Страж», висящий на спине, и уже с уверенностью убедился, что я вернулся… и вернулся в этот сон войны.

Мое сознание раздвоилось. Одна часть – испуганный студент, наблюдающий за происходящим с ужасом. Другая – уверенный командир, планирующий очередное наступление с хладнокровием, которое меня самого пугало.

После ошеломительной победы моя армия укрепила позиции в Яматауне, отражая контрнаступления со стороны Кенси. Все шло согласно плану, и практически без потерь продержались несколько дней. Собрались было отправиться дальше, двинуться в сторону Оттако, как в рядах Гвардии объявился диверсант, уничтоживший несколько артиллерийских установок, имеющих класс «Метеор». Проведя незамедлительное расследование, он был обнаружен. Им оказался маленький худощавый сгорбленный человечек, причем даже безоружный и в одних лохмотьях, но самым шокирующим стало то, что на его защиту встали мои люди – водители тех самых уничтоженных метеоров. Они были безумны, на допросе ничего вразумительного сказать не смогли, одну лишь фразу повторяли снова и снова: «за святого Кенси», но, несмотря на свое безумие, все же оказали ожесточенное вооруженное сопротивление, как будто сознание и не покидало их, действовали ведь слаженно. А тот диверсант во время перестрелки даже не подумал спрятаться, лишь злобно расхохотался, закатив глаза, и тут же упал, испустив свой дух.

Разведчики из батальона «Фокус» не успели что-либо предположить, как подобный случай предательства повторился, но на этот раз более кровопролитный. Наши бомбардировщики, все сорок экземпляров, поднялись в воздух и сбросили град позитронных бомб на Яматаун. Связисты попытались установить контакт с пилотами, но в ответ все также посыпалось «за святого Кенси». Я тогда с превеликим сожалением решился на уничтожение предателей, отправив в бой всю оставшуюся авиацию, состоящей лишь из истребителей. Однако это решение оказалось роковым, ведь развернутый зенитно-ракетный комплекс также находился под властью обезумевших гвардейцев.

Победоносный боевой дух Императорского полка заметно угас, а спустя несколько дней во время похорон нескольких тысяч братьев и сестер по оружию, павших от наших же рук, вовсе испарился. Разобраться в природе массового безумия не было возможности, но хотя бы удалось выявить причину. Это тощие как скелет сгорбленные карлики несли семя хаоса, которое прорастало, попадая в ряды Гвардии. Лезли они из пещер и катакомб, раскинутых не только по всему Яматауну, но и вдоль дороги до самого Оттако. Я не ожидал подобной угрозы со стороны противника, поэтому наступление пришлось перенести, и приказал незамедлительно приступить к капитальной зачистке местности.

Карлики, которых мы прозвали гипнолерами, избегали солнечного света и бесшумно передвигались поодиночке, пытаясь не попадаться на глаза, а когда в зоне прямой их видимости на расстоянии до нескольких десятков метров оказывался гвардеец, то спустя считанные секунды его было уже не вернуть. Никакая броня не спасала. Ситуацию омрачало еще и то, что живьем взять карликов невозможно. Они тут же «отключались», когда попадали в окружение, а внутренности их тел странным образом расплавлялись, превращаясь в однородную жижу, что делало любое вскрытие бесполезным. Враг так и остался неизвестным, и это полностью перечеркнуло все наши надежды на разработку какой-либо защиты или противоядия от гипноза. Единственным выходом на спасение оказалось истребление всех гипнолеров, поэтому было решено собрать небольшую группу добровольцев, состоявшей лишь из гвардейцев «Фокус» благодаря их навыкам передвигаться незаметно, чтобы с безопасного расстояния отлавливать и отстреливать карликов. Остальная же Гвардия осела в крепости, отражая непрекращающиеся налеты регулярной армии Кенси.

Я еще раз глянул на карту, удивленный тем, что сознание до сих пор остается при мне. Перед глазами лежала карта Земли, континенты которой покрашены в красные, синие и зеленые цвета. Жирным начертанием выделена крепость Яматаун, расположенная недалеко от западного побережья Северной Америки, именно здесь мы сейчас и находимся.

– Ваше Величество, – в палату зашел один из моих генералов, – разрешите доложить.

– Докладывай, – ответил я чужим голосом, глубоким и властным, отдающимся эхом в моей груди.

– Продовольствия и боеприпасов хватит на неделю, связь с центром все еще не налажена, – отчеканил он. – Выживших осталось семнадцать тысяч четыреста пятьдесят четыре, уцелело тридцать четыре единицы боевой техники, среди которых пять метеоров, а остальные сфетаросы.

Он протянул мне потрепанный листок с детальными цифрами, и я почувствовал тяжесть решений, которые должен был принять. Семнадцать тысяч жизней. Семнадцать тысяч душ, зависящих от моего следующего приказа.

– Все готово для наступления? – спросил я, оценивая перспективы скорой атаки исходя из текущего положения дел.

– Так точно. Последняя пещера в секторе Д-3 сегодня в ноль четыре тридцать шесть была успешно зачищена, а затем завалена. Угроза нападения гипнолеров с тыла отсутствует, однако разведка сообщает, что в секторе Д-7 в непосредственной близости с Оттако прямое столкновение с ними неизбежно.

Воспоминания, не принадлежащие мне, но являющиеся частью меня, всплыли в сознании. Испытал неописуемую ненависть к этим тварям, из-за которых стольких гвардейцев потеряли.

– Выдвигаемся завтра на рассвете. Можешь идти, – удивляясь собственным словам, скомандовал я.

«Что со мной? Сознание словно изменилось. Как же сложно теперь размышляю, словно оказываюсь внутри создаваемых объемных образов, одновременно чувствуя все, что происходит за пределами этой палатки. Где реальность?» – схватившись за голову, я застонал словно раненый лев и рухнул на стоящий рядом табурет.

«А голос? Это не мой голос. Он настолько объемен, что как будто эхом каждый раз раздается, полный уверенностью и неведомой силой. Может, я и выгляжу иначе?» – теряя рассудок, оглянулся по сторонам в поисках зеркала, но ничего даже похожего в походной палатке не оказалось.

Разочаровавшись и собравшись с мыслями, я тут же вспомнил про свой угольный меч. Медленно, с трепетом, я извлек его из ножен, поражаясь легкости, с которой это огромное оружие подчинялось моим движениям, и с особой осторожностью вгляделся в отполированное до блеска лезвие, где в отражении увидел повзрослевшего себя с глазами как у Мудреца. Через мгновение картинка начала заметно трястись, словно весь мир обрушивался вниз…

Тьма. Абсолютная тьма и тишина. Мое тело вернулось, но ощущалось иначе – тяжелым, неповоротливым, словно каждая клетка была наполнена свинцом. Как только попытался приподняться, так тут же кроватная шторка с резким свистом спустилась вниз.

Яркий, стерильный свет ударил по глазам, вызвав волну боли. Щурясь, я осмотрел помещение – идеально белую, с мерцающими голографическими мониторами, отображающими массу цифр и диаграмм, среди которых узнал только показатели сердцебиения и давления. Взглянул на свои руки, покрытые сыпью металлическими точками, и почувствовал, как к горлу подкатывает паника.

– Где я? – хрипло прошептал я, пытаясь приподняться, но тело не подчинилось. – Что происходит?

С нарастающим ужасом я понял, что не могу двигать ни руками, ни ногами. Тело отказывалось слушаться, как если бы связь между мозгом и мышцами была разорвана. Дыхание участилось, перед глазами поплыли черные пятна.

– Спокойно, – прошептал я себе. – Спокойно.

Я заставил себя глубоко дышать, сосредоточившись на том, что еще помнил. Я заснул в доме Фроловых. В тот день еще прикоснулся к странному цветку мемило неу. Наверное, из-за него мне снился жуткий, невероятно реалистичный сон о войне и удержании Яматауна, где началась междоусобная битва из-за гипнолеров. А теперь я лежу в какой-то белом помещении, опутанный датчиками. Причин для беспокойства нет, это должно быть больница.

Белоснежная дверь с легким шипением отъехала в сторону, и в палату вошла медсестра. Ее идеально выглаженный халат с ярко-красным крестом на груди не оставлял сомнений в профессии. Она двигалась с уверенной грацией, что-то отмечая в планшете, а затем подошла к мониторам рядом с моей кроватью.

– Как вы себя чувствуете? – вежливо спросила она, всматриваясь в голографический экран аппаратуры и что-то записывая в свой планшет.

– Нормально, – машинально ответил я, снова попытавшись приподняться. Ужас охватил меня, когда мышцы не отреагировали. – Что такое? Я не могу встать. Руки и ноги не слушаются!

Мой голос сорвался на последних словах, и я почувствовал, как по спине стекает холодный пот.

– Не переживайте, это временно, – ее тон был профессионально спокойным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. – Главное, чтобы вы не испытывали головной боли и осознавали, где сейчас находитесь. Вы помните свое имя?

– Да, Константин… – неуверенно произнес я, пытаясь осмыслить происходящее. Сон о войне все еще стоял перед глазами – невероятно яркий, до последней детали. Я помнил карту боевых действий лучше, чем свой студенческий билет из 2010 года.

Медсестра провела какую-ту серию тестов на реакцию зрачков моих глаз при попадании света различной интенсивностью под разными углами, а затем проверяла рефлексы, записывала показания приборов. Ее движения были отточенными, безэмоциональными. Закончив обследование, она пожелала мне приятного отдыха и вышла из палаты.

Оставшись один, я задумался о состоянии своей психики. Почему медсестра больше переживала за голову? Вроде бы еще не сошел с ума. С огромным усилием повернул голову, чтобы осмотреть помещение, я заметил на прикроватной тумбочке открытку.

Всмотревшись в голографический текст, я понял, что это было послание от Марка – старейшины Новоантареса. Он выражал сожаление о моем состоянии, его крайне огорчило то, что я не помнил про свой дом, поэтому рекомендовал обратиться в некую поликлинику, оказывающую психологическую помощь инопланетным существам.

Странным показалось то, что эта поликлиника находится в городе Сталеград, где недавно произошло подозрительное ДТП, также Марк еще акцентировал внимание на совершенный на днях теракт у входа в организацию «Микролок».

Зачем было про теракт и эту организацию упоминать? Он же знает, что я не местный. И вообще, что в мире-то произошло? Сколько времени я спал?

В сообщении Марк также рассказал, как добраться до поликлиники, избегая наиболее опасного места возле городского портала «Эренгтон», где по слухам могли разместиться террористы. Естественно, я твердо решил даже близко не приближаться к Сталеграду, где моей жизни может угрожать опасность, мне бы для начала в Новоантаресе хотя бы освоиться, прежде чем куда-нибудь отправляться. Странный какой-то старейшина.

Однако кое-что полезное открытка мне все же дала, она напомнила о разговоре с врачами из регистрационного отдела, которые также советовали обратиться к психологу. Кстати, они даже никакие визитки не оставили, не говоря уже про конкретные названия организаций. Но меня тут же осенило, что почта, мобильная почта же встроена в нейроволновой датчик связи. К счастью, я еще не разучился вызывать главное меню, поэтому без проблем нашел свою почту. Несмотря на то, что удивляться мне уже надоело, количество писем все-таки ввергло в кратковременный шок. Чуть больше сотни непрочитанных лежало.

Первые письма принадлежали некоему Эрнесту Хоупу, присланные утром 10 апреля 1836 года. Они-то и содержали всю необходимую информацию о решении проблемы психической неустойчивости, предлагая целый ряд адресов различных медицинских учреждений. Это тот самый врач из регистрационного отдела?

А вот следующие письма в основном были присланы одной лишь Мариной. Сначала поздравляет с успешной регистрацией, потом различные фотографии с наших прогулок. Когда она их успела сделать? В конце апреля желает скорейшего выздоровления, затем хвалится прекрасной презентацией, а после печальные нотки стали все чаще встречаться меж ее строк. Последнее письмо пришло вчера вечером 24 июня.

Меня пронзила страшная догадка.

– Два месяца, – прошептал я пересохшими губами. – Я пролежал в коме два месяца.

И все это время Марина с отцом переживали за меня, не зная, очнусь ли я когда-нибудь.

Продолжая просматривать сообщения, я узнал, что Дмитрий Фролов обратился в медпункт почти сразу же, после того как я заснул, не дожидаясь утра. Врачи констатировали кому, однако они развели лишь руками, не в состоянии объяснить причину. Тогда историк отвез меня в научно-исследовательский центр нейроволновой хирургии имени Штайнера, включающего в себя целый ряд медицинских учреждений. Теперь ясно, где я нахожусь.

Глава 21. Восстановление

Пока я был в коме, Дмитрий несколько раз меня навещал. Именно он позаботился о качественном лечении. Еще что-то интересное разузнал и этим как можно скорее поделиться хотел, причем в одном из сообщений с пометкой «посмотри сразу же и перезвони» вложил видеофайл с репортажем новостного канала от 28 апреля 1836 года.

– …Следователи пока затрудняются ответить, что произошло. Это все, что я узнал. С вами был корреспондент канала «Вести» Илья Соловин.

– Напоминаем вам, – начал ведущий, – что несколько часов назад в центре города Сталеград у организации «Микролок» произошла серия взрывов, которая по первым данным уже унесла сорок три жизни, а раненых насчитывается восемьдесят два. Однако итоговое количество жертв может достигнуть двухсот. Только что наш корреспондент прибыл на место трагедии и уже готов поделиться новыми подробностями о произошедшем.

– Здравствуйте, с вами Элли Коллис. За моей спиной вы можете наблюдать последствия чудовищной катастрофы, оставившей ужасающий шрам в вечной памяти города. Возьмем интервью у свидетелей.

– Сегодня где-то в восемь утра я увидел странного гражданина из окна своего дома. – Молодой парень обеспокоенно рассказывал. – Обратил на него внимание потому, что он был очень высокого роста и, по-моему, зеленоватого цвета, но, к сожалению, рассмотреть его не смог, было слишком далеко. Он нес какой-то большой ящик с антеннами. Я сначала не придавал этому значение, но когда великан бросил ящик на перекрестке, то антенны тут же засветились, испуская красноватую дымку, а вместе с ней рядом стоящие граждане просто сошли с ума. Они стали что-то невнятное кричать, громить постройки и набрасываться на проезжающих мимо гравимобилей. Вскоре весь перекресток был уже ими завален, между гражданами завязалась драка, а тот великан во все стороны разбрасывал гранаты. На моих глазах гибли люди, их разрывало на куски! Какой кошмар… – свидетель даже заплакал, вспоминая увиденное. – Я-я, просто не смог дальше смотреть. Извините меня, – с этими словами он все же закрыл лицо ладонями, попытавшись уйти с камеры.

– Здравствуйте. – Теперь говорила женщина средних лет. – Я проходила мимо места трагедии. Точно не знаю, что там произошло, но сначала увидела, как окружающие меня люди принялись переворачивать гравимобили и подручными средствами их ломать. Водители попытались оказать сопротивление, и в итоге началась драка. Конечно же, я побежала прочь с проклятого перекрестка. Спустя некоторое время услышала взрыв. Обернувшись, я увидела горящие гравимобили, а люди продолжали все громить. Побежала дальше. Заметила приближающийся гравилет, с которого люди ОСБ приказывали разойтись прохожим, иначе скинут бомбу. Судя по оглушительному взрыву, они свое слово сдержали. Это все, что я знаю.

– Здравствуйте. Я веду расследование этого ужасающего происшествия. – Марк, как обычно, холодным голосом оповещал официальную точку зрения. – Экспертиза установила, что всему виной является шайка нелегалов, некоторые из которых были вооружены самодельными взрывными устройствами. Прибыли они вчера вечером в космопорт Сталеграда, прилетев на торговом корабле «Ренингтенаус» под видом механиков. Капитан «Ренингтенауса» имеет лицензию на продажу микроэлектроники, некоторых металлических сплавов и различного рода химического вещества, он около десяти лет назад заключил контракт с корпорацией «Микролок» на доставку необходимых материалов. Вечером шайка нелегалов проводила техническое обслуживание грузовой техники и, сговорившись с охраной этой корпорации, на месте собрала взрывные устройства. Самую большую взрывчатку с внешним видом радиоизлучателя утром вынесли через главный вход и тут же привели в действие. Нелегалы-смертники начали привлекать к себе внимание, пытаясь собрать как можно больше граждан на перекрестке прямо у входа в «Микролок», после чего применили самодельные взрывчатки. Началась серия взрывов гравимобилей. Граждане ценой своей жизни пытались остановить нарушителей. Навязали драку. Старались своими силами остановить нелегалов. Однако, когда прибыл отряд ОСБ, было уже поздно… Хоть мы через громкоговорители гравилета приказывали людям разойтись, но наши слова услышаны так и не были. Главная взрывчатка под видом радиоизлучателя пришла в действие, унеся жизни настоящих героев. Память им вечная… Затем мы начали операцию по спасению выживших. В данный момент они находятся в больнице. Мне очень жаль, что из-за алчности некоторых личностей случилась такая трагедия. Капитан корабля «Ренингтенаус» сознался в том, что знал о намерениях террористов, но жадность его погубила. Он и коррумпированная служба охраны «Микролока» уже арестованы. Скорее всего, их ждет высшая мера наказания.

На этом видеофайл заканчивался, а Дмитрий продолжил свое сообщение со словами, что и здесь нечто странное произошло. Этот инцидент чем-то связан с прошлым, когда произошло якобы дорожно-транспортное происшествие. Жертвы смертельного радиоактивного газа, который вызывает галлюцинации, не поправились в больнице, как вещали в новостях. Их действительно положили в больницу, затем перевезли в научно-исследовательские центры. На самом деле пострадавшие сознание не теряли, их организм все еще продолжал функционировать. Те граждане оставались безумными, как будто лишились души. Вылечить их не смогли, и в итоге всех умертвили. Вскрытие показало, что все клетки головного мозга были полностью уничтожены, искажены и мутированы.

Похоже, Марк именно про этот теракт в открытке мне говорил. Дмитрий тоже этой новостью решил поделиться. Странно как-то это все, а особенно то, что историк хочет рассказать мне еще и о результатах своего расследования, а ведь мы знакомы были лишь одну неделю. В добавок ко всему меня еще считают сумасшедшим, даже я сам как-то начинал сомневаться в реальности происходящего. Что же здесь происходит?..

– Доброе утро, – голос прервал мои размышления. В палату вошел пожилой мужчина в элегантном медицинском костюме. – Меня зовут Эрнест Хоуп, я ваш лечащий врач. Вы помните меня? Мы уже как-то встречались раньше.

Я всмотрелся в его лицо, пытаясь вспомнить. Что-то знакомое мелькнуло в памяти – регистрационный отдел, ряды медицинских сканеров, вопросы о моем прошлом…

– Да, помню, – неуверенно ответил я, не зная, действительно ли встречал его или просто видел имя в списке электронных писем. Неприятная мысль закралась в голову: этим вопросом он проверял мою память и адекватность. Да… дела совсем плохи… ну, во всяком случае, психиатра искать уже не придется, он сам ко мне заявился.

– Обследование выявило, что у вас нарушена мозговая деятельность, – произнес Эрнест, изучая голографический планшет. Его спокойный, клинический тон только усиливал тревогу. – Наблюдается резкое отклонение от нормы, и возможно именно из-за этого проявляются провалы в памяти, но еще было обнаружено нечто странное. Ваши провалы заполняются неизвестной нам информацией, иными словами, у вас перезаписывается память.

Он сделал паузу, внимательно наблюдая за моей реакцией. Холод пробежал по моему позвоночнику. Перезаписывающаяся память. Значит, мои воспоминания о 2010 годе могут быть просто игрой больного рассудка? А видения о войне – это чужие воспоминания, каким-то образом проникшие в мой мозг?

– Не поймите меня неправильно, – продолжил Эрнест, – но мы не можем вас выписать, пока не стабилизируем состояние. Для этого требуется провести серию экспериментов с сознательной вашей личностью.

«Оказывается, как все просто... Перезаписывающиеся провалы в памяти. Всего-то, – с горькой иронией подумал я. – В этом случае далеко не факт, что я из прошлого. Дмитрий сразу же подобное подметил при первой нашей встрече. И что же делать теперь? К чему стремиться, если я даже не знаю, кто я на самом деле?»

– Константин, вы меня слушаете? – доктор обеспокоенно провел металлической палочкой перед моими глазами, которые я тут же перевел в его сторону, и лишь слегка кивнул. – Не стоит так переживать по этому поводу. Все будет хорошо. Вы обязательно поправитесь. Вот возьмите, пожалуйста, – врач коснулся своего нейродатчика, показывая глазами, что отправил мне сообщение, – здесь представлен график ваших процедур. Следите за временем и добросовестно посещайте указанные кабинеты.

Я просто на автомате кивнул, погрузившись в свои мысли, а Хоуп спокойно продолжал:

– Ах, да… вы это можете и не знать, но если что, то время показывается при использовании нейродатчика. Все необходимое в этом шкафу. На сегодня все, приятного вам отдыха, – улыбнувшись, Эрнест поклонился и медленной походкой вышел из комнаты.

По графику мне, как минимум, еще месяц в больничке лежать, ежедневно беседуя с Эрнестом и посещая всякие исследовательские лаборатории. Даже курс таблеток поминутно прописан. К счастью, сегодня у меня выходной. По плану психическая реабилитация, плавная мышечная нагрузка и восстановление способности ходить, ну и, конечно же, наблюдение со стороны врачей, которые, на удивление, ко мне не зайдут, поэтому все процедуры предстоит выполнить самостоятельно, а все необходимое уже находилось в палате.

Что же эта за больница такая, где пациент самолечением занимается? Ну, возможно, оно и к лучшему. Сейчас меньше всего хочется с кем-нибудь общаться на какие-то там умные темы, а особенно в области медицины. Хм… в конце этого дня на основе собранной статистики ставится оценка на адекватное восприятие, способность говорить и мыслить, а также физической развитости, то есть любые мои действия фиксируются, и эта оценка повлияет на корректировку графика. М-да… Похоже результаты не обрадуют врачей, ведь мне лень даже постараться приподняться с постели, не говоря уже о попытках проверить свои ноги, ведь судя по сообщению у меня еще и мышцы атрофированы.

Может, позвонить Марине?

Эта мысль вызвала одновременно тепло и тревогу. Два месяца она ждала моего пробуждения. Что я скажу ей?

Решившись, я активировал контакт.

– Ва-а-ау! Ты очнулся?! – ее голос, полный радости и облегчения, заполнил мое сознание. – Как себя чувствуешь? Все нормально?

– Ага, привет, – устало произнес я, чувствуя странную смесь счастья и вины. – Вот только что проснулся и решил сразу же позвонить.

– Правильно! Ты даже представить себе не можешь, как за тебя переживали! – В ее голосе слышались сдерживаемые слезы. – Особенно, каково мне. Тогда утром хотела приятное тебе сделать, пирог испекла, а папа из больницы вернулся без тебя…

Ее голос дрогнул, и я почувствовал, как что-то сжимается в груди. Эта девушка, знавшая меня всего неделю, каждый день готовила вкусный завтрак, каждый раз что-то необычное, а потом пару месяца переживала, не зная, очнусь ли я.

– Как же жаль, что пропустил замечательный завтрак, – попытался я разрядить обстановку. – Надеюсь, он еще не остыл?

– Растаял! – она рассмеялась сквозь слезы. – Жди меня, я сейчас приеду.

Связь прервалась, и я впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на счастье. Я не был забыт в этом чужом мире. За меня переживали, мне писали, меня навещали. Марина… От одной мысли о ней становилось теплее. Как же был рад ее услышать, а сейчас в предвкушении увидеть. Надо бы и Дмитрию позвонить, просил он ведь, но так лениво что-либо обсуждать. Однако я должен быть ему благодарен.

– Приветствую, – радостно откликнулся он. – Как поживаешь? А то надолго же ты пропал… Кстати, прочитал мое сообщение?

– Да, довольно интересно.

– Отлично! Это… извини, мне сейчас немного некогда. Завтра к тебе заеду и все обсудим, – и снова наступила тишина в моем сознании.

Как же удачно все складывается. Дмитрий проблемами не загрузил, а Марина уже в пути. Даже двухмесячная кома не столь печалит, как могла бы быть. Все равно отрезан я от мира сего, не имея ни прошлого и ни будущего, лишь настоящее сейчас предо мной, а оно в больнице этой. Мудрец… Плод моего воображения или действительно с ним встречался? Если он реален, то это его я видел сон, им во сне я был? Ярко-оранжевые глаза определенно принадлежали ему. Но, а как же лицо? Почему оно мое? Хотя при первой встрече с Мудрецом под густой растительностью пряталось именно оно…

Через полчаса дверь палаты отъехала в сторону, и на пороге появилась Марина – глаза красные от слез, волосы растрепаны, будто бежала всю дорогу. Увидев меня, она бросилась к кровати и крепко обняла, не обращая внимания на датчики и провода.

– Ты вернулся, – прошептала она, прижимаясь щекой к моему плечу. – Ты наконец-то вернулся.

Я хотел обнять ее в ответ, но руки отказывались слушаться. Эта беспомощность вызвала у меня прилив досады и стыда.

– Прости, я… мои мышцы атрофировались, – неловко произнес я. – Не могу даже руку поднять.

Марина отстранилась, вытирая слезы, и решительно улыбнулась.

– Это мы сейчас исправим! – ее глаза загорелись боевым огнем. – Врач прописал мышечную нагрузку? Значит, будем тренироваться!

Она подошла к шкафу для медицинских устройств и достала оттуда конструкцию, похожую на экзоскелет.

– Это двигательный комплекс «Хайстеп», – пояснила она, помогая мне надеть устройство. – Новейшая система для восстановления мышц. Через неделю будешь бегать!

Я никогда не думал, что простое стояние может быть таким изнурительным. Несмотря на поддержку экзоскелета, каждое движение требовало колоссальных усилий. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось, а мышцы горели огнем.

– Ко-о-остя, давай-давай, еще шажочек, – весело подбадривала Марина, стоя в другом конце палаты. – Тебя дома уже заждались.

– Угу, – только и смог простонать я, напрягаясь всем телом. Лицо, вероятно, напоминало созревший помидор, а больничный халат промок насквозь.

Хоть и был одет в экзоскелет, позволяющий ходить даже парализованным, но мне он явно не помогал, видать система поддержки двигательных функций динамически отключалась, но зато упасть в нем практически невозможно, даже если намеренно попытаться, а также электрическая стимуляция не позволяла мышцам забиться.

За что мне все это? Марина превратилась в настоящего тирана, когда я признался, что встать с кровати тяжело. Она мгновенно организовала тренировку.

Самое ужасное, что результат шаг в несколько секунд ее не удовлетворил, поэтому она устроила мне марафон по длинному прямому коридору, соединяющего все палаты этажа.

Уже как час пациенты умиляются моими никудышными достижениями, постоянно перешептываясь между собой, а Маринка все продолжает кричать на весь коридор, привлекая излишнее внимание и заставляя меня лишний раз застыдиться. Ну, во всяком случае, оно того стоило, способность ходить постепенно возвращалась, и уже под вечер легким темпом смог пройтись по всему коридору даже без помощи экзоскелета.

С моим диагнозом девушка сразу ознакомилась, скинул я ей свой график, где в подробностях все расписано, но поинтересоваться о чужих воспоминаниях она не решилась. Удивительно, но сегодня разговор не выходил за рамки настоящего времени, что позволило мне немного расслабиться и позабыть о страшном сне. К счастью, очередных видений также не наблюдалось. Или это все влияние того цветка?

– Видишь? – сияла Марина, когда мы вернулись в палату. – Я же говорила, что все получится!

Она помогла мне сесть на кровать и принялась распаковывать контейнеры с едой, которые принесла с собой. Аромат домашней пищи заставил мой желудок напомнить о себе оглушительным урчанием.

– Полегче, – засмеялась она, протягивая мне ложку. – После двух месяцев на питательных растворах нужно начинать с малого.

Мы ели в уютной тишине. Марина то и дело поглядывала на меня, словно боялась, что я снова исчезну. Эти взгляды согревали душу, напоминая, что в этом странном мире есть что-то настоящее.

Когда с ужином было покончено, Марина каким-то образом уговорила (или подкупила?) доктора Хоупа разрешить мне «подышать свежим воздухом» на крыше больницы. Пока мы поднимались на лифте, я украдкой изучал ее профиль – решительный подбородок, чуть вздернутый нос, ямочки на щеках, когда она улыбалась. Она казалась такой хрупкой и одновременно такой сильной.

Крыша больницы была оборудована как сад – с цветочными клумбами, декоративными деревьями и удобными скамейками. Звездное небо раскинулось над нами, удивительно яркое для города.

Мы сели рядом на скамейке среди ароматных цветов. Марина положила свою руку на мою, и я почувствовал тепло – настоящее, живое тепло.

Часть меня хотела сжать её руку в ответ. Поблагодарить за заботу. За пару месяцев ожидания. За веру в меня.

Но другая часть кричала: «Остановись! Ты не знаешь, кто ты! Твоя память – ложь! Ты можешь быть опасен!»

А что, если воспоминания Императора – это не просто видения? Что, если я – оружие? Созданное для какой-то цели, которую не понимаю?

Тогда все вокруг меня в опасности. Особенно Марина.

Я осторожно убрал руку, делая вид, что просто меняю позу.

– Извини, – пробормотал я. – Мышцы еще болят.

В её глазах мелькнуло непонимание, может быть, лёгкая обида. Но она кивнула, отстраняясь.

«Правильно, – строго приказал себе. – Держи дистанцию. Пока не поймёшь, кто ты и зачем здесь».

Но сердце предательски сжималось, глядя на её профиль в свете звёзд.

– Марин, – начал я.

– А? – она оторвала взгляд от созвездий и нежно улыбнулась мне.

– Тебе история Великой войны хорошо известна? – решился все-таки на неприятную мне тему с надеждой плавно перейти к обсуждению недавнего сна.

Ее лицо удивленно вытянулось.

– Если честно, то не очень. В этом папочка эксперт, а я лишь в общих чертах могу что-либо рассказать. А что такое?

– Да так, пытаюсь в себе разобраться… – я замялся, не зная, как объяснить странное ощущение, что я был там, на той войне, что я командовал армиями и сражался против великого Кенси.

– С тобой все нормально, – она неожиданно перебила меня, положив свою руку на мою. – Я лично верю, что ты жил в эпохе до Великой войны, просто иначе быть не может. Ты же сто-о-олько всего интересного смог рассказать, сколько и писатель-фантаст не смог бы придумать.

– Ну, что ты говоришь, – усмехнулся я, чувствуя странную смесь благодарности и сомнения. – В мое время полно писателей описывали мир будущего, близкий к этому. Но вдруг мою память изменили? Вдруг я искусственно создан несколько месяцев назад? Поэтому нет гарантий, что, в самом деле, тогда жил.

Ее взгляд стал серьезным, почти проницательным.

– Кость, могу дать совет не заморачиваться, – она сжала мою руку крепче. – Человек живет воспоминаниями прошлого и поступает согласно им. Даже если твое тело родилось здесь, то душа осталась прежней. Верь своим чувствам, а не гипотезам каких-то там ученых.

Ее слова затронули что-то глубоко внутри меня. Может быть, она права? Важно не то, кем я был создан, а то, кто я есть сейчас, как поступаю, что чувствую.

– Действительно, – кивнул я, чувствуя, как часть тяжести спадает с плеч. – Но есть вещи, которые хочется понять.

– Какие? – ее голос стал тише, а глаза внимательнее.

– Пока я лежал в коме, все это время мне снился один страшный сон, – я набрал в легкие воздух, собираясь с мыслями. – Про войну. Я возглавлял Императорский полк Гвардии и боролся с армией Кенси.

– Да… – Марина удивленно протянула, ее глаза расширились.

– Самое поразительное, что я жил в этом сне. Помню его мельчайшие детали – запахи, звуки, вес меча за спиной, – я замолчал, вспоминая ощущение власти и ответственности. – Под конец даже управлял им, и вот тогда захотелось сделать одну единственную вещь – это глянуть на себя. В итоге в отражении собственного меча увидел лицо, похожее на мое. Но не это было самым необычным. Меня поразила необычная форма глаз ярко-оранжевого цвета, в которых как будто полыхало восходящее солнце, испускающее первые лучи света.

Марина долго молчала, словно обдумывая мои слова.

– Ммм… Попробуй описать своего полководца и прочие детали сна моему папочке. Он как раз завтра собирался к тебе заехать, – она виновато улыбнулась. – Извини меня, но я действительно не разбираюсь в тематике Великой войны. Но то, что возглавлял Императорский полк Гвардии – это очень круто. А какой именно батальон? Их же много различных.

– Да всеми, которые были, – я пожал плечами, вспоминая поредевшие ряды гвардейцев. – «Разрушитель», «Самурай», «Фокус»… еще вроде «Штурм». Ну, а также различной техникой и авиацией.

– Чего?! – Ее глаза широко распахнулись от изумления. – Я, конечно, могу и ошибаться, но руководить столькими батальонами Императорского полка может либо Вечный Император, либо Его военный советник. Тебе обязательно нужно поговорить с папочкой!

Она смотрела на меня с благоговейным трепетом, словно видела впервые. А я сидел, оглушенный ее словами, чувствуя, как мир вокруг меня снова начинает трескаться по швам.

Неужели я видел воспоминания того самого Вечного Императора? Все сходится. Ко мне обратились на «Ваше Высочество», у меня был меч «Ночной Страж», обладал невероятными способностями по управлению гравитацией, и имел глаза как у Мудреца.

Кто же я на самом деле?

Этот вопрос пульсировал в моей голове, пока мы молча смотрели на звезды, каждый погруженный в свои мысли. Над горизонтом появилась яркая звезда, которую я не мог опознать. В этом будущем даже небо стало чужим.

Глава 22. Сны Императора

Я выспался крепким сном. Ни ощущения невесомости, ни различных световых огоньков, мелькавших пред глазами, лишь мягкая кровать да абсолютная тьма, сопровождающая меня. При пробуждении впервые обратил внимание на отсутствие звуков за исключением собственного сопения, казавшегося невероятно громким. Так и с ума сойти можно, поэтому и лежать становилось как-то неуютно.

Энергично вскочил с кровати и первым делом взглянул на время. Отлично, семь часов утра 26 июня, то есть прыжка во времени нет. Маленькая, но все же победа, которую я тут же отразил в дневнике.

– Вам необходимо вести дневник, – вчера перед сном сказал Эрнест Хоуп, сцепив пальцы в замок. – По результатам сегодняшнего наблюдения отклонений в психике не обнаружено, но для самоконтроля вам все же необходима записная книжка, с помощью которой сможете быть уверенным в окружающей реальности. Это своего рода якорь для вашего сознания.

– Хорошо, – машинально я согласился, не разобравшись в сути. – Это надо записывать мысли через нейродатчик?

Доктор покачал головой, и свет медицинских ламп отразился в его очках.

– Не все так просто. Нейроволновое хранилище слишком уязвимо, – пояснил он с неожиданной серьезностью. – Электронные данные можно редактировать, удалять. А при вашем… состоянии вы можете сами того не помня, изменить прошлые записи, тем самым запутав собственное сознание еще больше. К тому же в ИНДС отсутствует рукописный ввод текста, имеется только печатный.

Я хотел было отмахнуться от его беспокойства, но что-то в его взгляде заставило меня промолчать.

– Вы хотя бы умеете писать? – спросил он внезапно, и лишь тогда я осознал, насколько редким навыком это стало в мире голографических интерфейсов и нейроволновых технологий.

– Конечно, – ответил я, даже немного обидевшись. – В университете отличником был.

Тогда-то он и достал устройство, ставшее теперь моим компаньоном. Электронный дневник под названием «кикул» одной известной фирмы, про которую я, естественно, ничего не слышал. Выглядит как прозрачный голографический лист, не больше моей ладони, сворачивающийся в миллиметровую черную точку. Эрнест приложил ее к кончику моего мизинца, и я почувствовал легкое покалывание.

– То есть эта точка стала чем-то наподобие родинки? – уточнил я.

– Так и есть. Даже если ты поранишься и сорвешь родинку, то кикул никуда не пропадет, он уже в тебе. Теперь это часть вас. Он везде и нигде, – учтиво объяснил доктор.

Фраза прозвучала пугающе, но в тот момент меня больше заинтересовали возможности устройства. Кикул не только позволял делать рукописные заметки – достаточно лишь подумать, и он сохранял зрительные образы и звуки. Но главной особенностью была невозможность удаления или редактирования записей. Что написано пером, не вырубишь топором – древняя поговорка обрела новый смысл.

– А заполнение дневника исключительно рукописное? – я не сразу понял значимость данной особенности.

– Именно этим он и полезен, – ответил Хоуп без должных объяснений. – Никто кроме вас не сможет читать дневник.

Ответа так такового я не услышал, но последняя фраза натолкнула на интересную мысль. Нейродатчик, как и любое сетевое устройство, можно взломать, после чего появляется возможность удаленно просматривать или даже редактировать заметки, то есть при провалах в памяти меня будет легко запутать. Выходит, благодаря собственному почерку смогу быть уверенным, что текст является моим. В университете я никогда не отличался аккуратным письмом, но теперь эти корявые буквы стали доказательством моей реальности, якорем в мире, где я мог быть кем угодно. Этот почерк подделать практически невозможно пока отсутствует обучающая выборка.

На мои вопросы, не повредится ли устройство от ежедневного ношения и повседневной деятельности, Эрнест уверил, что оно для этого и предназначено, поэтому можно не беспокоиться о его целостности и не бояться его потерять. Правда, чем больше про кикул я узнавал, тем сильнее беспокоился о том, как от него потом избавиться, ведь, как оказалось, он уже был внедрен под кожу, подсоединившись к нервной системе.

В первую очередь это устройство являлось дневником, поэтому в развернутом режиме кикул позволял делать рукописные записи, причем в буквальном смысле слова, ведь писать приходилось пальцами, манипулируя голографической ручкой. Это казалось таким забавным, словно магией какой-то овладел.

Функция ведения дневника была не единственной у кикула, ведь даже в свернутом режиме имелась возможность сохранять зрительные образы, запечатленные моими глазами, и записывать звук на различных диапазонах частот, улавливаемый чувствительными рецепторами устройства. Достаточно было об этом лишь подумать и вуаля – все сохранено в памяти дневника.

Конкретно в моем случае такой дневник будет полезен еще и тем, что в нем просто-напросто отсутствует возможность редактирования и, особенно, удаления каких-либо записей, а откуда у него столько памяти для меня оставалось загадкой.

Больше трех часов понадобилось, чтобы вспомнить и записать все свои мысли, прерываясь на какие-то непонятные процедуры по сканированию головного мозга и на прием различных таблеток неизвестного назначения. После изнуряющих плановых тренировок на развитие памяти я наконец-то смог спокойно плюхнуться на мягкую кроватку в предвкушении желанного многочасового сна. Однако все мои ожидания с треском рухнули, когда услышал я входящий звонок от Дмитрия.

– Приветствую, – начал он. – Как же я безумно рад, что с тобой все в порядке. Это… я тут уже подъехал, но… не мог бы ты спуститься вниз к холлу головного корпуса? Кое-что показать хочу.

– Хорошо, я сейчас, – задумавшись, ответил я. Что он там показать хочет? Может просто лень подниматься? Ну, прогулки во всяком случае мне полезны, не сидеть же целый день в палате. К тому же в том холле я еще не бывал.

Путь до главного корпуса, где располагалась центральная регистратура, и красовались информационные стенды, оказался довольно затруднительным. Мало того, что выход из моего неврологического отделения по вопросам аномалий головного мозга сопровождался через скан-ворота, определяющие способность моего организма противостоять внешним факторам и оставаться в стабильном состоянии без постоянного наблюдения, так еще пришлось объяснять врачам цель моего ухода.

Естественно, наблюдение так и не сняли, ведь заметно было, как один и тот же врач на удалении пятидесяти метров шел за мной, делая вид, что он тут ни при чем.

После своего отделения я следовал указателям, коих было достаточно, чтобы разобраться по каким коридорам стоит идти и на каких лифтах спускаться. Минут десять путешествия, и перед моими глазами предстал громадный холл головного корпуса, оборудованный всем, что только можно себе представить: сопровождающие роботы с мобильной аптечкой и даже с носилками; летающие дроны, сигнализирующие о закрытии или открытии регистрационных окон, а также показывающих график занятости врачей; голографические стенды со всевозможной рекламой медицинских препаратов, купить которые можно прям в этом холле, подойдя к роботам-продавцам, хаотично движущихся меж очередей и завлекающих покупателей; залы ожидания с предоставлением услуг длительного отдыха и даже небольшие ресторанчики.

В центре этого технологического великолепия, за столиком небольшого ресторанчика, сидел Дмитрий Фролов, задумчиво глядя на проплывающие мимо фигуры пациентов и персонала. На столе уже разместились различные вкусности, принесенные им.

– Марина рассказала мне о твоих снах, – сказал он, как только я присел напротив. Ни приветствия, ни предисловия – только жадный интерес в глазах. – Расскажи все, с самого начала.

– Мне снилось два сна про Великую войну. В первом сне я был лишь наблюдателем, точнее сказать был в полководце. Я жил его личностью, полностью позабыв о себе. Однако после пробуждения вспомнил очень многое, что он видел, слышал и о чем думал. Столько всего нового узнал, вы не представляете. Выходит, я как будто вселялся в него. Так вот… во сне полководец руководил войском численностью в пятьдесят тысяч великих воинов. Это были императорские гвардейцы из различных батальонов: «Разрушитель», «Самурай», «Фокус», «Штурм», а также отряды военной техники. Помню все их вооружение, даже мельчайшие характеристики, не говоря уже о том, как они выглядят. Но больше всего поразила бойня на выходе из крепости Яматаун. Я подчинил пространство вокруг себя, создавал черные микродыры и хлопком их взрывал, замедлял других и ускорял себя, а после огромным мечом всех убивал…

Дмитрий слушал с таким напряжением, что, казалось, забывал дышать. Его пальцы нервно постукивали по столу, отбивая неровный ритм. Вдруг он поднял руку, направив ладонь в мою сторону, и резко проговорил:

– Извини, что перебиваю, но не мог бы ты сказать, против кого воевал?

– Ах да… Кенси… определенно Кенси.

– Хорошо, а какова численность его армии была?

– Сотня варваров на одного бойца, – задумчиво произнес я. – Получается всего около пяти миллионов, но в Яматауне далеко не основные силы засели. Их определенно было меньше двухсот тысяч.

– А крепость взяли?

– Да. По плану дальше необходимо было продержаться несколько дней, после чего штурмовать Оттако – столицу империи Сирос, но в конце первого сна я пробудился посреди кровавого месива. Ну и проснулся тут же в холодном поту.

– Ты смог управлять сном, когда осознал себя? – поинтересовался Дима.

– Эмм… недолго… пару раз крутанул головой и… в ужасе упал на колени, схватившись за рот, удерживая рвоту, – неудобно было это говорить, но все же медленно произнес, как будто находился под неведомым гипнозом. Похоже, Дмитрию было крайне неприятно такое слышать, но он жаждал новую порцию информации, жадно глотая каждое слово.

– Интересно… А что-нибудь примечательное еще заметил в первом сне?

– Знамя нес. Точно такое же, как и действующая символика в Империи. Святое солнце, пронизывающее тьму. Название, возможно, пошло от одного знакового события, произошедшего во время той битвы. Именно тогда первые солнечные лучи за два столетия пронзили бесконечные черные тучи. Кстати, о тучах. Из сознания полководца я точно уяснил, что вот те бесконечные черные тучи действительно покрывали Землю почти два столетия. Однако холода я не чувствовал, и даже снега не было, вместо него лишь пепел вечно сыпался с неба. Что и странно, ведь солнце не всходило долгое время. Да и светлее было, чем обычно ночью…

– Земля обогревалась жаром Великой войны, – историк с необычной интонацией вставил слово, процитировав какого-там философа. – А насчет происхождения символики, то так оно и есть. Тот день вошел в историю как первая победа света над тьмой. А про второй сон что можешь сказать?

– А вот он был поинтереснее, – начал я энергично делиться впечатлениями. – Все эти три месяца комы я пробыл во втором сне, который являлся прямым продолжением первого. Моя армия задержалась в Яматауне из-за непредвиденного. Появились какие-то гипнолеры и просто брали под контроль моих бойцов.

– Гипнолеры? – глаза Дмитрия расширились от удивления.

– Странные существа… сгорбленные карлики, способные одним взглядом подчинить сознание. Несмотря на то, что солдаты теряли рассудок, их боевые навыки никуда не девались, поэтому мы понесли огромные потери. Зомбированные солдаты до последнего себя не выдавали, пока им не выпадала возможность нанести сокрушающий удар в спину. Выживших осталось чуть больше семнадцати тысяч, и уцелело лишь несколько десятков единиц военной техники.

– И что еще делали эти зомбированные солдаты? – Дмитрий подался вперед, в его глазах сверкнул какой-то особый интерес.

– Ах да, зомбированные теряли еще и осмысленность речи, потому что постоянно что-то невнятное бормотали, – я сделал паузу, вспоминая, – а иногда кричали: «За святого Кенси».

Фролов резко выпрямился, и его лицо на мгновение стало нечитаемым, словно он надел маску.

– Вот оно что… А в этом сне ты себя осознанно ощущал?

– Да, на этот раз я понимал, что делаю и зачем делаю. Забавно-то как было помнить все то, что помнил полководец, но при этом давать себе оценку. Как будто две личности слились воедино. Правда от перегрузки сознание все же потерял, но зато перед этим почувствовал какого это размышлять объемными образами, параллельно оперировать неисчислимыми мыслительными процессами и одновременно чувствовать все то, что происходило в радиусе нескольких сот метров вокруг меня.

– Потрясающе, – наконец произнес он. – Ты описываешь не просто какой-то сон. Это события Великой войны глазами самого Императора. То, что ты видел – это победоносное шествие пятидесятитысячного войска, о котором сложено бесчисленное множество песен и легенд.

Мое сердце пропустило удар. Догадки подтверждались – во сне я действительно был Императором. Человеком, чье лицо смотрело на меня с портретов и памятников.

– Правда, о гипнолерах я слышу впервые, – задумчиво добавил Дмитрий. – Это очень интересная деталь… Так вот… во всей этой истории самое интересное то, что ты как губка впитал знания из воспоминаний Императора. Теперь многие вещи нашего мира для тебя станут более обыденными, ты даже не сможешь понять, откуда тебе то или иное известно. Кстати, а в лице Императора ты про Цитадель не задумывался? Она еще не существовала, верно?

– Еще нет… Про нее ни единой мысли.

– Все сходится. После взятия Оттако Кенси сбежал в Южную Америку, заручившись поддержкой третьей стороны. Возможно, ты не знаешь, но мир тогда был поделен на три государства.

– Я знаю, – резко перебил своего собеседника, даже не задумавшись, откуда мне это известно. – Ой, извините. Продолжайте, пожалуйста.

Дмитрий озадаченно посмотрел на меня, не вымолвив и слова, затем продолжил свою мысль:

– Поначалу мы воевали лишь с империей Сирос, императором которой был Кенси, но после взятия Оттако уже противостояли всему миру. Война продолжилась, и мы начали сдавать свои позиции. Северную часть этого континента противник быстро занял, поэтому было решено построить Цитадель, объявив ее новой столицей государства. И только чудом мы ее удержали. Правда, ходит легенда про Великую лучевую пушку, установленной на вершине башни, но мне как-то не верится в ее существование, ведь ни одного факта использования Пушки документально не подтверждено. Да и на вершину башни разрешено подняться лишь президенту и начальнику Планетарной службы безопасности, которым запрещено разглашать государственную тайну.

– Хм… А известно, как долго длилась Великая война и что было до нее?

Дмитрий покачал головой.

– Над этими вопросами историки вместе с археологами бьются на протяжении всего времени существования Империи. Ну, правильнее сказать от установления мира – события, завершившего войну, когда все бывшие правители подписали акт о капитуляции и о присоединении к Вларосу. Удалось узнать лишь, что наша Империя сформировалась во время войны, за пятьдесят лет до ее конца, а все, что было до этого, оказалось унесенным ветрами Великой войны, в том числе и подтверждающие факты о ее продолжительности. Всегда казалось подозрительным, что единственный свидетель и особенно ветеран – Вечный Император – так и не поведал нам истину минувших дней. Ну, понять его можно. Думаю, не всякий согласится заново пережить все ужасы войны, лучше уж про них всячески позабыть.

– Ясно… – огорчившись отсутствием информации, медленно протянул я. Даже воспоминания полководца не содержали в себе представления о довоенном мире, но тут вспомнил свое лицо в отражении меча и испытывал некоторое волнение, что действительно на него похож. – А кратко про Вечного Императора что вы можете рассказать?

– Ты и вправду не знаешь? Отец-основатель, известный даже далеко за пределами Влароса. Во всех городах стоят памятники Ваалстанину, во всех домах висит его портрет, все носят с собой всевозможные значки с изображением Императора. Куда ни посмотришь, увидишь его. Либо на бумаге, либо на металле, либо на экране. Кстати, да… – Дмитрий вдруг пристально начал меня осматривать, разглядывая буквально каждый миллиметр, – а ты ведь практически копия нашего Императора! – Фролов резко остановился, задержав дыхание.

– Разве? – тихим голосом я ошарашенно прошептал, лихорадочно прокручивая последние моменты из сна, когда с каждым поворотом лезвия меча мир начинал трястись все сильнее и сильнее. – Значит, это не плод моей больной фантазии? Ведь в конце сна успел-таки глянуть на себя и увидел человека, очень похожего на меня, но только возрастом чуть старше, лет на десять где-то. Особенно поразили ярко-оранжевые глаза, отражающие окружающий мир, причем глаза эти непрерывно полыхали.

И тут же вспомнил Мудреца, у которого такие же глаза. Говорить про него или нет? Думаю, пока еще рано рассказывать о нем. Но в этом случае, что удивительного в глазах из сна? Ну, необычной они формы, да и только. Или же я увидел реальное лицо Императора без каких-либо дополнений моего бурного воображения?

– Вот посмотри на мои значки, – он суетливо достал из своего чемодана пакетик со значками, на которых изображен Властитель, историк их коллекционировал уже на протяжении многих лет. – Тут Император изображен в профиль. Это лицо ты видел во сне? И глянь на правый глаз. Такой был во сне? Ой, точно! Вспомнил, что я тебе хотел показать. Здесь в холле заметил большую картину, пойдем за мной. Образ срисовывали с самого Императора лучшие художники Влароса.

Так мы оказались возле картины, на которой был изображен мой двойник.

Глава 23. Двойник

Пока Дмитрий говорил о картине, я разглядывал значки с изображением Императора в профиль. Без всякой электроники или иных проявлений совершенной технологии, здесь только крепкий металл черного цвета с разноцветными красками. Я удивился, что мы действительно похожи, и еще больше в этом убедился, когда увидел портрет, изображающего правителя, повернувшегося в пол-оборота направо, но лицом к зрителю.

Облик Императора я видел и раньше на различных агитационных плакатах, памятниках и картинах, но там лицо было немного другим. Почему? Каждый автор по-своему видел Императора? Однако вот этот портрет меня поразил до глубины души. Ваалстанин действительно был копией меня, точнее я был Его копией.

Правда, Он оказался более взрослой версией меня самого. Без бороды и усов, но с объемными волнистыми волосами золотистого цвета, аккуратно скрывая шею сзади. Однако на уровне ушей их кончики были как будто наэлектризованными, загибаясь таким образом, что создавалось нечто наподобие ореола из золотистых волос. Левую руку Он положил на грудь, а правую вытянул вперед, держа необычный полутораметровый клинок, символизируя движение вперед. Правую ногу поставил на полуметровую ступень, а левая осталась на земле. Император был облачен в массивную черную броню с необычными символами на ней, а сзади него развивался длинный багровый плащ.

На заднем плане лучи солнца пронизывали бесконечные красные тучи. Прямо как в моем сне о Великой Войне, но картина не демонстрировала то событие, а символизировала стремление к светлому будущему, стремление справиться со всеми трудностями, стремление движения вперед. Ну, и без символики святого солнца, пронизывающего тьму, не обошлось. Люди, стоявшие у картины, оборачивались ко мне, пристально рассматривая мое лицо с некоторым удивлением, и тихо что-то обсуждали. Я прекрасно понимал их чувства, ведь сам не смог скрыть откровенный шок.

– С тобой все в порядке? – Дмитрий обеспокоенно спросил. – Пойдем отсюда, пожалуй.

– А-а… а да-да, все в порядке. Но почему же раньше никто не обращал на меня такого внимания? – спросил я, не переставая оборачиваться в сторону Властителя с Его испепеляющим оранжевым взглядом.

– Возможно потому, что Император на Земле не появлялся уже несколько веков. Многие даже не верят в Его реальное существование, потому что за всю свою жизнь ни разу с ним не встречались и знакомых, кто его вживую видел, не имеют. А документальные фильмы с Его участием в настоящее время неслыханная редкость, вместо Него актеров нанимают. Насчет множества значков, картин и скульптур, то все произведения искусства обладают своими авторскими нотками и деталями, которые отличаются друг от друга. Используется больше художественный образ Императора. Его чаще узнают по атрибутам: солнечные глаза, золотистые волосы, черные меч и доспехи, но никак не по лицу.

– А как же прямые трансляции с обращением к гражданам Влароса и тому подобное? – никак не укладывалась в голове мысль, что самого знаменитого человека во всей Империи в лицо никто не знает.

– В том-то и дело, что их практически нет. И это является основной причиной, чтобы всерьез задуматься о его реальном существовании. Некоторые говорят, что Императора давно уже нет в живых, однако в это поверить я не могу. Он был, есть и будет всегда. Уже на протяжении тысячи лет Ваалстанин на публику не играет, но за кулисами не перестает руководить спектаклем. Архивы тому подтверждение. Если в них покопаться поглубже, то можно отыскать уйму свидетельств, когда Император появляется на людях. Чаще всего на войнах, но в мирное время, например, ежегодно в День Влароса, когда Вечный Император у себя во дворце организовывает праздничные мероприятия на протяжении трех дней и под конец произносит торжественную речь, подводя итоги за прошедший год. Это можно назвать единственным обращением к народу, которое транслируется на всю Империю. Но скептики на этот счет говорят лишь одно, что выступление Императора сфабриковано, а «приглашенные» лица нагло врут, когда говорят, что видели Его вживую. И это неудивительно, потому что получить приглашение можно только лично от Ваалстанина, то есть необходимо сперва быть Им замеченным и с хорошей стороны оцененным. И еще такой момент. Например, у тебя есть кумир. Знаменитый певец. Ты отлично знаешь его по фотографиям и видеозаписям, везде он с фуражкой и густыми усами появлялся на людях с многочисленным сопровождением. И вот идешь ты по улочке сельской деревни, а напротив тебя пастух ведет свое стадо. Побритый и без кепки. Ты бы узнал своего кумира, не думая о нем в тот момент? Если случайно и обратишь на него внимание, то просто подумаешь, что тебе показалось.

– Ну, да… А как Он может жить на протяжении многих тысяч лет? – я задал уже другой интересующий меня вопрос.

– Ха-ха… Никто этого не знает, – рассмеялся историк. – Я бы сказал, что истина, которая нам уже известна, спрятана под тоннами лжи, из-за чего в итоге никому ничего неизвестно. Вот, например, существует одна интересная легенда, что давным-давно, когда еще не существовала наша система Солнца, жил один мудрец, который познал все тайны бытия, и потому управлял Миром живых…

Историк начал повествование о мудреце, который распространял свое учение и объединял Вселенную, воздвигал и уничтожал цивилизации, а впоследствии его стали чтить Богом, но сам мудрец называл себя Хранителем Порядка. Прошли годы, столетия, тысячелетия, и однажды мудрец с ужасом осознал, что не в силах всегда управлять Миром живых, что не может контролировать увеличивающуюся с огромной скоростью Вселенную, ведь время его подходило к концу. Тогда он и решился оставить все свои секреты жизни наследнику.

В долгих поисках и блуждания по своему миру он не обнаружил достойного и потому решил сам создать необходимого кандидата. Обратил внимание на новую звезду под названием Солнце и выбрал подходящий космический кусок камня между Марсом и Юпитером, но там тогда существовали такие суровые климатические условия, что будущий избранник просто не смог бы появиться. Разочаровавшись в безуспешных попытках нормализовать атмосферу на этом небесном теле, мудрец просто взорвал его, сместив часть куска на орбиту между Марсом и Венерой, которая в будущем стала называться Землей, а на прежнем месте остались лишь осколки, образовав астероидный пояс. Затем Хранитель Порядка приступил к созданию жизни на Земле, начиная с микроорганизмов. Он знал, что эволюция и колонизаторы других звездных систем положат начало развитию новых разумных существ, среди которых и найдется избранный. Далее в центре Земли создал мантию и ядро, а внутри ядра построил склеп, который в дальнейшем стал называться Божьим, вход в который спрятал в одном из чудес света на поверхности планеты, коих сотворил великое множество. Закончив с делом, мудрец потратил все свои оставшиеся силы, чтобы написать Божьи Письмена, что хранили все секреты жизни, благодаря которым достойный станет подобным Богу и продолжит учение мудреца. В результате, Хранитель Порядка так и остался лежать внутри Божьего Склепа, держа в безжизненных руках Письмена.

Через миллионы лет одному человеку приснилась эта удивительная легенда, которая и положила основу для написания серии книг о фантастических приключениях знаменитых на то время героев, исследовавших неизведанные места Земли. Автор гордился своими произведениями, которые разошлись многомиллионным тиражом по всей планете. Историю о жизни мудреца писатель, как считал он сам, всего лишь выдумал, но она в течение нескольких лет продолжала ему сниться, развивая его рассказ добавлением новых невероятных открытий своих героев. И вот однажды автор рассказал в интервью про свой источник вдохновения, заинтересовав тем самым одну группу ученых. Они всерьез взялись за толкование легенды о Хранителе Порядка, убедив богатых энтузиастов в реальности существования Божьих Письмен, а те в свою очередь организовали гонку по поиску входа в Божий Склеп.

Этот человек, написавший своего рода путеводитель в чудесный мир мудреца, с невероятным скепсисом наблюдал со стороны за непрекращающимися открытиями людей, удивляясь их рвению найти то, чего не существует. Тем временем по всей планете уже создавались экспедиционные группы, которые ставили себе лишь одну задачу – найти Божьи Письмена. Одни рыли шахты, бурили скважины, но физического прохода в центр Земли так и не нашли, а другие начали исследовать необычные места на поверхности планеты в поисках своего рода телепорта. Многие разорялись, многие становились богаче, но никто так и не продвинулся в поисках Божьего Склепа.

Голос Фролова стал почти гипнотическим, когда он рассказывал о том, как писатель становился все старше, и энтузиазм в нем начинал полыхать все сильнее, пока и он не приступил к поиску входа в Божий Склеп. Его же пригласили в экспедицию, обещали светлое будущее, но просили только одного – показать вход. Однако писатель лишь недоуменно возразил, что все это он придумал сам, и что нет никаких Божьих Письмен. Вот только ему уже никто и не поверил, потому что к тому моменту весь мир продолжил его историю множеством научных гипотез. Но с другой-то стороны, что терять тому человеку? Он всегда мечтал повидать тайные и неисследованные места подобно героям из его книг, потому и согласился на предложение стать экспертом в экспедиции.

Прошли годы, но поиски так и не принесли результата, поэтому наниматели решили уже сдаться, но только не тот человек, который в одиночку продолжил свое путешествие несмотря на то, что в существовании Божьих Письмен до последнего сомневался. Его же другое интересовало. Вдохновившись посещением удивительных мест природы, он начал писать заключительную часть о приключениях своих героев, которые, наконец, расшифровали древние тексты и решили головоломку о взаимосвязи чудес света, как рукотворных, так и природных, оставленных мудрецом. Они открывают проход в Божий Склеп и… И тут автор осознает, что дальнейшая судьба героев ему неизвестна, а точнее уже неинтересна. Быть может потому, что писателю самому захотелось оказаться на их месте и первым увидеть Божьи Письмена.

Отправившись в те места, что указаны в собственных книгах, человек повторил все действия своих героев и с ужасом обнаружил то, чего не нашли миллионы, он все же раскрыл тайну входа в Божий Склеп и в одиночку вошел во внутрь. Там ожидали его препятствия, пройти которые сможет только избранный, но писатель как раз им оказался. Нашел Божьи Письмена и принял мощь мудреца, став новым Хранителем Порядка.

К этому моменту на планете Земля уже царил хаос, постоянные войны, вспышки эпидемий. Близился конец света, как утверждали многие. Но избранный, ставший Хранителем, все же восстановил порядок. Его стали восхвалять, называть спасителем, Императором, а спустя тысячелетия еще и Вечным. Сейчас даже Богом считают его, но Ваалстанин всегда подобное отрицал, потому что Он искренне верит в настоящего единого Бога, подарившего ему невиданную мощь.

Я слушал, затаив дыхание. История казалась фантастической, но в то же время что-то в ней цепляло меня, отзывалось внутри смутным узнаванием.

– Конечно, это может быть просто красивая сказка, – заключил Дмитрий, откидываясь на спинку кресла. – Но что, если в ней есть доля правды? Что, если Вечный Император действительно обрел свою силу через Божьи Письмена?

Его глаза сверкали лихорадочным блеском увлеченного исследователя, а может, и фанатика.

– Если опираться на исторические справки и исследовать эту легенду со всей серьезностью, то фраза «Божьи Письмена» единственный раз встретилась в документе времен Великой войны, подписанной руководителем одной археологической организации. Он требовал организовать поиски портала в Артике. Совпадение это или нет, я точно не знаю. Быть может это всего лишь оторванная страница той художественной книги, написанной тем писателем. Но помимо легенды о мудреце также существует и множество других, поясняющих, как появился Вечный Император.

Он сделал паузу, глядя куда-то поверх моего плеча.

– Впрочем, это не самое важное сейчас, – его взгляд вернулся ко мне, став внезапно острым и проницательным. – Важнее понять, кто ты такой.

Что-то в тоне Дмитрия заставило меня напрячься. Между нами воздух вдруг стал густым и тяжелым.

– Не хотелось бы от тебя скрывать, но и шокировать как-то неудобно, – начал он, понизив голос, – но с самого начала ты показался мне… необычным, рассказывающим нечто удивительное, но, копнув немного глубже, я кое-что да разузнал, что сильно меня заинтересовало. Именно по этой причине я с тобой и делился результатами своих расследований. Есть еще кое-что, что можно было бы сказать, но для начала стоит поведать о тебе. Полностью все рассказывать пока что рановато, источник далеко не достоверный, но имей в виду, что…

Он сделал паузу, словно подбирая слова.

– Ты точно не какой-то там путешественник во времени…Ты – объект некоего научно-исследовательского проекта. Рожденный в этом мире, но под грифом «чрезвычайная важность».

Я ощутил, как внутри что-то оборвалось. Якорь, за который я цеплялся все это время, внезапно вырвался из грунта реальности, оставив меня дрейфовать в океане неизвестности.

Воспоминания о матери – ложь. Университет – выдумка. Вся моя жизнь до пробуждения – фальшивка, загруженная в мозг как программа. Я – искусственное создание. Эксперимент.

– Кто же я тогда? – мой голос звучал глухо, словно из-под воды.

– Я не знаю точно, – ответил Дмитрий.

Не знаю. Никто не знает. Даже я сам.

Руки задрожали. Дыхание участилось. Комната вокруг начала плыть.

– Константин, дыши, – голос Дмитрия донёсся откуда-то издалека. – Это паническая атака. Дыши глубже.

Но я не мог. Потому что понял: «Если я не из прошлого, то кто я? Клон? Результат генетических экспериментов? Искусственный интеллект в биологическом теле? А что, если меня создали месяц назад? Загрузили чужие воспоминания и запустили в мир? Тогда студента Константина никогда не существовало. Существую только я. Безымянный объект. Эксперимент».

Слёзы сами потекли по щекам. Я даже не заметил, как начал плакать.

– Прости, – тихо произнёс Дмитрий. – Но ты должен был узнать правду.

Правду. Какую правду? Что я – никто?

Единственное, что казалось реальным – встреча с Мудрецом. Оранжевые глаза, полные невысказанных знаний. Слова о миссии.

Он знает, кто я. Он единственный, кто знает. И я должен найти его. Во что бы то ни стало.

– Однако, – продолжил Дмитрий спустя несколько минут, – есть кое-что еще интересное. В твоем сне гвардейцы под действием гипнолеров кричали: «За святого Кенси». А знаешь, что я обнаружил, расследуя недавний теракт в Сталеграде?

Я молча покачал головой, все еще пытаясь справиться с потрясением.

– Так вот. Я узнал некоторые подробности касательно второго инцидента в Сталеграде, где граждане якобы героически бросались под взрывчатку, пытаясь остановить нарушителей. Примечательно то, что люди все время что-то нечленораздельное бормотали, как показали записи с камер наблюдения, точно совпадающие с мнениями очевидцев. Однако кое-кто из свидетелей, находящийся в непосредственной близости, записал трагедию на свой кикул и любезно поделился со мной всеми материалами. Благодаря фильтрации шумов с акцентом на одну невероятную гипотезу мы смогли кое-что да разобрать, в результате чего от одного из охранников «Микролока» отчетливо послышалось: «За святого Кенси». Интересно, да?

Его глаза сверкали в полумраке ресторанчика.

– До меня доходили слухи, что он до сих пор жив, – не отходя от испытанного шока, я кое-как поддержал уж больно интересную версию Дмитрия, вспомнив Амоса – охранника у ворот Цитадели, который первым про Кенси мне рассказал.

– Именно! – Дмитрий торжествующе стукнул ладонью по столу. – И ты каким-то образом связан с этим. Твои сны не просто видения – они могут быть ключом к пониманию того, что происходит сейчас, иначе Кенси не снился бы тебе со своими гипнолерами. Так вот…. Во сне не сталкивался один на один с гипнолером?

– Нет, – удивился неожиданному вопросу Фролова.

– Плохо…

Он наклонился еще ближе, почти касаясь меня.

– Значит, нам нужно отправить тебя в третий сон Великой войны, – весело подытожил историк, после чего откинулся на спинку стула.

– Как именно? – спросил я, чувствуя холодок по спине.

– Очевидно с помощью мягкой постельки. Заснуть и не проснуться. Ну, на некоторое время погрузиться в очередную кому, – со всей своей спокойностью он с нотками задорности затараторил.

– Эмм… По-моему, врачи явно не одобрят подобное.

– А они разве должны что-то знать о нашем маленьком эксперименте?

Слово «эксперимент» кольнуло меня. Разве я уже не был объектом чьего-то эксперимента? И вот теперь Дмитрий предлагал начать свой. А скорее продолжить. В тот день, когда погрузился в кому, я коснулся цветка мемило неу. Как раз по наставлению Дмитрия. Меня тогда еще убедили, что цветок совершенно безопасен, он лишь поможет вспомнить забытое. В общем, мемило неу действительно помог вспомнить, в этом не соврали. Однако безопасным я бы не назвал. Фролов определенно знал о последствиях, и он пошел на этот риск в поисках правды, сделав из меня объектом своего эксперимента.

– Мне нужен снова цветок мемило неу? Ведь это из-за него я впал в кому, – максимально прямо высказал свое предположение.

Лицо историка тут же стало серьезным. Он перестал улыбаться и холодным взглядом начал смотреть мне в глаза. После длительной паузы Дмитрий ровным тоном произнес:

– Вот только на этот раз цветок мемило неу не поможет. Он уже сделал свое дело, дальше все зависит только от тебя. И прости за тот случай, но раньше сказать правду я не мог, ты был к ней не готов.

Я погрузился в свои мысли. Тут историк прав. Если бы мне тогда сказали, что я являюсь неким объектом научно-исследовательского проекта, то от этих слов, скорее всего, просто отмахнулся бы. Второй сон оказал на меня гораздо большее влияние, чем можно себе это представить.

– Твое лечение я полностью обеспечил, – продолжал он, не замечая моего дискомфорта. – ВИП-палата, лучшие специалисты и прочие прелести. Надеюсь, этим я заслужил свое прощение. Также договорился с добреньким дедулькой Эрнестом, подрабатывающим в нашем регистрационном отделе. Так что можешь не беспокоиться, тебя выпишут, как только сам того захочешь, а все эти планы да графики лишь для отчетности.

– Ммм… А Эрнест Хоуп получается в курсе этого эксперимента? – спросил я в надежде безопасности своего состояния.

– Нет, – резко отсек историк и дальше затараторил. – Он относится к делу со всей своей серьезностью, поэтому подвергать риску своего пациента он точно не согласится. Однако я выбрал именно его потому, что Эрнест Хоуп – один из лучших специалистов в области психологии и нейрологии. Он вылечит любую твою болячку, если, конечно же, она будет лечиться, либо посоветует, как свести ее негативный эффект к минимуму. Например, тот же кикул. Отличная идея! Между прочим, она принадлежит ему. Правда, купить ее пришлось мне, причем за сед возможность уже отсутствовала, поэтому рассчитался неомитами, являющимися межгалактической валютой. Расходы большие, но ты не переживай. Все нормально, ведь тебе кикул очень даже необходим, а мне было только в радость чем-то да помочь.

– Спасибо, – ответил я, удивившись подобной щедрости.

Правда, Дмитрий явно в корыстных целях мне помогает, да и не простой он человек. Уж точно не какой-то там доктор исторических наук, преподающий в какой-то там школе. Что он не договаривает? Какова его настоящая цель?

Но, с другой стороны, у меня не было выбора. Если я хочу узнать правду о себе, придется пойти на риск. Снова стать подопытным его экспериментов.

Однако, несмотря на все подсказки и ежедневные разговоры с историком по нейроканалу, на протяжении недели мне практически ничего не снилось за исключением парочки обыденных сновидений. Возможно, депрессия, вызванная открытием о моем происхождении, блокировала доступ к глубинным слоям сознания. Это не осталось незамеченным Эрнестом Хоупом, который все никак не мог понять причину моего поникшего настроения, ведь на его взгляд я должен был пойти на поправку, потому что с кикулом обеспечивается уверенность в целостности и сохранности воспоминаний. Но память, бывшая некогда нестабильной, меня беспокоила уже меньше всего, а откровенничать с доктором не имел ни малейшего желания.

Однако доктор Хоуп не стал чаще проводить собеседования, на которых я когда-то выговаривался, вместо чего он предложил радикально иной подход, позволив мне уединиться, проведя личное время в местном парке на территории больницы, на что я с превеликим удовольствием согласился. Наконец-то я могу теперь спокойно выходить за пределы своей палаты.

И вот сегодня, гуляя по извилистым тропам и наслаждаясь чириканьем птиц, я случайно наткнулся на просторную поляну, в которой по кругу расположились скамейки. На одной из них сидел молодой человек в обычной спортивной одежде, окруженный стаей голубей. Он отрывал кусочки от большой лепешки и бросал их птицам, наблюдая за их суетой с умиротворенной улыбкой.

Что-то потянуло меня к нему – может быть, одиночество, может быть, любопытство.

– Здравствуйте, – начал я, подходя ближе. – Прекрасный парк, не правда ли? Не возражаете, если я присяду?

– Присаживайся, – он протянул мне кусок лепешки, не поднимая взгляда. – Вот, возьми.

Молодой человек говорил спокойно, размеренно, но что-то в его голосе показалось мне странно знакомым. Когда я сел рядом, то наконец смог рассмотреть его лицо – и меня словно ударило током.

Этот человек был моей копией. Те же черты лица, та же форма глаз, даже губы потрескались точно так же, как мои. Единственное отличие – его возраст, около тридцати, и золотистые волосы, коротко остриженные, в отличие от моих темных.

Сердце бешено колотилось. Я смотрел на себя, но старше. На себя из будущего? Или...

«Император, – мысль пронзила сознание. – Золотистые волосы. Возраст около тридцати. Это же он!»

Но как? Почему Император сидит здесь, в больничном парке, кормит голубей?

Я попытался сохранить спокойствие, не выдать потрясения.

Мне немного жутковато стало от встречи со своим двойником, но особого вида я не подал, а тем временем он, не поднимая глаз, непринужденно продолжил:

– Смотрю, тебя также заворожила местная природа? – спросил он, не поднимая глаз.

«Он не видит сходства? – удивился я. – Или притворяется?»

– Я каждый день сюда прихожу и наблюдаю, – продолжал говорить двойник, – как маленькие воробушки выхватывают кусочек хлеба из-под клюва голубей, куда бы я его не бросил, а затем они улетают на ветви деревьев, чтобы в одиночку насладиться едой. Но постепенно все больше голубей успевают дорваться до еды, когда воробьи уже не в силах даже взлететь. Однако голуби также не думают со своими сородичами делиться, они своим клювом подкидывают кусочек и мгновенно заглатывают его, каким большим бы он ни был.

Он говорил тихо, словно размышляя вслух, и я невольно подхватил его настроение.

– Дикая природа… Сильные выживают, а слабые погибают, – сказал я и присоединился к кормлению птиц, стараясь кинуть крошку хлеба поближе к медлительным голубям.

На меня нахлынула ностальгия. Частенько вот так я один или с кем-то сидел в каком-нибудь парке и также с умиротворением на душе разбрасывал птицам еду.

– Почему-то я не видел голубей в городе, – невольно вырвалась у меня мысль.

– А их там и нет. Они обитают только в этом огромном заповеднике. Тут же ты впервые?

– Да, – протянул я, обратив внимание на странность ограниченного места обитания птиц.

– Отлично, давай прогуляемся, я тебе покажу интересные места. Меня зовут Кристиан.

– Константин, рад познакомиться, – улыбнулся я и непринужденно протянул руку.

И тут произошло что-то странное. Кристиан поднял глаза, взглянул на меня – и застыл, словно увидел призрака. Его рука повисла в воздухе, не достигнув моей, а лицо побледнело.

– Снова? – прошептал он. – Не может быть…

– Что-то случилось? – взволнованно спросил, вглядываясь в его широко раскрытые и застывшие от шока глаза.

– Кто ты?! – Кристиан резко вскочил со скамьи, спугнув стаю птиц. – Снова галлюцинации?!

Паника в его глазах была настоящей. Он видел меня. Видел свою копию. И не понимал, реальность это или иллюзия. Затем замотал головой в поисках чего-то, что подскажет ему о действительности окружающей реальности, или просто в надежде рассеять иллюзию.

Значит, как и я. В итоге встретились два двойника Императора. Один – я, объект эксперимента. Другой – пациент психушки с галлюцинациями. Совпадение? Или часть того же плана? Но причем здесь галлюцинации?

Некоторое время Кристиан с любопытством меня осматривал, убеждаясь в моей реальности, после чего пояснил, что он также является пациентом местного госпиталя, но пролежал уже больше года в психико-неврологическом отделении по вопросам нарушения осознания личности.

Его постоянно беспокоили спонтанные галлюцинации, не отличимые от реальности, поэтому первое время Кристиана не выпускали даже за пределы его собственной палаты, а он сам носил смирительную рубашку. Но доктор Хоуп однажды вывел больного в местный заповедник, где ему стало значительно лучше. И теперь в графике лечения всегда содержится пункт, который обязывает Кристиана гулять по парку практически весь день.

Галлюцинации его больше не беспокоят, по крайней мере, он так думал, но для выписки ему все еще рановато, чему был только рад, сблизился ведь с местной живностью.

Пока Крис приходил в себя, нас снова окружила стая птиц в надежде получить еще пару кусочков хлеба, которого, к сожалению, уже не осталось. Поразительно было увидеть, как Кристиан бережно взял птицу в руки и посадил ее на свое плечо, на что она лишь покрутила головой, не собираясь взлетать. Он что-то нашептал ей, после чего голубь расправил свои крылья и взлетел куда-то ввысь, а за ним незамедлительно последовали другие птицы. Пациент, уже полностью успокоившись, с ухмылкой глянул на меня и предложил еще раз прогуляться, чтобы показать интересные места.

Заповедник оказался не просто большим, а огромным для городских условий, занимающим площадь до трехсот квадратных километров, правда, лишь малая его часть принадлежала больнице, но и тут нам встретились самые различные представители биосферы планеты Земля. Кристиан и встречную белку орешками накормил, и енота листьями капусты приманил, даже зайца на руки посадил. Дошли до густого леса, в котором обитали звери покрупнее. Волк позволил почесать себя за ухом, медведь принял ягоды из его рук. Все это выглядело прям как в русской народной сказке.

Также мы прошлись по цветочным полянам, наблюдая за работой пчел и обильной жизнью муравейника. Посетили небольшой пруд с немногочисленными косяками рыб. Прошли мимо глубокого болота под кваканье жаб. Напились чистейшей родниковой водой.

Забавно было наблюдать, как Кристиан с любовью обращался к братьям меньшим, а те отвечали взаимностью, не показывая даже тени страха и тем более угрозы. Я же всю дорогу не переставал поражаться их спокойствию.

Под вечер этот день принес еще больший сюрприз. Мне захотелось навестить своего нового друга, поэтому и обратился в регистратуру, где можно было узнать о размещении любого пациента.

– Кристиан? – переспросила девушка, просматривая базу. – Такого пациента нет. Последние пять лет имя не встречается.

Холодок пробежал по спине.

– Как нет? Я с ним сегодня весь день провёл!

Она посмотрела на меня с беспокойством и вызвала доктора Хоупа.

– Константин, – осторожно начал он, – когда именно вы придумали этого друга?

Придумал? Нет. Не может быть. Кристиан был реальным! Я чувствовал его руку, слышал голос, видел, как голубь сел ему на плечо!

Но если его не существует в базе данных... Тогда что? Галлюцинация? Как у него самого? Или...

Я вспомнил его слова: «Я – пациент психико-неврологического отделения больше года».

Но в базе его нет пять лет. Значит, либо он лжёт. Либо его намеренно скрыли. Убрали из системы. Почему?

«Потому что он – тоже объект эксперимента», – осознание пришло как удар.

Ещё один клон Императора. Ещё один Восьмой. Или какой-нибудь Седьмой? Сколько нас всего?

Вечером пришла Марина. Мы сидели на крыше, смотрели на звёзды. Она держала мою руку, пытаясь успокоить.

Но я не мог успокоиться. Потому что понял: «Я – не уникален. Я не один. Нас много. Объекты эксперимента, клоны, копии. И кто-то управляет всем этим. Дмитрий? Марк? Сам Император?»

«Мудрец, – вспомнил я его слова. – "Ты спасёшь мир от ужасного врага».

Может, враг – это те, кто создал нас? Те, кто играет в богов, клонируя Императора? Или враг – мы сами?

Погружаясь в сон, я невольно задавался вопросом: «Что, если Дмитрий прав? Что, если следующий сон даст ответы? Или только добавит новых вопросов?»

Последнее, что я увидел перед тем, как провалиться в темноту — золотистые волосы Кристиана и его панический взгляд.

«Снова галлюцинации?»

А что, если мы оба – галлюцинации? Фантомы чужого эксперимента?

Тьма поглотила меня, и я перестал сопротивляться.

Глава 24. Третий сон

7 июля 1836 года начался для меня так же тихо, как и все предыдущие дни в больнице. Утренний обход врачей, завтрак, чтение новостных сводок с планшета, посещение специализированных курсов по восстановлению – привычная рутина человека, недавно пробудившегося после длительной комы. Но около полудня эта размеренность была нарушена.

– К вам посетитель, – сообщила медсестра, заглядывая в палату.

Я ожидал увидеть Дмитрия или Марину, но на пороге появился знакомый силуэт – старейшина Новоантареса Марк. Если честно, местные врачи и пациенты неожиданному визиту удивились больше меня, это ведь выглядело немного необычно, что к неизвестному пациенту приходят люди такой важности. Я же подобного ожидал.

Мы уже встречались, когда я только появился в этом мире, и тогда он произвел на меня сильное впечатление своими рассказами о Цитадели и структуре Империи. Но со временем я начал догадываться, что та встреча не была случайной. И вот сейчас старейшина явно не просто так пришел.

– Константин, – поздоровался он, входя в палату. – Как самочувствие? Полностью восстановился?

Когда он посмотрел в мою сторону, я снова увидел те странные глаза с белыми трещинами – признак сильного нейпсилика, как объяснял тогда Амос.

– Гораздо лучше, спасибо, – ответил я. – Не ожидал, что вы найдете время навестить меня.

Марк сел на стул рядом с кроватью и несколько секунд молча смотрел на меня. В его позе читалась усталость, которую я не замечал при нашей первой встрече.

– Знаешь, Константин, – начал он, – я изучил твое регистрационное досье, а также заключение врачебной комиссии. Меня крайне беспокоит твоя болезнь. В такой ситуации человеку без прошлого сложно найти свое место в мире.

Я насторожился. В его словах звучала искренняя забота, но что-то подсказывало, что за ней скрывается нечто большее.

– В связи с недавними событиями, – продолжил Марк, – нам требуются новые люди для службы в Гвардии. Мы нуждаемся в таких сильных и целеустремленных людях как ты, не теряющих смысла жизни даже с такой страшной болезнью.

– Вы предлагаете мне вступить в армию? – осторожно переспросил я.

– Не просто в армию. В новое подразделение – Четвертую Гвардейскую армию. Она формируется прямо сейчас, и нам нужны люди с чистой репутацией, готовые служить Империи.

Во взгляде старейшины я увидел ту же оценивающую внимательность, которую замечал у всех «случайных» знакомых, с кем мне довелось общаться.

Вдруг раздался какой-то грохот в коридоре. Я невольно повернул голову в сторону двери, но ничего необычного больше не произошло. Ну, за исключением внезапного першения в горле, из-за чего я начал кашлять.

– Выпей воды, поможет, – старейшина заботливо протянул стакан с водой, который ранее стоял у меня на тумбочке.

Я сделал несколько глотков. Вода показалась немного сладковатой, но першение быстро прошло.

Странно. Обычно вода здесь безвкусная. Или мне кажется?

Марк продолжил свою агитацию, словно ничего не произошло:

– Твоя ситуация делает тебя подходящим кандидатом. У тебя нет связей с преступными группировками, нет долгов из прошлого. К тому же ты молод, здоров и, судя по всему, готов начать новую жизнь.

Предложение не стало неожиданностью – я помнил наш разговор с Амосом о том, что армия может стать хорошим началом для человека без определенного социального статуса. Еще тогда мне это показалось практичным решением.

Физическая подготовка у меня всегда была хорошей, да и стрелять учили из автомата, записывался ведь в своем мире на курсы по военно-прикладному делу. К тому же армия должна обеспечивать жильем, питанием и одеждой, чего сейчас я не имею. А полностью зависеть от Фроловых я не хочу.

– А почему именно Гвардия? Почему для начала не записаться в АНС?

Общение с Мариной позволило понять смысл таких различных структур как Армия и Гвардия. АНС – Армия неосинталической службы – создается и управляется, как правило, в пределах какой-либо звездной системы или на территории ее юрисдикции, поэтому не только центральное управление АНС в масштабах Империи отсутствует, но и порядки в каждой Армии устанавливаются свои. Даже на различных звездных системах она называется по-своему, поэтому ее можно охарактеризовать как местные вооруженные силы какой-либо провинции.

Описание земной АНС мне очень напомнило полицию, но с некоторыми особенностями согласно названию. Однако на Земле уровень терроризма и каких-либо массовых волнений на сегодняшний день был настолько низок, что многие солдаты даже ни разу не вели огонь на поражение, а все их познания о закрепленном за ними оружии сводятся к нескольким проведенным учебным стрельбам да лекциям во время начальных курсов бойца, где числится старший брат Марины. Поэтому уровень боевой готовности практически на том же уровне, что и уровень терроризма, но зато из армейцев получаются отличные следователи и стражи порядка.

В некоторых других звездных системах АНС активно принимает участие в боевых действиях, но только когда линия боевого соприкосновения находится в непосредственной близости. Правда, в этом случае армейцы действуют либо самостоятельно, когда не помешают силам Гвардии, либо участвуют лишь в обороне на ключевых позициях, потому что они редко согласовывают свои планы с основными имперскими силами, поэтому и стараются им не мешать.

Есть даже такие АНС, которые выступают в роли наемников, участвующие в жизни других провинций Империи. Лучших из солдат неосинталической службы приглашают в Гвардию, и особенно часто предложение поступало армейцам солнечной системы. Но я даже не служил, поэтому какой смысл сразу предлагать вступить в Гвардию?

Гвардия в отличие от АНС распространяет свое влияние на всю Империю в целом и постоянно дислоцируется в горячих точках, либо на военных базах. На окраинах Империи регулярно вспыхивают вооруженные восстания, поэтому, когда АНС не справляется, туда направляются отряды гвардейцев, чтобы быстро и жестко подавить народный бунт.

Но основной задачей Гвардии является защита не от внутренних врагов, а от внешних, которых всегда достаточно. Империя оказалась крайне милитаризированной, ведущей постоянные войны с соседними государствами, которые отказывались сотрудничать и предъявляли претензии на близость границ, на что ответ был краток – это покорение силой.

Правда, не все так просто. Если говорить в общих словах, то сначала создавалась оппозиция во вражеском государстве, симпатизирующая Вларосу, спустя несколько десятилетий с нашей помощью она приобретала значимый вес, а после вспыхивали вооруженные восстания с просьбой оказать военную поддержку, хотя на практике сценарии всегда отклоняются от теории, и приходится уже импровизировать.

Однако существуют еще и такие государства, которые первыми проявляют враждебность и проводят политику экспансии. В качестве примера Марина приводила Сквижское Королевство и созвездие Галландий, где в данный момент идут ожесточенные бои. Сначала арена боевых действий простиралась на тысячи звездных систем, причем на территории Империи, но со временем продвижение захватчика удалось остановить, а после вернуть утраченные земли, и теперь Гвардия доблестно отстаивает честь Влароса в центре Сквижского Королевства, с которым шесть веков ведется война. Лично я не готов отправляться в Галландий.

– С этого года всю АНС системы Солнца затачивают под гвардейские требования, превращая ее в новую Четвертую Гвардейскую армию

– Вы думаете, что я осилю? – я искренне удивился ответу.

– Не беспокойся. Для начала необходимо пройти курс начальной подготовки гвардейца длительностью в один год. Это серьезная подготовка, но ты справишься. Молодость и хорошая физическая форма – твои преимущества. А без соответствующей подготовки никто тебя насильно записывать в Гвардию не станет.

Ответ меня немного обнадежил.

Год – это достаточно длинный срок, чтобы освоиться в мире. Даже если не смогу сдать требуемые для Гвардии нормативы, то я все равно ничего не потеряю. Устроюсь на работу где-нибудь в другом месте. А если узнаю, что новоиспеченных гвардейцев действительно отправляют на войну, то нормативы намеренно завалю.

– А спустя год, – продолжал рассказывать старейшина, – ты получишь профессию, жилье, стабильный доход. Плюс возможность изучить структуру Империи изнутри, понять, как все устроено. Для человека с потерей памяти это отличная возможность начать сначала.

Марк сделал небольшую паузу и неожиданно начал рассказ о себе:

– Я сам из числа гвардейцев, причем отношусь к батальону «Штурм» Императорского полка, поэтому, оперируя своим жизненным опытом, и рекомендую вступить в Четвертую Гвардейскую армию. Я уверен, что начальные курса гвардейца ты с легкостью пройдешь.

Эти слова для меня показались очень странными. Я же видел в действии императорских гвардейцев и помню этих штурмовиков, эмблемой которых является кулак, раскалывающий каменную плиту. Может мне и поможет броня какого-то там нового поколения, в которой Марк ежедневно ходит, но все равно я не сравнюсь с гвардейцами даже эпохи Великой Войны, не говоря уже о современных, к которым должно быть предъявляются невероятные требования по физической подготовленности и различным боевым качествам. Хотя императорские гвардейцы – это же элита Гвардии, а в Четвертой Гвардейской воины должны быть попроще, следовательно, и требования помягче.

– Константин, не буду скрывать, – вдруг старейшина начал говорить с некоторым беспокойством, – но в последнее время мне приходится часто думать о том, кому можно доверять. События последних месяцев показали, что мир стал более… непредсказуемым местом.

Я вспомнил тот момент, когда Марку позвонили. Тогда его каменное лицо на мгновение рассыпалось, обнажив человечность и боль. Что-то важное происходило в его жизни, что-то, что причиняло ему страдания.

– Уважаемый Марк, – осторожно начал я, используя принятое в этом мире обращение, – когда мы ехали к Цитадели, вам звонили. Вы выглядели… расстроенным. Это как-то связано с вашим предложением?

Он замер, словно не ожидал прямого вопроса. Несколько секунд он боролся с собой, выбирая, сколько можно рассказать.

– Да, в моей жизни произошли… изменения, – медленно произнес он. – События, которые заставили меня пересмотреть многие вещи. Понять, что важно иметь рядом надежных людей.

Марк встал и подошел к окну, а в его голосе прорвались личные мотивы:

– Я предлагаю тебе не просто работу, Константин. Я предлагаю возможность стать частью чего-то большего. Помочь защищать людей этого города. И заодно найти свое место в мире.

– Если я соглашусь и сдам нормативы гвардейца, – медленно произнес я, – что именно мне предстоит делать? В качестве гвардейца на войну не отправят?

Марк достал планшет и показал мне несколько схем:

– Ты будешь служить в округе Цитадели. Основная служба – обеспечение безопасности ключевых объектов, патрулирование, возможно – участие в расследованиях нарушений общественного порядка.

– Расследованиях?

– События последних месяцев показали, что нам нужны свежие силы. Люди, не обремененные предрассудками и старыми связями. Иногда непредвзятый взгляд может оказаться очень ценным.

Я вспомнил рассказы Амоса о недавнем теракте на Императорском кургане. Тогда охранник запнулся, словно сказал что-то лишнее. Неужели эти события связаны с предложением Марка?

– Разрешите задать личный вопрос?

– Всегда пожалуйста, – старейшина ответил как всегда холодным и одновременно учтивым голосом.

– А почему вы мне так много рассказываете и помогаете? Даже о себе упомянули. Мы ведь едва знакомы, причем прошлое мое покрыто слоем мрака.

– Мне непонятен твой вопрос. Что сложного в том, чтобы помогать другим, особенно если они в этом нуждаются и тем более живут в твоем городе? Вы мне как дети, которым отец всегда пожелает всего самого наилучшего. Нельзя так недоверчиво относиться к людям, можешь спугнуть их доброту, – с некоторой наигранной ноткой удивления проговорил он.

– Извиняюсь, – смутившись, сказал я. Похоже, все-таки зря задал подобный вопрос, вызвав некоторое подозрение. Естественно, ответ был полон лжи, и узнать правду станет теперь несколько сложнее.

– Ничего страшного. Тебя понять можно. Я дам номер твоего будущего партнера. Как выпишешься, позвони ему. Он тебе все расскажет и заодно вместе с тобой пройдет начальные курсы гвардейца. Хоть боец он опытный, но пройти переподготовку ему также необходимо, а заодно тебе поможет с адаптацией.

Марк коснулся нейродатчика, и мне тут же пришло сообщение, содержащее лишь одну строку «Крест ИН_584.873.193.674», которая автоматически добавилась в список моих контактов.

Крест? Странное имя, а также нейродатчик первого поколения, так как в идентификационном номере отсутствует приписка «НД_2», что говорит, как минимум, о внушительном возрасте партнера. И он еще нуждается в начальных курсах гвардейца?! Немыслица какая-та.

– Хорошо, – сказал я. – Я ему наберу.

Марк заметно расслабился, словно с его плеч упал тяжелый груз:

– Спасибо. Это правильное решение.

Он направился к выходу, но у двери обернулся:

– И Константин… в наше время важно быть осторожным. Если у тебя возникнут какие-то вопросы или проблемы, не стесняйся обращаться. Теперь мы команда.

После ухода Марка я долго лежал, обдумывая произошедший разговор. Что-то кардинально изменилось не только в моей жизни, но и в жизни самого Марка. Тот уверенный в себе старейшина, который возил меня к Цитадели и с гордостью рассказывал о структуре Империи, теперь искал надежных союзников для какой-то личной борьбы.

Мне стало любопытно, как выглядит этот старик Крест, поэтому через свойства контакта поискал соответствующее меню. Нажал нужную кнопку и различные объемные модели побежали по экрану, вызвав у меня еще большее недоумение.

О как. Снова манипуляция. Снова «случайные» совпадения. Марк приходит лично, хотя мог прислать подчиненного. Грохот в коридоре. Вода с привкусом. И партнер – тот самый боевик, назвавший себя «стражем порядка», предоставивший уют и тепло своего дома в самом-самом начале моего пребывания здесь. Все спланировано. Но зачем?

Чем больше я думал об этом, тем больше убеждался – вокруг меня плетется сеть из связей и совпадений, смысл которых мне еще предстоит разгадать. А пока что оставалось лишь готовиться к новому этапу жизни и надеяться, что выбранный путь приведет к ответам на вопросы о моем прошлом и предназначении в этом мире.

Оставшийся день был свободным, поэтому я решил с помощью импернета получше понять, как устроена здесь Гвардия.

Быстро нашел нужный справочник, где говорится о существовании трех армий и одного полка. Армии практически ничем не отличаются. Их организация напомнила мне армию из моего мира. Они соответствующим образом разбиваются на дивизии, полка и так далее.

Удивительно, но эти три армии действуют независимо друг от друга и даже редко встречаются на поле боя, ведь они не только полностью укомплектованы, но и все тактики у них уже отработаны в пределах своих возможностей, поэтому и будут мешать друг другу, особенно в контрразведке, когда своим же начнут подавлять сигналы связи. Правда, у всех армий все же есть общее руководство в лице военного советника.

А вот Императорский полк кардинально отличается от армий и считается элитой Гвардии. Он в свою очередь разбивается на батальоны согласно своей направленности, а они делятся уже на независимые подразделения по своей специфике.

Как и во время Великой Войны, батальон «Штурм» так и остался самым многочисленным в полку, имеющим множество подразделений. Общая его численность чуть превышает двести тысяч бойцов, тогда как во всем полку всего около трехсот тысяч. Довольно много, но ничтожно мало по сравнению с Третьей Гвардейской армией, численность которой составляет под сорок миллионов. Армия в этом мире огромна, хотя в масштабах всей Империи гвардейцев получается не так уж и много.

Вечером я не знал, чем себя занять. Марина меня сегодня не навещала, поэтому хотел было позвонить тому боевику, но как-то собраться с мыслями никак не выходило, да и не выписывают ведь еще. Задумался о том, чтобы просто так его поблагодарить за гостеприимство, но и тут связать слова не вышло. Не давали покоя все эти совпадения. Случайные встречи ведь могут быть вовсе не случайными, поэтому и благодарить, возможно, не за что.

И вот с такими мыслями ворочался в постели, наслаждаясь тишиной и расслабленностью мышц. Постепенно тело начинало онемевать, а мысли погружаться куда-то вдаль, оставляя вялый след. Уже сообразил, куда уносит меня поток сознания, потому позволил световым огонькам сделать свое дело.

Но вдруг резкая боль возникла из ниоткуда, как будто молнией ударило по голове. Уши мгновенно заложило, но вместе со свистом слышался еще и чей-то шепот. Пытаясь разобраться, откуда исходит боль, я осознал, что уже стою на коленях, схватившись за голову, а также зажмурил глаза. При попытке их открыть ничего кроме мыльного облака разобрать не мог. А из моего горла исходил стон умирающего льва.

Что же происходит? Шепот призывает к святому Кенси? Я под действием гипнолера? Нет, еще нет. Карлик где-то здесь.

Медленно поднявшись с колен, я сфокусировал зрение и увидел лежащий рядом полутораметровый меч «Ночной Страж». Непроизвольно всплывшая мысль говорила о полной синхронизации с личностью Императора. Я взял свое оружие и устремил взор на карлика, застывшего в ужасе всего в пяти метрах от меня.

Получается, что не поддался его чарам? Да, так оно и есть. Боль постепенно уходила, позволяя мне выпрямиться и крепко ухватиться за рукоять в ожидании отразить последующую атаку.

Почувствовав приближение лучевого заряда, я невольно сделал шаг в сторону, позволив ему удариться о стену, находящейся в нескольких шагах позади от меня. Через мгновение уловил следующую траекторию заряда и кувырком двинулся вперед, дабы уклониться и от него, а заодно избежать взрыва от первого выстрела.

Ударная волна в извилистом туннеле оказалась разрушительной для несущей конструкции, поэтому выход остался заваленным, но меня в тот момент интересовал только впереди стоящий гвардеец, единственный выживший из отряда добровольцев по поиску гипнолеров в катакомбах Оттако. Однако он уже поддался влиянию гипноза.

Снайпер из батальона «Фокус». Их пси-винтовки крайне опасны, ведь энергию от зарядов практически невозможно проглотить, не получив повреждений, поэтому лучше уж от них уклоняться.

Несмотря на отсутствие прямой видимости снайпера, я точно знал его местонахождение. Совершив точный бросок мечом, заметил, как на расстоянии полусотни шагов замерцала броня. Измученный стрелок схватился руками за кровоточащий живот, выронив оружие.

Времени оплакивать его не было – сзади находился карлик, в панике пытающийся разобрать завал. Почему он не покончил с собой? Возможно, потому что никого не успел загипнотизировать, кроме того снайпера. Но теперь мы поменялись ролями, и я как охотник направлялся к своей добыче.

– Ка-а-а-ак? – судорожно заверещал карлик, сгорбившись в углу.

– А сам не знаешь? – с ухмылкой произнес я, удивляясь его разговорчивости.

– Нет, – писклявым голосом и с запинками заговорил он. – Флик не может понять. Флик обещать своему господину, что не подведет. Но Флик не справиться, а считаться самым сильным.

Существо схватилось руками за голову, выпучив глаза, и словно зарыдало, испустив душераздирающий вопль.

«Странное создание, – подумал я. – Оно хоть и опасно, но бесчувственным назвать нельзя. Даже как-то жалко становится от его мучительного вида. И жажда мести за причиненную боль куда-то испарилась. К тому же это первый гипнолер, который вообще идет на контакт, поэтому следует воспользоваться подаренным шансом. Силу всегда успею применить, а сейчас полезнее будет найти общий с ним язык».

– Твое имя Флик? – вежливо я спросил, убрав меч в ножны.

– Да-да. Меня звать Флик, – похныкивая, проговаривал он. – Флик очень умный. Он единственный, кто умеет думать и понимать людскую речь. Даже разговаривать научиться.

– А откуда ты? – продолжил я расспросы, осторожно оглядываясь по сторонам.

Меня удивили его слова о разумности. Получается, что обычные гипнолеры не обладают интеллектом? А его упоминание об изучении человеческой речи говорило о том, что он представитель другой расы.

Также если судить по пробежавшим мыслям у меня в голове, Император, оказывается, еще не знал о существовании других разумных форм жизни или, по крайней мере, с ними еще не общался.

– Планета Орероворок системы Оргокорог, – уже немного успокоившись, с каким-то гортанным звуком произнес названия, видимо, на своем родном языке. – Флик со своей семьей путешествовать по звездным системам в поисках разумной жизни и обнаружить людей. Но люди сломать корабль и поймать нас. Флик один остаться в живых, другие погибать от человека.

– Мне жаль, – искренне сказал я. – Но я встречал и других, похожих на тебя. Мы называем их гипнолерами. Они тоже твоей расы?

Удивительная находка. Инопланетянин, разговаривающий на человеческом языке и готовый все рассказать о себе. Но почему я ничего не слышал о крушении иноземного корабля и проводимых опытах над представителями других рас? Хм… Точнее, почему Император про это ничего не слышал?

– Гип-ко… гип-но… гипно-ре-ра-ми… Гипнорер? – задумчиво проговаривал придуманное нами слово, и, как только осознал его значение, карлик возмущенно огрызнулся. – Флик не гипнолер! Флик называться рорукогароком. Он один такой. Гипнолеры создаваться человеком, они только похожи на Флика внешне. Но господин считать нас одинаковыми, однако Флик являться главным. Потому что он самый сильный. Поэтому быть отправляться подчинять тебя.

– Подчинять меня? В этом заключается способность твоей расы? – уточнил я.

– Да-да. Люди оказаться слабыми, ими легко управлять. Но люди уметь быстро убивать и оглушать, – карлик начал снова похныкивать, с трудом выговаривая слова. – Флик видеть и слышать, как семью резать, Флик очнуться рядом.

Карлик снова завопил, изливая душу инопланетными слезами, но, всхлипывая, все же продолжал:

– Флик быстро научиться понимать людские слова и пытаться их повторить. Люди потерять бдительность, и Флик подчинить их. Но появиться человек, которого нельзя подчинить. Флик также не понимать. Он назваться господин и дать имя Флик. Господин сохранить Флику жизнь. Потом долго-долго говорить с ним и запоминать людские слова.

– А когда ты оказался здесь на Земле? И почему созданные людьми гипнолеры тоже умеют подчинять?

– Флик на Земле жить десять земных лет, а гипнолеры появиться год назад. Они не уметь думать, уметь только подчинять и самоумирать. Программа перезаписи сознания человека несовершенна, оставлять только жажду убийства и слепое поклонение господину.

– Слепое поклонение господину… за святого Кенси? – невольно перебил я карлика.

– Да-да. Кенси – мой господин. Но Флик не такой, как гипнолеры. Флик уметь думать и правильно подчинять. Человек не узнавать, как его подчинять, человек думать, как думать раньше, и другие люди не сразу замечать.

Это объяснение поразило меня. Получается, Флик может подчинять людей незаметно, оставляя им иллюзию свободной воли, в то время как искусственные гипнолеры просто превращают жертв в зомби.

– А скольких можешь контролировать одновременно? – спросил я.

– Многих, но недалеко должны стоять от Флика и не уходить далеко. Эффект не вечный, надо поддерживать связь. Но когда Флик уходить далеко, то человек сам начинать делать выбор.

– В этом и отличие от гипнолеров? Они ведь подчиняют сколько угодно, и эффект сохраняется даже после их смерти.

– Да… Но они неправильно подчинять, они убивать способность думать. Флик тоже так уметь, но не любить это.

– Убивать способность думать… А если далеко уйдешь, то что с ними станет? Продолжат следовать предыдущему приказу?

– Да, но через время они умирать, потому что забывать, как жить.

Я закрыл глаза, обдумывая услышанное. Флик был живым носителем технологий, которые Кенси использовал для создания армии зомби. Но в отличие от искусственных гипнолеров, он сохранил разум и человечность. Если его убьют, технологии будут потеряны навсегда. Потребуется место, где он будет в безопасности. Технология массового контроля сознания могла быть полезна.

– Флик, а меня, получается, ты не можешь контролировать? Значит, и гипнолеры мне не страшны?

– Гипнолеры – жалкая подобия, – возмущенно ответил карлик. – Они слабы и глупы, но господин любить их больше Флика. Флик не понимать почему.

– Ты поможешь мне?

Странные мысли побежали у меня в голове, понять которые почему-то я не смог, причем в голове возник образ Цитадели, которой еще не существовало в это время. Я представил массивные стены, уходящие высоко в небо, и башню, с которой можно обозревать всю планету. А на ее вершине увидел лабораторию Флика, где он создавал устройства невиданной мощи, а главным творением стал массивный пси-излучатель, охватывающий всю планету.

– Да-да, ты хороший, – карлик прервал мои фантазии. – Не убивать Флика сразу. Сохранить жизнь.

Следующие несколько часов мы бродили по подземелью и по извилистым каменным туннелям человеческого происхождения. Приводить Флика в лагерь Императорского полка слишком рискованно, несмотря на всю его открытость. Я же не знаю всех его способностей, а тем более мыслей. Он в любой момент может попытаться сбежать, подчинив окружающих его людей.

Вот только до сих пор Флик не только не пытался удрать, он даже помогал исследовать тайные ходы, попутно истребляя встречающихся гипнолеров. В компании карлика это выходило уж больно удачно, ведь он заставлял самоуничтожаться всех недоброжелателей, подобных ему. Действительно, Флику нет равных, о чем он постоянно напоминал.

Дойдя до пыльной винтовой лестницы, ведущей куда-то вверх, Флик уверил меня, что она ведет в спальные помещения замка, в котором укрепил свои позиции Кенси, причем эту часть замка он практически не охранял, потому что кроме самого предводителя здесь никто не появлялся.

Меня подобная весть немного удивила, на какую-нибудь западню ведь походила, но я все же решился на риск. Императорский полк должен был штурмовать Оттако, поэтому при необходимости можно было вырваться из ловушки. Еще раз глянул на Флика и подтолкнул его идти впереди. Он без вопросов радостно отправился наверх, а я медленно последовал за ним, приготовившись к предстоящему бою. К сожалению, здесь средства связи не работали, поэтому первое время придется полагаться чисто на себя.

Мы бесшумно вышли из выдвижного камина в хорошо освещенную спальню, выполненную в средневековом стиле, разве что свечи были современными, созданными из фотонного металла, испускающего яркий свет даже в абсолютной тьме. Произведения искусства приятно радовали глаза. Картины эпохи ренессанса украшали стены, скульптуры античных воинов расставлены по углам, а высокий потолок изображал звездное небо с множеством галактик, где звезды выполнены из драгоценных камней. В комнате было чисто и опрятно, чувствовалось недавнее присутствие, но загробная тишина уже успела тут поселиться.

Осторожно выглянув в окно, я заметил световую музыку битвы, играющую на ночном горизонте, и прекрасный вид, открывающийся на весь город из вершины центральной башни, в которой сейчас я находился. Винтовая лестница не показалась столь высокой, однако оказался здесь – на высоте около километра. Но как? Вдруг вспомнилась мраморная арка у входа в Цитадель, и все встало на свои места, да и Флик удивился моей осведомленности по поводу естественных пространственно-временных туннелей, причем про этот знал лишь он.

Оказывается, Флик самостоятельно изучил всю карту подземного мира и однажды обнаружил пространственно-временную аномалию в одном заброшенном склепе. Она была ему знакома из его родного дома, поэтому без труда ею воспользовался, переместившись в укромное место – спальню своего господина. Флик нередко тайком сюда пробирался, чтобы насладиться прекрасным видом из огромного окна с сопровождающей абсолютной тишиной, тем чего так не хватало в бесконечном подземелье, где вечно что-то да сыпалось. Туннель за собой он постоянно закрывал, поэтому про него так никто и не узнал.

Удивительная способность его расы – чувствовать пространственно-временные аномалии и уметь ими пользоваться. Этим можно будет воспользоваться, поэтому я у карлика решил спросить про другие порталы, коих около сотни должно быть на Земле, если исходить из рассказов таинственного охранника Амоса, стоявшего у ворот Цитадели, но Флик их еще не нашел, однако в нем заиграл дикий энтузиазм, обещавший все отыскать. Мне не сразу показалось странным, что знания из будущего мира я внес в мир прошлый, подсказав Императору про порталы.

Вдруг послышались медленные шаги, приближающиеся к двустворчатой двери. Я приготовил «Ночной Страж» и тихо прислонился к стене рядом с входом, положившись на все свои органы чувств, анализируя возможного противника. Он был экипирован примерно на моем уровне, но больше пугала его разрушительная аура, которая превосходила даже мою. Впервые в личности Императора я ощутил страх, но что-нибудь предпринимать было уже поздно, ведь Кенси меня также заметил, остановившись прям у двери. Флик же оказался умнее, чем это могло показаться на первый взгляд, забился ведь под кровать, не испустив какого-либо шума. Все же я попал в западню…

– Друг мой, – донеслось из-за двери, – дабы не повредить дом, предлагаю мирно поговорить. Позволь зайти, не встретив тебя на пути.

– Хорошо, – коротко ответил я, не теряя бдительности.

Возможно, мне сейчас улыбнулась удача, потому что Кенси мог меня одолеть. Жаль, что не подготовился к битве со столь грозным противником заранее. Энергию перед боем накопить не мешало бы. Но почему же он, сославшись всего лишь на свой дом, упускает шанс по ликвидации заклятого врага?

Дверь плавно открылась, и на входе показался человек с азиатской внешностью, скорее даже японской. Черные волосы ежиком торчали по всей голове, а челка слегка прикрывала хитро улыбающиеся глаза. Насчет экипировки я не ошибся, он был облачен в легендарную броню в виде кимоно, вооружившись двумя катанами.

Материалы созданы из сплавов по последнему слову техники, а боевые системы поддержки учитывали весь опыт войны. Вроде бы он являлся предводителем технологически отсталых варваров, однако сам Кенси вооружился на уровне наших прототипов.

Хотел было что-либо спросить, но мой разум как-то помутился. Я потерял цепочку мыслей и способность понимать свою вторую личность. Уже со стороны заметил, как предводители что-то обсуждают, даже Флик к ним присоединился, но услышать что-либо был уже не в силах.

Вскоре я проснулся в больничной палате 9 июля 1836 года, проведя в коме всего пару дней. Но в памяти остались ключевые откровения: природа гипнолеров, технологии Кенси и понимание того, что древняя война продолжается в современном мире, принимая новые формы.

Вот почему Дмитрий Фролов отправлял мне запись недавнего происшествия возле организации «Микролок». Именно поэтому он так хотел отправить меня в третий сон Великой войны. Он хотел узнать тайны прошлого… Надо будет поскорее с ним связаться.

Глава 25. Крест

Из комы я вышел с ощущением, что в моей жизни вот-вот произойдут кардинальные перемены. Решение о вступлении в Гвардию было принято, и теперь оставалось только дождаться выписки из больницы и начать новый этап жизни.

Но сначала – Дмитрий. Он должен узнать о гипнолерах, о встрече Императора с Кенси, о том, что я видел в снах. Может быть, тогда я наконец пойму, зачем мне дают эти воспоминания.

Вот только через нейродатчик он сообщил, что уехал в командировку до конца лета, поэтому навестить меня пока что не мог, а также намекнул, что по нейроканалу лишнего не стоит говорить. Честно, я и сам побоялся упоминать о связи Императора с Кенси по незащищенному каналу связи, поэтому решил Дмитрия дождаться, чтобы лично ему все рассказать.

Во время утреннего обхода доктор Хоуп сообщил, что мое состояние стабильно улучшается, но для полного восстановления потребуется еще две недели наблюдения.

– Константин, – объяснил он, просматривая результаты анализов, – ваш организм проходит финальную стадию реабилитации после длительной комы. Торопиться с выпиской не стоит. Лучше убедиться, что со здоровьем проблем не возникнет.

– Что именно происходит с моим организмом? – поинтересовался я.

– Ускорение клеточной регенерации, перестройка нейронных связей, оптимизация метаболических процессов. Конечно, современная медицина позволяет не просто вылечить, а значительно улучшить базовые показатели здоровья, но у вас наблюдается просто аномально быстрое восстановление.

Честно говоря, я не нашел необходимых слов, поэтому просто промолчал, пытаясь осознать услышанное. Ну, вроде как ничего плохого не происходит. Хотя доктор прав, имеет смысл досидеть в больнице месячный курс реабилитации. К тому же меня регулярно навещает Марина. И сегодня как раз обещала подойти.

– Ты уверен, что хочешь пойти в Армию? – взволновано спросила она.

– В Гвардию, – уточнил я. – И да, решение принято окончательно.

– Кость, это опасно. Особенно сейчас, когда в мире происходят такие странные события…

Она рассказала о слухах, которые ходили среди студентов и преподавателей университета. Теракты, загадочные нападения, усиление мер безопасности – все это создавало атмосферу тревоги.

– Именно поэтому я и должен служить, – ответил я, глядя ей в глаза. – Чтобы защищать таких людей, как ты.

Марина покраснела и на мгновение опустила взгляд, но потом подняла голову и продолжала возражать:

– Но у тебя есть и другие варианты. Существует множество курсов по получению рабочей квалификации с полным социальным пакетом. Ты мог бы стать инженером, программистом, даже преподавателем…

– С моими знаниями? – усмехнулся я. – Марин, я даже не помню собственного прошлого. В армии мне дадут не только профессию, но и возможность найти себя.

– Я за тебя переживаю.

– Не переживай, – ответил я, задумавшись над тем, что в свете последних событий действительно небезопасно вступать в Гвардию. Однако что-то мне подсказывает, что именно там я найду ответы на свои вопросы.

Через несколько дней она пришла снова, но на этот раз с фруктами и новостными сводками.

– Хочешь знать, что происходит в мире? – спросила она, доставая планшет.

Мы вместе читали новости, и Марина объясняла мне сложные политические процессы в Империи. Ее знания поражали – она разбиралась в экономике, дипломатии, военных вопросах не хуже любого политолога.

– Где ты всему этому научилась? – поинтересовался я.

– В школе изучаем не только историю, но и современные процессы. Плюс много читаю, – скромно ответила она.

В следующую встречу я Марине предложил прогуляться по местному больничному заповеднику. Он мне всегда напоминал загадочного Кристиана, но с тех пор я его ни разу не видел.

– Доктор разрешил мне недолгие прогулки, – объяснил я. – Говорит, свежий воздух ускорит восстановление.

Раз мы тут вдвоем впервые, то я предложил девушке спуститься к озеру, где обосновалась стайка прилетевших белых лебедей. Там же расцвели лотосы, придавая общей картине изумительную красоту. Окружение густых распустившихся листвой деревьев как будто изолировало небольшой райский уголок от внешнего мира, позволяя еще больше насладиться умиротворением.

– Вау… – протянула Марина, когда увидела озеро, преодолев очередные заросли, – как красиво!

– Ага, – с гордостью ответил я, как будто все это было моим. – Давай присядем вон на той лавочке. Там неподалеку лебеди плавают.

– Хорошо, – улыбнулась она, но тут же призадумалась и задала вопрос, поставивший меня в тупик, – а что такое лебеди?

Их за деревьями еще не было видно, поэтому показать на птиц сразу не смог. Но не поэтому впал в замешательство, а из-за самого вопроса. Он слишком уж странным показался. Как можно не знать, что такое лебеди? Или же в этом мире их иным словом называют? Хотя переводчик должен был правильное название передать.

– Это птицы такие. Давай к лавочке пройдем, показать легче, чем объяснить.

Подойдя поближе, Марина завораживающе засмотрелась на удивительных лебедей, которых она действительно видела впервые. Даже не знала, что такой вид птиц существует. Это мне показалось еще более странным. А когда к нам подлетели голуби, то девушка сначала аж вскрикнула от испуга. Ведь и про них она ранее не слышала. Но потом осмелела и даже попыталась покормить их крошками от печенья. Идею, конечно же, подкинул ей я.

Как такое может быть? Может этот парк своего рода память о моем мире? Но кто его тогда создал? Когда? Ведь даже местные люди об этих птицах все еще не знают. Удивительно еще и то, что сюда практически никто не ходит. Странно.

– Странно, что я никогда их раньше не видела, – задумчиво произнесла Марина, как будто прочитав мои мысли. – Будто они существуют только здесь, в этом парке.

За день до моей выписки была наша самая долгая прогулка. Марина пришла с корзинкой для пикника, и мы устроились на траве у озера.

– Кость, – начала она осторожно, – я хочу тебе кое-что сказать. Эти недели, что мы общаемся… для меня они многое значат.

Сердце у меня забилось чаще. Я давно чувствовал, что между нами возникает что-то большее, чем просто дружба.

– Для меня тоже, – признался я.

– Но я боюсь, – продолжила она. – Боюсь, что военная служба изменит тебя. Что мы… что я потеряю того человека, которого узнала.

– Ты меня не потеряешь, – взял я ее за руку. – Обещаю.

Мы долго сидели в тишине, наблюдая за лебедями. В тот момент мне казалось, что я мог бы остаться в этом парке навсегда, рядом с Мариной, вдали от всех проблем и неопределенности.

Прошло не так уж много времени с тех пор, как познакомился с Мариной, но мы вроде как сблизились. Серьезных отношений у нас явно нет, но даже такие у меня впервые. Довольно странное чувство испытывал при ее виде. Внутреннее тепло, воодушевленность, даже мысли сбиваются. Необычно это как-то все.

А может она ко мне относится как к младшему брату и не более? Стоп. Рано еще об этом задумываться. Сейчас же важнее кое-как укрепиться в этом мире, стать независимым что ли, чтобы затем легче было узнать о своем происхождении. Новые знакомства как раз в этом и помогут. Это вот дальше можно будет уже личную жизнь строить. Но явно не сейчас.

Последние дни этих двух недель, когда Марина меня не навещала, проходили в привычной больничной рутине, которая теперь не тяготила меня. Каждый день я чувствовал, как укрепляется тело, обостряются рефлексы, улучшается память. Медицинские процедуры стали восприниматься не как лечение, а как подготовка к будущей службе.

И вот наступило 25 июля. Последний день в больнице даже начался необычно. Когда первые лучи Солнца вторглись в белоснежную палату и наткнулись на висящие на стене зеркала, то создали ослепительное сияние по всей комнате. Шкафчики, полки, кровать и стулья. Все сверкало. Вся мебель была столь чиста, что даже начала отражать свет, вызывая у меня в памяти рекламные ролики про чудеснейшие средства для мытья полов и различных поверхностей. Но там была лишь реклама, созданная с помощью компьютерной графики, а тут реальность, к которой привыкнуть все еще не мог. Это действительно прекрасное утро, предвещающее знаменательный день.

– Вы уверены, что хотите покинуть нашу больницу? – с удивлением проговорил Эрнест Хоуп. – Вы можете еще на неделю остаться.

– Уверен, в последние дни чувствую себя превосходно. Даже… Я бы сказал, что со здоровьем не только проблем не возникало, но и…

Я не знал какие подобрать слова, поэтому сделал небольшую паузу, прикусив нижнюю губу, а Эрнест лишь озадаченно вглядывался в мои глаза, пытаясь прочитать мысли. От этого мне стало аж неловко, что сразу нашлись все необходимые слова:

– Здоровье стало даже лучше. Доктор, я никогда не чувствовал себя столь хорошо. Зрение улучшилось, слух обострился, нигде ничего не болит, даже не хрустит, как было ранее. Быстрее и больше запоминаю, даже скорость мышления чуть возросла… Вот эти вот ваши ежедневные тесты на контроль мозговой активности мои слова подтверждают. Значит, мне это не кажется. Что со мной? Вы как-то говорили про аномально быстрое восстановление, а потом перестали мне что-либо вообще рассказывать за исключением «идете на поправку»…

– Мне непонятен ваш вопрос. Да, вы действительно очень быстро восстановились, но текущее ваше состояние вполне нормальное, – непонимающе произнес Хоуп. – Вы полностью соответствуете стандартам расы людей. Если честно, то я и подумать не мог, что вы считали нормой ваше прежнее состояние.

После этих слов и улыбки от умиления на его лице, возникающей при виде ребенка, делающего успехи, я ощутил в полной мере всю свою никчемность и бездарность, а также сожаление от сказанных мною слов.

– Но должен признать, что результаты последних анализов действительно многообещающие. Некоторые показатели не просто в норме, но и значительно выше среднего уровня.

– Вот об этом и говорю, – я тут же оживился от последних его слов. – Это нормально?

– Для современной медицины – да. Наши методы позволяют не просто восстановить здоровье, но и оптимизировать работу организма. Вы получили, можно сказать, «улучшенную версию» самого себя. Однако данный эффект, как правило, носит временный характер.

Доктор подписал выписку и протянул мне документы:

– Никаких ограничений по физической активности. Наоборот, ваш организм теперь способен выдерживать значительные нагрузки. Думаю, военная служба вам подойдет как нельзя лучше.

– Спасибо за все, доктор.

– Удачи, Константин. И помните – если что-то пойдет не так, всегда можете обратиться к нам.

Собрав свои немногочисленные вещи, я прошел в регистратуру для оформления выписки. Процедура заняла несколько минут – современная бюрократия работала удивительно быстро.

Выйдя на улицу, я вдохнул полной грудью. Свежий воздух наполнил легкие, и я почувствовал прилив энергии. Тело словно требовало движения, физических нагрузок.

Марина ждала меня у входа в больницу. Увидев меня, она улыбнулась, но в ее глазах читалась грусть.

– Ну вот и все, – сказала она. – Теперь ты свободен.

– Да, – ответил я, понимая, что она имеет в виду не только выписку из больницы.

– Когда ты должен явиться в Цитадель?

– Сегодня же. Нужно связаться с напарником и начать оформление.

Марина кивнула и неожиданно обняла меня.

– Будь осторожен, – прошептала она. – И не забывай меня.

– Никогда, – пообещал я.

– Если твои курсы будут как у моего брата, то через пару месяцев разрешат прием посетителей. Я обязательно к тебе приду.

– Буду ждать с нетерпением.

Мы попрощались у входа в парк. Марина не пошла со мной дальше – сказала, что на работу пораньше нужно. Но я видел, как дрожали ее руки, когда она отпускала меня. Я проводил ее взглядом, чувствуя, как в груди поднимается тоска.

Может быть, это последний раз, когда мы видимся вот так – просто, по-человечески. После Гвардии я стану кем-то другим. Или узнаю, кто я на самом деле. И тогда... смогу ли я вернуться к ней?

Но деваться было некуда. Новая жизнь ждала, и первым шагом должен был стать звонок тому загадочному Кресту. Найдя тихое место в парке, у знакомого озера с лебедями, я активировал нейродатчик. Время начинать службу в Четвертой Гвардейской армии.

– Здравствуйте, это Крест? – начал я вежливо. – Вас беспокоит…

– О! Здарова, брат! Ждал твоего звонка как фермер в ожидании дождя после засухи. Что так долго?! – громкий, веселый и одновременно недовольный голос отозвался у меня в голове, резко перебив мою обычную представительную речь. Это был определенно Крест.

– Да, так… В больнице же лежал, – смутился я, хотя понимал, что это глупая отмазка. Ничто не мешало мне позвонить раньше. – Я насчет Гвардии звоню. Мы же с вами теперь напарники?

– К чему вопросы?! Конечно, совсем напарники! Давай это… у памятника героям войны встретимся, что на центральной площади.

– Эмм… Я не знаю где это, – честно признался я, испытав неловкость.

– Ты что?! Совсем не знаешь, где центральная площадь? Ах да… Я же совсем забыл, что ты у нас такой совсем память потерял. Или не местный? А где вообще твоя жена?

– Нуу… – не знал, что и сказать. Все-таки зря тогда про жену соврал.

– Слушай, я такой думаю, что сам к тебе приеду, – Крест, к счастью, быстро вернулся к главному. – Ты же в парке твоей больнички?

– Да…

– Вот и сиди там. Я прискачу, как козел на пружинах.

– Хорошо… жду.

– Давай, через полчаса буду.

– Подождите-подождите, – я резко проговорил, вспомнив, что парк довольно большой, но от возгласов Креста осталась лишь тишина. – И где теперь мне его ждать? – грустно про себя проговорил.

«Странно, – подумал я. – Откуда он знает, где я нахожусь?» Затем вспомнил слова доктора Хоупа о современных методах лечения. Возможно, в больнице мне вживили какие-то биодатчики для мониторинга состояния здоровья, и Крест может отследить мою геолокацию через них. В этом мире подобные технологии казались вполне обыденными. Или же по нейродатчику можно как-то найти.

Решив не тратить время зря, я прошелся по парку, любуясь знакомыми видами. Лебеди мирно плавали по озеру, голуби важно расхаживали по траве. Недавно Марина была так очарована этими птицами, которых видела впервые. Странно, что такие обычные для меня создания оказались экзотикой для местных жителей.

«Может быть, этот парк действительно как-то связан с моими воспоминаниями?» – размышлял я, наблюдая за лебедями.

Размышления прервал шум приближающихся шагов. Из-за деревьев показался человек в черной форме – невысокий, коренастый, с мощными плечами и короткими ногами. Он шел, слегка покачиваясь из стороны в сторону, что выглядело довольно забавно.

– Ого, и правда красиво тут! – воскликнул незнакомец, разглядывая лебедей. – А это что за птички такие? В первый раз вижу!

– Лебеди, – ответил я, понимая, что это и есть Крест. – А те маленькие – голуби.

– Крест, приятно познакомиться! – он подошел ближе и, не предупреждая, своими огромными ручищами меня обнял так, что ребра чуть не сломал. – Совсем высокий же ты! – с белоснежной улыбкой добавил он, дружески хлопнув меня по плечу с такой силой, что я успешно повалился на землю.

– Ты чего такой хилый совсем? – недоуменно спросил Крест, наблюдая, как я потираю плечо.

– Кашки мало ел, – фыркнул я, отряхивая одежду.

– Совсем нехорошо. Ну, да ладно. Поехали давай в Цитадель. Нам повезло, там будем такие проходить начальные курсы гвардейца.

По дороге Крест принялся рассказывать о своих «геройских подвигах», которые звучали скорее как комедийные сценки.

Круто, конечно, на учениях было выкопать ров голыми руками, но еще круче было бы не сломать перед этим автоматизированный инструмент по терраформированию, а точнее не вырвать панель управления всего лишь из-за того, что не знаешь, на что нажимать.

– Но ведь инструмент же ты сломал, – вслух сказал я.

– Да ну тебя! – махнул рукой Крест. – Зато совсем быстро получилось! И вообще, я же предупреждал, что не знаю, на что нажимать. А они мне такие: «Разберешься по ходу дела». Вот и разобрался!

Потом рассказал, как во время тренировки по спасению заложников проломил своим телом несколько стен для создания кратчайшего пути. Круто, бесспорно, но когда здание обваливается вместе с террористами, а особенно с теми самыми заложниками, то такой подвиг язык не повернется назвать геройским.

– А потом я им говорю: «Ребята, зато путь кратчайший был!» – хохотал Крест, завершая очередную историю.

Сначала мне казалось, что за этим смехом и кажущейся легкомысленностью скрывается серьезный профессионал. Но постепенно я понял – нет, Крест действительно был именно таким, каким казался. Просто очень опытным клоуном в военной форме.

Однако его беззаботность была заразительной, и я невольно улыбнулся. Возможно, служить с таким напарником будет не так уж плохо – по крайней мере, скучно точно не будет.

Возле Цитадели мы встретились с Амосом, все также стоявшим у ворот. Подойдя поближе, Крест выполнил воинское приветствие и сделал соответствующий доклад, что он и я прибыли для прохождения начальных курсов гвардейца. Офицер после команды вольно по-дружески нас поприветствовал и попросил немного подождать.

Учебная группа практически сформировалась, оставались только мы двое, поэтому необходимо было как можно скорее зарегистрироваться в контрольном сборном пункте, что находился внутри башни, а туда в целях безопасности без проводника новоприбывших не пускали.

Спустя несколько минут Амос коснулся своего нейродатчика и, видимо, с кем-то начал разговаривать, если судить по его задумчивому выражению лица. Закончив разговор, он повернулся к нам.

– Странно… Вас уже ожидают в арсенале № 46, что находится во втором кольце Цитадели. Пожалуйста, пройдите туда и доложите о прибытии Проводнику, – Амос похоже запнулся и тут же себя поправил, – товарищу майору Проводнику.

– Есть! – бодро ответил Крест и повел меня прочь от башни.

По пути он пояснил удивление Амоса:

– Новобранцев совсем редко сразу в арсенал отправляют, тем более, когда там сам начальник учебного центра. Что-то интересное нас ждет!

«Да уж, – подумал я, следуя за своим новым напарником. – Слишком много внимания к обычным новобранцам. Хотя, учитывая все странности в моей жизни, может, это тоже часть какого-то плана?»

Но главное – наконец-то начинался новый этап моей жизни в этом мире. И пусть напарник оказался немного... необычным, зато искренним и дружелюбным. Возможно, именно такой человек мне и нужен для начала военной карьеры.

Подходя к арсеналу, я решил поинтересоваться о начальнике учебного центра. Интересно, кто он?

– Проводник – это имя такое?

– Псевдоним, – пояснил Крест. – А прозвали его так за знание местности. У него в голове хранятся все географические карты планет такого масштаба, как будто птицей везде летал, схемы всех подземных путей такой точности, как будто муравьем-строителем в прошлой жизни бывал, и все чертежи рукотворных объектов такой детальности, как будто сам их создавал. Майор Проводник такой состоит в разведывательном отряде подразделения «Стилет» батальона «Штурм» Императорского полка, а точнее совсем лично возглавляет отряд и координирует действия всего подразделения.

– Эмм… а откуда тебе это известно? И почему человек такой важности возглавляет учебный центр, а не руководит боевыми операциями?

Как-то уж слишком неправдоподобно все складывается. Откуда Крест так много знает о каком-то гвардейце, пускай и важном, и почему с такой легкостью мне все это рассказал? Я даже не задаюсь вопросом, зачем мы с Крестом вообще Проводнику понадобились.

– Как откуда? Героев войны нужно совсем знать в лицо, – напарник искренне удивился. – Вон, к примеру, наш старейшина тоже состоит в подразделении «Стилет», но только в ударном отряде. В информационной базе Цитадели совсем все про всех написано. Демократия, народ такой должен знать за кого голосовать.

– Ясно… – и снова выставил себя дураком. Правда, не на все вопросы Крест ответил, да и понятнее не стало, с чего это вдруг нас ждет майор Проводник.

У входа в арсенал нас встретил интендант, он взглядом оценил костюм моего напарника и произнес, покачав головой:

– Сержант Крест, вам необходимо получить новый комплект защитной формы. Скаут-2 морально устарел и не соответствует стандартам по уровню защищенности.

– Слушай, совсем нормальная защита. Мне в ней удобно, – возмутился Крест.

– Она не соответствует стандартам, – терпеливо объяснил интендант. – Вы получите комплект Скаут-3, в ней точно также будет удобно. Вместе с ней прилагается новый вид вооружения. Переподготовка для этого и нужна, чтобы военнослужащий в совершенстве владел закрепленным за ним оружием.

– Скаут-3… Зачем? Совсем ничего не хочу менять! Моя броня стала уже совсем как вторая кожа, она уже несколько столетий со мной и ни разу такая не подводила, – напарник негодовал.

– Ваш Скаут-2 введен на вооружение почти девятьсот лет назад и уже как столетие снят с производства. Вы теперь не сможете найти необходимые детали для ремонта, а судя по внешнему виду вашего комплекта, он уже давно в нем нуждается, – интендант спокойно разъяснял. – Пройдите, пожалуйста, в комнату выдачи обмундирования, там вам подберут необходимый размер. После чего следуйте дальнейшим указаниям.

Может недавно мне все это и казалось подозрительным, но вроде как ситуация складывается вполне нормально. Обычная замена вооружения и переподготовка бывалых армейцев вместе с новобранцами несмотря на то, что это немного нелогично, хотя в этом мире все необычно.

Но почему Амос удивился? Почему упоминали Проводника, начальника учебного центра, а мы его не встретили? Снова «случайности». Снова что-то не сходится. Но пока – играю роль. Смотрю, кто кукловод.

– Крест, – обратился я к напарнику, пока мы шли по коридору, – а почему у военных такие странные имена? Как вообще к вам правильно обращаться? Ну, к тебе, например. Вот тебя звать просто Крест, старейшину города просто Марк, а в арсенале должен был быть просто Проводник. Неудобно как-то… И что это вообще за обращение такое? У гражданских есть и фамилия, и имя, и даже отчество.

– Братом называй, – усмехнулся Крест, – но я понял твой вопрос. Это такие псевдонимы, которые присваиваются каждому офицеру Императорского полка Гвардии или рядовым гвардейцам с выслугой лет более ста. Я такой ко вторым отношусь. Их дают затем, чтобы в некоторой степени обезличить носителя псевдонима, а также одним словом его описать. Почему Проводника так прозвали, ты уже знаешь, Марка, насколько я знаю, в честь первых боевых моделей гуманоидных роботов за его совершенное трезвое логическое мышление и совсем каменное лицо, – напарник аж рассмеялся.

– А тебя? – я искренне поинтересовался.

– Крест… – вдруг на его лице пропала вечная улыбка, а сам он стал серьезен как никогда ранее, мне даже показалось, что и акцент куда-то испарился. – Это герб моего дома. Все мои предки с самого основания Королевства Двар состояли в Собрании Знати, это было еще задолго до вхождения в состав Империи Вларос. Было время, когда наш дом признали самым выдающимся, и тогда появились первые короли в моем роду. Спустя тысячелетие нас хоть и отодвинули на второй план на очередном заседании Собрания, передав корону другим, но мой дом Хормонтов не лишился статуса знати. Я, Дровон Нордон Хормонт, последний из своего рода. Вся моя семья погибла во время вторжения сквигов, мы первыми отправились на защиту Королевства Двар, от которого остались одни лишь руины, и кучка знати, что грызется меж собой за право носить корону.

– Мне жаль, – только и выдавил из себя, услышав откровение от своего напарника.

Я с удовольствием поспрашивал бы его еще, но, похоже, ему тяжело об этом говорить, уж лучше в свободное время прочитаю его досье, находящееся в открытом доступе. Вдруг что-нибудь интересное там есть, хотя вряд ли найдется информация о семье Хормонта. Удивительно, но через Цитадель можно найти биографию практически любого, кто хоть раз посещал Землю, разве что детальность текста зависит от количества социальных единиц заказчика. Вероятно, и достоверность биографии также зависит от того, кто эту информацию запрашивает.

– Эй, ты чего совсем хмурый такой? – вернулся прежний Крест. – О себе давай говори, мы же теперь такие совсем братья, незачем что-либо друг от друга скрывать.

– Эмм… да я сам не знаю, что о себе можно рассказать, – я вдруг замялся. А действительно, что вообще о себе можно рассказать? Ведь сам ни в чем не могу быть уверен.

– Совсем ничего? А как же про свой дом? – удивился Крест.

– Дом?.. Я не знаю, какой у меня дом. Точнее не уверен в его существовании… – и тут неприятное чувство охватило меня, что аж приходилось чеканить каждое слово в отдельности, с трудом сдерживая слезы.

Это история Хормонта меня так тронула? Или же душевная рана от неизвестности своего происхождения до сих пор открыта? В любом случае мое состояние не осталось без внимания.

– Эй, слушай, совсем не задавайся такими глупыми вопросами. Живи настоящим, опираясь на жизненный опыт прошлого, и дорожи приятными воспоминаниями, даже если они ложные, ведь именно они делают тебя таким, какой ты есть.

Оказывается, иногда Крест умеет быть серьезным, произнося слова, которые по-настоящему заставляют задуматься. Интересный все же он человек, даже если и не человек вовсе, развязал-таки мне язык, поэтому я поделился с ним приятными воспоминаниями из своей прошлой жизни.

Дровон многим вещам удивлялся, не раз задавал уточняющие вопросы, но быстро схватывал все на лету, после чего стал интересоваться моим миром. На этот раз я не пытался что-либо скрывать, а рассказывал все как есть, что не могло не радовать Креста, который столь увлеченно меня слушал.

Вскоре мы полностью экипировались в комплект Скаут-3. Внешне от предыдущей версии немногим отличается, но вот начинкой был заполнен с нуля. Хормонт постоянно удивлялся и как маленький ребенок ахал и охал, восторженно объясняя, что нового внесли.

Я хоть и делал понимающий вид, за компанию удивляясь, но на деле практически ничего не понимал. Повышение устойчивости к каким-то излучениям и физическим воздействиям, введение системы обеспечения жизнедеятельности, изменение системы автоприцеливания и тому подобное. На практике испытаю, что да как, а то на словах уж больно все радужно.

Весь комплект брони точно весит не меньше пятидесяти килограмм, но на себе вес практически не ощущается, даже наоборот, теперь способен был выдержать гораздо больше физических нагрузок. Чем-то напомнило тот экзоскелет в больнице, двигательный комплекс «Хайстеп», позволяющий двигаться даже парализованным, но теперь уже мои движения ничем не сковывались, да и броня смотрится довольно-таки аккуратно, не говоря уже про удобство, ведь ее можно даже как повседневную форму носить. В принципе, так и поступают все военнослужащие Империи Вларос.

Крест радостно щелкал затворами нового оружия, изучая каждую деталь. Я же стоял перед зеркалом в полном комплекте Скаут-3, рассматривая свое отражение.

Вот и началось. Новая жизнь. Новая личность. Гвардеец Константин Аппогеев. Но кто я на самом деле? Клон? Реинкарнация? Оружие?

– Пошли, брат! – крикнул Крест. – Нас ждет майор Проводник!

Я отвернулся от зеркала и последовал за ним. Но ощущение чужого взгляда не покидало меня – словно кто-то наблюдал за каждым моим шагом.

Глава 26. Проводник

Интендант проводил нас из арсенала к выходу, где должна была состояться встреча с легендарным майором Проводником. Крест шел рядом, с энтузиазмом рассматривая новую броню Скаут-3, а я все еще пытался привыкнуть к ее весу и возможностям.

– Интересно, каков он, этот Проводник? – спросил я у напарника.

– Говорят, совсем настоящий профессионал, – ответил Крест. – Из тех, кто прошел огонь, воду и медные трубы как настоящий герой. Совсем участвовал в операциях в Галландии и даже в секретных миссиях в Федерации, хотя с ней у нас всегда мир был. Брат, такой он везде побывал!

– Не, я про характер хотел уточнить.

– Ну… – Крест замялся и почесал затылок. – Говорят, с новичками строгий совсем. Но справедливый такой. Хотя я слышал, что он новобранцев как железо в кузнице закаляет – больно, но потом крепким становишься. Совсем хороший метод, если выдержишь.

– Звучит не очень обнадеживающе.

– Да ну тебя, брат! – махнул рукой Крест. – Зато из нас совсем настоящих гвардейцев сделает! А то, что такое – побегали немножко и уже устали. Нет, так не годится!

У выхода из арсенала нас ждала картина, которая заставила замереть. Полторы сотни человек в новенькой броне Скаут-3 стояли в одношереножном строю, их лица выражали смесь растерянности и страха. Впрочем, не все из них были людьми – в строю можно было увидеть высоких эльнаров с заостренными ушами, коренастых дварнов вроде Креста, несколько представителей других гуманоидных рас. Но преобладали все же обычные люди или те, кто внешне от них почти не отличался.

А перед ними… Перед ними стоял человек, которого я сначала принял за демона из преисподней.

Черный как смола, с отполированной до блеска лысой головой, он был воплощением ночных кошмаров. Половина его лица представляла собой сеть шрамов – как будто кто-то попытался стереть кожу в порошок напильником. На месте левого глаза красовалось механическое устройство с пульсирующим красным объективом, которое время от времени издавало тихие щелчки, сканируя окружающих.

Вторая половина лица была покрыта темно-синими татуировками – сложными волнистыми узорами, которые при ближайшем рассмотрении оказались текстом на каком-то древнем языке. Броня серии «Лотос» на нем была не просто мятой – она выглядела так, словно прошла через мясорубку и каким-то чудом сохранила функциональность.

На нагрудной пластине красовалась эмблема батальона «Штурм» – кулак, раскалывающий каменную плиту. Но самое жуткое были его движения – резкие, точные, как у хищника, готового в любой момент наброситься на жертву.

– Это и есть Проводник? – прошептал я Кресту.

– Похоже на то, – также тихо ответил напарник, и я заметил, что даже он, опытный ветеран, слегка напрягся.

Майор Проводник обвел нас взглядом – точнее, взглядом единственного живого глаза, в то время как механический непрерывно сканировал, издавая едва слышимые звуки.

– А ну живее в строй, салаги! – взревел черный демон.

Мы с Крестом аж нырнули в конец строя. А на лице Проводника медленно расползалась ухмылка, обнажающая зубы, несколько из которых были заменены металлическими протезами.

– Так-так-так, – протянул он голосом, который звучал как скрежет тормозов по рельсам, – посмотрим, что нам тут привезли.

Он начал медленно обходить строй, останавливаясь перед каждым курсантом. Механический глаз при этом издавал все более громкие щелчки, словно анализируя и находя недостатки.

– Жирдяй, – произнес он, остановившись перед полноватым парнем недалеко от меня. – Наверное, думаешь, что в Гвардии тебя будут кормить пирожными?

– Нет, Проводник, – дрожащим голосом ответил курсант.

– Товарищ Проводник! – взревел майор так, что у меня в ушах зазвенело. – Ты еще не заслужил права называть меня по имени! Для тебя я бог! Я – твоя смерть и воскрешение!

Парень побледнел и едва не потерял сознание.

Проводник продолжил обход. Он остановился перед девушкой азиатской внешности:

– А ты что здесь делаешь, принцесса? Думаешь, это игра в солдатики?

– Нет, товарищ Проводник, – твердо ответила она.

– О! – майор театрально всплеснул руками. – У нас есть героиня! Наверное, насмотрелась военных фильмов и решила поиграть в войну?

Девушка молчала, стиснув зубы.

– Отвечай, когда с тобой разговаривают! – рявкнул Проводник.

– Я хочу служить Империи, товарищ Проводник, – сказала она.

– Хочет служить! – Проводник расхохотался, и этот смех напоминал карканье ворон. – Дорогуша, ты даже не представляешь, что такое служба!

Следующим стоял высокий эльнар, повесивший на свою форму гвардейские знаки различия.

– А, смотрите-ка! – протянул майор с ядовитой насмешкой. – У нас есть «опытный» гвардеец из Второй армии! Наверное, думаешь, что твой опыт зачтется?

– Товарищ Проводник, я готов доказать свою состоятельность, – чопорно ответил эльнар.

– Доказать?! – взревел Проводник. – Салага, если бы ты был состоятелен, тебя бы не отправили сюда на переподготовку! Твоих навыков хватило только на то, чтобы усомниться в твоей боевой готовности!

Майор подошел к дварну, стоявшему рядом с эльнаром, который также повесил свои знаки различия.

– А ты что, коротышка? Тоже из «элитной» Первой армии? Небось, думал, что твой опыт тебя спасет?

– Товарищ Проводник, я служил в инженерных войсках, – ответил дварн.

– Инженерные войска! – захохотал Проводник. – Копал окопы и думал, что это война? Здесь, салага, тебе придется не только копать, но и убивать!

Он подошел к Кресту, и я напрягся, готовясь к худшему.

– Сержант Крест, – произнес майор с издевательской вежливостью. – Легенда Второй Гвардейской армии! Наверное, думаешь, что твой древний опыт тебе поможет?

– Товарищ Проводник, я готов учиться, – ответил Крест.

– Готов учиться! – снова захохотал Проводник. – Дедуля, ты сколько лет назад сбежал из Гвардии в свою уютную АНС? Сто? Двести? За это время ты превратился в обычного полицейского! Ты забыл, что такое настоящая служба!

Он подошел ближе к Кресту:

– Твоя АНС – это детский сад по сравнению с современной Гвардией! Сто лет гонял пьяных дебоширов на задворках Империи, и думаешь, что остался солдатом? Твое звание сержанта здесь ничего не значит! Ничего! Ты такой же салага, как и все остальные!

Наконец он подошел ко мне, к последнему в строю. Механический глаз остановился прямо напротив моего лица, и я услышал серию быстрых щелчков.

– А это что у нас? – Проводник наклонил голову набок. – Высокий… Худой… Слабый… Небось, мамочка баловала молочком и печеньками?

– Нет, товарищ Проводник, – сказал я, стараясь держать голос ровно.

– Нет?! – взревел майор. – Ты смеешь мне возражать?!

– Я отвечал на ваш вопрос, товарищ Проводник.

Несколько секунд он молча смотрел на меня, и я подумал, что сейчас меня убьют на месте. Потом на его лице снова появилась жуткая ухмылка.

– Интересно, – протянул он. – У нас есть умник. Посмотрим, как долго твоя смелость продержится.

Он отошел от меня и встал перед всем строем. Проводник расправил плечи и окинул нас взглядом, полным нескрываемого презрения.

– Слушайте меня внимательно, салаги! – заорал он так, что даже птицы с ближайших деревьев разлетелись в панике. – Меня зовут майор Проводник! Для вас я не просто командир – я ваш создатель! Без меня вы – ничто! Червяки под моими ногами!

Он начал расхаживать перед строем, как хищник перед добычей.

– Некоторые из вас пришли сюда в надежде лучшей жизни! – его голос стал еще громче. – Думаете, что в Гвардии будет легко? Что здесь вас накормят, напоят и дадут крышу над головой?

Механический глаз вращался, сканируя лица курсантов.

– Вы ошибаетесь! – продолжал Проводник. – Здесь будет в тысячу раз хуже, чем вы могли себе представить! Я превращу вашу жизнь в ад! Вы будете молить о смерти! Вы будете мечтать вернуться в те дыры, откуда приползли!

Несколько курсантов начали нервно переглядываться.

– Да, да! Некоторые из вас уже «служили» в других Гвардейских армиях! – голос майора полон презрения. – Первая, Вторая, Третья… И что? Где ваши боевые награды? Где ваша слава? Вас отчислили сюда, потому что вы не соответствуете новым стандартам Четвертой армии!

Рядом стоящий эльнар недовольно цокнул, но возражать не стал.

– Слушайте внимательно, неудачники! – продолжал Проводник. – Неважно, люди вы, эльнары, дварны или кто-то еще! Неважно, служили ли вы в других армиях или пришли с улицы! Здесь вы все равны! Равны в своем ничтожестве!

Проводник вдруг остановился и снизил голос до зловещего шепота:

– Почему я так жесток с вами? Потому что на войне будет в сто раз хуже! Сквиги не будут спрашивать, откуда вы родом! Они будут рвать вас на куски! Они будут пожирать ваши внутренности, пока вы еще живы!

Его голос снова поднялся до крика:

– Солдаты Галактической Федерации не будут жалеть вас! Они будут стрелять в ваши пустые головы! Взрывать гранатами! И пытать, если смогут взять живьем!

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Этот человек не просто пугал нас – он делился реальным опытом.

Проводник подошел к одному из курсантов – тому самому «жирдяю»:

– А ты что стоишь, как истукан? Думаешь, я шучу?

– Н-нет, товарищ Проводник, – заикаясь, ответил парень.

– Правильно! Потому что это не шутки! – Проводник ткнул его пальцем в грудь. – Это реальность! И единственный способ выжить – стать машиной для убийства!

Майор отошел на несколько шагов и снова обратился ко всем:

– Многие из вас сбежали сюда от проблем! От долгов! От семей! От неудач! – его голос приобрел насмешливый тон. – Думали, что Гвардия – это спасение?

Он засмеялся так зловеще, что у меня кровь застыла в жилах.

– Гвардия – это не спасение! Гвардия – это испытание! Я буду ломать вас! Крушить ваши иллюзии! Уничтожать ваши слабости!

Проводник подошел к девушке-азиатке:

– А ты, принцесса, небось, читала романы о благородных воинах? О чести и славе?

– Я знаю, что служба трудна, товарищ Проводник, – твердо ответила она.

– Трудна?! – взревел майор. – Ты думаешь, что знаешь, что такое трудности?!

Он развернулся к всему строю:

– Никто из вас не знает, что такое настоящие трудности! Вы все избалованные дети! Но я научу вас! Я покажу вам, что такое боль! Что такое страдание! Что такое отчаяние!

Механический глаз вращался быстрее, издавая все более частые щелчки.

– И знаете почему? – Проводник внезапно остановился и заговорил почти доверительным тоном. – Потому что на войне у вас не будет времени на жалость к себе! У вас не будет времени думать о комфорте! У вас будет только одна задача – выжить и уничтожить врага!

Он подошел к Кресту:

– Даже ты, ветеран, уверен, что забыл! АНС – это игра в песочнице! Там вы гоняли пьяных хулиганов! А здесь вам придется сражаться с профессиональным убийцами!

Проводник вернулся в центр и воздел руки к небу:

– В следующие двенадцать месяцев я превращу вас в богов войны! Но сначала я превращу вас в рабов! Вы будете ползать в грязи! Вы будете истекать кровью! Вы будете плакать, как младенцы!

Его голос достиг апогея:

– Вы забудете, что такое сон! Что такое покой! Что такое счастье! Единственным смыслом вашего существования станет моя воля!

Некоторые курсанты начали заметно бледнеть.

– И знаете что? – Проводник вдруг улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика. – Многие из вас не выдержат! Многие сломаются! Многие убегут домой к мамочкам!

Он начал медленно обходить строй:

– Но те, кто останется… те, кто выдержит мои испытания… те станут элитой! Гвардейцами Империи! Несокрушимыми воинами!

Майор остановился и снова заорал:

– А теперь – последний шанс! Кто хочет сбежать – делайте это сейчас! Потому что через минуту будет поздно!

Он выжидающе посмотрел на нас. Несколько секунд длилась мертвая тишина. Я видел, как некоторые курсанты колебались, но никто не двинулся с места.

– Отлично! – заревел Проводник. – Значит, все настоящие мужчины и женщины! Тогда начинаем!

Он повернулся спиной к нам и сделал жест рукой:

– За мной, салаги! И запомните – с этого момента вы принадлежите мне! Бегом марш!

И мы побежали. В ад, который обещал нам майор Проводник. Но странное дело – несмотря на весь ужас, который он внушал, я почувствовал что-то вроде уважения к этому человеку. Он не скрывал, что будет с нами жесток. Он честно предупреждал о том, что нас ждет. И в глубине души я понимал – этот безумец, возможно, прав. Если мы хотим стать настоящими гвардейцами, нам действительно предстоит пройти через ад.

Но готов ли я к этому? Этот вопрос терзал меня, пока мы бежали по дороге, ведущей к выходу из Цитадели, в неизвестность, которую обещал нам наш новый командир и мучитель.

– За мной, салаги! Не отставать!

Слова Проводника эхом отозвались в моей голове, когда мы всем строем выбежали за пределы Цитадели. Асфальтированная дорога вскоре сменилась проселочной, а та, в свою очередь, петляющей лесной тропой. Первые километры показались легкими – броня Скаут-3 действительно облегчала нагрузку, стимулируя мышцы и регулируя дыхание.

– Слушайте меня, салаги! – орал Проводник, бегущий впереди колонны с такой легкостью, словно прогуливался по парку. – Вы удостоены чести пробежать со мной свой первый марш-бросок! Для разминки – пятьдесят километров! Каждые десять километров двухминутная остановка для проверки личного состава. Норматив на оценку «удовлетворительно» – два часа тридцать минут!

Пятьдесят километров за два с половиной часа?! Мне точно не послышалось? Я быстро подсчитал в уме, что необходимо каждый километр укладываться в три минуты. Даже с учетом технологических улучшений брони, это казалось нереальным для большинства из нас.

– Это что, шутка? – прошептал кто-то рядом со мной.

– Молчать в строю! – взревел Проводник, даже не обернувшись. – На войне сквиги не будут спрашивать, устали вы или нет! Они будут жрать ваши кишки, пока вы еще живы!

К пятому километру дистанции я начал замечать, кто бежит рядом со мной. Слева держалась девушка азиатской внешности – та самая, которую Проводник называл «принцессой». Несмотря на издевательства инструктора, она сохраняла железное спокойствие и бежала ровно, не сбиваясь с ритма.

– Я Лин, – тихо представилась она во время короткой остановки у ручья. – Из Третьей армии. Разведвойска.

– Константин, – ответил я. – Новичок.

Справа от меня тяжело дышал тот самый «жирдяй» – как оказалось, сержант Володя Кузнецов из АНС. Несмотря на лишний вес, он упорно держался в общем строю, хотя пот лил с него градом.

– Как дела, брат? – спросил я его на пятнадцатом километре.

– Нормально... пока, – выдохнул он. – Но темп... убийственный...

За нами бежал высокий эльнар – тот самый, которого Проводник критиковал за «несостоятельность». Его имя оказалось Аэрион, и он действительно служил во Второй Гвардейской армии, где даже капитана получил. А оттуда перевелся по собственному желанию.

– Это нормативы Императорского полка, – объяснял он на ходу какому-то новичку. – В других Гвардейских армиях такую дистанцию проходят за четыре часа. Это вот Четвертую армию хотят в перспективе превратить во второй Императорский полк, поэтому тут так строго с физической подготовкой.

– Я именно поэтому и перевелся, – вмешался в разговор дварн из инженерных войск по имени Торгрим. – Хочу стать элитным гвардейцем, а не оставаться пушечным мясом в своей Третьей Гвардейской.

Несмотря на коренастое телосложение, которое было приспособлено скорее для силовых нагрузок, чем для длительного бега, Торгрим держался уверенно.

После двадцатого километра картина начала меняться. Несколько курсантов уже заметно отставали, их дыхание стало прерывистым, а движения – менее координированными.

– Эй, толстяк! – заорал Проводник, указывая на Володю. Он уже не бежал впереди колонны, которую возглавил какой-то лейтенант из «Стилета», майор теперь всячески подгонял отстающих. – Что случилось? Устал от легкой прогулки?

Кузнецов только тяжело дышал, пытаясь не отстать от основной группы. Пот заливал ему глаза, а лицо приобрело нездоровый красный оттенок.

– Отвечай, когда с тобой разговаривают! – продолжал давить Проводник.

– Все... в порядке... товарищ… Проводник! – с трудом выдавил Володя, пытаясь не сбить дыхание.

– Все в порядке?! – взревел майор. – У тебя изо рта пена идет! На войне с такой выносливостью ты покойник!

Я заметил, что некоторые курсанты начали поддерживать товарищей. Крест, бегущий где-то впереди, обернулся и замедлил темп, чтобы оказаться рядом с отстающими. Поразительно, но у Хормонта даже отдышки не было.

– Ничего, брат, – подбадривал он Володю. – Мы же совсем команда, поможем добраться.

Я, на удивление, еще относительно хорошо держался. Хотя в жизни ни разу столько не пробегал. Неужели Скаут-3 творит такие чудеса?

Но как это возможно? В больнице я лежал два месяца, практически не двигаясь. А до этого вообще не помню, чтобы когда-нибудь больше десяти километров бежал. Откуда у меня такая выносливость?

И тут вспомнил слова доктора Хоупа о «современных методах лечения» и «оптимизации организма». Неужели медицинские процедуры настолько изменили мое тело? Или дело в чем-то другом – в тех странных снах, в воспоминаниях Императора?

Мысли о прошлом давали мне силы. Во снах Вечный Император преодолевал невозможные испытания, сражался с армиями врагов. Если его воспоминания живут во мне, то, может быть, частичка его силы тоже?

Однако к тридцатому километру мой Скаут-3 начал выдавать тревожные сигналы. Датчики показывали критические значения пульса, температуры тела и уровня кислорода в крови. Система жизнеобеспечения работала на пределе, пытаясь компенсировать нечеловеческие нагрузки.

Но несмотря на критические показания, я чувствовал, что могу продолжать. Мое тело словно работало в каком-то особом режиме. Да, было тяжело, да, мышцы горели, но не было того отчаяния, которое я видел в глазах других курсантов.

Лин, несмотря на внешнее спокойствие, периодически хваталась за бок – явные признаки колики. Аэрион начал покашливать, а его обычно безупречная осанка дала слабину. И на фоне остальных они еще хорошо держались.

«Что со мной не так? – думал я, наблюдая, как рядом останавливается очередной товарищ. – Почему я выдерживаю то, что ломает остальных?»

Внезапно в памяти всплыл фрагмент сна – Император, бегущий по полю боя под градом лазерных выстрелов. Его легкие горели, но он не останавливался. «Боль – это всего лишь информация, – говорил он своим гвардейцам. – А информацию можно игнорировать».

– Товарищ Проводник! – попытался обратиться к инструктору один из курсантов, человек из Первой армии. – Система предупреждает о перегрузке...

– Система?! – захохотал Проводник. – На войне у тебя не будет системы! У тебя будет только воля к победе! А если ее нет – значит, ты не гвардеец!

На очередной остановке Проводник окинул нас взглядом, полным презрения.

– Смотрю, некоторые уже сдаются! Хотят домой к мамочкам! – его механический глаз вращался, сканируя каждого из нас. – Напоминаю – до финиша еще двадцать километров! И у нас есть всего сорок минут!

Тридцать пятый километр стал переломным. Володя Кузнецов внезапно остановился, схватился за грудь и рухнул на колени. Его броня издавала непрерывный писк аварийных сигналов.

Его лицо стало синюшным, глаза закатились. Крест бросился к нему, но Проводник преградил путь.

– Подъем! – заорал Проводник. – На войне никто не будет ждать, пока ты отдохнешь!

– Он не может, – вмешался Крест. – Совсем плохо ему.

– Не может?! – Проводник подошел к Володе и ткнул его ногой. – Слабак! Неудачник! На войне ты бы уже умер!

Лин попыталась проверить пульс у Кузнецова, но Проводник оттолкнул ее.

– Никому не трогать! Он сам должен подняться! Иначе как он будет воевать против сквигов или Федерации?!

Но Володя уже был без сознания. Его дыхание стало поверхностным, а кожа приобрела синеватый оттенок.

– Хормонт! – обратился Проводник к Кресту. – Тащи этого слабака на себе! Это твое наказание за слабость группы!

– Есть! – без колебаний ответил Крест и подхватил Володю на плечи.

Когда дварн взвалил на плечи Володю, я понял – дело не только в физической подготовке. Дело в воле. В способности продолжать движение, когда тело кричит «стоп». И эта способность у меня была.

Откуда? От тех медицинских процедур? От воспоминаний Императора? Или просто потому, что у меня не было другого выбора? Я пришел сюда, чтобы найти свое место в мире, и не мог позволить себе сдаться на первом же испытании.

Каждый шаг давался все труднее, но я заставлял себя идти. В голове звучал голос Проводника: «На войне слабые умирают!» А я не собирался умирать. Не сегодня, не здесь.

Последние десять километров превратились в настоящий кошмар. Половина курсантов уже едва держалась на ногах, но Проводник и его лейтенант не снижали темпа ни на секунду.

– Кто отстанет – лишается брони! – кричал он. – Кто не уложится в норматив – лишается брони! Кто посмеет пожаловаться – лишается брони!

Аэрион, несмотря на свою эльнарскую выносливость, начал отставать. Его дыхание стало хриплым, а движения – неуверенными.

– Эй, остроухий! – заметил это Проводник. – Думал, что твоя расовая принадлежность поможет? На войне сквиги не будут разбирать, эльнар ты или человек! Они сожрут любого!

Торгрим, дварн-инженер, до сих пор поражал своей выносливостью. Как его короткие ноги могут поддерживать такой темп на протяжении всей дистанции? Однако другие дварны уже перешли на шаг.

– Коротышки! – взревел Проводник. – Я понимаю, что ваша раса привыкла копать туннели, а не бегать! Но на войне это не поможет! Нужно быть выносливее!

К сорок пятому километру в строю осталось не больше трети курсантов. Остальные либо потеряли сознание и висели на плечах товарищей, либо безнадежно отстали.

Естественно, с самого начала было понятно, что мы не уложимся в норматив. В итоге не уложились катастрофически – на целый час. Когда наш измученный строй наконец добрался до финишной точки, Проводник уже ждал нас с секундомером в руке и выражением абсолютного презрения на лице.

– Три часа тридцать минут! – заорал он так, что у меня заложило уши. – Позор! Стыд! Срам!

Большинство курсантов рухнули на землю, не в силах стоять. Лин держалась из последних сил, но я видел, как дрожат ее ноги. Аэрион вообще развалился на земле, потеряв всю свою гордость.

– Смотрите на себя! – продолжал издеваться Проводник. – Жалкие Червяки! Не Достойные носить форму Гвардии!

Он медленно обошел нас, его механический глаз фиксировал каждого упавшего.

– За провал норматива все лишаются брони Скаут-3! – объявил он свой вердикт. – Коллективная ответственность! Один за всех и все за одного! На войне выживают только сплоченные подразделения!

Снимать броню после такой нагрузки было настоящей пыткой. Мои руки дрожали так, что я едва мог справиться с застежками. Скаут-3, который еще утром казался громоздким и тяжелым, теперь ощущался как защитная оболочка, без которой я чувствовал себя беззащитным.

Затем мы сели в транспортеры и минут двадцать куда-то направлялись. Этого времени мне явно не хватило, чтобы перевести дыхание. Когда прибыли в учебный комплекс, мы от контрольно-пропускного пункта отправились с дополнительным грузом в виде брони на склад, расположенный где-то в километре от того места, где нас высадили.

Даже этот короткий переход без поддерживающих систем Скаута-3 дался тяжело – ноги подкашивались, а в боку кололо от усталости. Но Проводник не давал передышки.

– Бегом марш! – орал он. – Думаете, на войне вам дадут отдохнуть после марша? Сквиги будут атаковать, пока вы еще дышите тяжело!

Там свою новенькую броню и сдали, а взамен получили простую тканевую форму без какой-либо автоподгонки по размеру. Одежда чем-то напомнила ту, которая была у военнослужащих моего мира, вот только расцветка оказалась немного странной, выполненной в черных тонах с волнистыми узорами с ног до головы. Камуфляж под космос что ли?

– Это форма для неудачников! – объяснил Проводник. – Для тех, кто не заслужил права носить гвардейскую броню! Носите ее с позором!

Стоя в этой «унизительной» черной форме, я все еще не мог поверить, что выдержал. Вокруг меня валялись измученные курсанты, а я стоял на ногах. Да, еле-еле, но стоял.

«Может быть, во мне действительно есть что-то от того древнего Императора? – подумал я, чувствуя странную смесь гордости и тревоги. – Или это цена за потерянную память – взамен я получил нечеловеческую выносливость?»

Проводник окидывал нас презрительным взглядом, но я заметил – его механический глаз задержался на мне чуть дольше обычного. Словно он тоже удивился, что этот «худой слабак» дошел до конца.

А вот Володя Кузнецов так и не пришел в сознание. Его и еще десятерых курсантов увезли в медпункт, а мы продолжили «обучение» уже без них.

– Урок усвоен? – спросил Проводник, окидывая нас взглядом. – На войне слабые умирают! Сильные выживают! Вы хотите быть сильными?

– Так точно, товарищ Проводник! – хором ответили те, кто еще мог говорить.

– Не слышу! – заорал он.

– Так точно, товарищ Проводник! – изо всех сил закричали мы.

– Лучше! – удовлетворенно кивнул майор. – А теперь – на спортивный городок! Настоящая тренировка только начинается! – заревел Проводник, окидывая нас взглядом, полным садистского удовольствия.

Глядя на него, я понял одну вещь – этот человек действительно верил в то, что делает. В его искаженном понимании такие нечеловеческие нагрузки должны были превратить нас в несокрушимых воинов. Но пока что они превращали нас только в измученных, сломленных людей, готовых на все ради того, чтобы избежать новых «уроков» от майора Проводника.

Глава 27. Отбор

Спортплощадка располагалась в двух километрах от склада где-то в глубине учебного комплекса. Она представляла собой настоящий полигон пыток. Полоса препятствий с барьерами высотой по два метра, канатными переправами над рвами с водой, стенками для лазания и множеством других «развлечений». В центре возвышалась металлическая конструкция с турниками на разной высоте.

– Построение! – скомандовал Проводник. – В четыре шеренги! Быстрее, салаги!

Мы кое-как выстроились. Крест стоял рядом со мной, даже не покачиваясь. Лин заняла место в первой шеренге, несмотря на усталость, она сохраняла воинскую выправку. Аэрион и Торгрим расположились во второй шеренге, эльнар периодически кашлял, а дварн мрачно смотрел на препятствия.

– Смотрите внимательно на эти снаряды! – Проводник указал на полосу препятствий. – Каждый из них убьет вас, если вы не будете готовы! На войне нет удобных спортзалов с мягкими матами! Есть только камни, грязь и кровь!

Он снял свою броню «Лотос-4», подошел к турнику и, несмотря на крупное телосложение, легко подтянулся сорок раз подряд.

– Норматив для мужчин – тридцать подтягиваний! Для женщин – пятнадцать! – объявил он, спрыгнув на землю. – Кто не выполнит – лишается ужина! Кто не сделает и половины – лишается завтрака!

Тридцать подтягиваний после пятидесятикилометрового марш-броска? Даже в хорошей физической форме это было практически невозможно.

– Товарищ Проводник, – осмелился обратиться один из курсантов, человек из Первой армии, – может быть, стоит сначала дать небольшой отдых? Мышцы еще не восстановились после бега…

Проводник медленно повернулся к нему. Механический глаз издал серию зловещих щелчков.

– Отдых?! – взревел майор. – На войне у вас не будет отдыха! Представьте: вы прошли марш к позициям врага и вам нужно немедленно штурмовать укрепления! Что вы скажете сквигам? «Простите, нам нужно передохнуть»?!

Он подошел к курсанту вплотную:

– Как тебя звать, слабак?

– Сержант Петров, товарищ Проводник!

– Петров! За твое предложение вся группа получает дополнительное наказание! – Проводник обратился ко всем. – Теперь норматив увеличивается! Мужчины – сорок подтягиваний! Женщины – двадцать!

Стон разочарования прокатился по строю. Петров побледнел, понимая, что навлек на всех дополнительные мучения.

– Теперь еще раз повторяю свой вопрос. Кто хочет сбежать? Выйти из строя!

Он снова выжидающе посмотрел на нас. И на этот раз в строю появились шевеления. Около двадцати курсантов вышло. На их лицах читались стыд, страх и боль.

– Замечательно, что не стали отнимать мое время! С глаз долой, ничтожество! Бегите к своим мамочкам и не возвращайтесь больше!

Мне, наверное, показалось, но теперь глаза этих курсантов выражали облегчение, когда они построились в колонну по три и направились в направлении штаба, где напишут рапорта об отчислении. Теперь из ста пятидесяти курсантов, начинавших марш-бросок, осталось где-то сто двадцать.

– Начинаем! – скомандовал Проводник. – По одному справа к снаряду!

Первым подошел Аэрион. Эльнар, несмотря на усталость, смог выполнить двадцать восемь подтягиваний – результат неплохой, но недостаточный.

– Слабак! – заорал Проводник. – Остроухий не справился! Лишается ужина!

Аэрион молча отошел в сторону, стиснув зубы от унижения.

Следующим был Торгрим. Дварн продемонстрировал удивительную силу – тридцать пять подтягиваний.

– Неплохо, коротышка! – удивленно протянул Проводник. – Видно, что руки привычны к работе!

Торгрим кивнул, тяжело дыша:

– В инженерных войсках без силы не выжить, товарищ Проводник.

– Но на ужин не хватило! Следующий!

Крест показал фантастический результат – пятьдесят подтягиваний, причем выглядел так, словно мог сделать еще столько же.

– Хормонт! – Проводник даже улыбнулся. – Вот что значит опыт! Пятьсот лет службы не прошли даром!

Когда подошла моя очередь, я чувствовал, как дрожат руки от усталости. Взявшись за перекладину, попытался сосредоточиться. В памяти всплыли образы из снов, где Император в одиночку удерживал позицию в ущелье Яматауна.

Первые десять подтягиваний дались относительно легко. К двадцатому руки начали гореть от боли. К тридцатому мышцы спины кричали от перенапряжения. Но я продолжал.

«Боль – это информация, – вспомнил я слова Императора из сна. – А информацию можно игнорировать».

Тридцать пять… тридцать шесть… тридцать семь…

На тридцать восьмом подтягивании силы кончились. Я повис на перекладине, не в состоянии подняться ни на сантиметр.

– Хватит! – рявкнул Проводник. – Тридцать семь! Недостаточно, но близко к норме!

Я спрыгнул на землю, едва удержавшись на ногах. Руки тряслись, спина горела, но я выполнил больше, чем многие опытные военные.

Проводник подошел ко мне и внимательно посмотрел механическим глазом:

– Интересно, сопляк. Откуда у новичка такая сила? В больнице качался?

– Нет, товарищ Проводник. Сам удивляюсь.

– Удивляешься… – он задумчиво потер подбородок. – Что ж, посмотрим, как ты справишься с остальными упражнениями.

Лин показала восемнадцать подтягиваний, что было чуть меньше нормы, но Проводник неожиданно засчитал ей норматив:

– Для принцессы сойдет! Видно, что тренировалась!

После турника началась полоса препятствий. Мы должны были преодолеть ее на время – норматив составлял три минуты.

Высокие барьеры, канатная переправа над рвом с ледяной водой, стенка для лазания, ползание под колючей проволокой через грязь – каждое препятствие было испытанием на грани возможностей.

Аэрион, ослабленный неудачей на турнике, сорвался с каната и упал в ров. Когда он выбрался на берег, весь мокрый и дрожащий от холода, Проводник только расхохотался:

– Остроухий искупался! На войне такое купание закончилось бы смертью!

Торгрим, несмотря на короткие ноги, проходил препятствия методично и упорно. Барьеры давались ему с трудом, но силы хватало на все остальное.

Крест преодолевал полосу с поразительной легкостью, словно играл в детские игры. Его многовековой опыт проявлялся в каждом движении.

Моя очередь подошла к вечеру. Тело болело после подтягиваний, но адреналин помогал двигаться. Первые барьеры преодолел быстро, используя технику, которую почему-то знал – словно тело само помнило правильные движения.

На канатной переправе руки едва держались, но я заставил себя двигаться. Внизу плескалась ледяная вода, готовая поглотить любого, кто потеряет хватку.

Стенка для лазания стала настоящим испытанием. Пальцы скользили по металлическим зацепкам, ноги дрожали от усталости. Но воспоминания Императора о штурме крепостных стен давали силы продолжать.

Финальный этап – ползание под проволокой – превратился в кошмар. Грязь забивалась в глаза и рот, колючки царапали спину. Но я полз вперед, игнорируя боль.

– Две минуты пятьдесят семь секунд! – объявил Проводник, когда я пересек финишную черту. – Норматив! Сопляк справился!

Я, конечно, надеялся, что у нас будет обед, где сможем немного передохнуть, но Проводник, оказывается, не просто так говорил про ужин во время подтягиваний. На обед он нас и не планировал вести, поэтому до восьми вечера гонял по спортивной площадке без перерыва.

Из ста двадцати курсантов осталось только шестьдесят. Остальные либо получили травмы, либо просто отказались продолжать. За превышение временных лимитов майор нас не отчислял, он садистски наказывал очередными упражнениями.

– Смотрю, слабаков еще много! – презрительно произнес Проводник, обводя взглядом уцелевших. – Но мы еще не закончили! Впереди самое интересное!

Он указал на металлическую конструкцию в центре площадки – сложное сооружение из балок, лестниц и платформ на высоте десяти метров.

– Это башня смерти! – объявил майор с садистской улыбкой. – Вы будете подниматься и спускаться, пока я не скажу хватит! Кто упадет – исключается из программы! Кто откажется – исключается из программы!

Башня представляла собой кошмар инженера по технике безопасности. Узкие лестницы без перил, балки шириной в ладонь, платформы с дырами в полу. Все это на высоте, с которой падение гарантированно означало серьезные травмы.

– Знаете, почему я использую такие методы? – вдруг заговорил Проводник, остановившись перед строем. – Потому что на войне враг будет делать с вами еще хуже!

Его голос стал тише, но от этого не менее зловещим:

– Сквиги не просто убивают. Они пожирают жертв заживо, начиная с конечностей. Федеральные спецназовцы используют пытки, которые растягивают агонию на дни. Пираты из дальних систем имеют тысячи способов причинить боль.

Механический глаз вращался, фиксируя реакцию каждого курсанта.

– А я? Я просто заставляю вас двигаться! Я не ломаю вам кости! Не вырываю ногти! Не подключаю к нейростимуляторам! Я даю вам возможность стать сильнее!

Он подошел к Петрову – тому самому, кто просил об отдыхе:

– Ты думаешь, я садист? Ты считаешь мои методы жестокими?

– Я… не знаю, товарищ Проводник, – пролепетал Петров.

– Не знаешь?! – взревел Проводник. – Тогда я тебе расскажу! Видишь эти шрамы на моем лице? Это работа федерального дознавателя! Видишь эту броню? В ней сорок три пробоины от сквигских штыков! Видишь этот палец? – майор показал отсутствующий мизинец. – Его вырвал пиратский капитан собственными клыками!

Тишина стояла мертвая. Даже птицы перестали петь.

– Я прошел через все, что может предложить эта Вселенная! И знаете что? Я выжил! Потому что меня научили терпеть боль! Игнорировать усталость! Побеждать страх!

Проводник обратился ко всем:

– Каждый из вас может стать таким же сильным! Но для этого нужно пройти через боль! Принять ее! Сделать своим союзником!

Первым на башню полез Торгрим. Дварн двигался медленно, но уверенно, его короткие, сильные руки надежно держались за опоры. Добравшись до вершины, он начал спуск по другой стороне.

– Хорошо, коротышка! – одобрил Проводник. – Видно, что в шахтах лазал!

Аэрион поднимался элегантно, используя природную эльнарскую ловкость. Но на середине пути силы начали покидать его. Он замер на узкой балке, тяжело дыша.

– Двигайся, остроухий! – заорал Проводник. – На войне некогда отдыхать!

Эльнар заставил себя продолжить, но было видно, что каждое движение дается ему с огромным трудом.

Крест взлетел на башню как птица. Его опыт и физическая подготовка позволяли преодолевать препятствия почти без усилий.

– Дедуля еще в форме! – с удивлением отметил Проводник. – Служба в Гвардии чему-то научила!

Лин поднималась осторожно, но решительно. Каждое движение было выверенным и точным – сказывалась разведывательная подготовка.

Когда подошла моя очередь, я почувствовал, как подкашиваются ноги. Весь день экстремальных нагрузок давал о себе знать. Но отступать было некуда.

Взявшись за первую перекладину, начал подъем. На высоте трех метров руки уже тряслись от усталости. На пяти метрах начала кружиться голова. На семи – показалось, что больше не могу.

«Не сдавайся, – мысленно приказал я себе. – Если Император мог сражаться с армиями врагов, ты можешь залезть на эту башню».

Оставшиеся три метра преодолел на чистой воле. Руки двигались автоматически, тело слушалось с трудом, но цель была достигнута.

– Неплохо, сопляк! – крикнул снизу Проводник. – Теперь спускайся!

Спуск оказался еще сложнее подъема. Ноги дрожали, найти надежную опору становилось все труднее. На середине пути я поскользнулся и едва удержался на балке.

– Осторожнее! – заорал Проводник. – Упадешь – Исключение!

Но я удержался. Медленно, метр за метром, добрался до земли. Ноги подкосились, и я рухнул на колени, тяжело дыша.

Надеялся уже, что появилось время на отдых, пока другие курсанты штурмуют башню смерти, но помощник Проводника нас без перерыва гонял по полосе препятствий. Не только тех, кто закончил башню, но и тех, кто к ней еще не приступил.

К десяти вечера упражнения, наконец, закончились. Из шестидесяти человек, начинавших испытания на башне, устояли только двадцать пять. Остальные либо получили травмы, либо отказались продолжать. Еще удивительно, что майор всем оставшимся разрешил пойти на ужин несмотря на результат перекладины. Я уж думал, что останусь сегодня без еды.

– Итак, – подвел итог Проводник, – из ста пятидесяти курсантов у нас осталось двадцать пять! Остальные оказались слабаками и неудачниками!

Он окинул нас взглядом, в котором читались одновременно презрение и одобрение.

– Но и для вас испытания не закончены! За то, что ваши товарищи подвели группу, вы лишаетесь ночного отдыха! Будете нести караульную службу до утра!

Караульная служба означала патрулирование территории учебного комплекса в течение всей ночи. После такого дня это было равносильно пытке.

– Каждому – участок периметра в два километра! – объявил Проводник. – Обход каждые полчаса! Кто уснет на посту – исключение из программы!

Он раздал нам электрошокеры в виде пистолетов, фонари и красные нарукавные повязки:

– Это ваше оружие! Если кого-то встретите без повязки – значит, нарушитель! Стреляйте без предупреждения! На войне враг не будет ждать, пока вы проснетесь!

Мне достался участок вдоль южной стены учебного комплекса – самый тихий и, как оказалось, самый опасный для борьбы со сном.

Первые два часа держался на адреналине. Шагал по периметру, внимательно осматривал каждый угол, каждую тень. Но к полуночи усталость начала брать свое.

Веки становились тяжелыми, шаги – неуверенными. Несколько раз ловил себя на том, что иду с закрытыми глазами.

«Нельзя засыпать, – твердил я себе. – Проводник не шутил. Исключат без разговоров».

Чтобы не уснуть, начал мысленно повторять все, что знал о структуре Империи. Потом перешел к воспоминаниям о Марине, о днях в больнице, о разговорах с Марком и Дмитрием.

К трем утра галлюцинации стали реальностью. В тенях мерещились фигуры врагов, каждый шорох казался подозрительным. Но я продолжал патрулировать.

В четыре утра встретил Креста. Даже он выглядел усталым, но держался молодцом.

– А ты что тут делаешь? – удивился я.

– Совсем как ночной дозор хожу, брат! – весело ответил Крест. – У тебя как дела? Не спишь еще на ходу такой?

– Еще живой, – ответил я. – А ты?

– Да я совсем как заводная игрушка – все бегаю и бегаю такой! Привык к таким нагрузкам за пятьсот лет службы. А вот ты меня удивляешь, брат – для новичка выносливость совсем поразительная такая.

Это замечание заставило задуматься. Действительно, откуда у меня такие физические возможности? Обычный человек после такого дня должен был упасть без сознания, а я еще патрулирую периметр.

– Я сам с себя удивляюсь, – проговорил я.

– Но все равно ты совсем молодец, – улыбнулся Крест. – Слышал, что на некоторые участки периметра было совершено нападение?

– Проводник постарался? – я сразу догадался.

– Ага, он как хитрая лиса – везде свой нос сует! А бедняги совсем забыли про свои электрошокеры. Одна Лин совсем молодец такая! – восхитился Крест. – Ее Проводник лично проверял, без повязки подкрался. А она – бац электрошокером, без разговоров! Правильно поняла задание. Проводник ее даже похвалил: «Вот что значит боевой инстинкт!»

– Ого, а откуда ты все это знаешь?

– А у меня, брат, задание было совсем особенное такое! Проводник меня послал всех курсантов проверять – с повязкой ходил, своего изображал. Кто внимательный – тот повязку заметит и не стреляет. А кто невнимательный – сразу шокером, не глядя.

– И многих поймал?

– Да совсем как неудачливый рыбак! – засмеялся Крест. – Петров, бедняга, меня увидел и сразу электрошокером бац! Сдали нервы, не посмотрел на повязку совсем. А я ему говорю: «Ты что, брат, в своих стреляешь?» Вот он и понял свою ошибку, но поздно уже было.

– Жестоко как-то с ребятами обошлись…

– Да нет, брат, совсем правильно! – возразил Крест. – На войне всякое бывает – и свои в темноте, и враги переодетые. Нужно внимательным быть, как сова ночная. Повязку не заметил – значит, невнимательный. А невнимательные на войне долго не живут такие.

В пять утра прозвучала команда отбоя караула. Девятнадцать выживших курсантов собрались у входа в казарму. Все выглядели как зомби – красные глаза, бледные лица, дрожащие руки.

Проводник уже ждал нас с привычной ухмылкой:

– Ну что, салаги? Понравилась первая боевая ночь? Это была всего лишь разминка! – его механический глаз вращался, сканируя наши лица. – Некоторые оказались слепыми и не внимательными! Хотя есть те, кто показал правильную реакцию! – он кивнул Лин.

– Совсем как на настоящей войне получилось, – тихо заметил Крест. – Кто внимательный – тот своих не убивает. Кто врагов вовремя замечает – тот живой остается.

Майор сделал паузу:

– У вас есть ровно час на сон! Потом подъем и новые испытания! Добро пожаловать в ад, который сделает из вас богов войны! А кто не готов, тот может уже бежать!

– Эх, брат, – пробормотал рядом Крест, устраиваясь на своей койке, – совсем как в сказке про Золушку такой – только часок отдыха дали, а потом снова на каторгу. Но ничего, мы же крепкие орешки – не расколемся совсем!

– Ага, – только и смог выдавить из себя.

Час сна после такого дня был насмешкой. Но когда я рухнул на койку в казарме, то мгновенно провалился в забытье. За это время тело и мозг отдохнули ровно настолько, чтобы не умереть этим днем.

– Подъем, салаги! Двадцать секунд засекаю! – Проводник ровно в шесть утра орал как ненормальный, поднимая всех спящих. – Сопляк, подъем! – он ногой скинул меня с койки, из-за чего я быстро проснулся. – Жирдяй, подъем! – его и всех следующих также скидывал ногой. – Слушайте меня, салаги! Двадцать секунд прошло! Какие же вы салаги! Как будете воевать, если встать по тревоге не сможете?! Сопляк, жирдяй, слизень, вы лишаетесь спокойного сна!

Мне становилось жутко не по себе, когда вояка проходил мимо меня с угрожающим лицом, особенно его поддергивающийся красный глаз не давал мне покоя.

– Вы остаетесь на ночном дежурстве, салаги! Не дай бог, вы уснете, месяц ходить будете подтирать свои штаны! Слушайте меня, салаги! Через пять минут построение на улице!

После вчерашнего я с трудом выбрался на улицу и, естественно, был среди опоздавших, которые, в отличие от меня, успели-таки сходить в умывальню. Печально оказалось лицезреть картину, когда тебя ожидают в упоре лежа.

Моя новая нечеловеческая выносливость все же имела предел, потому что на утренней пробежке уже висел на плечах Креста, а завтрак спустя пару минут вышел весь наружу, но я не сдавался.

Затем мы пошли на спортивный городок, и следующие три часа стали проверкой на грани человеческих возможностей. Проводник заставлял нас преодолевать полосу препятствий снова и снова, каждый раз увеличивая нагрузку.

– Быстрее! – орал он, когда Аэрион замедлил темп на канатной переправе. – На войне сквиги не будут ждать, пока вы отдохнете!

Торгрим упал с бревна, с трудом поднялся, но продолжил движение. Его дварнская упрямость не позволяла сдаваться.

Лин справлялась лучше многих, но я видел, как дрожат ее руки на турнике. Крест, несмотря на возраст, выглядел свежее всех.

А я… я чудом преодолевал очередной барьер, хотя уже далеко не с первой попытки. Мир вокруг был расплывчатым, а галлюцинации уже не покидали меня. Я не понимал, где сон, а где реальность.

К полудню от девятнадцати человек осталось шестнадцать. Трое не выдержали – одного увезли в медпункт с разрывом связок, а двое просто сдались.

– Смотрю, еще есть слабаки! – презрительно произнес Проводник. – Что ж, продолжим отбор!

Он подошел к Аэриону, который еле держался на ногах:

– Ты, остроухий! Сколько еще можешь?

– Сколько потребуется, товарищ Проводник! – выдохнул тот.

– Врешь! Вижу, что сдаешься! – Проводник ткнул его в грудь. – На войне такие, как ты, умирают первыми!

Но Аэрион не сломался. Стиснул зубы и продолжил упражнения.

Проводник подошел ко мне:

– А ты, сопляк, как себя чувствуешь?

– Готов… продолжать, товарищ Проводник! – уже с трудом давались слова.

Его механический глаз задержался на моем лице дольше обычного:

– Да на тебе живого места нет! А ну марш в медпункт под женскую юбку!

– Никак нет, товарищ Проводник… Я готов продолжать.

– Правильный ответ, – неожиданно одобрил он. – Но посмотрим, как долго продержишься.

В глазах у меня начинало плыть все сильнее, а в памяти события надолго не задерживались. Например, из обеда я запомнил только бесформенную жижу на полу возле пункта сдачи посуды, наличие которой подсказывало, что я что-то даже ел.

Впрочем, такой я был не один. К трем часам дня большинство курсантов двигались как зомби, держась только на воле.

– Слушайте меня, салаги! – заревел Проводник перед строем. – Это был экзамен! Проверка вашей воли к победе! И знаете что? Вы прошли отбор!

Из ста пятидесяти курсантов осталось только шестнадцать. Остальные либо лежали в медпункте, либо написали рапорты об отчислении.

– Поздравляю курсантов пятого потока! Вы зачислены на начальные курсы гвардейца! – его механический глаз вращался, сканируя наши лица. – Сегодня у вас медосмотр и заслуженный отдых!

Я не поверил своим ушам. Неужели худшее позади?

Радость. Облегчение. И внезапная слабость, захлестнувшая все тело.

В глазах потемнело. Ноги подкосились.

Падение. Темнота.

Мгновение паники – снова то пространство, где нет ни стен, ни пола, ни потолка, где Мудрец встретил меня...

Но нет. Эта комната действительно являлась белой, но она была реальной. Чистые стены, запах антисептика, мягкая койка. Здесь все было реально. И темно.

Голова гудела, тело не слушалось. Хватило сил только поднять дрожащую руку – на мизинце светилась точка кикула. Прикоснулся к ней мысленно, вызывая меню. Сделал запись, пока не отключился снова: «26 июля 1836 года 23:08. Прошел первый отбор. Выжило 16 из 150. Проводник – демон. Мое тело... сильнее, чем должно быть. Что со мной делают?»

Закрыл глаза. Где-то далеко, на краю сознания, ощущал присутствие чужих воспоминаний. Император на поле боя. Марш через пустыню. Боль, преодоленная силой воли.

Я – это я? Или я уже становлюсь им?

Глава 28. Медпункт

Я проснулся полноценно только утром следующего дня. Крохотная стерильно-белая комната была залита мягким солнечным светом. Голова все еще раскалывалась, тело ощущалось как один сплошной синяк, а в горле стоял металлический привкус. Попытка повернуться на бок вызвала острую боль в ребрах.

Вчерашнее пробуждение словно растворилось во сне – помнил только белизну стен и запись в кикуле.

– Наконец-то полностью пришли в себя, – раздался мягкий женский голос.

Рядом с кроватью стояла девушка в белом медицинском халате. Каштановые волосы были аккуратно собраны в хвост, а карие глаза выражали смесь профессиональной озабоченности и искренней заботы. На бейджике значилось: «Лариса Козлова, старшая медсестра».

– Где я? – хрипло спросил я, с трудом фокусируя взгляд.

– В медпункте. Вас привезли вчера в состоянии полного физического истощения, – она проверила показания медицинских приборов. – Как вас зовут?

– Константин... – голос срывался. – Что со мной случилось?

– Острое переутомление, обезвоживание, мышечные спазмы, – Лариса взяла планшет и начала что-то записывать. – Расскажите, что последнее помните.

Я попытался восстановить события в памяти. Проводник будил нас как обычно, потом очередные физические нагрузки, а в самом конце сделал неожиданное объявление...

– Проводник сказал, что мы прошли отбор и зачислены на курсы, – медленно вспоминал я. – Обещал медосмотр и выходной. И я на радостях, похоже, потерял сознание…

Лицо Ларисы потемнело, и я заметил, как сжались ее кулаки.

– И вы тоже с той группы Проводника?

– Да, а что?

– Этот садист, – процедила она сквозь зубы, явно не рассчитывая, что я услышу.

– Простите?

– Ничего, – быстро взяла себя в руки медсестра. – Дышите глубоко, послушаю легкие.

Пока Лариса проводила осмотр, я изучал ее лицо. За профессиональной маской скрывались усталость и сдерживаемая злость. Было видно, что такие пациенты для нее не редкость.

– Лариса, – осторожно начал я, – а часто к вам попадают курсанты в таком состоянии?

Она замерла, держа в руках стетоскоп, затем вздохнула:

– К сожалению, да. Наш медпункт – один из крупнейших в комплексе, рассчитан на пятьсот коек. За последние десять дней через нас прошло больше трех тысяч больных. Переломы, разрывы связок, сотрясения мозга... Мест для всех, естественно, не хватает, поэтому пациентов с легкими травмами отправляем обратно в казарму со справкой на освобождение от физических нагрузок. Однако есть и тяжелые случаи… нескольких даже потеряли.

– Потеряли?

– Сердечная недостаточность от перегрузок. Организм просто не выдержал, – ее голос дрогнул. – Официально – несчастные случаи во время учений.

Я почувствовал холодок в спине. Значит, методы Проводника действительно убивают людей.

– Почему вы мне это рассказываете? – спросил я.

Лариса отложила медицинские инструменты и села на стул рядом с кроватью:

– Потому что у меня был брат. Олег. Тоже мечтал стать гвардейцем.

– Что с ним случилось? – тихо спросил я.

– Два года назад поступил на курсы подготовки в Первую Гвардейскую армию. Инструктор там был из тех же, что и ваш Проводник – считал, что жестокость делает солдат сильнее.

Лариса встала и подошла к окну, глядя на двор Цитадели:

– Обучение проходило на засушливой планете, и однажды инструктор устроил группе «испытание на выживание». Он просто вышвырнул бедолаг без еды и воды в самой глубине пустыни со словами, что через три дня за ними вернется.

– И что произошло?

– На группу напала стая диких альпустынников. Обычно они избегают людей, но голод заставил их стать агрессивнее. Олег был ослаблен обезвоживанием и не смог дать отпор. Его взяли в плен и уволокли.

Голос Ларисы стал едва слышным:

– Только на следующие сутки инструктор вернулся и возбудил поисковые мероприятия. Олега быстро нашли. Даже еще живого, но изувеченного. Вот только он умер по дороге в госпиталь. Официальная причина – несчастный случай во время учений. А инструктор отделался лишь выговором.

Теперь я понимал, откуда бралась ее ненависть к методам Проводника. Она пыталась спасти других от судьбы своего брата.

– Лариса, мне очень жаль...

– Не надо жалеть, – перебила она. – Лучше будьте сами осторожны. Константин, – она повернулась ко мне, – а как вы сейчас себя чувствуете?

Я покрутил головой, подвигал руками. Боль, конечно, еще осталась, но чувствую, что уже вполне могу самостоятельно встать.

– Вроде полегчало.

– Странно, – медсестра засмотрелась на данные, отображаемые на медицинском оборудовании. – Ваши медицинские показатели… действительно необычные.

– А что именно необычного? – непонимающе я спросил.

– Пульс в покое – сорок восемь ударов в минуту. Это показатель профессионального спортсмена. Емкость легких превышает норму на тридцать процентов.

– Это странно?

– После таких нагрузок обычный человек без должной подготовки должен был умереть от сердечного приступа. И вчера вы были в критическом состоянии. Но ваш организм каким-то образом справился. Я сначала подумала, что вам чудом повезло. Однако вы гораздо сильнее, чем кажитесь.

– Значит, я смогу выдержать дальнейшие испытания? – спросил я.

– Физически – возможно, – Лариса встала и подошла к шкафчику. – Но Проводник не ограничивается физическими нагрузками. Он мастер психологического давления. Ломает людей морально, заставляет сомневаться в себе. Сейчас Проводник возьмется за следующую учебную группу, но вы продолжите обучение по программам, которые он утвердил.

Она достала небольшой пакет и протянула мне:

– Возьмите. Энергетические батончики и витамины.Уберите в свою тумбочку, на следующих испытаниях пригодится.

– А это разве не запрещено?

– Не переживайте. Ваши товарищи уже получили свои пакеты.

Она достала еще один пакетик:

– Это соли для регидратации. Растворяете в воде и пьете перед тренировками. Поможет избежать обезвоживания.

Медсестра села обратно и наклонилась ближе:

– Запомните – вам необходимо найти союзников среди курсантов. Держитесь вместе. Поодиночке против Проводника не выстоит никто.

Я сразу подумал о Кресте, который уже показал, что готов помогать товарищам. Девушка Лин из числа выносливых. Аэрион с Торгримом вроде тоже неплохие.

– А что с командованием? Неужели никто не видит, что происходит?

– Видят. Но считают, что цель оправдывает средства. «Элита должна проходить элитную подготовку», – процитировала она чьи-то слова. – К тому же Проводник дает результаты. На начальные курсы гвардейца действительно поступают лучшие из лучших, которые без проблем продолжают обучение.

– Те, кто выживает, – мрачно добавил я.

– Именно.

И тут я заметил, что в ее глазах стояли слезы, которые Лариса старалась сдержать.

– Что-то случилось?

– Прошу прощения, – она тут же вытерла рукой слезы. – Обещайте мне, что выживите. Станьте тем гвардейцем, которым хотел стать Олег.

– Обещаю, – серьезно ответил я.

Лариса проверила мои показатели еще раз и кивнула:

– Через два часа вас выпишут. Подождите здесь, я пока оформлю медкарту. Рекомендую поспать пока есть возможность.

Когда Лариса ушла готовить документы на выписку, я еще раз осмотрел палату. Зрение уже полностью вернулось, и рядом заметил поднос с заслуженным завтраком. Удивительно, но еда оставалась горячей, видимо на подносе был установлен какой-то постоянный обогреватель или устройство, удерживающее тепло.

После еды решил воспользоваться временем для связи с внешним миром. Управление нейродатчиком мысленными командами далось с трудом – голова все еще кружилась.

Первым делом проверил время. 10:30. Значит, весь день еще впереди. Были пропущенные звонки от Марины и текстовое сообщение от Креста: «Брат, когда совсем живим станешь, такой скажи мне хорошую новость. А то я испугался совсем, когда ты потерял сознание. И такой не переживай, отбор мы все прошли. Занятия через два дня начнутся, поэтому с лечением совсем не спеши». Это сообщение меня даже приободрило, поэтому тут же ответил Кресту, чтобы не волновался.

А что насчет Марины? Позвонить или написать сообщение? Хотелось еще немного поспать, но слышать ее голос хочется больше.

– Кость? – ответила она после первого же гудка. – Приветик! Ну, наконец-то! Что у тебя стряслось?! На звонки не отвечаешь. А Игорь вчера вечером сказал, что тебя в больницу положили. Я уже начала волноваться, что ты снова в кому провалился.

– Привет, Марин, – ответил я. – Со мной все хорошо. Начались веселенькие будни молодого бойца, два дня подряд была убойная физ. подготовка, а сегодня вот отсыпаюсь, – полушутливым тоном попытался увильнуть от неприятной темы. – А кто такой Игорь?

– Брат мой, я про него уже рассказывала. Тоже проходит начальные курсы гвардейца. У тебя точно все в порядке? Почему в больницу положили? – Голос Марины был тревожным.

– У меня все хорошо. Вот только тренировки оказались жестче, чем ожидал. Сейчас и правда в медпункте лежу, – я решил все же признаться.

– Ты не ранен?

– Не ранен. Просто переутомление, – я не хотел пугать ее подробностями о методах Проводника.

– А я же говорила! Без генной модификации ты не сможешь сдать нормативы! – в ее голосе звучали одновременно облегчение и упрек. – Почему ты не послушался?

– Какой модификации? – искренне удивился я.

– Как какой? Я же тебе рассказывала... Хотя нет, кажется, не успела. Кость, у людей, которые служат в Гвардии, есть специальные генетические улучшения. Повышенная выносливость, быстрая регенерация, устойчивость к стрессам.

Это было новостью. Значит, большинство моих товарищей имели биологические преимущества, о которых я даже не подозревал. Впрочем, даже с модификациями многие не справились.

– А откуда ты это знаешь?

– Изучаю историю Империи в школе. Программа генной модификации военных была введена триста лет назад после начала войны со Сквижским Королевством. Слишком большие потери несла обычная армия.

– И что, все военные модифицированы?

– Нет, только гвардейцы. Просто у тебя отсутствуют модифицированные гены, поэтому сильно удивилась, когда ты про Гвардию заговорил... – она замолчала.

– Без модификации разве сложно будет?

– Я не знаю, – Марина медленно поговорила. – Мой брат сначала в АНС записывался, а затем начались реформы. Он не смог сдать нормативы, поэтому ему пришлось пройти генную модификацию. И даже с ней не сразу сдал вступительные испытания. Я очень удивилась, когда Игорь сообщил, что у тебя с первой попытки получилось.

– Может, я модификацию уже прошел? В больнице делали множество процедур...

– Возможно... Хотя нет, тогда бы это было указано в твоей медицинской карте. Я же ее читала. У тебя помечено «модификация отсутствует».

Странно. Если у меня нет генетических улучшений, откуда такая выносливость? Лариса тоже удивлялась моим физическим показателям. Марина говорит, что даже с модификацией ее брат с трудом сдал нормативы. А я сдал с первой попытки. Без модификации. После двух месяцев комы.

– Марина, а что из себя представляет эта генная модификация?

– Ничего страшного. Просто отправляют на безболезненную процедуру, которая занимает около недели. Геном корректируют с помощью специальных нановирусов.

– Звучит не очень приятно...

– Зато потом ты сможешь выдерживать любые нагрузки! Кость, а может, тебе стоит прямо сейчас попросить об этой процедуре? Чтобы не мучиться дальше?

Предложение было заманчивым. Генетическая модификация решила бы проблемы с физической подготовкой. Но что-то останавливало меня.

– Не знаю... А вдруг это как-то повлияет на мою память? Врачи говорили, что амнезия может быть связана с особенностями мозга.

– Не должно. Модификация затрагивает только мышечную систему, обмен веществ и некоторые другие функции. Мозг не трогают.

– Тогда почему меня сразу не отправили на эту процедуру?

– Хороший вопрос, – задумалась Марина. – Может быть, есть медицинские противопоказания?

– А ты можешь узнать больше об этой модификации? Кто ее проводит, где, какие есть требования?

– Конечно! У меня есть знакомая на биологическом факультете. Она изучает военную генетику. Завтра же с ней поговорю.

– Спасибо, ты мне очень помогаешь, – искренне сказал я.

– Это ж само собой! – в голосе Марины появились теплые нотки. – У тебя время есть? Можешь рассказать, как прошли вступительные испытания?

– Ага, тут командир жуткий попался, он с далеких систем прилетел, вояка какой-то. Так вот, позавчера при первой же встрече отправил на марафон пятьдесят километров. Бегали по нормативу императорских гвардейцев. Естественно, мы не осилили дистанцию даже в боевом костюме Скаут-3, поэтому в качестве наказания этот костюм забрали, – спокойно рассказывал о том жутко дне, как будто это происходило не со мной.

– Скаут-3 еще просто не выдавали, – рассмеялась Марина, – броню торжественно вручают только после прохождения начальных курсов гвардейца. Ее же потом всю жизнь носят. А вам так, скорее всего, дали поносить, оценить возможности нового вооружения. У Игоря было тоже самое.

– Вот оно что… А то вчера уже занимались без каких-либо поблажек и в обычной тканевой одежде. Хотя… и правда. Я не заметил никого, кто ходил в этом Скауте. Получается, ты права. Кстати, у меня же появился новый напарник, сильнющий ужас… – и еще в течение часа я делился впечатлениями первых двух дней начальных курсов гвардейца. Даже не заметил, как пролетело время.

– Кость, а когда тебя выпишут? Может, встретимся на КПП? Я соскучилась.

– Я тоже соскучился. Но я пока не знаю, когда отпустят. Вроде неделя есть, но не уверен, что встречи разрешены.

– Тогда я буду ждать твоих звонков. Обещай, что будешь регулярно выходить на связь. А то я волнуюсь.

– Обещаю. Марина... спасибо, что не бросаешь меня.

– Глупый, – засмеялась она. – А кто тебя бросит? Ты мне очень дорог. Знай это.

Сердце забилось чаще от ее слов:

– Ты мне тоже дорога, Марина. Очень.

– Тогда береги себя ради меня. И обязательно звони.

После разговора на душе стало легче. Несмотря на все испытания, у меня были люди, которые обо мне заботились. Марина в городе, Лариса в медпункте, Крест среди товарищей.

Но вопрос о генетической модификации не давал покоя. Если у меня действительно нет биологических улучшений, то откуда берется выносливость? Жалко, что Дмитрий до сих пор не вернулся из командировки. Он точно смог бы прояснить ситуацию. В больнице же рассказал правду о моем происхождении, что я точно не путешественник во времени, а результат какого-то секретного проекта. Но по нейродатчику обсуждать эту тему с ним не хочется.

В палату вернулась Лариса с документами на выписку:

– Готовы возвращаться к «учебе»? – иронично спросила она.

– Лариса, а вы знаете что-нибудь о генной модификации для военных?

– Конечно. А что вас интересует?

– У меня в медкарте написано «модификация отсутствует». Но при этом я выдерживаю нагрузки лучше многих товарищей. Как это возможно?

Лариса нахмурилась и снова взяла мой планшет с результатами анализов:

– Действительно странно. Ваши показатели соответствуют модифицированному организму, но генетических маркеров нет.

– Что это может означать?

– Либо анализы ошибочны, либо с вами что-то делали в больнице. Какие процедуры вы там проходили?

– Не помню точно. Много всего. Доктор Хоуп говорил об «оптимизации организма».

– Хоуп... – задумчиво повторила Лариса. – Слышала это имя. Он специализируется на экспериментальных методах лечения. Возможно, применил к вам какую-то новую технологию.

– И это хорошо или плохо?

– Пока что хорошо. Вы выживаете там, где другие ломаются. Но я бы на вашем месте выяснила, что именно с вами делали. Чтобы знать о противопоказаниях.

Лариса подписала выписку и протянула мне:

– Теперь официально вы здоровы и готовы к дальнейшей службе, – медсестра протянула мне небольшую плотную сумку. – Также возьмите с собой вот этот набор со всеми необходимыми медикаментами.

Покидая медпункт, я чувствовал себя совершенно по-другому. Не только физически восстановленным, но и морально подготовленным к дальнейшим испытаниям.

Возвращение в казарму после медпункта стало для меня настоящим культурным шоком. Если белоснежные стены и стерильная тишина лечебного заведения действовали успокаивающе, то серые бетонные стены жилого блока и постоянный гул вентиляции напоминали о суровой реальности военной службы.

У входа в казарму меня встретил дежурный по роте – сержант из Второй армии по имени Мозиль, который прошел отбор Проводника несколько дней назад.

– Константин Аппогеев? – уточнил он, сверившись с планшетом. – Проходите, покажу вашу временную койку. Ваша учебная группа сейчас на восстановительных занятиях в спортзале. Проводник считает, что после его «экзамена» вам нужно постепенно возвращаться к нормальным нагрузкам.

Мы прошли по длинному коридору с дверями небольших жилых комнат.

– А почему в казарме так тихо? – поинтересовался я.

– Сейчас самое спокойное время, – объяснил Мозиль. – Ваши товарищи восстанавливаются после отбора. Группа «Б» на полевых выходе до вечера. А новая группа «Г» только что прибыла к Проводнику на «знакомство» – сейчас майор проводит с ними тот же отбор, что и с вами два дня назад.

Значит, адский цикл продолжается. Где-то сейчас новые курсанты бегут свои первые пятьдесят километров и не подозревают, что их ждет впереди.

Моя комната выглядела катастрофически тесной – двадцать восемь квадратных метров, в которых каким-то чудом уместили шесть железных двухъярусных коек, один большой металлический шкаф, двенадцать узких тумбочек и двенадцать табуреток. Проходы между кроватями составляли не больше полуметра, так что развернуться двум людям одновременно было практически невозможно. Спартанская обстановка была нарушена только стопкой писем на моей тумбочке.

– Письма пришли вчера и сегодня утром, – пояснил дежурный. – До обеда можете спокойно разобрать вещи и отдохнуть. В четырнадцать тридцать ваша группа вернется на обед.

Когда Мозиль ушел, я с любопытством подошел к тумбочке. Письма были выполнены на обычной бумаге и картоне – это выглядело анахронизмом в мире высоких технологий.

«Интересно, зачем в эпоху голографических носителей кто-то использует такие архаичные материалы?» – подумал я, беря в руки первый конверт.

Вскоре предположил, что обычная бумага и картон стоили значительно дешевле голографических материалов, поэтому для служебной корреспонденции, уведомлений и массовых рассылок их использование было экономически оправданным.

Первое письмо оказалось официальным уведомлением о зачислении на курсы. Сухой канцелярский язык сообщал о том, что я, рядовой Константин Аппогеев, принят в состав пятого потока начальных курсов гвардейца на двенадцать месяцев.

Второе письмо было более информативным – подробная памятка курсанта с распорядком дня, правилами поведения и структурой подразделения. Читая его, я наконец начал понимать масштаб того, во что ввязался.

«Значит, в каждом взводе сорок человек, – размышлял я, изучая документы. – А из нашей группы осталось только шестнадцать. Получается, нас объединят с выжившими из других групп».

Этот факт немного успокаивал. Методы Проводника казались чудовищными, но, если они применялись ко всем группам, значит, система работала именно так, как задумано. Отсев составлял почти девяносто процентов – колоссальный показатель, но, видимо, именно так и должны готовить элитные войска.

Третье письмо оказалось личным – от Креста. Корявым почерком дварн сообщал, что «соскучился» и «ждет, когда брат поправится». В конце было добавлено: «Проводник теперь новых салаг тренирует. Мы отдыхаем!»

А зачем мне он письмо оставил? Через нейродатчик разве нельзя было отправить сообщение?

Посмотрев на часы, я понял, что у меня еще есть время спокойно все разложить. Размещение это было хоть и временным, но надо же было вещи куда-то сложить.

Пакетики с солью и витаминами сразу убрал на видное место, чтобы о них не забывать, а содержимое медицинской сумки решил изучить внимательнее. Уж больно любопытно, до чего дошел прогресс.

Благо, к каждому лекарству прилагалась инструкция, поэтому разобраться в значимости применения того или иного средства не составило труда.

В основном, все предназначалось при различных переломах, вывихах и порезах. Но имелись также и более продвинутые вещи. Наука в этой области заметно продвинулась вперед, появились ведь универсальные медицинские средства первой помощи такие, как медлем-гель, который совмещает в себе и жгут с бинтом, и обезболивающее с дезинфицирующим раствором, не говоря уже про успокоительный эффект, а запах, подобный нашатырному спирту.

Также имелись более простые вещи. Забавно, но и в этом мире есть такое вещество, как зеленка. Ну, это я ее так назвал, потому что она была такой же зеленой и использовалась в медицинских целях точно также и по таким же причинам, но вот по химическим свойствам немного отличалась. Зато смывалась она тоже невероятно плохо.

Изучение современных лекарств прервал стук в дверь. В комнату заглянул незнакомый курсант – крепкий парень лет двадцати пяти с дружелюбной улыбкой.

– Ты Константин? – спросил он. – Я Ундвиг Бовин, из группы «Б». Слышал, что тебя в медпункт увозили. Как дела?

– Нормально, – ответил я, убирая лекарства в сумку. – Переутомление было. А ты откуда взялся? Разве группа «Б» не на полевом выходе?

– Мне повезло – освобожден от полевых занятий по медицинским показаниям. В самом конце вступительных испытаний подвернул лодыжку, – Ундвиг показал эластичный бинт на ноге. – Сначала думал, что само пройдет, но по результатам медосмотра врач запретил физические нагрузки сроком на три дня. Поэтому сижу тут в казарме, скучаю.

Он прошел в комнату и сел на стул:

– Ты не против, если поговорим? А то тут народ не очень общительный. Все боятся, что скажут что-то не то и попадут под раздачу инструкторов.

– Конечно, не против. А ты откуда?

– Из АНС, как и большинство здесь. Служил в системе Альфа Центавра, занимался патрулированием торговых путей. Скучная работа, честно говоря. Поэтому и решил в Гвардию перевестись.

– А испытания Проводника как прошел? – поинтересовался я.

Лицо Ундвига помрачнело:

– Еле выжил. Из нашей группы осталось только одиннадцать человек из ста пятидесяти. Этот майор просто машина какая-то для отсеивания слабых. Хотя учебных мест для всех же не хватит, а благодаря ему здесь и правда собираются лучшие из лучших. Только цена этого успеха…

Ундвиг замолчал, явно вспоминая что-то неприятное.

– А что дальше будет? – поинтересовался я. – В письмах общая информация, а хотелось бы знать подробности.

– Послезавтра нас объединят с другими выжившими группами. Сформируют полноценные роты из восьми взводов. Потом начнется основная программа подготовки.

– Какая программа?

– Физическая подготовка, тактика, изучение оружия, боевое слаживание. Плюс теоретические дисциплины – история Империи, военное дело, техника. В общем, полный курс молодого бойца, только в ускоренном режиме.

Бовин достал из кармана сложенный лист бумаги:

– Вот, это неофициальная программа. Один из лейтенантов-инструкторов дал почитать. Двенадцать месяцев интенсивной подготовки, после чего присвоение гвардейского звания и распределение в боевые части.

Я изучил документ. Программа действительно была насыщенной – по двенадцать часов занятий в день, включая выходные. Физическая подготовка, стрельбы, тактические учения, теория.

– Впечатляет, – признался я. – А Проводник будет нас все время… тренировать?

– Нет, он только первичный отбор проводит. И то не у всех. Дальше с нами будут работать другие инструкторы. Но говорят, что Проводник периодически будет проводить контрольные проверки. И если кто-то его не устроит…

– Отчислят?

– В лучшем случае. В худшем – отправят на самые опасные задания в качестве «дополнительной подготовки». Но это только слухи. Проводник же в начале месяца принял дела и должность начальника комплекса «Гвардеец», а сами курсы только два месяца назад появились. В Четвертую армию, оказывается, очень много желающих попасть.

– Ундвиг, а среди курсантов есть какая-то иерархия? Лидеры, группировки?

– Пока формально нет, но неформально уже начинает складываться. Те, кто служил в других Гвардейских армиях, держатся особняком. Считают себя элитой. Военнослужащие из АНС – это основная масса. А есть еще несколько загадочных типов, про которых никто ничего не знает.

– Загадочных?

– Ну, например, есть один парень – Кристиан Нинатслав. Физическая подготовка у него просто фантастическая, но откуда он и что делал раньше – никто не знает. Держится в стороне от всех, тренируется в одиночку.

Кристиан Нинатслав. Это имя... Где я его слышал? Точно… В больнице. Пациент, которого не было в базе данных. Золотистые волосы, паника в глазах. Доктор Хоуп сказал, что я его выдумал. Значит, он реален. Он здесь. И тоже прошел отбор.

– А твой напарник Крест откуда? – поинтересовался Бовин. – Говорят, что уже старик, а утром я его увидел на полосе препятствий впереди всех.

– Крест, как я понял, вообще пятьсот лет в Гвардии отслужил и всю жизнь со сквигами воевал.

– Ого, – удивился собеседник. – А как так? Почему его сразу в Четвертую Гвардейскую не взяли? Зачем ему вообще эти курсы?

– Не знаю. Проводник что-то говорил про то, что Крест сотню лет назад ушел из Гвардии. Может поэтому?

– Хм, странно. А он адекватный хоть?

– Своеобразный, я бы сказал. Но вполне надежный, он очень хороший товарищ.

– Понял, ну, дварны вообще отличные солдаты. Выносливые, верные, не паникуют в критических ситуациях. У нас в АНС с ними работать было одно удовольствие.

Мы проговорили еще около часа, обсуждая предстоящую подготовку и делясь впечатлениями от первых дней службы. Ундвиг оказался неплохим собеседником – открытым, но не навязчивым, с хорошим чувством юмора.

Благодаря Бовину я даже понял смысл письма от Креста. После зачисления на курсы курсантам в первую очередь отключают некоторые функции нейродатчика, предназначенные для коммуникации с другими людьми. Причем эти ограничения работают исключительно в пределах учебного военного комплекса. Тут какие-то особые вышки стоят, блокирующие связь у заданного перечня нейродатчиков. Меня, видимо, еще отключить не успели, но скоро это произойдет, поэтому надо будет Марину заранее предупредить. Хотя ее брат Игорь как-то связывается с ней, значит, полной изоляции не будет.

Когда Ундвиг ушел, я решил изучить памятку курсанта. Один из листов содержал расписание занятий на ближайшую неделю. Подъем в шесть утра, отбой в двадцать два. Между ними – непрерывная череда тренировок, занятий и мероприятий.

Ничего, выдержу. Если справился с испытаниями Проводника, то и с обычной программой подготовки справлюсь.

Но внутреннее чутье подсказывало, что «обычной» эта программа будет только по названию. Раз Четвертую Гвардейскую армию планировали превратить во второй Императорский полк, то и требования будут соответствующие.

Я сложил документы в шкафчик и посмотрел на часы. 14:20. Скоро обед, где я смогу, наконец, встретиться со своей учебной группой и узнать, как товарищи пережили период восстановления.

«Странная судьба, – подумал я, готовясь идти в столовую. – Три месяца назад я только прибыл в этот мир и ничего о нем не знал. А теперь готовлюсь стать гвардейцем Империи».

Глава 29. Начало учебы

Столовая располагалась в соседнем здании и представляла собой просторный зал с рядами длинных металлических столов. Несмотря на утилитарный дизайн, здесь царила более расслабленная атмосфера, чем в остальных частях Цитадели – курсанты могли спокойно разговаривать, смеяться, обмениваться новостями.

Я взял поднос и встал в очередь за едой. Меню было простым, но питательным – мясо с гарниром, суп, салат, компот. Порции большие, явно рассчитанные на людей, которые тратят огромное количество энергии на тренировки.

– Брат! Совсем живой стал! – раздался знакомый голос за спиной.

Я обернулся и увидел Креста с подносом в руках. Дварн выглядел бодро и радостно, недельная щетина обрамляла его упитанное лицо, а жизнерадостные глаза блестели.

– Крест! Как дела? Как восстановительные занятия прошли?

– Совсем хорошо такие дела! Нас инструкторы не мучили, разминка была совсем легкая такая. Плавание, растяжка, массаж даже делали. Совсем как ленивые тюлени на солнышке валялись, только нам еще и рыбку в рот не клали, – засмеялся он. – А как ты себя чувствуешь? Лариса говорила, что ты быстро поправился такой.

– Да, все нормально. Она хорошая, эта Лариса. Помогла мне.

– Ага, она всем помогает. Хорошая девочка такая, – кивнул Крест. – Пойдем к нашему столу, там все уже сидят.

Мы направились к столу в дальнем углу зала, где уже собрались знакомые лица. Лин сидела прямо, методично поедая суп, даже во время еды она сохраняла военную выправку. Аэрион выглядел гораздо лучше, чем вчерашним днем – эльнарская выносливость помогла ему быстро восстановиться. Торгрим что-то увлеченно рассказывал остальным, размахивая ложкой.

– Костя! – обрадовалась Лин, увидев меня. – Как самочувствие?

– Спасибо, все хорошо. А как у вас дела?

– Отдыхали, как положено, – ответил Аэрион. – Инструкторы были вполне разумными. Никто не пытался нас убить на тренировках.

– Да, совсем другое дело, – добавил Торгрим. – Но это только временно. Когда начнется настоящая программа подготовки, то опять будут изнуряющие тренировки. Я обмолвился парой слов с товарищем из первого потока, так он рассказал.

Я сел рядом с Крестом и принялся за еду. Было приятно снова оказаться среди товарищей, с которыми прошел через ад первых испытаний.

– А что с остальными из нашей группы? – поинтересовался я.

– Володю Кузнецова отчислили, – сообщила Лин. – Врачи сказали, что организм не выдержал нагрузок. Его еще лечат в медпункте, но домой отправят.

– Жалко, – мрачно заметил Аэрион. – Но он хотя бы остался жив.

– Из ста пятидесяти нас осталось только шестнадцать, – добавил Торгрим. – Чудовищный отсев.

– Зато мы такие теперь элита! – жизнерадостно заявил Крест. – Проводник говорил, что только самые лучшие проходят его отбор.

– Ага, но есть всегда кто-то лучше. Например, вон там сидит один интересный тип, – Торгрим кивнул в сторону дальнего стола, где в одиночестве ел высокий парень с золотистыми волосами. – Кристиан Нинатслав. Тоже из нашего потока, но держится особняком.

Я посмотрел в указанном направлении и узнал того самого загадочного «сумасшедшего» из парка научно-исследовательского центра нейроволновой хирургии имени Штайнера.

Кристиан ел медленно и методично, время от времени поглядывая по сторонам. Когда наши взгляды встретились, он слегка кивнул в знак узнавания.

– А что с ним не так? – спросил я.

– Не знаем точно, – пожала плечами Лин. – Держится отдельно от всех, тренируется по индивидуальной программе. Физические показатели впечатляющие – работает на турнике лучше инструкторов.

– Ух ты… Кстати, я с ним уже встречался, – признался я. – В парке больницы, еще до службы.

– Ого, и что он за человек? – заинтересовался Торгрим.

– Странный. Показался мне… подозрительным. Но точно сказать не могу.

– Может, просто скромный такой? – предположил Крест. – Как сова, что днем спит, а ночью на охоту выходит. Совсем своя жизнь у каждого.

– Или высокомерный, – буркнул Аэрион. – Наверняка считает себя лучше остальных. Из тех, кто думает, что все вокруг недостойны его внимания.

– Не надо про людей совсем плохо думать, – миролюбиво сказал Крест. – Может, у него свои такие причины держаться в стороне. Как ежик в тумане – вроде колючий, а на самом деле просто путь ищет.

– Но что Кристиан тут делает? – спросил я. – Он мне говорил, что лечится в больнице…

Товарищи непонимающе переглянулись. Никто не знал наверняка.

– Кость, а вы не родственники? – спросил Аэрион, всматриваясь в Нинатслава. – У вас лица прям одинаковые.

– Не родственники, я сам удивился, когда впервые его увидел. Ну, хватит о нем. Нас-то дальше, что ждет? – поинтересовался я. – Мне в казарме рассказывали про объединение групп.

– Послезавтра утром объединят выживших из разных групп в полноценные взводы по сорок человек, – четко ответила Лин. – Стандартная процедура формирования боевых единиц. Затем начнется основная программа подготовки.

– Двенадцать месяцев каторжного труда, – мрачно добавил Торгрим. – Физподготовка, тактика, оружие, теория. По двенадцать часов в день без передышки. Половина не выдержит такого темпа.

– Да ну тебя! Зато потом станем настоящими гвардейцами! – с энтузиазмом возразил Крест. – Будем такие Империю защищать! Как богатыри из сказок, но только с лазерными мечами!

– Это если выживем, – пессимистично заметил Торгрим. – Статистика отсева на основном курсе тоже не радует.

– Конечно выживем! – заявил Аэрион. – Мы уже доказали, что сильнее большинства. Самое страшное позади, дальше будет только лучше!

– Выживем, – спокойно подтвердил я. – Главное – держаться вместе и не терять боевой дух.

Товарищи переглянулись, и я увидел в их глазах смесь надежды и сомнения. Испытания Проводника действительно были ужасными, но все мы понимали – это только начало.

Когда мы заканчивали обед, к нашему столу подошел Кристиан Нинатслав. Вблизи он выглядел еще более внушительно – высокий, мускулистый, с пронизывающим взглядом зеленых глаз.

– Константин, – обратился он прямо ко мне, игнорируя остальных. – Как дела? После нашей встречи в парке я не ожидал увидеть тебя здесь так быстро.

– Да, все быстро получилось, – ответил я, чувствуя, как напряглись товарищи. – Я тебя тоже не ожидал увидеть. Хотел еще в больнице навестить, но в регистратуре сообщили, что ты уже пять лет назад выписался, а мне говорил совсем другое.

– Ты меня явно неправильно понял, потому что в больнице Штайнера я никогда не лечился, а его заповедник посещаю где-то раз в месяц из любви к природе. Мы просто случайно встретились.

Странно, конечно, ведь я отчетливо помнил его слова, еще и переспрашивал по несколько раз. И кто из нас теперь сумасшедший?

– И все же, – продолжил Нинатслав. – Как такое возможно? Списки на зачисление в пятый поток были утверждены еще месяц назад. Как ты смог сюда попасть? Как ты проскочил очередь? А то желающих вступить в Гвардию оказалось уж больно много, особенно из этих армейцев АНС, – с какой-то странной усмешкой выговорил последние слова.

– Да я и сам не знаю, как так вышло, – замялся я.

У меня были к нему практически те же вопросы, но от холодного высокомерного тона старого знакомого все мысли куда-то испарились. Кто он? Откуда он? Когда-то это было важно, но не теперь, потому что думал лишь о себе. Так-то Кристиан прав, это Марк, видать, протолкнул меня в будущие гвардейцы. Но зачем?

– Интересно, – Кристиан наклонил голову. – Значит, у тебя есть влиятельные покровители. Или ты сам не тот, за кого себя выдаешь, Константин… Аппогеев.

Он назвал мою фамилию с особой интонацией, словно пробуя ее на вкус. В его голосе послышались подозрительные нотки, а глаза наполнились презрением.

– Я не выдаю себя ни за кого, – сказал я. – Просто хочу служить Империи.

– Конечно, – кивнул Кристиан. – Все мы хотим служить. Ну, буду рад тебя увидеть в рядах Гвардии вместе со мной, – Нинатслав, не изменив своего взгляда, протянул мне руку.

Так и познакомился второй раз с таинственным «сумасшедшим», правда, на этот раз он оказался уже не столь дружелюбным, каким был ранее в том парке. Из-за чего бы?

Кристиан развернулся и ушел, оставив за собой тягостное молчание.

– Странный тип, – проговорил Торгрим. – И откуда он знает твою фамилию?

– Из документов, наверное, – неуверенно ответил я.

– Крест, а ты что думаешь? – спросила Лин у дварна.

– Думаю, что люди совсем разные бывают, – пожал плечами Крест. – У каждого свои тараканы в голове. Главное – скоро у нас совсем новая жизнь начнется. Объединение групп, новые товарищи, настоящая подготовка. Вот увидишь – все будет хорошо совсем!

Я кивнул, стараясь выглядеть уверенным. Но взгляд Кристиана и его подозрительные вопросы не выходили из головы. Наша встреча в парке больницы тоже была странной – он явно знал о птицах больше, чем говорил. Кто он такой? И почему проявляет ко мне такой интерес?

После обеда меня вызвали на обязательную процедуру деактивации нейродатчика, что было вполне ожидаемым. Ундвиг Бовин предупреждал об этом еще вчера – всем курсантам после зачисления блокируют связь с внешним миром в пределах учебного комплекса. Естественно, я не забыл отправить сообщение Марине, чтобы она не волновалась.

Дождавшись своей очереди, я зашел в кабинет, напоминающий операционную – стерильные белые стены, множество непонятных приборов, тишина, нарушаемая только гулом вентиляции.

– Ложитесь на кушетку, – распорядился техник в белом халате. – Голову не поворачивайте, смотрите строго вверх.

К моей голове подключили десятки тонких проводов, создавая что-то вроде электронной паутины. Затем надо мной опустилась массивная установка, напоминающая гибрид магнитно-резонансного томографа и рентгеновского аппарата.

– Процедура занимает пять минут, – объяснил техник. – Будет небольшое покалывание в области затылка. Это нормально.

Установка загудела, и я почувствовал слабые электрические импульсы, пробегающие по коже головы. Действительно, ощущения были не болезненными, скорее необычными.

– Готово, – объявил техник через пять минут. – Теперь функции вашего нейродатчика ограничены в пределах комплекса. Связь с внешним миром заблокирована до окончания курсов или специального разрешения командования.

Врачи были неразговорчивыми, поэтому принцип работы мне так и остался непонятен. Но результат ощущался сразу – при попытке набрать номер Марины устройство выдавало сообщение об ограничении доступа.

Процедура заняла больше времени, чем ожидал, и когда я вышел из здания, день клонился к вечеру. Поскольку объединение групп должно состояться только послезавтра, а другие учебные группы еще формировались, нам разрешили свободное перемещение по учебному военному комплексу «Гвардеец», который располагался в ста километрах от Цитадели.

Я решил воспользоваться возможностью и лучше изучить место, где предстояло провести следующий год. К тому же, после процедуры с нейродатчиком хотелось размяться и подышать свежим воздухом.

«Гвардеец» оказался огромным – несколько концентрических колец зданий, соединенных переходами и туннелями. В центре возвышалось высотное здание, где располагалось командование, а по периметру тянулись казармы, учебные корпуса, спортивные сооружения и технические службы.

Воздух был наполнен звуками тренировок – где-то кричали команды инструкторов, где-то раздавались выстрелы с полигонов, где-то гремели взрывы учебных гранат. Комплекс жил своей особой жизнью, подчиненной строгому распорядку и военной дисциплине.

Я направился к спортивному городку, где вчера проходили наши мучительные испытания. Сейчас, в вечернее время, здесь тренировались курсанты других групп – те, кто уже прошел отбор Проводника и занимался по основной программе.

Подойдя к турникам, я застыл от изумления. На одном из снарядов занимался Кристиан Нинатслав, и то, что он делал, не укладывалось в рамки человеческих возможностей.

Сначала я подумал, что ошибся – может быть, это кто-то другой? Но золотистые волосы и знакомый профиль не оставляли сомнений. Я спрятался за угол здания, чтобы понаблюдать незаметно.

Кристиан висел на турнике на одной руке – правой – и медленно, без малейших рывков или покачиваний, начал подтягиваться. Мышцы его обнаженного торса работали как точный механизм, каждое волокно было отчетливо видно под кожей. Движение было настолько плавным, что казалось, будто его поднимает невидимый механизм.

Достигнув верхней точки, он не остановился. Вместо этого Кристиан начал поворачивать кисть, перехватывая турник таким образом, что его тело оказалось не под перекладиной, а сбоку от нее. Я наблюдал, как он медленно, сантиметр за сантиметром, разворачивается в воздухе.

И тут началось самое невероятное – он стал медленно выжимать себя вверх, поднимаясь над турником все на той же одной руке. Это упражнение требовало не только колоссальной силы, но и абсолютного контроля над каждой мышцей тела.

«Это невозможно, – думал я, не в силах оторвать взгляда. – Даже с генетической модификацией такое недостижимо. Я видел сильных людей, но это...»

Достигнув полного выхода силы, когда его пояс оказался на уровне турника, Кристиан замер на несколько секунд в этой позиции, демонстрируя абсолютную неподвижность. Затем начал медленно опускаться, повторяя все движения в обратном порядке с той же механической точностью.

Закончив упражнение на правой руке, он без передышки перехватился левой и повторил всю последовательность. И так – раз за разом с механической точностью и невозмутимым спокойствием, словно отрабатывая заученную программу. Всего я насчитал по пять таких циклов на каждую руку.

Весь комплекс занял около десяти минут, но за это время я понял – передо мной не просто физически сильный человек. Это было что-то за гранью человеческих возможностей.

Я стоял за углом здания, наблюдая за этим зрелищем, и в голове роились мысли. В моих снах Император тоже обладал нечеловеческими физическими способностями. Он мог сражаться часами без устали, поднимать невероятные тяжести, двигаться с такой скоростью, что противники не успевали реагировать.

«А что, если?..» – страшная догадка начала формироваться в сознании.

Кристиан был похож на меня внешне – настолько, что Аэрион сразу это заметил. У него были те же зеленые глаза, те же черты лица, даже рост был примерно одинаковым. Но его физические возможности превосходили все мыслимые пределы.

«Может быть, мы связаны как-то? Может быть, он тоже видит сны о прошлом? Или…»

Ужасная мысль пронзила сознание: «А что, если я не единственный, кто получил воспоминания Императора? Что, если существует несколько людей с похожей внешностью и способностями? Что, если это часть какого-то эксперимента? Клонирование? Тогда не исключено, что мы с Нинатславом не единственные копии Императора».

Вспомнились слова Марины о том, что мой нейродатчик заранее был подготовлен. А заинтересованность Марка моей личностью подтверждают предположение Дмитрия: «ты – объект некоего научно-исследовательского проекта. Рожденный в этом мире, но под грифом «чрезвычайная важность»».

Нет, стоп. Успокоиться. Проанализировать факты.

Факт первый: Кристиан выглядит как я, но старше и с золотистыми волосами.

Факт второй: Его физические способности превосходят человеческие.

Факт третий: Мудрец говорил, что я должен спасти мир. Но от кого? Может, не я один «спаситель»?

Дмитрий сказал: «Ты – объект эксперимента». Марк протолкнул меня в Гвардию. Доктор Хоуп «оптимизировал» мой организм.

А Кристиан... он уже прошел через это? Или он – конкурент? Враг?

Кристиан закончил свой комплекс упражнений и начал остывать, выполняя растяжку. Я решился подойти к нему.

– Впечатляющая тренировка, – сказал я, выходя из-за угла.

Он обернулся без видимого удивления, словно знал о моем присутствии с самого начала.

– Константин, – кивнул он, надевая футболку. – Не устал стоять там? Мог бы сразу подойти.

– Эмм… Просто не мог поверить тому, что вижу, – честно признался я. – Такие упражнения... это вообще возможно для обычного человека?

Кристиан внимательно изучил мое лице, словно пытаясь что-то разглядеть:

– Возможно, если знать, как правильно тренироваться.

В его голосе прозвучала какая-то недосказанность.

– Кристиан, можно вопрос? – решился я. – Откуда у тебя такие способности? И почему мы так похожи?

Он замер, полотенце застыло в его руках.

– Интересный вопрос. А ты сам как думаешь? – в его зеленых глазах мелькнула какая-то насмешка. – Может быть, мы родственники? Или случайно оказались похожими?

– Я не знаю. У меня проблемы с памятью. Но иногда мне снятся странные сны…

– Сны? – Кристиан наклонил голову, его интерес стал очевидным. – Какие сны?

– Про войну. Про древние времена. Про человека, который обладал невероятной силой и сражался с армиями врагов.

Несколько секунд Кристиан молчал, изучая мое лицо. Потом медленно кивнул:

– Понятно. Константин, дам тебе совет – не рассказывай об этих снах никому. Особенно военным врачам или психологам. Поверь, это не пойдет тебе на пользу.

– Ты знаешь что-то, да? – настаивал я. – Ты понимаешь, что происходит?

– Понимаю больше, чем ты думаешь, – серьезно ответил Кристиан. – Но не все можно объяснить словами. Некоторые вещи нужно понять самому.

Он собрал свои вещи и направился к выходу из спортгородка. Я пошел рядом, нам же все равно идти в одну казарму.

– Кристиан…

– Можно просто Крис, – перебил меня он.

– О, хорошо… Крис, в больнице ты говорил, что лечишься. Но сегодня сказал, что никогда там не был. Почему?

– Потому что нельзя правду говорить всем подряд, – ответил он. – Тогда я не знал, кто ты такой. Теперь знаю больше.

– И кто же я такой?

– Человек, которому предстоит сделать выбор. Остаться обычным курсантом или стать тем, кем должен стать.

Загадочность его слов раздражала, но в то же время завораживала.

– А ты кто? – спросил я прямо.

– Я тот, кто уже сделал свой выбор, – Кристиан остановился у входа в казарму. – Кость, запомни – в этом мире далеко не все является тем, чем кажется. Не доверяй никому слепо. Особенно тем, кто слишком заинтересован в твоей судьбе.

– Ты имеешь в виду Марка?

– Не только его. У тебя есть покровители, о которых ты даже не подозреваешь. И есть враги, которые хотели бы избавиться от тебя. Будь осторожен.

С этими словами он направился к своему блоку казармы, оставив меня наедине с тревожными мыслями.

Возвращаясь в свою комнату, я пытался осмыслить разговор с Нинатславом. Его предупреждения звучали как сцены из шпионских фильмов, но интуиция подсказывала – он говорит правду.

Покровители, о которых я не подозреваю. Враги, которые хотят избавиться от меня. Выбор, который предстоит сделать. Что все это означает?

И главное – что за связь между нами? Почему мы так похожи? Почему у него такие невероятные способности? И почему он знает о моих снах больше, чем говорит?

Когда умывался, я долго изучал свое отражение в зеркале. Зеленые глаза, темные волосы, определенные черты лица. Потом вспомнил лицо Кристиана и понял – сходство действительно поразительное. Слишком поразительное, чтобы быть случайностью. Отличается только цвет волос. У Криса они золотистого цвета. Ну, и выглядит в целом он постарше.

«Послезавтра начнется объединение групп, – подумал я, ложась на койку. – Новые товарищи, новые вызовы. А Кристиан будет рядом со своими загадками и секретами. Ему хоть доверять можно?»

Перед сном я еще раз прокрутил в памяти его тренировку. Такие движения требовали не только физической силы, но и абсолютного контроля над телом.

«А что, если я тоже смогу научиться таким вещам? – последняя мысль перед засыпанием. – Что, если мои способности только начинают проявляться?»

Следующий день прошел удивительно спокойно, он не запомнился ничем необычным. До обеда снова проходили разминочные упражнения, а вечер мы с друзьями провели в казарме, делясь историями из своей жизни. Нинатслав же, по слухам, все свое свободное время в одиночестве просидел в библиотеке.

А вот в день объединения нас подняли в пять утра – на час раньше обычного. Дежурный по роте объявил, что сегодня состоится торжественное построение и формирование учебных взводов пятого потока.

– Полная парадная форма! – кричал он, обходя комнаты. – Через полчаса построение на главном плацу Цитадели!

Я быстро привел себя в порядок и вышел из казармы. На улице уже собирались курсанты – не только наша маленькая группа выживших, но и представители других групп, прошедших отбор Проводника. Некоторые лица были знакомы по медпункту или спортгородку, но большинство я видел впервые.

– Брат, совсем народу много стало! – восхищенно заметил Крест, подходя ко мне. – Как муравьев после дождичка – все выползли такие!

Действительно, на плацу собиралось внушительное количество людей. Я попытался прикинуть и насчитал не меньше двух-трех тысяч курсантов – значительно больше, чем ожидал.

Главный плац учебного комплекса представлял собой огромную площадь, вымощенную серым камнем. По периметру стояли флагштоки с знаменами различных подразделений, а в центре возвышалась трибуна для командования.

Нас построили в колонну по три по группам. Наша группа – шестнадцать выживших – выглядела довольно скромно на фоне других, более многочисленных подразделений.

– Смотрите, – шепнул Торгрим, – там группа из Второй армии. У них осталось больше тридцати человек.

– А там вообще человек пятьдесят стоит, – добавил Аэрион. – Видимо, не все инструкторы такие жестокие, как наш Проводник.

Я только вчера вечером узнал, что Проводник физически не успевает лично провести отбор всех желающих, поэтому отсев проводят также и другие офицеры подразделения «Стилет». Однако за два месяца существования начальных курсов гвардейца уже наблюдался высокий процент отчисленных, но в основном среди тех, кому Проводник на вступительных не попался.

Лин молча изучала строй, явно оценивая потенциальных товарищей по службе. Ее профессиональный взгляд разведчика привык анализировать людей.

– Становись! – внезапно прогремел голос майора Селиванова, занимающего должность заместителя учебного военного комплекса «Гвардеец». – Равняйсь! Смирно! Равнение на середину!

И тут я заметил знакомую фигуру в потрепанной броне Лотос-4, выходящую на центр плаца. Селиванов сделал соответствующий доклад, что курсанты пятого потока построены, после чего нам была подана команда «вольно».

Майор Проводник поднялся на трибуну и окинул собравшихся своим единственным живым глазом, а его механический издавал характерные щелчки, сканируя толпу.

– Смирно! – его голос прогремел над плацем, заставляя всех мгновенно замереть.

Три тысячи курсантов одновременно вытянулись по стойке «смирно». Зрелище было впечатляющим.

– Курсанты пятого потока! – начал Проводник, его голос эхом отражался от стен окружающих зданий. – С этого дня у вас начинаются начальные курсы гвардейца!

Он сделал театральную паузу, позволяя словам дойти до каждого присутствующего.

– Я – начальник учебного военного комплекса «Гвардеец» майор Проводник! Мое слово здесь закон! Мой приказ – истина! Мое решение – окончательное!

Механический глаз вращался быстрее, сканируя лица в толпе.

– У некоторых из вас звание было выше моего! – продолжал он с издевательской интонацией. – Капитаны, майоры, подполковники из расформированной АНС! Забудьте о ваших погонах! Здесь вы все салаги! Вы никто, и звать вас никак!

Я почувствовал, как рядом со мной напрягся кто-то из бывших офицеров АНС. Унижение было публичным и болезненным.

– Только пройдя гвардейскую программу подготовки, вы сможете вернуть право называться военными! Звание не будет зависеть от ваших прежних заслуг, а только от того, как себя на курсах проявите! Но не выше капитана! Никаких исключений!

Майор вытянул руки вперед:

– Воспользуйтесь своим шансом! – голос Проводника достиг апогея. – Докажите, что достойны носить звание гвардейца Империи! Но помните – многие из вас отсеются! Статистика беспощадна!

Проводник сделал небольшую паузу и продолжил с прежней силой:

– Что касается представителей других Гвардейских армий, то и вы забудьте, кем были до этого дня! Ваши хваленные личные дела мне безразличны! Лично я не видел вас в деле, поэтому и к вам будет обращение, как к обычным курсантам!

Он начал расхаживать по трибуне, как хищник перед стаей жертв.

– Из десяти тысяч добровольцев вступительные испытания прошли только вы – три с половиной тысячи человек! Больше половины оказалось недостойных. И это только начало!

Цифры были ошеломляющими. Значит, наша группа действительно прошла через серьезнейший отбор в отличие от других.

– За следующие двенадцать месяцев две трети из вас покинет курсы! Кто-то по собственному желанию, кто-то по медицинским показаниям, кто-то за несоответствие требованиям!

Проводник остановился в центре трибуны и окинул нас взглядом, полным презрения.

– Но те, кто выдержит, станут элитой Империи! Гвардейцами, равных которым нет во Вселенной! Воинами, способными побеждать любого врага!

Майор поднял руки вверх и сжал кулаки.

– А теперь я передаю вас моим помощникам! – объявил Проводник. – Инструкторам, которые будут формировать из вас боевых солдат!

На трибуну поднялось одиннадцать офицеров в безупречной гвардейской форме. Даже издалека было видно, что это профессиональные военные – подтянутые, уверенные в себе, с холодными глазами фронтовиков.

– Капитан Шен! – Проводник указал на представителя нофрийской расы. – Командир первой роты!

– Лейтенант Шредин! – следующим был представлен высокий худощавый человек с вытянутым лицом. – Командир второй роты!

– Капитан Хан! – третьим оказался темноволосый четырехрукий мужчина средних лет с красными глазами. – Командир третьей роты!

Проводник представил всех оставшихся офицеров, больше половины которых состояла в подразделении «Стилет». Вчера Крест мне подробно рассказал про это элитное подразделение Императорского полка Гвардии, командиром которой являлся полковник Гаусс, занимающий должность начальника ПСБ системы Солнца. Меня удивило что даже капитан Марк состоит в этом «Стилете».

– Эти офицеры прошли войну со сквигами! – продолжил Проводник. – Они знают, что такое настоящий бой! Слушайтесь их беспрекословно!

После окончания речи началось формирование рот, состоящих из восьми взводов каждая. Курсантов выстраивали в колонны по сорок человек, стараясь равномерно распределить представителей разных групп и специальностей.

Меня определили в третий взвод второй роты. К моему облегчению, туда же попали Крест, Лин и Торгрим. Аэрион оказался в первом взводе, но мы остались в пределах видимости друг друга хотя бы в рамках одной роты.

Кристиан Нинатслав также попал в наш взвод и встал в строй несколькими рядами позади. Я чувствовал его взгляд на затылке, но не оборачивался.

Лейтенант Шредин, командир нашей роты, подошел к нашему строю и внимательно оглядел каждого курсанта. Он оказался еще выше, чем казался издалека – под два метра ростом, с длинными руками и ногами. Лошадиное лицо выражало строгость, а широко раскрытые глаза смотрели пронизывающе.

– Я лейтенант Шредин, – представился он голосом, лишенным всякого тепла. – Ваш командир на следующие двенадцать месяцев. Кто-то из вас дослужит до выпуска. Кто-то сломается через неделю. Это зависит только от вас.

Шредин начал обходить строй, останавливаясь перед каждым курсантом и что-то записывая в планшет.

– Капитан Эльмир, – командир первым делом встал напротив моего напарника эльнара. – Артиллерийские войска Второй Гвардейской армии. Воинское звание выше, но всего лишь курсант. Надеюсь, вы это понимаете?

– Так точно, – невозмутимо ответил Аэрион.

Когда Шредин подошел ко мне, я почувствовал неприятный холодок.

– Рядовой Аппогеев, – прочитал он мою фамилию. – Новичок без военного опыта. Интересно, как долго продержитесь.

Его тон был презрительным, но профессиональным. Не садистским, как у Проводника, а скорее равнодушно-практичным.

– Сержант Крест, – продолжил Шредин. – Ветеран Гвардии. Сто десять лет пенсии. Забудьте все, чему вас учили. Здесь другие стандарты.

– Так точно, товарищ лейтенант! – бодро ответил дварн.

– Я не разрешал вам говорить, – холодно заявил командир и зачитал следующую фамилию. – Лейтенант Чжао. Разведывательные войска Третьей Гвардейской армии. Может пригодиться.

Лин молча смотрела прямо, сохраняя военную выправку.

– Рядовой Нинатслав, – командир роты долго рассматривал Кристиана, но ничего больше не сказал, а затем подошел к Торгриму. – прапорщик Дурон. Инженерные войска Третьей Гвардейской армии. Может пригодиться.

Дойдя до конца строя, лейтенант вернулся в начало и объявил:

– Вторая рота сформирована! Состав – восемь взводов по сорок человек каждый! С этого момента вы единое целое! Слабость одного – позор всех! Успех каждого – гордость роты!

Шредин сделал небольшую паузу, после чего громко произнес:

– Капитан Эльмир, ко мне!

– Есть! – крикнул Аэрион и безупречным строевым шагом подошел к командиру. – Товарищ лейтенант, капитан Эльмир по вашему приказу прибыл!

– Назначаю вас старшим среди курсантов. – сообщил Шредин и протянул планшет. – Возьмите эту карту размещения взводов. У вас полчаса на передислокацию. Затем первое занятие по строевой подготовке, я буду ждать вас здесь. Выполняйте!

Когда мы шли к казармам, я чувствовал смесь тревоги и предвкушения. Отбор Проводника остался позади, но впереди ждал целый год интенсивной подготовки под руководством человека, который явно не собирался делать поблажки.

– Ну что, брат, – сказал Крест, шагая рядом, – теперь мы такие настоящие курсанты! Как молодые орлята, которые только что из гнезда выпорхнули!

– Посмотрим, что из нас получится, – ответил я, глядя на удаляющуюся фигуру лейтенанта Шредина.

За спиной осталась церемония, ознаменовавшая конец одного этапа и начало другого. Теперь мы были не просто выжившими после испытаний Проводника – мы стали курсантами второй роты пятого потока.

Я оглянулся. В строю, несколькими рядами позади, шел Кристиан. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул – словно говоря: «Теперь посмотрим, кто из нас сильнее».

«Двенадцать месяцев, – думал я, поворачиваясь обратно. – Двенадцать месяцев, чтобы понять, кто я. Клон Императора? Оружие? И главное – что хочет от меня Кристиан? Союзник он или враг?»

Впереди высилась казарма. Лейтенант Шредин уже скрылся за углом. Крест что-то весело рассказывал Торгриму, Лин молча шагала рядом, Аэрион обсуждал что-то с соседями.

А я думал только об одном: год интенсивных тренировок начался. Но настоящая битва – не на полигоне. Она за правду о том, кто я такой.

И эта битва только начинается.