Владыка ядов
Глава 1
Автор выражает искреннюю благодарность за помощь:
Дмитрию Вишнякову
Илье Филоненко
Алексею Баранову
Юрию Курмазу
Андрей Смирнов
ВЛАДЫКА ЯДОВ
Явление героя
В четвертом круге Преисподней, на краю мира, называемого Когхагидобон, над Гниющей Бездной, высился Замок Гхадаби. Возведенный в незапамятные времена, он пережил длительный период упадка и забвения. Время оставило на нем свой след, но не столь заметный, какой могло бы — магия, сотворившая это место, действовала и по ныне, сохраняя строение. Замок лепился к стене над обрывом — тянулся ввысь, словно желал проткнуть небеса тонкими и длинными иглами своих башен, и простирался вниз, в Гниющую Бездну, более чем на милю. Нижняя часть замка местами на своих границах сливалась со скалой, она была длинной и вытянутой, формой напоминая сужающийся конус, а из самой нижней точки этого конуса в бездну сочился мутный темный поток. Испарения Гниющей Бездны не позволяли приблизиться к замку живым — ни путешествующие чародеи из мира людей, ни демоны Когхагидобона, ни даже небожители, по неведомой причине забредшие в этот уголок Ада, не смогли бы выжить, вдохни они смрад, поднимавшийся из глубин. Бездна защищала замок от незваных гостей, а ядовитый источник в нижней части замка питал Бездну. Старые демоны рассказывали, что во время древней войны, едва не погубившей все сущее, это место выглядело иначе и по краю Бездны можно было ходить безбоязно, да и сама Гниющая Бездна называлась тогда иначе. Но потом что-то произошло: замок, бывший одной из многочисленных резиденций Темной Княгини — имя которой позже им повелели забыть — изменился. Наполнился силой и обрел нынешний вид; его обитатели погибли, и полагали, что их уничтожила сама госпожа; а из Бездны, стены которой покрылись ядовитой слизью, источающей удушающий пар, поднялся нестерпимый смрад. Отравленные пары окутали замок и распространились на многие мили окрест, уничтожив все живое; яд, разлитый в воздухе, был полон магии, бороться с которой могли лишь немногие. Однако не только ядовитый пар защищал замок. Старые демоны помнили бессмертного чародея, сумевшего подобрать достаточно сильные заклятья для того, чтобы уберечься от яда — он вошел в туманную муть, окружавшую замок, и вскоре пропал из виду. Назад он так и не вернулся, а само это место осталось без всяких изменений.
Если бы кто-нибудь осмелился повторить путь этого чародея, то после долгого путешествия по безжизненной равнине перед ним предстали бы темные врата, на одной из створок которых было изображено растение, с цветков и шипов которого падали капли, а на другой — тварь, совмещавшая в себе черты змеи и скорпиона. Более чем явное указание на то, кому принадлежит это место — если предыдущих намеков все еще было недостаточно.
Пропавший столетья назад бессмертный чародей не пытался взломать ворота. Он сумел временно нарушить работу заклятий, защищавших одну из семи основных башен, и переместился в ее центр, в бесплотном виде пройдя через стену. Внутренняя часть башни напоминала лабораторию. В верхней части, из темного пятна, которое вполне могло быть входом в какой-нибудь другой мир, вытекала багряная жидкость. Она попадала в широкую металлическую воронку, стекала вниз по серебристой трубке, взбалтывалась в следующей емкости, проходила через дисцилляцию и нагрев. Полученные пары охлаждались, проходили еще цепь преобразований и, в конце концов, в виде изрядно посветлевшего потока по очередной серебристой трубке уходили куда-то вниз, на более глубокие уровни замка.
Здесь были остатки дверей — некогда запечатанные владелицей замка, а позже взломанные пришлым чародеем; за дверями — коридор, пустые лестницы и залы. Что-то таилось здесь в темноте, незримое и неощутимое, иногда оно казалось крошечным, а иногда — большим, выглядывающим одновременно из всех темных углов и ниш. Если бы пришедший в замок обладал способностью созерцать прошлое, то увидел бы, как пришлый чародей усилил защиту, но это его не спасло — он не успел добраться даже до первой из лестниц, как был убит. Бесформенное нечто, уничтожившее его, уползло во мрак и вновь притаилось в нем: бессмертный демон, поглощавший заклятья столь же легко, как и плоть. У демона не было хозяина; может быть, лишь Солнечный Убийца, Властелин Небытия, мог бы управлять этой тварью, ибо охранявший Гхадаби демон не был порожден силой какого-либо из Князей, а призван из беспредельной пустоты, окружавшей Сальбраву. Нельзя сказать, что он существовал прежде, чем был призван — магия, доступная лишь Князю, сделала ничто чем-то как бы существующим: у этого ничто не было даже имени и существовать в Сальбраве оно не могло — но замок, однако, был сделан таким образом, что только здесь и мог пребывать пустотный демон. Внутреннее пространство замка представляло собой совершенно особую область — здесь часть привычных законов Сальбравы была отменена, другая искажена, третья — интерпретирована в весьма причудливом виде. Без всякого сомнения, создать подобное место мог лишь один из Князей, но даже ему потребовалось бы приложить немало усилий для того, чтобы это место стало таким, каким оно было задумано. Замок постоянно требовал огромного количества энергии, и было семь миров — по числу семи основных башен — которые, вместе с потоками яда, ему эту энергию предоставляли. В каждой из башен располагалась лаборатория, подобная той, что открылась взору бессмертного чародея, убитого стражем Гхадаби. Страж обитал на верхних и средних уровнях замка — и хотя он не имел хозяина, он не мог покинуть это место. Ядовитые потоки смешивались на подземных этажах и текли вниз, проходя новые и новые преобразования. Число их менялось, но в самом конце их вновь становилось ровно семь — там, на самом нижнем уровне замка, находился бассейн, который питало семь потоков, а полученная от их соединения темная смесь стекала вниз и по длинному желобу покидала Гхадаби. Смесь проливалась дождем в Гниющую Бездну и поднималась затем из нее в виде ужасного пара, убивавшего все, что с ним соприкасалось.
Семь духов, соответствовавшим семи отравленным потокам, в незримой форме парили над ядовитым бассейном. Бессчетное множество лет они провели без всякого движения, в состоянии, среднем между медитативном трансом и сном. Они были похожи друг на друга по своей природе, но различались так же, как один человек отличается от другого: каждый из них созерцал в глубоком трансе те миры и те потоки силы, которые были ближе ему самому. Если бассейн с темной жидкостью был сердцем замка, то семь духов были его душой.
У них не было имен и не было иных целей, кроме бесстрастного ожидания итога: каждый из них знал, что когда-нибудь они исполнят свое предназначение и исчезнут. Небытие не пугало их и не манило — они не ведали страха смерти и не томились от скуки. Магия, поддерживающая замок, могла истощиться, камни — превратиться в пыль, ядовитые потоки — иссякнуть, а безжизненная равнина — зазеленеть; могло произойти все что угодно, но семеро духов остались бы ожидать своей судьбы там же, где некогда были оставлены своей госпожой.
Они не вели счет времени, и не могли сказать, сколько именно лет прошло, прежде чем что-то начало меняться: столетья были для них калейдоскопами снов, составленных из образов, относящихся к различным мирам, но неуловимо связанных между собой — эта связь была настолько тонкой и зыбкой, что никто, кроме семи хранителей Гхадаби, не смог бы уловить ее. И все же изменения наступили. Первыми их ощутил четвертый дух, соответствовавший желтому потоку. Он почувствовал, как дрогнули далекие Сферы, долгое время остававшиеся покинутыми; их движение изменилось; населявшие их обитатели — кхаду и лганарэ, ведущие жизнь, более похожую на прозябание — затрепетали и подняли головы: их сознание стало яснее, цель и причина их существования — четче, их магия ожила, а тела окрепли. Высохшие русла энергий наполнились свежими потоками; по небесам множества миров пронеслись ветра, о существовании которых давным-давно позабыли. Эти ветра несли не свежесть, а смерть; одни создания гибли, вдыхая их, другие менялись. Затем перемены ощутил седьмой дух, соответствовавший темному потоку: он смотрел вниз, в глубину Преисподней, и увидел, как засочились жгучей росой обугленные ущелья и трещины; как взвились над пустошами бесплотные призраки; как затанцевали, слипаясь и соединяясь друг с другом, осколки Сфер, некогда разрушенных Князьями Дна в качестве свидетельства верности договору, заключенному между Светом и Тьмой. То, что было позабыто, теперь возвращалось; древние печати оказались сорваны; а те, кто должны были навсегда исчезнуть в результате сделки между Князьями Света и Тьмы, снова вступали в этот мир. Это был знак, и седьмой дух верно истолковал его.
Третий дух, соответствующий желтовато-зеленому потоку, следил за малым, а не за великим: предметом его созерцания многие тысячи лет был один-единственный цветок, растущий в пространстве сновидений. Однако его созерцание было столь тонким и изощренным, что в этом цветке для него отображалась вся Сальбрава со всеми Сферами ее миров; и в капле росы на листке воображаемого цветка он разглядел тьму, надвигающуюся на замок Гхадаби — тьму, которую они так долго ждали.
Затем перемены ощутили первый, второй, пятый и шестой духи — каждый по-своему. С какого-то момента перемены стали заметны и для обычных обитателей этого мира: лиловые небеса Когхагидобона темнели и наполнялись мечущимися тенями; подули ветра, убивающие и извращающие все живое. Буря из теней двигалась с запада на восток, и когда она подошла к пустому пространству вблизи замка, то ядовитые испарения Гниющей Бездны слились с ней и, казалось, еще больше ее усилили.
— Вот и все, — сказал первый, наблюдая за этой картиной. — Она уже здесь.
— Не она, — возразил пятый. — Он.
— Как такое может быть?
— Боги двуполы, — объяснил третий. — Прежде ее женская часть была выражена сильнее, теперь более выражена мужская.
— Его сила влияет не только на то, что мы видели, но и на нас самих. — Сказал четвертый. — Даже сейчас, когда он еще далеко, я чувствую себя иначе. Мой ум стал яснее, а зрение четче.
— Он близко, — произнес пятый.
Духи смотрели, как буря, протянувшаяся с запада на восток, коснулась замка и, словно дым, втянулась в его стены и башни. Чары, окружавшие постройку, должны были препятствовать любому проникновению извне — но вместо этого они свободно пропускали внутрь ту силу, которой была наполнена буря.
— Почему мы были оставлены? — Спросил шестой дух. — Раз конец близок, я хочу знать.
— Я не знаю. — Ответил первый.
Остальные также сказали, что не имеют понятия, с какими целями и для чего это было просделано.
— Мы важны для него, — сказал седьмой. — И этого достаточно.
— Он не видит нас и не помнит, — вновь возразил пятый. — Как же мы можем представлять для него ценность?
— Верно и то, и другое, — произнес третий. — Он не помнит, но мы важны. Он еще не знает, в чем наша ценность, но когда он спустится сюда, то поймет.
— Откуда ты это знаешь? — Спросил шестой.
— Мы все помним разное, представляя собой различные аспекты сущности, которая прежде была единой. Я уверен в том, что сказал, но ты наверняка знаешь нечто такое, что мне неведомо.
— Для чего же мы были разделены? — Спросил четвертый.
— Это другой способ спросить о цели нашего существования, — произнес седьмой. — А нам ее знать не нужно. Знание об этой цели не напрасно разделено между нами; все обретет смысл, когда мы соединимся вновь. Торопить события не следует.
Бесстрастно духи наблюдали за тем, что происходит наверху. А наверху бушевал хаос: бессмертный страж вступил в сражение с тенями, проникшими в замок. Ни демон, представлявший собой ожившую и бесформенную пустоту, ни тени, бывшие частями одной соборной сущности, не имели четких размеров и форм. Их битва шла сразу по всему надземному пространству замка, во всех башнях и залах. Поначалу казалось, что демон одерживает верх: он пожирал тени, оставаясь неуязвимым к их собственным попыткам воздействовать на него. Но буря продолжала вливаться в Гхадаби и тени появлялись вновь, проникая с каждым разом все глубже и глубже. Теперь они появлялись уже не только на верхних уровнях замка, но и на средних, и демону пустоты приходилось действовать все активнее, чтобы успеть везде.
— Разве так должно быть? — Спросил первый. — Он сам оставил демона здесь. Почему демон не служит ему так же, как служит замок и Гниющая Бездна?
— Может быть, мы ошиблись? — Задумчиво произнес второй. — Может быть, пришел не тот, кого мы ждем, а кто-то похожий на него?
— У демона нет хозяина, — сказал шестой. — Он нападет на любого. Я помню, как создавался этот демон и знаю его уязвимые места.
— А я знаю, что памяти наш господин лишил себя не зря. — Отрезал седьмой. — Демон связан с замком, а господин не должен помнить ничего, что связано с ним.
— Тогда, может быть, стоит подать ему знак? — Обеспокоился шестой. — Как-нибудь сообщить о том, каким способом можно одолеть стража?
— Нет! — Седьмой и третий произнесли это одновременно. Затем седьмой замолчал, и далее говорил только третий:
— Если это он, то справится сам. Найдет способ. Если же это не он, а кто-то другой в его личине — то страж здесь был поставлен не напрасно.
Духи смотрели на разворачивающееся сражение. Теперь оно охватило и большую часть средних уровней замка. Звучала Истинная Речь, но и ее власти не хватало для того, чтобы смирить пустотного демона. Но, по крайней мере, тени теперь гибли реже: пришелец, пусть не всегда и не полностью, за счет Истинных Имен мог сдерживать силу демона или уклоняться от его прямых ударов.
— Единственный способ победить — это… — Начал было шестой, но седьмой рявкнул:
— Молчать!
И подсказка, которую мог бы услышать пришелец, осталась непроизнесенной.
Тем временем, часть башен наверху рухнула, удивительные лаборатории оказались разрушены.
— Думаю, есть и другой способ, — задумчиво проговорил четвертый. — По крайней мере, я знаю один. А раз мы помним разное, то, вероятно, это какой-то другой способ, а не тот, что помнишь ты.
— Возможно.
— Я помню несколько неправильных способов, — похвастался пятый.
— Демон может существовать только в особой среде, которая создана в нашем замке. — Заметил второй. — Почему бы просто не разрушить ее?
— Это один из неправильных способов. Если так сделать, распространение пустоты, из которой состоит демон, станет взрывообразным. Да, в итоге демон исчезнет, но вместе с ним исчезнет и вся Сфера, весь Когхагидобон, не говоря уже о нашем замке.
Сражение завершилось столь же внезапно, как и началось. Поле замка исказилось, сжалось и часть его словно втекла во врата в иной мир, что располагались на вершине одной из семи башен. Врата закрылись, на той стороне поле замка распалось, не имея более возможности существовать в прежнем виде. Духи Гхадаби в медитативном созерцании бесстрастно наблюдали, как оправдываются слова пятого: далекая Сфера, куда вместе с большей частью энергии замка был выброшен пустотный демон, стремительно вспухает и разрушается, превращаясь в рой обломков, кружащихся между многочисленными мирами Сальбравы.
— Это не тот способ, который я помню, — сказал четвертый.
— И не тот, который помню я, — откликнулся шестой.
— Но и этот неплох.
— На мой вкус, слишком грубый.
— Это все из-за вашей подсказки, — процедил седьмой. — Он услышал ее и использовал в своих целях. И как мы теперь можем быть уверены, что это именно он, а не кто-то другой?
— Мне кажется, он был слишком занят, чтобы кого-то слышать… — Виновато промямлил пятый.
— Он бог. У него множество обликов и тел. Одной своей частью он мог сражаться, другой — слышать нас, третьей — заниматься другими делами в иных мирах, а четвертой — отвечать на молитвы демонов и смертных. Вы глупцы.
Семеро хранителей Гхадаби смотрели, как теневые ветра проникают на средние уровни замка (верхние в ходе битвы были разрушены полностью), соединяются и обретают форму немолодого темноволосого человека — с белой кожей, тронутой гниением, с темными прожилками вен, с губами, искривленными злой усмешкой. Несколько видоизменений — кхаду… кадет… теневой демон… многоголовая змея… и снова человек. Человек огляделся по сторонам и стал спускаться вниз. Он мог бы стать потоком теней и добраться до нижних уровней очень быстро, но он не торопился. Кажется, он пытался что-то вспомнить — и не мог, и это беспокоило его. Тени танцевали вокруг него — неразличимые во тьме для обычного взгляда, но вполне явные для того, кто мог видеть в темноте. Ядовитая аура, окружавшая человека, сделалась столь плотной и концентрированной, что ему не приходилось открывать двери — они истлевали, когда пришелец подходил к ним. Задержись он на каком-либо месте надолго, вероятно, аура прожгла бы дыру даже в каменном полу, но он, хотя и не спешил, не останавливался.
— Поздно беспокоиться, тот ли это, кого мы ждали, или кто-то другой, принявший его облик, — заметил третий. — Сейчас он придет сюда и все в любом случае закончится.
— Не закончится, а только начнется, — возразил седьмой. — Мы его тени, мы — те части его божественной души, которые он почел нужным на время удалить от себя. Знания и память, цели и желания, замыслы и предчувствия… и даже сама память о Гхадаби и о том, что он от чего-то избавлялся. Все здесь, в нас, и все обретет смысл, если он — действительно тот, кого мы ждали. Но из-за пятого я уже не уверен в этом.
— Я сделал то, что был должен. — Сказал пятый. — Я не чувствовал запрета. Может быть, он предвидел, что может ошибиться и сделал меня специально, чтобы я его уберег? Во всяком случае, мое желание сказать то, что я сказал, было слишком сильно, и ни седьмой, и ни кто-либо другой из вас мне не указ.
— Ты безответственен и глуп, — ответил седьмой. — Нечего оправдывать свою болтливость тайными намерениями господина.
— Хватит спорить, — вмешался первый. — Третий прав: совсем скоро мы будем знать точно — ошиблись ли мы или действовали верно.
Остальные, даже седьмой, молча согласились с его словами. Более семеро хранителей Гхадаби не произнесли ни слова. Паря над бассейном, наполненным жгучим ядом, с помощью мистического видения они наблюдали, как спускается на нижние уровни замка Темный Князь, принявший облик смертного человека.
Глава первая
К северу от Ильсильвара, за Гирским Проливом, лежат два крупных острова: Эн-Тике и Гоураш. Гоураш известен своими медными и серебряными рудниками, а Эн-Тике — воинственным и непокорным населением. Со времен распада Империи Порядка энтикейцы не переставали беспокоить берега Ильсильвара и Вайшерские острова, нередко заплывали в Выплаканное Море, а иногда — отправлялись еще дальше на север, к Сальгердским островам, чтобы пограбить таких же морских разбойников, какими были и сами. Ильсильвар неоднократно покорял Эн-Тике, но стоило армии южан покинуть остров, как население устраивало бунт, вырезало гарнизон и коллаборационистов, и принималось за старое. В конце концов Ильсильвар изменил политику и, оставив попытки покорить Эн-Тике силой, стал покупать верность энтикейских кланов и приглашать на службу их дружины. Это оказалось удачным решением, потому что хотя Эн-Тике и расцвел, золото изменило сердца энтикейцев, прежде всецело принадлежавших Ульвару, Богу Гнева. Пиратских набегов становилось все меньше, на побережье Эн-Тике росли города, и узкие северные корабли, прежде перевозившие только бойцов, все чаще стали использоваться для перевозки товаров. Делькорн, некогда выбранный королем вольными людьми на тинге, объявил о том, что отныне верховная власть станет передаваться по наследству. Случился бунт, но слишком многое к тому времени успело измениться на Эн-Тике, и в кровавой гражданской войне Делькорну сопутствовал успех. Отвергавшие чужих королей, энтикейцы в конце концов покорились своему собственному, и новый порядок вещей закрепился на острове. Потомки Делькорна заключали браки с герцогскими семьями Лавгура, Браша и Маука, в результате чего трон Эн-Тике стали занимать короли, в жилах которых ильсильварской крови текло больше, чем энтикейской.
Не все были довольны таким положением дел. Незадолго до того, как Хальстальфар стали покидать рыцарско-магические Ордена, позже названные Изгнанными, униженные и лишенные многих своих привилегий кланы вступили в заговор с Катольдом, одним из дальних родственников тогдашнего короля Эн-Тике, пообещав ему свою поддержку в обмен на возвращение вольностей. Король был предательски убит, как и его самые верные слуги, прочие же покорились, а внучка короля была взята Катольдом в жены. Укрепив свою власть, новый король предал казни своих бывших союзников — как самих предводителей кланов, так и их семьи, чем спровоцировал очередной бунт, вскоре, впрочем, подавленный.
Именно в этот год два Хальстальфарских Ордена высадились в Минзале и Курбейке. Ильсильвар переживал не самые лучшие времена, многие его регионы были разорены из-за неурожая и борьбы за власть, которую вели между собой три претендента на трон. Ордена обладали огромной магической властью и были уверены в том, что быстро покорят эту страну. Один из претендентов присоединился к ним, другой, выжидая, затаился на юге, третий, принц Лекхан, стал объединять под своими знаменами всех, не желавших покорятся захватчикам. Ордена наступали, а союзники Лекхана терпели одно поражение за другим. Хотя армия ильсильварского принца и превосходила армии обоих Орденов, и, вдобавок, Ордена действовали порознь — Орден Семириады на северо-востоке государства, Орден Золотого Огня в центральной и юго-восточных его частях — однако, положение Лекхана представлялось многим безнадежным, ибо рыцари Орденов превосходили защитников Ильсильвара как воинской, так и магической подготовкой. Заморские колдуны вызывали огненные дожди и насылали теневые бури, создавали иллюзии и превращали дисциплинированных солдат в неуправляемые, обезумевшие от страха орды.
Лекхан проиграл три сражения, но сумел сохранить часть армии и готовился дать под Дангилатой решающий бой. Именно тогда в его дворец пришли двое — мужчина с осанкой воина, но не имевший при себе ни доспехов, ни какого-либо оружия, и женщина, которую этот мужчина почтительно называл «госпожой настоятельницей». Стража не приняла их всерьез и не пожелала пропускать к принцу, и тогда мужчина голыми руками покалечил несколько десятков вооруженных людей. Обеспокоенные шумом, рыцари из свиты Лекхана пытались задержать пришедших, но преуспели не больше стражников. Придворные маги использовали против пришедших свои самые сильные заклятья, но женщина легко обратила эти заклятья против самих чародеев. Лекхан ожидал смерти, но, как оказалось, эти двое желали всего лишь поговорить с ним; он выгнал из тронного зала придворных и приказал страже не беспокоить его и его гостей. Неизвестно, о чем они говорили с принцем и какую цену назначили за свою помощь, но известно, что некий договор был заключен. Затем пара разделилась: мужчина по имени Хазор, забрав половину ильсильварской армии, отправился к наступавшему с востока Ордену Семирамиды, женщина же, носившая имя Кертайн, выступила вместе с Лекханом на юг, но вскоре покинула лагерь, наказав принцу продолжать движение навстречу Ордену Золотого Огня.
Прошла неделя, и под Обийтом состоялось первое из двух сражений, определивших дальнейшую судьбу Ильсильвара. Адепты Семирамиды полагали, что одержат верх без особых усилий, но все изменилось, когда, предваряя сражение, Хазор превратился в клинок из сияющей голубой стали и устремился к захватчикам. Магия, в которой Орден Семирамиды был искусен более, чем любой другой из Орденов, оказалась бессильна повредить этому живому мечу, он же убивал рыцарей и руководителей Ордена с необыкновенной легкостью, и никакие доспехи не могли устоять перед его натиском. Когда в лагере Семирамиды начался хаос, по нему ударили ильсильварские войска. Магистр и пятеро из семи кардиналов Семирамиды погибли, Орден был полностью разгромлен и лишь малой части прибывших в Ильсильвар удалось спастись бегством. Позже они покинули страну на одном из своих кораблей. Два кардинала выжили лишь потому, что не участвовали в бою, находясь в тот день вдали от основного лагеря: занимались упрочнением положения Ордена на захваченных территориях. Узнав о поражении, они немедля бежали и позже сумели восстановить Орден Семирамиды.
Вскорости состоялась еще одна битва, на юго-востоке, и она была даже более поразительной, чем разгром Семирамиды на севере. Магистр Золотого Огня обвинил часть кардиналов в измене и приказал другим своим приближенным арестовать их, а не желающих сдаваться — убить на месте. Начался магический бой, во время которого погибла не только большая часть «верных» Магистру и все «изменники», но также множество рядовых членов Ордена. Когда бой был закончен, Магистр добил оставшихся «верных» и принял облик настоятельницы Кертайн. Видевшие это превращение говорили, что столь совершенной и искусной была игра Кертайн, что будто бы сам Князь Лжи в ее облике проник в расположение Ордена и, избавившись от настоящего Магистра, нацепил его личину и разрушил Орден изнутри. Второй армии Лекхана, отправленной на юг и водительствуемой самим принцем, осталось лишь разбить остатки армии захватчиков и вернуть покоренные ими земли. Поскольку все высшие посвященные этого Ордена погибли, то восстановиться после поражения он уже не смог.
Совершив все это, Хазор и Кертайн исчезли. Поначалу многие гадали, кто они и для чего оказали содействие Ильсильвару в этой войне, но никто не сомневался, что приходившие к Лекхану были двумя могущественными бессмертными, ибо смертному человеку не под силу совершить те чудеса, которые показали они. Что до цены спасения, то о ней ходили разные слухи: одни говорили, что эти бессмертные происходили из глубин Ада и Лекхану пришлось заплатить своей душой за их помощь; другие утверждали, что Хазор и Кертайн являлись воплощениями божественных духов, оберегающих Ильсильвар, и потому ничего не потребовали от принца; третьи полагали, что последовавшие изменения в религиозной политике Ильсильвара, каким-то образом увязаны со всеми этими событиями. Лекхан, ставший королем, изгнал из страны гешских священников, ограничил власть собственного духовенства, изъял в государственную казну многие земли и строения, ранее принадлежавшие монахам, открыл школы и университеты и повелел учить, что знание, обыденное и колдовское, обретается человеком самим, не являясь милостью или сверхъестественным даром, вкладываемым Князьями Света и их ангелами в умы людей; что вся вселенная заключена в человеческой душе и что боги живут за счет человеческой веры и порождены ею, а если вера иссякнет — боги ослабнут и сгинут; что сами Светила, время и бытие берут свой исток в человеке.
За все эти воззрения в Геше объявили Лекхана еретиком и прокляли как его, так и подвластную ему страну. Реформы короля и проклятие настроили против него многих: он не процарствовал и семи лет, как был отравлен, а занявший его престол кузен был вынужден вернуть священству некоторые его права и привилегии — дабы проклятье, наконец, было снято. Переговоры еще шли, когда Хальстальфар покинула последняя группа изгнанников — Орден Лилии и Орден Крылатых Теней заключили военный союз. Смута и разброд в Ильсильваре, гешское проклятье и честолюбивое желание добиться успеха там, где потерпели неудачу два других Ордена побудили Лилию и Тень предпринять новую попытку захватить эту страну. Однако, Орден Лилии не сумел даже высадиться на берег. Когда хальстальфарская флотилия подошла к Ильсильвару, к флагману приблизился ялик, которым управлял старик. Без каких-либо предупреждений он принял облик меча, убил всех на флагмане, пробил борта нескольких кораблей и лишь после этого убрался восвояси. Орден Лилии избрал нового Магистра взамен убитого и, кое-как починив корабли на одном из ближайших островов, направился на север. Некоторые говорили, что этот страшный старик — постаревший Хазор, другие указывали на то, что видевшие Хазора описывали иной рост и иные черты лица.
Крылатые Тени высадились южнее и повторили судьбу Ордена Золотого Огня. Поначалу все шло успешно, однако перед решающим сражением Магистр был убит, а между кардиналами началась колдовская дуэль. Войска Ильсильвара, куда как более слабые, воспользовались моментом и разгромили захватчиков. К счастью для Теней, более половины их Ордена уцелело — в Хальстальфаре они собрали значительное войско и за один раз перевезти всех через море было просто невозможно. Корабли ушли обратно в Хальстальфар, а следом за ними прибыла весть о поражении Теней и Лилии.
Теперь следует вернуться назад и рассказать, что произошло с единственным уцелевшим Орденом из тех двух, что первыми пытались высадиться в Ильсильваре. Погрузившись на корабль, адепты Семирамиды двигались вдоль береговой линии на север, ибо гордость не позволяла им вернуться в Хальстальфар. Так они добрались до Эн-Тике и предложили свои услуги королю Катольду, положение которого после расправы с лидерами кланов и их семьями было очень непрочным. Катольд позволил Ордену поселиться на острове, обязав Семирамиду оказывать военную помощь королевству. Позже рыцари Золотого Огня также добрались до Эн-Тике и здесь влились в ряды Семирамиды, способствуя укреплению и восстановлению этого Ордена. Спустя несколько лет, когда в Ильсильваре еще правил Лекхан и положение его казалось прочным, Хальстальфар покинули Орден Полумесяца, возглавляемый бессмертным Элгаром Атфитритом и Орден Свинцовой Горы, возглавляемый Тарго Къельдефом. Они не пытались завоевать себе землю в Ильсильваре или где-либо еще, но прямо отправились на Эн-Тике и там присягнули Катольду. Потерпевшие неудачу Лилия и Тень вскоре присоединились к ним. Итого, менее чем за десять лет Хальстальфар покинули шесть магических Орденов, один был уничтожен, а три из пяти оставшихся лелеяли мечту когда-нибудь вернуться в Ильсильвар и предать эту страну огню и мечу, мстя за унизительное и бесчестное поражение.
Катольд отдал Орденам восточную часть Эн-Тике, где они возвели Асфелосту — большой укрепленный замок с пятью высокими башнями по бокам, каждая из которых принадлежала одному Ордену и низкой и широкой башней в центре, где находились зал совета и общая трапезная. Владения Семирамиды лежали к северу от Асфелосты, владения Горы — к западу, владения Полумесяца — к востоку, владения Лилии — к юго-западу, владения Крылатых Теней — к юго-востоку.
Спустя тридцать семь лет, в год, когда на небе появилась зловещая комета в виде змеи, предвещавшая скорые несчастья, эпидемии и предательства, Ордена уже давно и прочно обосновались на острове. В целом, они вели мирную жизнь, восстанавливали свою численность, укрепляли положение и оттачивали магическое искусство. Чтобы не разучиться воевать они приняли участие в нескольких военных кампаниях на Вельдмарском архипелаге и даже помогли наследнику Катольда захватить соседний с Эн-Тике Гоураш. Было несколько морских сражений с Ильсильваром, в которых Ордена одержали верх, и это вновь убедило их в том, что без помощи бессмертных Ильсильвар никогда бы не смог оказать им достойное сопротивление. Ордена предпринимали экспедиции даже на север, к диким островам, населенным троллями, драконами и иными чудовищами. Ученые Ордена Семирамиды искали средства подчинить своей воле драконов, но за все годы необходимых для этого заклинаний они так и не сумели сыскать.
***
В одну из прохладных сентябрьских ночей Кельмар Айо, командор Ордена Лилии, в сопровождении двух оруженосцев, обходил юго-западные стены и башни Асфелосты — сначала внутренние, затем внешние, спускался в каменные дворы, бегло оглядывал просторные галереи и навесы. Каждый из Орденов охранял свой участок крепости, и стражей на юго-западном участке командовал Кельмар. В последнюю неделю, в связи с безумной атакой Брашского герцога на порт Терано, караулы были удвоены, а крепость переведена на военное положение, и нарушения устава, на которые прежде могли бы закрыть глаза, стали чреваты карцером или работами на кухне. Тезак Ротдельф, сдавший смену Кельмару, отправил двоих на кухню за то, что улеглись у стены и чесали языками вместо того, чтобы поглядывать по сторонам; а сам Кельмар в предыдущее дежурство осчастливил неделей карцера рыцаря и двух мистериалов, вздумавших протащить в караулку выпивку.
Обход Кельмара завершился на барбакане, защищавшем ворота. Трое солдат, сидевших у жаровни с огнем, поспешно вскочили и приветствовали командира, отвечавший за пост рыцарь и пожилой министериал, стоявший у самых зубцов, молча отсалютовали Кельмару. Кельмар перебросился несколькими словами с рыцарем и его подчиненными, а затем подошел к зубцам. Находившегося там министериала, Хейна Цирнана, он хорошо знал. Хейну было уже за тридцать пять, когда Кельмар, четырнадцатилетний мальчишка из Барсучьего клана, был принят в Орден Лилии и стал оруженосцем при рыцаре Кае Дифдельте, хорошо помнившим исход из Барт-Кенда и сокрушительный разгром в Ильсильваре. Прошло двадцать лет, за это время Кельмар был посвящен в рыцари Ордена, затем стал командором, и многие полагали, что если он не совершит за следующие десять лет никаких серьезных промахов, то сможет подняться еще выше, пройдет высшее посвящение и станет одним из кардиналов Ордена Лилии. Хейн же так и остался министериалом — не обладавший, в отличии от Кельмара, колдовским Даром, он мог бы рассчитывать на продвижение по карьерной лестнице лишь в случае большой удачи, исключительных способностей или наличия связей в руководстве Ордена, но за все время службы удача Хейну так и не улыбнулась, исключительных способностей он не имел, как и высоких покровителей. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Хейн был как-то особенно недоволен своей судьбой: простолюдин по происхождению, находясь вне Ордена, он бы имел намного меньше, чем пребывая в нем. Хейн привык к своему месту и довольствовался им, не претендуя на большее и не забывая своих обязанностей — и был одним из тех, к кому Кельмар относился с уважением, несмотря на различие в ранге. Кельмар стал командором, но не забыл, как Хейн во внутреннем дворе крепости тренировал его и других подростков, уча их пользоваться оружием и сражаться в строю.
Кельмар пожал руку пожилому министериалу и облокотился на каменный зубец, оглядывая окрестности.
— Ну что, все тихо? — Спросил он для проформы и, не дожидаясь ответа, задал вопрос не по службе:
— Уже вернулся? Что там с твоим внуком?
Кельмар знал, что пожилой министериал пару дней назад брал увольнительную для того, чтобы съездить к семье. Отпускать его, в связи с военным положением, не хотели, как и любого другого солдата, но все же он сумел переубедить своего командира. Причина была весомой: самый старший из его внуков оказался при смерти, и министериал боялся уже не увидеть его живым.
Хейн поморщился, услышав вопрос.
— Полез на спор на дерево — кто быстрее, значит — ну и упал с него. Расшибся страшно, думали помрет. Поначалу хотели в крепость его везти... — Хейн помолчал, покачав головой. По негласному обычаю, не только рыцари Асфелосты, но и члены их семей имели право рассчитывать на медицинскую и колдовскую помощь со стороны чародеев Пяти Орденов — пусть и не всегда, а лишь в самых исключительных случаях. — Но... не довезли бы мы его.
Он опять помолчал и Кельмар не стал торопить министериала, предоставляя Хейну возможность говорить так, как тому было удобно.
— Ведьма хорошая, — наконец сказал Хейн. — Из этих... из Трясогузок.
Он краем глаза посмотрел на командира, не зная, как тот воспримет упоминание клана, с которым у Барсуков была старая кровавая вражда.
— Да, — сказал Кельмар, и голос его был спокоен и ровен. — Ведьмы у них сильные.
Перед его глазами промелькнула картина, свидетелем которой он был почти тридцать лет тому назад: исходящий дымом, орущий от боли Барсук, кожа которого по всему телу свертывалась и отмирала, обнажая кровавое мясо. Мать выгнала мальчика на улицу, запретив смотреть на умирающего мужчину, приходившегося ей братом, но еще много ночей после того, как крики проклятого утихли, Кельмар боялся заснуть, ибо во сне к нему приходил дымящийся человек без кожи, оставляя за собой кровавые пятна следов.
Кельмар отогнал воспоминание. Все это уже давно не имело для него никакого значения. Когда он пришел в Орден, о всех старых клятвах и вражде между родами следовало забыть, и он старался следовать этому принципу даже тогда, когда под его началом оказывался кто-нибудь из Трясогузок или Волков.
— Ага, сильные, — подтвердил Хейн. — Эта поворожила над Маэком чего-то, водой побрызгала, дыма напустила — так он сразу и на поправку пошел. Уж на следующий день глаза открыл и говорить стал — правда, пока тихо совсем, с трудом. Ну, думаю, если так и дальше пойдет, нечего мне тут рассиживаться. Потому и вернулся на день раньше.
— Что ж, бывает и от Трясогузок польза... — Признал Кельмар. — Откуда только взялась она там у вас?
— Да вот, прибилась. То ли прогнали ее, то ли сама ушла от своих. Блажная она немного. Не в себе то есть. Болтает всякое.
— Да? Интересно. Что же она болтает?
Хейн Цирнан пожал плечами.
— Всякое, что в голову ей только взбредет, то и говорит. Говорит, мол, скачет на змеиной комете Мать Демонов, но мать эта — уже не мать, а мужчина.
Кельмар рассмеялся, услышав ответ.
— Как это понимать?
— Да никак, — ответил Хейн. — Говорю же, блажная она, с головой не дружит. Но дело свое знает, а это самое главное.
Кельмар хмыкнул и спросил о другом:
— Что у вас говорят о Терано?
— Перепуганы все. Как узнали про флот Брашского герцога — стали собирать барахло и закапывать, что поценней, в огородах. А потом, как второе известие пришло, напугались еще больше. Откуда только взялись эти твари?.. Недоброе что-то пришло в Терано, пусть даже город и цел остался.
Командор Лилии задумчиво кивнул, соглашаясь. Халдор, герцог Браша, обложил Терано с моря и с суши. По неизвестным причинам он медлил до наступления сумерек, а когда решил нанести удар, небо и землю объяла тьма. Из тьмы вышли исчадия ада — кошмарные, многочисленные, невообразимо алчные и уродливые — и немедленно набросились на ильсильварцев, за считанные минуты уничтожив как их армию, так и их корабли. Самое поразительное состояло в том, что Терано и окресные деревни чудовища не тронули, а после разгрома исчезли во тьме столь же внезапно, как и появились. Взошедшее утром солнце осветило горы трупов на полях вокруг города, и обломки кораблей на море.
Военное положение, введенное при первых известиях о появлении брашского флота, не снимали по двум причинам: во-первых, атаковать Эн-Тике силами лишь одного герцогства было глупо, а значит где-то могли бороздить волны союзники или наемники Халдора. Во-вторых, сила, защитившая Терано, обеспокоила Ордена еще больше, чем нападение южан. Избирательность демонов в выборе целей свидетельствовала о том, что ими кто-то управлял. Многие полагали, что сил обычного мага на подобное никак не могло хватить, а значит — действовала либо группа демонологов, либо бессмертный, сила которого происходила от Нижних Миров. Но что могло понадобится демонологам или темному бессмертному, здесь, на острове? Этого никто не знал, но на всякий случай Ордена готовились к войне. Высшее руководство Изгнанных Орденов собралось в Асфелосте и ожидало дальнейшего развития событий. Шпионы Крылатых Теней были направлены в Терано, но пока никаких определенных известий от них, насколько было известно Кельмару, не приходило. Впрочем, могло быть и так, что Тени уже вынюхали все секреты, но не спешили делиться ими с остальными — заключившие союз Ордена хотя и сотрудничали друг с другом, однако оставались весьма далеки от безоговорочного доверия.
Но было еще кое-что...
— Сегодня или завтра в крепость должен прибыть король, — сообщил Кельмар Айо. — Так что смотрите в оба.
— Энклед? — Удивился Хейн. — Что он тут забыл?
— Не знаю, — командор пожал плечами. — В письме, которое он прислал нам из Терано, об этом не говорится.
— Вот так дела... И как он только успел? Он только-только до порта из своего Кайёля должен был добраться.
— Он был в Терано неделю назад, это совершенно точно. — Ответил Кельмар. — Письмо было вручено гонцу на следующий день после разгрома ильсов. Некоторые полагают, что он был в городе и в ту ночь...
Командор не стал заканчивать мысль, предоставляя ветерану Лилии самому сделать вывод.
— Так что же, это он все устроил? — Удивился Хейн. — Облако тьмы, накрывшее город... демонов?.. это он призвал?..
— Вряд ли. Колдовской талант Энкледа невелик. Не исключено, что в Терано показал свои силы кто-то из его свиты, но о фигуре столь сильного колдуна в свите Энкледа я до сих пор ничего не слышал, и все, с кем я говорил — тоже… Скорее уж, его величество хочет узнать от нас, какого черта происходит на его острове, магическую безопасность которого мы некогда обязались блюсти.
— Но если он был в Терано в ту ночь — может, сам порадует нас какими-нибудь интересными известиями?
— Это было бы неплохо. — Согласился Кельмар.
Подошли рыцарь Лилии Углар Шейо, отвечавший за караул на барбакане, и Дольн Кайе, оруженосец Кельмара.
— Командор, не знаете, когда выдадут жалование? — Спросил Углар. — Задерживают уже неделю, а у меня свадьба...
— Не знаю, — ответил Кельмар. — Свадьба подождет.
Углар — красивый, подвижный и общительный — происходил из Соболиного клана. Он был склонен к фамильярности и не слишком дисциплинирован, а женских сердец им было разбито без счета. Кончились его похождения тем, что отец очередной охмуренной крестьяночки пожаловался в Асфелосту на «насилие», учиненное над его дочерью и предъявил в качестве доказательства беременную дочь. Дороживший своей репутацией Орден Лилии надавил на рыцаря, заставив его согласиться на брак. В отличии от Ильсильвара, где крестьяне не владели землей, а арендовали ее у феодалов и были в имущественном плане полность зависимы от них, или от Эйнавара и Алмазных Княжеств, где простые люди на земле сеньора приравнивались к бесправным рабам, на Эн-Тике положение земледельцев было другим. Земли принадлежали кланам, и хотя различия статусные и имущественные различия между членами одного клана могли быть огромны — но о том, что даже последний из клана является членом большой и влиятельной семьи Барсуков, Медведей или Соболей, не забывали. Личное оружие на Эн-Тике было запрещено лишь рабам; простые же земледельцы оружие имели, умели им пользоваться и по доброй воле шли за своими предводителями, когда те затевали очередной пиратский набег на земли материка или на соседние острова.
Друзья Углара полагали, что он воспротивится давлению Ордена, не желая прощаться с веселыми деньками, но тот не стал упираться — полагая, видимо, что вынужденный брак не станет большим препятствием к пирушкам и любовным похождениям в других поселениях, ибо отследить все перемещения рыцаря Асфелосты семья жены вряд ли сумеет.
— Ага, подождет, — рассмеялся Углар. — Папаша ее грозился мне все что можно отрезать, если опять свадьбу отложим. На сносях она, свадьбу сыграть хотим до того, как родит.
— Ты это Халдору скажи, — встрял Хейн. — Что, мол, ошибся он с атакой, неудачное время выбрал. Не учел, что у тебя скоро свадьба.
Засмеялись все, даже командор улыбнулся.
— А разве удачное? — Хмыкнул Углар. — То-то его размазали враз.
— Знать бы еще, кто размазал, — подал голос Дольн, которого должны были посвятить в рыцари Ордена через два или три месяца. — И как бы потом этот «кто-то» к нам бы не пришел.
— А я вот думаю, это-то как раз было бы неплохо, — отмахнулся Углар. — Повеселимся хоть.
— Я уж точно повеселюсь, — усмехнулся Кельмар. — Когда из тебя демоны омлет сделают.
Углар принял расстроенный вид.
— Эх... не любят тут Соболей...
— Что это? — Вдруг воскликнул Хейн, вглядываясь в темный мир за пределами крепости, и его взволнованный тон остудил веселье.
Кельмар повернул голову и несколько секунд смотрел в темноту. Обычная ночь...
— Где?
— Вон, — Хейн вытянул руку, показывая на холмы вдалике. — Что-то мелькнуло...
— Уверен? — Спросил Углар, рисуя в воздухе Знак Лилии. Там, где он проводил пальцем, оставалась светящаяся линия.
— Да... Вот опять!
Теперь заметили все. Четыре рыжие точки там, где проходил открытый участок дороги, петлявшей между высоких холмов. Кельмар последовал примеру рыцаря и быстрым, привычным движением сотворил зримый образ Ключа. Сотканная из света Лилия повисла перед ним, источая вокруг себя крошечные сияющие огоньки, насыщая пространство силой и волшебством. Кельмар воспользовался аспектом Ключа, усиливающим чувства, вдохнул аромат призрачного цветка — и ощутил тысячи запахов, услышал шаги и разговоры солдат на всей юго-западной стене, увидел, как светлеет ночь. Когда он вгляделся вдаль, мир как будто сместился и далекое стало близким. Четыре рыжие точки превратились в четыре факела, что несли скачущие к Асфелосте всадники. Один из всадников нес знамя, и хотя Кельмар не мог еще рассмотреть рисунка, само наличие знамени свидетельствовало о том, что сюда направляется не простой гость. Прошло немного времени, всадники приблизились, ветер развернул знамя так, что свет факела упал на него, и Кельмар увидел ладью с мечами вместо весел...
— Королевское знамя, — констатировал Углар. — Посланник?
— Или его величество. — Ответил Кельмар. Рассеял Лилию и обернулся к министериалам и оруженосцам:
— Дольн, найди сенешаля или кого-нибудь из его помощников и узнай, готовы ли апартаменты, предназначенные для короля.
Дольн убежал, а Кельмар указал на одного из солдат.
— Ты. Как твое имя?
— Фагас Зейан, господин командор.
— Беги в конюшню и растолкай конюхов, а потом на кухню, и посмотри, есть ли там кто-нибудь из поваров. Возможно, наши гости захотят поесть или выпить.
Когда Фагас последовал за Дольном, Кельмар обернулся к рыцарю.
— Продолжайте наблюдать, если что-нибудь еще заметите — немедленно сообщайте. Я буду внизу.
В сопровождении второго оруженосца командор спустился вниз. Внутренние ворота были открыты, Кельмар пересек каменный коридор внутри барбакана и добрался до караула у внешних ворот. Потрескивали вложенные в скобы факелы, один из караульных сидел у стены и дремал, но, будучи разбужен пинком второго, заметившего командора, вскочил на ноги, как ужаленный.
— Опускайте мост, — приказал Кельмар.
Министериалы бросились к подъемнику.
— А ворота? — Спросил один из них, крутя ворот.
— Не надо. Сначала пусть назовутся.
Мост был уже опущен, как внизу появился Хейн.
— Господин командор, Углар разглядел всадников. Это не посланник, а сам король.
Кельмар кивнул, разрешая ветерану вернуться наверх.
— Открывать? — Снова спросил тот же караульный, кивая на ворота. Кельмар посмотрел на него с раздражением.
— Плохо слышишь? Я же сказал: сначала пусть назовутся. Мы уже и так пошли им навстречу, избавив от необходимости орать с той стороны рва.
Потянулись минуты ожидания. Прибежали караульные с двух других постов на стенах, дабы сообщить о приближающихся всадниках. Кельмар отправил их обратно, отчитав за нерасторопность. Затем вернулся Дольн.
— Комнаты готовы, господин Кельмар. Сейчас греют воду.
— Почему ты так долго?
— Спали все. Пока разбудил...
Спустя еще несколько минут Кельмар услышал топот копыт по опущенному мосту. Рвавшийся открыть ворота караульный отодвинул доску, закрывавшую смотровое окошко, и прокричал:
— Назовитесь!
— Энклед Первый, хозяин земли и моря, король Эн-Тике и островов. — Донесся ответ.
— Теперь открывайте, — приказал караульным Кельмар и двинулся обратно во двор. Встречать короля в каменном коридоре барбакана, путаясь под копытами его лошади, командору не хотелось.
Он услышал лязг засова и скрип петель за своей спиной. Отошел в сторону, пропуская всадников. Их лица Кельмар не успел рассмотреть, но по богатству одежды и конской упряжи король узнавался сразу. Когда всадники миновали барбакан, Кельмар поклонился, и его примеру последовали все слуги, оруженосцы и министериалы, находившиеся во дворе.
— Вижу, мое сообщение достигло вас, — сказал невысокий рыжеволосый мужчина с жиденькой бородкой и невыразительными чертами лица, ловко спрыгивая с лошади. — Надеюсь, все Магистры здесь?
— Да, ваше величество, — ответил Кельмар. — Мы получили послание и главы всех Орденов собрались, как вы и хотели. Комнаты для вас и ваших людей приготовлены, о лошадях позаботятся. Прошу следовать за мной.
Глава 2
Глава вторая
В полдень, в зале совета, расположенном в центральной башне Асфелосты, собрались все участники встречи.
Зал представлял собой высокое помещение с полом и стенами из серого мрамора. Многочисленные зеркала заставляли казаться и без того не маленький зал еще большим, чем он был. У стен располагались столики, за которыми обычно сидели кардиналы Орденов — сегодня их, впрочем, не позвали. В центре находился длинный стол. Некоторые полагали, что Элгар Атфитрит, традиционно занимавший место председателя, уступит его королю, но этого не произошло — Энкледа, со всем уважением, попросили занять место напротив.
Прежде чем начать говорить, Энклед бегло оглядел присутствующих.
...Тарго Къельдеф, Магистр Свинцовой Горы, высокий и грузный, едва умещается в кресле, которое угрожающе скрипит под тяжестью его тела. Когда-то о силе этого человека ходили легенды, но и теперь, несмотря на то, что от долгой спокойной жизни его мышцы заплыли жиром, он кажется старым, но все еще опасным огром. Выцветшие каштановые волосы, обильно присыпанные проседью, серовато-голубые глаза, мощные челюсти, утопающие в многочисленных подбородках, и руки, толщиной превосходящие ляжки худощавого короля. Тарго, оправдывая название своего Ордена, сам кажется горой — громадной, старой и непоколебимой. На Тарго одежда серого, зеленого и бурого цветов. Плаща нет, а пышный, но поизносившийся камзол грозит лопнуть, если его обладатель сделает слишком резкое движение.
Справа от Тарго сидит Тидольф Алкертур, Магистр Ордена Лилии, воплощающий в себе все внешние черты, традиционно приписываемые хальстальфарцам — соломенные волосы, голубые глаза, высокий рост, красивое тело. Если Тарго кажется олицетворением дикой первобытной мощи, то Тидольф — идеальный рыцарь. Он так привык к доспехам, что даже на эту встречу явился в парадной броне, отполированной до блеска.
Место напротив Тидольфа занимает изящный Лейнар Гельхаен, Магистр Ордена Семирамиды — темноволосый эйнаварец, тонкий в кости, роскошно одетый. Длинные пальцы украшены перстнями, одежда — драгоценными камнями. Не воин, а заклинатель и интриган.
Справа от Лейнара и слева от короля сидит глава Ордена, прибывшего на остров последним — Огинейз Хабул Китод, отпрыск семьи, ведущей свое происхождение из Алмазных Княжеств. Смуглая кожа, черные волосы и глаза. Огинейз одет в простую удобную одежду темно-серых цветов, его лицо ничего не выражает. Кажется, что если он отойдет от стола, то тут же, как и положено Крылатой Тени, растворится в полумраке в дальней части зала, куда не проникает падающий из окон свет. Энклед нисколько не сомневается, что в широких рукавах его одежды припрятаны метательные ножи, длинные иглы или, может быть, даже небольшие механические арбалеты.
Последний из Магистров, на которого обращает взгляд Энклед — и первый по значимости среди них — наименее колоритен. Элгар Атфитрит, Магистр Ордена Полумесяца, облачен в длинную золотисто-серую мантию. Он не кажется ни изящным, ни громоздким, ни рыцарственным, ни чрезмерно таинственным. Грубоватое лицо, не вполне здоровая кожа, серые глаза, волосы с проседью — лицо и фигура обыкновенного крепкого мужчины пятидесяти лет. И тем не менее, его превосходство во всем ощущается сразу. Скрытая в нем сила угадывается во взгляде, в осанке, в пластике скупых движений.
«Согласится Элгар — согласятся и все остальные...» — Встречая взгляд Элгара, думает король. Однако, его томит предчувствие, что одними словами сегодня обойтись не удастся...
— Господа Магистры, рад видеть всех вас в добром здравии, — произнес Энклед. — Сорок шесть лет тому назад первый из Орденов прибыл сюда после сокрушительного разгрома в Ильсильваре. — Взгляд в сторону Лейнара Гельхаена. — Спустя несколько лет к нему присоединились Полумесяц и Свинцовая Гора, а затем Лилия и Крылатая Тень. — Упоминая каждый из Орденов, Энклед переводил взгляд на соответствующего Магистра. — Все вы дали клятву верности моему деду, подтвердили ее моему дяде, затем моим родителям, и, наконец, мне. Сегодня я хочу призвать вас к исполнению этой клятвы. Я знаю, что хотя сердца ваши и горели жаждой мести, до сих пор вам не доставало решимости осуществить ее. Но час пришел. Я собираюсь завоевать Ильсильвар и хочу, чтобы вы приняли участие в этом походе.
«Проклятье!..» — раздраженно подумал Элгар Атфитрит.
— Что скажете, господа Магистры? — Произнес Энклед, прерывая затянувшееся молчание. — Я понимаю, что мое сообщение стало для вас неожиданностью, но подобные замыслы нельзя доверять бумаге, и именно поэтому я желал встретиться с вами лично.
— Замысел дерзкий, — хмыкнул Тарго Къельдеф. — Но неосуществимый.
— Простите, государь, но это безумие, — произнес Тидольф Алкертур. — Вы не представляете, какие силы будут выпущены на волю, если мы вновь ступим на землю Ильсильвара.
— Каков ваш план, государь? — Спросил Лейнар Гельхаен. — На что вы рассчитываете?
Огинейз Хабул Китод промолчал, а Элгар Атфитрит холодно заметил:
— Я согласен с сиром Тидольфом. Это безумие. Вы не имеете представления, с чем столкнетесь в том случае, если в завоевании Ильсильвара вам будет сопутствовать успех.
— Вот как? — Король поднял бровь. — Что же именно я не представляю? Развейте мое неведенье. Расскажите мне о Школе Железного Листа что-нибудь такое, чего я еще не знаю.
Магистры переглянулись.
— Позвольте спросить, государь, а что вы вообще знаете о ней? — Поинтересовался Элгар Атфитрит.
— Знаю, что там полно бессмертных третьего поколения — мечей, корон и масок. Знаю, что Школа считает своим долгом вмешиваться в дела государства в том случае, когда Ильсильвар сталкивается с угрозой внешнего завоевания. Знаю, что многочисленные ереси, которые постоянно терзали Ильсильвар и особенно расцвели при короле Лекхаме, питаются духом Школы, укрытой в этой стране. Знаю, что один из мечей-оборотней разгромил ваш Орден, сир Лейнар, а другой — ваш Орден, сир Тидольф. Знаю, что бессмертные маски, принявшие облик высших членов Ордена Крылатых Теней, едва не уничтожили его — так же, как ранее уничтожили Орден Золотого Огня.
— Не стану спрашивать, откуда вам все это известно, — произнес Элгар. — Хотя ваша осведомленность удивляет. Но еще более удивляет другое: почему, зная все это, вы собираетесь атаковать Ильсильвар и, вдобавок, зовете нас в поход, который не может кончится ничем другим, кроме как еще одним бесславным поражением?
— О, вы так уверены в поражении... — Улыбнулся Энклед.
— Скажите нам, на что вы рассчитываете, — произнес Тидольф.
Выдерживая паузу и продолжая улыбаться, Энклед вновь оглядел всех присутствующих.
— Один из моих предков, — сказал он наконец. — Майдкан, прозванный Искуссным, правил Эн-Тике задолго до вашего появления. Королем он пробыл недолго, как государственный деятель не успел совершить ничего выдающегося, и оттого о нем мало кто помнит даже на острове, и совсем никто — за его пределами. Между тем, это была выдающаяся личность — хотя его таланты не имели никакого отношения к государственному управлению или военному делу. Он был магом, и возможно, даже бессмертным. В хрониках говорится, что, процарствовав недолго, он уступил место другому королю, а сам удалился в один из отдаленных замков, где умер — но, полагаю, что его смерть, если она вообще была, или исчезновение, что более вероятно, никак не связаны с делами мира людей. Я уверен, что настоящие причины были скрыты от его современников, и остаются скрытыми от нас. Однако, рассказать я хотел не об этом. Интереснее другое — не так давно мы обнаружили в Кайёле секретные апартаменты, где Майдкан проводил свои опыты незадолго до того, как покинул королевский замок — а быть может, возвращался туда и после своей мнимой смерти. Из записей Майдкана я узнал, что он неоднократно предпринимал путешествия в Верхние и Нижние Миры — не одним только духом, но забирая с собой в странствия также и тело. Во время одного из таких путешествий он наткнулся на темницу высшего демона, одного из приближенных Темной Княгини, известной нам как Отравительница и Мать Демонов. Демона звали Гхадабайн, и запечатан он был в той темнице в ходе Войны Остывших Светил силами Князей Света. Майдкан сумел извлечь из его цепей одно звено и сделал из звена браслет, с помощью которого получил власть вызывать этого демона и заставлять его служить себе. Браслет находился в той же потайной комнате, и я забрал его, — Энклед поднял правую руку, демонстрируя украшение на запястье в виде змеи из темного серебра. Глаза змеи поблескивали изумрудами, а металлическое тело трижды обвивало руку короля. — Я испытал силу этого демона и свою власть над ним, и с тех пор мысль о том, как правильно использовать те возможности, что дало мне магическое наследство Майдкана, неотступно преследовала меня. Совсем недавно представился случай испытать эту силу еще раз. Я говорю о наглой атаке, устроенной Брашским герцогом Халдором. Как только пришло известие о флоте, приближающемся к Терано, демон перенес меня из Кайёля в порт и там я приказал ему уничтожить ильсов. Результат вам, я полагаю, известен. Увиденное поразило меня. Свой замысел по завоеванию Ильсильвара я больше не хочу откладывать... тем более, что эта атака Халдора — как, впрочем, и иные недружественные шаги ильсов, совершенные ранее — развязывают мне руки, избавляя от соблюдения любых договоренностей, заключенных с Ильсильваром ранее. Вот о чем я желал сообщить вам, досточтимые Магистры. И теперь, я надеюсь, ваше мнение относительно безуспешности любых атак на это королевство переменилось.
— Нисколько, — произнес Элгар Атфитрит прежде, чем кто-либо из остальных успел вымолвить и слово. — Власть имеет свою цену. Ваш колдовской Дар не слишком велик, государь, и вы не можете быть уверены в том, что вполне контролируете этого демона. Простите, но вам следовало известить нас об этой находке, позволить изучить браслет и дневники Майдкана прежде, чем безрассудно надевать эту вещицу.
— Согласен! — Сказал Лейнар. — Очень бы хотелось на них взглянуть.
Энклед рассмеялся.
— Поразительно! Мало того, что вы смеете указывать — мне, своему королю! — что мне следует делать, вы еще и полагаете меня глупцом, не способным разобраться управляет ли он тем, чем владеет!
— Вы сами хотели, чтобы эта встреча прошла без лишних свидетелей, — ответил Элгар. — Поэтому позвольте говорить откровенно.
Ирония в голосе Магистра ясно показывала, что говорить откровенно он будет в любом случае, позволят ему это или нет.
— Конечно, — Энклед отмахнулся так, как будто бы речь шла о чем-то пустячном.
— Связь с силами, превышающими наши, всегда может иметь последствия, которые мы не способны предугадать. Вам может казаться, что вы управляете ситуацией, но на деле это может обернуться иллюзией и сила, на которую вы привыкли полагаться, в решающий момент покинет вас или предаст. Разве мало было подобных случаев, когда люди заключали соглашения с обитателями Преисподней? Демоны обманывали и много более могущественных властителей, чем вы, государь.
— Мы можем сгореть в этом зале заживо, — пожал плечами король. — И в доказательство я могу сослаться на тысячи случаев, когда люди сгорали в своих домах. Однако, мы все еще сидим тут и мирно беседуем, а не выбегаем с воплями о пожаре. Почему так? Может быть, потому, что глупо кричать «пожар!» до того, как появится пламя или потянет дымом?
Огинейз Хабул Китод едва заметно усмехнулся. Аналогия, приведенная королем, ему понравилась.
— От истории с могущественным демоном, вынужденным подчиняться тому, кто разъял удерживавшую его цепь, тянет дымом более чем явно, — возразил Тидоль Алкертур. — Пусть это существо и служит вам... пока... но очевидно, что оно желает большего. И при удобном случае постарается изменить положение вещей. Ударит вам в спину.
— Как и некоторые из моих подданных, — спокойно ответил король. — Подчиняются, но ждут своего шанса. Я к этому привык и не вижу в этом ничего удивительного.
— Положим, все так, — высокий, мелодичный, похожий на мурлыканье, голос Лейнара скорее бы подошел придворной даме, нежели мужчине. — Но под вашей властью лишь один демон. В то время как Школу оберегает множество бессмертных.
— Бессмертные не равны между собой, как и смертные, — ответил король. — Если вас, сир Лейнар, выставить против десяти обычных солдат, кто победит? А ведь они превосходят вас числом.
— Вы полагаете, что ваш демон настолько силен? — Прищурился Элгар.
— Я полагаю, что будет лучше, если вы сами испытаете его силу и меру моей власти над ним, — Энклед широко улыбнулся, вставая. — Господа, прошу вас. — Он сделал движение рукой, приглашая Магистров покинуть свои места. — Приготовьтесь.
Магистры встали один за другим — напряженные, настороженные. Тидольф положил руку на рукоять меча, Лейнар наложил защитное заклятье, Огинейз коснулся темного камня на перстне, Тарго презрительно усмехнулся. Элгар Атфитрит не сделал ничего и никак не выразил своего отношения к происходящему — поднялся на ноги и продолжил внимательно наблюдать за действиям короля.
Энклед отвернулся и сделал вращательное движение рукой с браслетом.
— Гхадабайн! — Требовательно позвал он…
И я пришел.
...раздвигая складки миров...
...потоком теней вдоль линий силы...
...дымом видений и кошмаров...
...молитвенной песней скайферов над телами принесенных в жертву людей...
...скольжу сквозь паутину заклятий, что окутывают Асфелосту — не замечая грубые людские чары и не задерживаясь ими...
...подавляю свою силу и забываю о полноте власти, вливаясь в подготовленную заранее форму...
...собираю тело из частиц темноты и ядовитого пара...
...возникаю в комнате, между Энкледом и незажженным камином, и смотрю на четырех смертных и одного бессмертного, которых я должен буду впечатлить. Сейчас король им об этом скажет.
Для этой встречи я выбрал облик ангутея — черную фигуру, отдаленно схожую с фигурой человека в длинном плаще. Достаточно зловеще, пусть и банально.
— Плени их, но не убивай, — говорит мне человек с браслетом в виде змеи, указывая на пятерых Магистров. — Бессмертным займись в последнюю очередь. Пусть увидит, что ты можешь и не говорит потом, что это нападение было слишком неожиданным.
Я начинаю действовать еще до того, как он заканчивает говорить: уже после первой фразы Энкледа Огинейз совершает движение столь быстрое, что его не способен различить человеческий глаз. Шестью потоками дыма я огибаю Энкледа и собираюсь вновь между ним и Магистром Ордена убийц; хищные рты, образующиеся в моем теле, раскрываются и проглатывают две метательные иглы, предназначавшиеся для короля. Орден Крылатых Теней не склонен соблюдать правила честного боя, они всегда ищут уязвимое место и бьют туда, и прорехой в моей броне Огинейз счел короля-призывателя. Я не удивлен, ведь частица меня, некогда бывшая человеком по имени Льюис Телмарид, успела тесно познакомиться с Крылатыми Тенями во время их бесславного похода на Ильсильвар.
Я даю Огинейзу шанс чем-нибудь удивить нас сегодня и не трогаю его первым. Шагаю к могучему, но медлительному толстяку Тарго, преодолевая десять шагов за один, и вонзаю в его тело дымный жгут, вырастающий из моего правого бока. Тарго содрогается и дико хрипит, раскачиваясь на моем бесплотном щупальце как свиная туша на стальном крюке. Его кожа приобретает зеленоватый оттенок, из пор выступает вонючий пот, глаза закатываются, изо рта дергающегося в конвульсиях тела брызжет слюна.
Я не смотрю на все эти превращения — двигаюсь назад, оставляя Тарго висеть в воздухе, потому что Огинейз Хабул Китод вновь пытается устранить короля: переходит в форму хайтана, четырехрукого теневого охотника, и движется к королю почти столь же быстро, как я, намереваясь убить, покалечить или, самое меньшее, приставить один из четырех клинков к горлу Энкледа, требуя, чтобы король отозвал меня — но я никак не могу допустить всего этого. Я перехватываю Огинейза в двух шагах от короля, жгуты дыма блокируют клинки, мы оказываемся предельно близко друг к другу — не существа из плоти и крови, а два хищника из мира теней, и я дышу в лицо Огинейзу, и когда мое дыхание проникает в него, он содрогается от боли и в судорогах опускается на пол, вновь обретая плотский облик. Я двигаюсь к оставшимся трем Магистрам, а из моей поясницы вырастает новое дымное щупальце, на которое я насаживаю Огинейза и подвешиваю его в воздухе так, как только что проделал это с Тарго.
В этот момент король заканчивает говорить.
Паутина чар, окружающая Лейнара, сгнивает быстрее, чем я добираюсь до Тидольфа Алкертура. Гниющее волшебство становится ядом — силой, которой я в Сальбраве повелеваю абсолютно, ибо сам являюсь ее началом и источником. Отравленные энергии, в которые превратилось защитное заклятье Магистра Семирамиды, вливаются в его Холок, Шэ и Тэннак, обездвиживая их — в то время как дымное щупальце из моего плеча пересекает пространство над головой Лейнара, изгибается и идет вниз, входя в его позвоночник на уровне лопаток и выходя из солнечного сплетения. Сплести заклинание Алкертур не успевает, но колдовской клинок, которого он касается, сам накладывает заклятье на своего хозяина, и медлительный человек меняется — энергия, текущая из меча, ускоряет его реакции многократно. Он успевает выхватить меч и сделать выпад. Я блокирую его меч своим клинком, вырастающим из правой руки и ничем не отличимым от той полупризрачной субстанции, из которой состоит мое тело. У Тидольфа отличный меч — та часть моего тела, которая стала клинком, дымится и разлагается, теряет форму и плотность. По движению тела Тидольфа я угадываю его следующее движение — он хочет описать мечом полукруг и ударить меня по левому, незащищенному плечу. Но вывести из блока оружие ему не удается. Моя расплавленная и дымящаяся плоть растекается по мечу Тидольфа, обволакивает его, полудюжиной тоненьких ручейков поднимается вверх, захватывает рукоять и прожигает перчатку Магистра Лилии, входит в его тело, проникает в мышцы и кровь. Внутри Тидольфа я двигаюсь от локтя к плечу, к груди, распространяюсь по чернеющему телу. Кисть рыцаря разжимается, меч падает на пол, я делаю правую руку дымным щупальцем, основание которого смещаю к лопатке, а взамен отращиваю себе новую руку и оборачиваюсь к Элгару Атфитриту. У бессмертного было достаточно времени для того, чтобы оценить мои возможности и подготовиться.
Он не стесняется в средствах — призывает Плод Иссохшей Молнии, дерево которых принадлежит Лунному Князю Цадиафо. Это магия высшего порядка, основанная на прямом использовании божественных атрибутов, дарованных первыми Детьми Светил последующим поколениям бессмертных. Я могу призвать аналогичную силу, чтобы отразить удар, но в этом случае крепости, где мы находимся, придет конец, и пострадает немало людей. Подобный исход не входит в мои планы, и поэтому, когда Иссохшая Молния покидает Плод, я называю призванную Элгаром силу ее Именами, обретаю над ней власть и завершаю заклятье Именем Пути. Молния, наполненная колоссальной разрушительной мощью, тает в воздухе, уходя в один из пустынных миров по соседству с миром людей. Не давая Элгару выкинуть еще какую-нибудь глупость, я выращиваю дымное щупальце из своего живота, насаживаю на него бессмертного как бабочку на иглу, насыщаю ядом и поднимаю в воздух, присоединяя к четырем другим тушкам, болтающимся между полом и потолком.
И после того, как я проделываю все это, за моей спиной раздается голос — низкий, холодный и лишенный всяких эмоций, совершенно непохожий на легкомысленный тенор короля Энкледа:
— Что за бестолковое выступление? Зачем ты лишил их сознания? Так они ничего не увидят и не поймут. Приведи их в чувство.
Улыбаясь, я поворачиваюсь, развожу руками и даже слегка приседаю в поклоне.
— Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель, — не скрывая иронии, говорю я своему брату.
Он не понимает шутки. У него плохо с чувством юмора с тех пор, как его силу извратили много тысячелетий тому назад, сбросив с небес, где он некоторое время успешно притворялся благочестивым, верным Золотому Светилу, созданием.
Я ввожу в тела пленников новую порцию яда, которая входит в химическую реакцию с ядом, уже содержащимся в них. Четверо смертных и один бессмертный приходят в себя, их сознания ясны и чисты как никогда, но ни магия, ни собственные мышцы им по-прежнему неподвластны.
— Великолепно, Гхадабайн, — говорит король своим легкомысленным, немного скучающим, высоким голосом. — А теперь отпусти их и уходи до тех пор, пока я тебя снова не позову.
Пять тел опускаются на пол, я вливаю в них толику нового яда, предназначенного стать противоядием отраве, которой я наполнил их раньше, изымаю из тел дымные щупальца и ухожу вниз, в Сферы, населенные демонами, в Нижние Миры.
***
— ...Прошу прощения, господа Магистры, — произнес Энклед, совершая легкий галантный поклон. — Надеюсь, эта демонстрация не оскорбила вас. Но, право, что мне еще оставалось делать? Вы сомневались в моих словах относительно силы этого демона и моей власти над ним — как еще я мог убедить вас в том и в другом?
Магистры не ответили. Хотя уже ничто на них не влияло, память о переживаниях боли, бессилия, мерзкого тошнотворного ощущения, охватывающего все тело, еще была слишком сильна. Тарго тяжело дышал, опираясь на стол; Тидольф был бледен как смерть; Огинейз сидел на полу и пытался вернуть себе полный контроль над Холока, Шэ и Тэннака; Лейнар, держась за живот, блевал в углу; Элгар медитировал, закрыв глаза.
— Что это за тварь?.. — Кое-как отдышавшись, спросил Тарго.
— Хороший... вопрос... — Лейнар несколько раз сплюнул, избавляясь от мерзкого вкуса во рту, и вытер губы кружевным платком. — Элгар, вы долго против него продержались?
— Сколько же, сколько и вы, — негромко ответил бессмертный.
— Что же это такое? — Тидольф холодно посмотрел на короля. — Один из Темных Князей?
Энклед рассмеялся.
— Не думаю, что Темный Князь станет служить какому-то смертному, — солгал он, не произнеся ни слова лжи.
Магистры молчали, и напряжение по-прежнему витало в воздухе, и поэтому король заговорил вновь. Теперь он просто лгал, уже не прикрываясь правдой:
— Мне представляется верным то, что я прочел в записях Майдкана и то, что это... существо... само рассказало о себе. Это бессмертный третьего поколения, чья сила соответствует венцу в одной из трех нижних рук Картваила — бессмертный древний и могущественный, приближенный одного из Темных Князей. А точнее — Княгини: сила Гхадабайна, как вы видели, тесно связана с ядами. Разумно предположить, что это – один из фаворитов Отравительницы.
— Предположить? — Приподнял бровь Элгар. — Почему вы не спросите у него прямо?
— Он еще не вполне... понятлив, — ответил король. — Мир людей ему внове и наши способы беседы... наш язык и система понятий... не всегда еще даются ему. Он ведь столько тысяч лет провел в заточении...
— Позвольте спросить, сир, — подал голос Тидольф Алкертур. — Имея под своей властью такую силу — зачем вам нужны мы?
— Это же очевидно, — пожал плечами король. — Демоны умеют разрушать, но они плохо годятся для того, чтобы контролировать и сохранять в целости завоеванное. Я не хочу оставлять от Ильсильвара выжженную пустыню. Кроме того, для успешной кампании одного воина — пусть даже и непобедимого — недостаточно. Нужно ударить по Ильсильвару с разных сторон — и на кого я еще смогу положиться в этом деле, как не на вас?
— Когда вы планируете выступить, сир?
— Самое позднее — через месяц.
— Так скоро? — Тидольф приподнял бровь. — Подготовка такой кампании займет много времени...
— Я не хочу медлить. Не тешусь иллюзиями, что враг останется в неведенье о наших приготовлениях. Значит, чем дольше готовиться будем мы — тем больше времени на подготовку будет у ильсов. Кроме того, скоро зима. Нужно выступить до того, как берега пролива замерзнут.
— За месяц мы не найдем достаточного количества кораблей. — Подал голос Огинейз.
— Значит, имеющиеся корабли сделают несколько рейсов.
— Не успеют. Зима.
— Перевезут столько, сколько успеют.
Магистры переглянулись.
— Атаковать Ильсивар без надлежащей подготовки, в спешке — это безумие, — сухо произнес Элгар. — Бросать вызов организации, состоящей из нескольких десятков бессмертных, полагаясь только на одного демона, происхождение и верность которого по-прежнему остаются под вопросом — это безумие вдвойне. Мой Орден в этом участвовать не будет. Мы клялись в верности, а не в том, что будем поддерживать любую авантюру, которая только взбредет в голову потомку Катольда!
Энклед прищурился.
— Осторожнее, сир. Право говорить свободно не означает права оскорблять короля.
Элгар сжал губы и ничего не ответил. Энклед бросил беглый взгляд на остальных. Они не были настроены так же решительно, как глава Полумесяца, но чувствовалось, что в случае прямого конфликта поддержат бессмертного, а не монарха. Они слишком привыкли к тому, что здесь, на Эн-Тике, именно пять Орденов являлись самой могущественной силой, подчиненной короне лишь номинально, и даже продемонстрированная несколько минут назад мощь Гхадабайна не была достаточной, чтобы их в этом переубедить. Продолжать давить сейчас было бы ошибкой.
— Я полагаю, на сегодня мы уже достаточно поговорили, — сказал Энклед. — Я понимаю, вам требуется время, чтобы все обдумать. Обсудите услышанное и увиденное со своими кардиналами. Но знайте: этот поход будет предпринят с вашей помощью или без нее. Отомстить за унизительное поражение, завоевать славу и земли — или же прослыть трусами и изменниками, решать вам. Благодарю за беседу, господа.
Он двинулся к выходу из залы, легко улыбаясь и зная, что как только закроется дверь за его спиной, в его адрес прозвучит немало нелестных эпитетов, а все его косточки будут перемыты самым тщательным образом. Но уже через несколько шагов Лицемер перестал улыбаться. Атфитрит путал все карты. С ним нужно было что-то делать.
***
Элгар Атфитрит, лунный бессмертный, посвященный Древа Иссохшей Молнии и Лабиринта Безысходности, устало откинулся в кресле. Был поздний вечер. Оруженосец Магистра, Катаус Фейн, приготовил своему господину горячее вино. Элгар пригубил вино, отослал Катауса и тяжело вздохнул. Отвратительный, длинный день, заполненный неприятными сюрпризами, долгими спорами и дурными предчувствиями. Король Эн-Тике сошел с ума и связался с демонами. Он грезит завоеваниями, не понимая, что сам слишком слаб, чтобы быть чем-то большим, чем пешкой в чужой игре. Энклед обречен, но плохо то, что он тащит на дно вместе с собой Ордена и весь остров. Уничтожить Школу Железного Листа? Как бы ни был силен Гхадабайн, это невозможно. Кроме того, Элгар отчасти сочувствовал целям тайного ильсильварского ордена смертных и бессмертных, поставившего своей задачей освободить человечество от рабства Темным и Светлым Князьям. Из-за религиозных бисуритов боги обрели огромную власть, но образовавшаяся связь имеет и иное свойство: если теперь вера в миродержцев иссякнет, они станут слабее, чем были до того, как связали себя с человечеством. И если это произойдет, оковы, некогда наложенные Солнцем на силу Серебряной Госпожи и ее детей, Лунных Князяй, ослабнут, и они сумеют вырваться из темницы. Поэтому, даже будь уничтожение Школы возможно, Элгар не пошел бы в этот поход за своим королем. Впрочем, в полной мере «своими королями» правителей Эн-Тике Элгар Атфитрит никогда всерьез не считал — несмотря на то, что, как и остальные Магистры, приносил клятву верности каждому из них со времен правления Катольда. Кто ему эти короли? Бабочки-однодневки перед лицом бессмертного...
Вернулся Катаус Фейн. Элгар вопросительно посмотрел на него. Катаус выглядел смущенным.
— Что тебе? — Спросил Магистр.
— Господин мой... я давно хотел сказать... я очень благодарен вам за все, что вы для меня сделали.
Элгар задумчиво посмотрел на юношу. Несколько дней назад Катаус опять завел разговор о том, чтобы стать рыцарем. Элгар пресек эти разговоры — резче, чем в предыдущий раз. Мальчик не понимал, что иногда министериал имеет большее значение, чем кардинал. Элгару не нужен амбициозный помощник, ему требовался слуга, точно выполняющий указания, верный и знающий свое место. Катаус, как ему казалось, подходил на эту роль, но в последнее время Элгар начал в этом сомневаться. Сможет ли юноша довольствоваться тем, что есть? И что означала его реплика? Это была попытка сообщить Элгару о том, что он все понял и готов оставить свои амбиции? Или же это обыкновенная лесть, нацеленная на то, чтобы заслужить расположение господина, а затем выпросить желаемое посвящение?
Элгар чуть кивнул Фейну, показывая — я тебя услышал, можешь идти. Но юноша не уходил.
— Для меня большая честь находиться в Ордене. — Катаус замолчал, подыскивая слова. — Здесь вся моя жизнь. Не так уж важно, кто я — рыцарь или простой оруженосец... Главное, что я могу... приносить пользу Ордену. Я буду делать то... что мне доверено... так хорошо, как только смогу, сир. Спасибо, что... помогли мне понять…
Катаус шагнул к Магистру и, опустившись на колено, поцеловал его кисть, расслабленно лежащую на подлокотнике кресла. Элгар ощутил раздражение. Достаточно было бы и того, чтобы мальчик уяснил все это молча, а не вываливал сейчас перед ним свои переживания вкупе с демонстрацией преданности. Черт возьми, разговорами был заполнен весь день! Элгару просто хотелось посидеть одному, в тишине.
Он уже открыл рот, чтобы приказать Катаусу Фейну покинуть комнату — тем более, что юноша припал к руке так пылко, что до сих пор не мог от нее оторваться и это уже, в конце концов, становилось неприличным — когда Катаус повернул голову и внезапно впился в кисть зубами. Ощутив боль, Элгар попытался вырвать руку, но Катаус сжимал челюсти с предельным усилием, и Элгару пришлось дважды ударить его, прежде чем челюсти оруженосца разжались. Катаус упал навзничь, но успел упереться рукой в пол. Он поднял голову, глядя на магистра безумным веселым взглядом. Сломанная Элгаром челюсть нелепо топорщилась с одной стороны, и рот кривился, с другой же стороны краешки окровавленных губ в ухмылке поднимались вверх. Элгар произнес заклятье, которое должно было обездвижить Катауса, но тот продолжал тянуться к нему, и Элгар поразился тому, насколько слабыми и неуверенными вышли его чары. Спятивший оруженосец не мог представлять никакой угрозы для бессмертного, но... было что-то еще. Что-то, пугавшее Элгара до дрожи, что-то, незримо присуствовавшее в этой комнате, что-то, делавшее бессмысленные действия Катауса наполненными каким-то особым, недоступным для Элгара значением. Заклятье не оказало эффекта, юноша тянулся к господину, Элгар хотел ударить его еще раз, оттолкнуть, отскочить — но не смог сделать ни первого, ни второго, ни третьего, а лицо Катауса вскипало и текло, словно беловатая каша, обретая новые черты...
***
Энклед покинул Асфелосту следующим утром. Перед отбытием он встретился с Магистрами Лилии и Семирамиды — известил их о своем отъезде и сообщил, что внял голосу разума. Это не означало, что он готов отказаться от войны с Ильсильваром, совсем нет. Но предупреждение о том, что артефакт, способный повелевать приспешником одного из Темных Князей, может содержать в себе скрытые свойства, следовало учесть. Поэтому он оставляет браслет для всестороннего изучения Элгару Атфитриту, с которым в приватной беседе, состоявшейся вчера вечером, сумел найти общий язык. Элгар, в свою очередь, пообещал ему, что поддержит поход на юг. Лейнар и Тидольф выразили свое удивление столь резкой переменой мнения Магистра Полумесяца — еще вчера он был настроен весьма решительно против этого похода. Поэтому, расставшись с королем, они направились в восточную башню, занимаемую Орденом Полумесяца, однако Атфитрит отказался их принять. Гатон Фьердельт, адъютант Магистра, сообщил о том, что Элгар заперся в своих покоях и велел не беспокоить его до обеда.
Оказавшись за воротами Асфелосты и отъехав от замка достаточно далеко, король приказал сопровождающим возвращаться в Кайёль без него. Свита запротестовала. Энклед велел им заткнуться и выполнять приказ.
— Скажите, куда вы направляетесь, сир? — Спросил один из телохранителей.
— Этого я сказать не могу, — ответил король. — Не беспокойтесь за меня — я буду в столице раньше вас. Делайте, что вам сказано.
Далее он совершил нечто еще более странное — слез с лошади, велел свите позаботиться о ней, запретил рассказывать кому бы то ни было о его приказе до того, как отряд достигнет столицы и затем направился к роще, неподалеку от которой остановились всадники. Сопровождающие принялись обсуждать приказ между собой: какую тайну хотел скрыть король и почему он сказал, что будет в Кайеле раньше? Что с ними сделают во дворце, если правитель острова пропадет или будет убит где-нибудь по дороге? Вскоре они решили, что стоит еще раз попытаться убедить Энкледа позволить им сопровождать своего монарха, какое бы дело он не затеял. Однако, обыскав рощу, они никого не нашли. Несомненно, во всем этом была задействована какая-то магия. Кто-то предложил вернуться в Асфелосту и просить тамошних чародеев найти Энкледа, но эту идею отвергли, ибо никому не хотелось нарушением прямого приказа навлекать на себя королевский гнев. И вот, всадники снова заняли свои места в седлах лошадей и направились на запад, к горам Бекьерн, обогнув которые, они, спустя полторы недели, смогут достичь столицы.
Спустя несколько минут после того, как в роще к востоку от Асфелосты бесследно сгинул король, Элгар Атфитрит вдруг вышел из своей комнаты. Он выслушал Гатона, передавшего сообщения, оставленные другими Магистрами, и велел отправить им ответы. Также он приказал доставить приглашения всем кардиналам Полумесяца, в данный момент находящимся в замке: в середине дня должен состояться большой совет, на котором они обсудят приказ короля. Перед тем, как отправиться выполнять приказ, Гатон спросил:
— Простите, мой господин, а Катаус был не с вами? Все утро не могу его найти...
— Катауса мы здесь больше не увидим, — равнодушно ответил Элгар. — Он давно просил меня разрешить ему уйти, и я наконец пошел ему навстречу. Забудь о нем. Более он не один из нас.
Глава 3
Глава третья
Холодное голубое небо высоко и недостижимо, как Эмпирей и троны богов. Внизу — зной, духота, пыль на дорогах. В жаркий летний день по одной из них налегке, без оружия и без вещей, шли двое: высокий голубоглазый мужчина в потрепанной темной одежде, и с ним девушка — хрупкая, светловолосая, одетая в длинное белое платье. На ногах у девушки — сандалии, ремешки которых сеткой обвивают ноги почти до колен; подол платья оторван, ткань местами испачкана, на локте ссадина, слева и справа на щеках около губ следы от черники, которую они ели сегодня утром. Девушка смотрит вокруг с интересом и выглядит радостной и довольной: еще бы, ведь она — богиня, которая почти двадцать тысяч лет провела взаперти, видя смутные сны, но не имея возможности ни двигаться, ни действовать. Ее спутник смотрит хмуро: он всего лишь бессмертный, и был рожден тридцать шесть лет тому назад самой обычной смертной женщиной. В нем слишком много от человека, и постоянные бестолковые задержки на пути ему не нравятся. А останавливаются они часто: то у Мольвири развязывается ремешок на сандалиях, то она увлекается какой-нибудь бабочкой или птицей, то сворачивает на обочину, заметив сухое или больное растение. Когда она притрагивается к такому растению — дереву, кусту, а иногда и цветку, сломанному ногой путника — происходит маленькое чудо, сухое вновь наполняется соками, гнилая древесина заменяется здоровой. Если она, наклонившись над цветком, случайно касается земли — обычное, ничем не примечательное место неуловимым образом меняется, становится каким-то особенным, красивым, полным внутренней тишины и гармонии. Мольвири беззаботно улыбается, шепча что-то ласковое птицам и цветам.
После того, как Эдрик освободил ее из плена, на Слепой Горе они оставались недолго. Некоторые стражи пытались помешать им уйти, и Эдрику пришлось превратиться и уничтожить их. Но Австевер, бог чувственного мира, не вмешался, и большинство стражей — также: они были слишком заняты поисками воскресшего Лицемера. За разрушенным святилищем находился портал, с помощью которого прошедшие Игольчатый Мост могли попасть в любое место любого из миров Сальбравы, и к этому порталу бессмертный меч-оборотень повел освобожденную им богиню-отступницу. Он думал, куда хочет попасть, пока они, поднявшись по проплавленной Фрембергом Либергхамом лестнице, преодолевали завал из камней и мусора — единственное, что осталось теперь от святилища, уничтоженного в ходе боя между Фрембергом и Лицемером. Мысль о том, чтобы отвести Мольвири в Школу Железного Листа, он отбросил сразу. Выпускник Школы, он слишком хорошо знал своих настоятельниц. Он еще не был полностью уверен, что освободил именно богиню, а не какого-нибудь бессмертного демона, выдающего себя за нее, однако если существовал хоть какой-то шанс, что она говорит правду, в Школе ее ничего хорошего не ждет. Не было уверенности, как именно они поступят, но то, что они наложат на нее свои лапы и воспрепятствуют развитию их знакомства, Эдрику представлялось очевидным. Позволять настоятельницам проводить над юной богиней свои эксперименты Эдрику также не хотелось. Но если не в Школу, то куда? Портал между тем был уже близко и решать нужно было скорей. Большую часть своей жизни он провел в Школе, а последние семь лет — в плену, в одной из камер в глубине Обсидиановой башни. Потом был договор с Фрембергом, миссия в Речное Королевство, поход с Льюисом Телмаридом на юг, к Пустому Морю... Возвращение в Рендекс исключено, как и в любое другое княжество Эйнавара: он убил королевского посланника и жить ему спокойно там не дадут. И тогда он вспомнил о коротком периоде после ухода из Школы и до того, как стал пленником Обсидиановой Башни — он успел посетить немало странных мест, но было одно, где он задержался. Он даже рассчитывал получить баронский титул и мирно прожить на острове несколько лет — просто для того, чтобы узнать, что это такое: дом, семья, ведение хозяйства. Теперь он подумал, что можно было бы вернуться туда, в место, где тихо и спокойно, где ничего не происходит, и провести там какое-то время, пока не станет ясно, что делать дальше и действительно ли его спутница — та, за кого себя выдает. Он представил, как выглядит остров Хадой, если стоять на горе, называемой Великаньей Мозолью, лицом к востоку: внизу — смешанный лес, липы, лиственницы, дубы и ели — все вперемешку. Вдалеке видна дорога, ведущая к замку Айдеф, а в ясный день, если приглядеться, можно увидеть дымки, поднимающиеся над деревушкой, расположенной на юго-востоке. Представил, взял девушку за руку и шагнул в портал.
Три дня они провели в лесу. Пища не нужна бессмертным, но наслаждение вкусом они способны испытывать, поэтому Эдрик нашел ягоды и предложил их Мольвири. По ее удивлению он понял, что прежде она никогда не употребляла земную пищу, даже мысль о чем-либо подобном не приходила ей в голову, однако он настоял, она попробовала и ей понравилось.
— Это потому, что я в человеческом теле, — предположила она задумчиво немного погодя, облизывая пальцы, испачканные соком черники. — Наверное, я и боль могу ощутить.
Для проверки она укусила себя за палец.
— И как ощущения? — Посмеиваясь, поинтересовался Эдрик.
— Очень интересные! — Ее глаза горели от восторга.
Позже она рассказала Эдрику о себе. Солнце сотворило ее перед тем, как между Светилами был заключен договор, согласно которому они обязались не творить более новых Князей — позже, однако, все трое Изначальных нарушили эту клятву, пусть и в разное время. Долгие годы Солнце скрывало свою последнюю дочь в себе, не выпуская в мир и сохраняя ее дух в младенческом состоянии. Золотое Светило опасалось, что чувственность и порок, распространяемые Луной и Горгелойгом, необратимо исказят Сальбраву и самих Князей Света; Мольвири должна была стать той, чья чистота останется незапятнанной, чтобы когда-нибудь, после победы и окончательного уничтожения соперников, явиться и очистить Сальбраву от всякого зла. Однако, этим планам не суждено было сбыться. Горгелойг сотворил последнего Темного Князя, Солнечного Убийцу, вложив в него всю свою разрушительную силу и ненависть; Солнце же пыталось обойти клятву, не желая нарушать ее прямо — вобрало в себя силу Истязателя и перенаправило ее ток, родив таким образом нового Светлого Князя — Ульвара, бога гнева. Однако, в итоге клятва все равно оказалась нарушенной и нечистое, которое Солнце пыталось сделать чистым, осквернило само Светило. Поэтому-то Мольвири и была выпущена в бытие раньше срока: ей пришлось отдать большую часть своих сил для того, чтобы исцелить отца. Братья и сестры возвели для нее дворец в Эмпирее и заботились о ней, видя ее слабость. Но шло время, и все сильнее в ней нарастало ощущение собственной бесполезности. Полностью Солнце она так и не смогла исцелить. Это было и вовсе невозможно сделать, потому что Солнце желало остаться незапятнанным, используя скверну Горгелойга в своих целях, и все усилия Мольвири пропадали впустую, так как сколько бы она не очищала силу Золотого Светила, скверна Горгелойга, неотделимая от сущности порабощенного Солнцем Темного Князя, продолжала отравлять ее. О полном уничтожении лунных и темных бессмертных не шло уже и речи: убийство и изгнание из Сальбравы одного только Горгелойга и малой части его отродий повредило Сальбраву; окончательное же уничтожение всех, кроме верных Солнцу, означало также разрушение всего мироздания. Поэтому Мольвири оказалась не у дел: нет никакого смысла очищать мир, оскверняемый ежечасно.
В те дни Эмпирей еще не был бесконечно далек от мира людей: по сути, этот прекрасный рай тогда располагался на вершине исполинской горы, на склонах которой жили духи, ангелы, схиархи и стихиали, внизу же, в долинах, находились поселения смертных. Она спустилась вниз и некоторое время провела среди духов и ангелов, затем она достигла долины людей. Птицеголовый бог сказал ей, что она должна вернуться назад: мирам суждено разделиться, а смертным — стать пищей богов. Она ослушалась и осталась на земле: созерцать оскверненную чистоту небес ей было невыносимо. За внешним блеском, пафосом и торжеством таилась гниль, проникшая в самую сердцевину света. Когда, в какой день и час боги Света стали говорить и действовать так, как полагалось бы говорить и действовать Темным Князьям? Дурное и доброе, небесное и демоническое, смешивались до неразличимости, и она не могла ничего изменить в происходящем. Братья и сестры считали ее слишком юной, слишком наивной, слишком беспечной. Поэтому она пришла туда, где все темное и светлое должно было быть смешано по замыслу с самого начала — в мир людей, равноудаленный от всех Светил: здесь это смешение не терзало ее, не вызывало чувство мучительной дисгармонии. Однажды она увидела человека, медитирующего под персиковым деревом — человек сказал, что ждал ее появления и что его зовут Хелах. Мольвири провела рядом с ним последние дни, которые им оставались, а потом пришли ее братья, пленили ее и убили Хелаха. Он знал, что так будет — сказал ей, что это цена, которую он должен заплатить за то, чтобы мир продолжал жить. Ни смерть, ни божественный гнев не пугали его, и в богах света, пришедших забрать его жизнь, чтобы остановить ту ересь, которую он распространял по земле, он не видел врагов. Мольвири забрали в Эмпирей, был суд, и было вынесено решение, сделавшее ее пленницей в недрах Слепой Горы на долгие века. Она была лишена силы и погружена в сон, а на земле без ее участия был создан культ Мольвири — благой богини духовной и телесной чистоты, заступницы слабых, утешительницы сирых и убогих. Со временем ее культ обрел большую популярность, его бисурит окружил ее душу и ум подобно невыносимому душному облаку. Прочие Князья Света наслаждались поклонением, для нее же оно было пыткой. Мистическая сущность бога огромна, она включает в себя множество тел, мест и даже духовных миров — чтобы спастись от бисурита, распространявшегося по ней словно болезнь, пожиравшего и уродовавшего все, чем она была, Мольвири уходила все глубже внутрь себя, отказываясь от того, чем уже не могла бы владеть, не теряя себя. Бисурит, созданный из молитв, слез, жертв, религиозного рвения, правил и догм, придуманных людьми, медлено поглощал свою богиню. Она перестала ощущать свои миры, растеряла все облики и все альтер-эго, и в конце концов осталась единственная связка из семи тел — та связка, что была заключена в темницу в недрах Слепой Горы. То, чем она стала, было ближе к человеку, чем даже к бессмертному, могущество же бога стало для нее чем-то бесконечно далеким. Однако, полностью человеком она так и не стала. Частица силы в ней еще сохранилась, и она надеялась, что пройдет время, и этот крошечный, едва тлеющий огонек, превратится в ровное и сильное пламя.
— Как ты думаешь, что будет дальше? — Спросил ее Эдрик, когда она закончила рассказ. Они полулежали-полусидели, расположившись под сенью старого вяза на Великаньей Мозоли.
— Не знаю, — она пожала плечами. — Откуда мне знать, что будет?
— Твои братья правы в одном: ты слишком беспечна. Для того, чтобы знать, что будет, не нужно предвиденья, иногда достаточно обыкновенной способности здраво рассуждать. Но перворожденные Светил не особенно любят думать. Я понял это еще тогда, когда ребенком читал мифы.
— Фу. — Богиня нахмурилась и легонько пнула Эдрика по бедру босой ножкой. — Опять меня обижаешь?
— Даже и не думал, моя госпожа. — Эдрик наклонил голову и сделал жест рукой, будто совершал галантный поклон — задницу он, при этом, однако, от земли отрывать не стал. — Я всего лишь хочу сказать, что лучше б то, что я сейчас услышал, оказалось бы плодом твоей бурной фантазии. Потому что если это правда, богам не составит труда найти нас. Тебя вернут обратно в тюрьму, да и мне... вряд ли скажут спасибо.
Мольвири задумалась, и на ее лице отразилось беспокойство.
— Тебе лучше уйти.
— Неужели?
— Да! Может быть, тогда они не обратят на тебя внимания...
— Я не собираюсь ни от кого убегать. Да и бросать тебя не хочу. Ты же как ребенок. Богиней быть не можешь, а опыта жизни человеком у тебя нет. — Он насмешливо посмотрел на девушку.
— Ну, и кто из нас беспечен? — Ответила она в ему тон. — Глупо умирать просто так, а ты, кажется, стремишься к смерти.
— Ничуть. Убегать и прятаться было бы еще глупее. Какой смысл в жизни, если проводить ее в страхе? И наоборот — когда нет привязанности к собственному существованию, ты начинаешь ценить каждое мгновение прожитого как драгоценнейший дар.
— Да, я помню... — Ее взгляд затуманился. — Хелах говорил похожие вещи.
— Неудивительно. — Усмехнулся Эдрик.
— Хорошо, пусть так. — Сказала она. — Останемся здесь и будем ждать мести моих братьев.
Но прошли вечер и ночь, за ними наступил новый день, и никто за ними так и не пришел. Либо боги по каким-то причинам не могли найти их, либо не хотели искать, либо давно нашли, но по необъяснимой прихоти не стали мстить.
— Что это за место? — Спросила она на третий день. — Почему ты привел меня именно сюда? Оно какое-то особенное?
— Нет, нисколько, — Эдрик покачал головой. — Разве что самую малость и только для меня. У тел-ан-алатрита нет и не может быть дома, но это правило, а значит — его следует проверить на прочность. Когда-то я собирался остаться здесь, завести дом и семью, верно служить своему господину, заботиться о ближних и сделать еще тысячу других вещей, противоречащих философии, в духе которой меня воспитали. Это было бы ценным опытом. Но я не был достаточно осторожен, и мой господин узнал о моей силе. В это же время он прослышал о пустующей Обсидиановой Башне и захотел заполучить над ней власть. Я пытался отговорить герцога — а он в ответ посулил мне баронство, если я помогу ему добиться цели. Увы, этот поход закончился неудачей. Герцог Ульфил погиб, как и все, кого он взял с собой... кроме меня. Я оказался в плену и был освобожден лишь несколько месяцев назад. Фремберг Либергхам, хозяин Обсидиановой Башни заключил со мной контракт — в обмен на свободу я должен был провести небольшое расследование в Эйнаваре... Я свою часть сделки выполнил, но кончилось вся эта затея тем, что в итоге погиб и этот мой наниматель. Впрочем, эту часть истории ты уже знаешь: его лицо нацепил Лицемер, и мне пришлось отправить вашего Темного Князька искать себе новую маску.
— Будь уверен, он ее найдет, — негромко произнесла Мольвири. — Быть может, потому меня и не ищут... Князь Тьмы, свободно ходящий среди людей, может принести вашему миру неисчислимое множество бед. Наверное, сейчас мысли моих братьев направлены лишь на то, как изловить его и вернуть в Озеро Грез.
— Меня это полностью устраивает, — откликнулся Эдрик. — Пусть боги занимаются друг другом и оставят землю в покое.
Мольвири улыбнулась и, наклонив голову, посмотрела на Эдрика.
— Что? — Он усмехнулся. — Ты исключение.
— Пойдем куда-нибудь, — предложила она немного позже. — Не будем же мы тут все время сидеть.
— Пойдем, — согласился Эдрик. — В конце концов, во гневе твои братья могут сразу утопить весь остров, с них станется. Так что не столь важно: пойдем мы к людям или нет — если твоим родичам приспичит явить свою мощь, мы никого не убережем, даже если останемся здесь.
Они поднялись на ноги и спустились с горы. Вскоре они нашли дорогу, которая вела на северо-восток. Наблюдая, как Мольвири склоняется над очередным сухим растением, Эдрик сказал:
— На людях тебе лучше не демонстрировать свою силу. Иначе немедленно получишь у своих ног кучу боготворящих тебя идиотов. А ведь именно этого ты хотела избежать.
— Мне вообще ничего нельзя делать? — Мольвири посмотрела на него почти жалобно.
— Вообще. — Отрезал Эдрик.
***
Через час они увидели справа от дороги небольшую деревушку, а вскоре еще одну. Последнюю часть пути их провез на своей телеге усатый крестьянин, ехавший к замку Айдеф. Крестьянин всю дорогу болтал, Эдрик поддерживал разговор короткими репликами, а Мольвири сидела среди кочанов с капустой и ничего не делала — но от одного ее присутствия старая скрипучая телега начинала казаться таинственной мистической повозкой, способной привезти каждого, кому повезло оказаться в ней, в давным-давно утраченный рай. К счастью, болтливый мужчина следил за лошадьми и назад не оглядывался, но Эдрик всерьез задумался о том, как поведут себя люди, когда юная дочь Солнца окажется среди них.
До замка они добрались, когда солнце уже начинало клониться к закату. Телега проехала во двор и остановилась. Крестьянин заговорил с прислугой, а Эдрик помог Мольвири выбраться из телеги. Когда ее ноги коснулись грязи, что-то неуловимо изменилось. Вода в мутной луже стала чище, вязкая жижа подсохла и почти не испачкала ни ног Мольвири, ни ее обуви. Пока эти мелочи замечал только Эдрик, но он понимал, что рано или поздно на них обратят внимание и другие. Мольвири привлекала слишком много внимания. Она казалась дыханием надежды и юности — здесь, среди обычного, серого, будничного, и подчас уродливого мира.
Слуги оглядывались на нее, стражники переговаривались на посту у ворот, кивая на нее, а по деревянной лестнице со стены уже спускался упитанный сержант с усами и короткой бородкой. За ним следовал худощавый юнец. Эти двое пересекли двор, при том юнец пялился, не отрывая глаз, на богиню, а упитанный мужчина взглянул на нее лишь пару раз, и далее сосредоточил все свое внимание на Эдрике.
— Это... ты? — Спросил он, подходя ближе и с прищуром вглядываясь в лицо бессмертного.
— Порядом ты растолстел, Рейдаф, за последние семь лет, — откликнулся Эдрик.
— Некому было гонять, — хмыкнул Рейдаф и протянул руку, которую Эдрик пожал, усмехнувшись в ответ: семь лет назад он занимал в замке Айдеф должность военного инструктора, и Рейдаф был одним из тех, кого он тренировал.
— Значит, ты жив. — Констатировал сержант. — А что случилось...
— Я все расскажу, — перебил его Эдрик. — Но сначала — хозяину замка. Кто тут сейчас заправляет? Ховард?
Рейдаф покачал головой.
— Он погиб через год после того, как сгинул старый герцог. Пираты... — Сержант тяжело вздохнул. — Лорд Эдар дал им отпор и защищал остров, пока не прибыл младший с острова Шеварт, Гэйбар.
— У Ульфила был еще один сын? Не знал. — После короткой паузы Эдрик произнес:
— Мне нужно поговорить с ним. Рассказать об отце.
— Хорошо, это можно устроить, — кивнул Рейдаф. Бросил взгляд на Мольвири. — А это...?
— Моя... — Эдрик, собиравшийся было назвать Мольвири своей сестрой, прикусил язык. Если он скажет так, ее поместят на женскую половину дома, а там быстро раскроется, кто она такая. Поэтому он сказал иное, заработав ревнивый взгляд от юнца, восхищенно разглядывавшего богиню, и изумленный — от самой Мольвири. — Это моя жена, Мальварин.
Он слегка изменил ее имя, потому что давать своим детям имена богов люди не осмеливались, и назови он ее настоящее имя, его спутница привлекла бы к себе еще больше внимания.
— Красивая... — Одобрил сержант и, слегка поклонившись, представился:
— Рейдаф Первельт, сударыня, так меня зовут.
Чувствуя, что от нее ждут какой-то реакции, богиня стрельнула взглядом в Эдрика, тот чуть покачал головой, и она промолчала. Так и не дождавшись ни «будем знакомы», ни «мне очень приятно», сержант вздохнул еще раз и повел Эдрика и его супругу в центральную башню.
***
Рейдаф поговорил с одним из помощников сенешаля, тот ушел, обещав доложить его светлости о новоприбывших. Вскоре Эдрика и Мольвири пригласили в трапезную.
Молодой герцог сидел за длинным столом, изогнутым в виде буквы «П». Место слева от Гэйбара занимала его жена Эльза, растерявшая большую часть своей привлекательности за время беременности, но все еще миловидная. Слева и справа расположились придворные, у выхода из зала стояли стражники. Эдрик поклонился; Мольвири же, не обученная людским обычаям осталась неподвижна, с любопытством разглядывая все, что ее окружало. Старый половичок под ее ножкой сам собой незаметно избавился от прорех, обрел такой же цвет, ярость и четкость рисунка, как и в тот день, когда его только что сшили.
Придворные смотрели на Мольвири не отрывая глаз; герцог прищурился, разглядывая девушку, затем перевел взгляд на Эдрика.
— Мне сказали, что вы были с отцом, когда он уплыл в Скальфальтар искать бессмертия в Обсидиановой Башне, — произнес хозяин замка; голос его прозвучал прохладно. — Это правда?
— Да, это так. — Подтвердил Эдрик. — Сожалею, но я не смог защитить его.
— Как он погиб?
Правдивый ответ «от голода» вызывал бы в дальнейшем законный вопрос о том, как выжить в камерах Обсидиановой Башни удалось самому Эдрику, поэтому он солгал:
— Его растерзал магический Страж, оставленный в Башне ее хозяином Фрембергом Либергхамом.
— Но вы выжили?
— Совместными усилиями нам удалось убить Стража, хотя большая часть отряда и погибла при этом.
Еще одна ложь. Усилия спутников Эдрика не имели никакого значения, да и ему самому пришлось постараться, чтобы одолеть эту тварь. Жизнь герцогу он тогда спас — не зная еще, что вместо быстрой смерти от пламени Стража обрекает своего сеньора на мучительную смерть от голода и жажды внутри камеры из живого обсидиана.
— Совместными усилиями? — Гэйбар приподнял бровь. — Значит, вы не единственный выживший?
— Скорее всего, единственный. Во всяком случае, о судьбе прочих пленников мне ничего не известно.
И опять ложь. Стоит только вступить на эту скользкую дорожку...
— А как вам удалось выбраться оттуда?
— Спустя семь лет заточения меня отпустил хозяин Башни.
Гэйбар взболтнул вино в чаше и вздохнул. Вновь быстро посмотрел на Мольвири. Нахмурился, заметив, что слуги перестали накрывать на стол, а вместо этого столпились у дверей, пялясь на гостью.
— Позволю себе осведомиться — с какой целью вы прибыли в замок Айдеф?
— Рассказать вам об обстоятельствах смерти вашего отца, милорд.
— А девушка с вами... — Гэйбар показал глазами на Мольвири. — Кто она?
— Моя жена, Мальварин Мардельт. — Спокойно ответил Эдрик.
Мольвири посмотрела на герцога и улыбнулась. Оконные стекла в зале сделались чище, а пламя в факелах перестало чадить — но и этих перемен никто не заметил. Однако, впечатление, которое она производила, было настолько сильно, что никого не покоробила ее вопиющая невежливость — она вновь не поклонилась и не стала приветствовать хозяина замка.
Герцог судорожно вздохнул, затем с трудом перевел взгляд на свою жену. В последнее время она стала раздражать его, к тому же у них давно не было близости; но сейчас он ощутил, как копоть, день за днем покрывавшая его сердце, вдруг оказалась смыта. В груди защемило, он ощутил прилив нежности и теплоты. Он прикоснулся к руке Эльзы, затем бережно положил ладонь на ее круглый живот.
Когда он снова обернулся к гостям, то уже мог смотреть на Мольвири спокойно. Эта девушка производила наистраннейшее впечатление, но безумных мыслей о том, что в зал явилась подлинная любовь всей его жизни, о которой он не знал ничего до тех пор, пока не увидел — более не появлялось.
— Вы можете гостить здесь сколько хотите, — сказал он обоим, касаясь кончиками пальцев тонких пальцев жены. — Я велю сенешалю подыскать вам подходящие покои. А сейчас, прошу вас — присоединитесь к нашему ужину.
— Благодарю вас, ваша светлость, — Эдрик опять коротко поклонился, и Мольвири опять не последовала его примеру.
Они заняли два ближайших свободных места. Справа от Мольвири оказался молодой рыцарь, который сначала побледнел, а затем густо покраснел, но за все время ужина так и не нашел в себе смелости заговорить с соседкой.
Распорядитель слуг опомнился и, щедро раздавая подзатыльники, погнал своих подручных на кухню.
— Господин Эдрик, — произнес молодой герцог. — К какому роду вы принадлежите? Я никогда не слышал о семье Мардельт.
— Я не с Архипелага, — сказал Эдрик, накладывая грибы с кусочками жаренного мяса в тарелку, которую они, согласно местным обычаям, должны были делить вместе с Мольвири. — Вырос в Ильсильваре, куда моя семья переехала из Хальстальфара. Я был простым наемником, когда пришел в Айдеф на службу к вашему отцу. Милорд Ульфил сделал меня военным инструктором, а затем произвел в рыцари.
— Вот как? Воистину, стремительный взлет... Вы настолько хороши? — Спросила Эльза.
Эдрик чуть усмехнулся.
— Полагаю, что да, моя госпожа.
— Покажете нам, что умеете? — Спросил пожилой рыцарь, сидевший напротив.
Эдрик перевел взгляд на герцога. Тот согласно кивнул.
— После ужина. — Пообещал Эдрик.
Он сьел несколько ложек, но Мольвири не притронулась к еде.
— Поешь немного, — шепнул он. — Хотя бы для вида. Ты и так слишком много внимания привлекаешь.
— Что это? — Спросила Мольвири, поджав губы. Когда он объяснил, на ее лице появилась гримаса отвращения. — Мертвая плоть?.. Более скверной пищи трудно и представить! Поеданию трупов вас научили Князья Тьмы, но не мы. Как вы только можете это делать?.. Неужели вы не испытываете никакого отвращения?..
— Нет в этом никакой скверны, — раздраженно процедил Эдрик. — Человек принимает в дар чужую жизнь, и знает, что когда-нибудь отдаст земле и червям свою.
— Но я не человек. — Едва слышно напомнила она.
— Вашей пресветлой семейке не мешало бы научиться отдавать, — сквозь зубы ответил бессмертный. — Тогда, когда вы берете, это перестало бы походить на грабеж.
Мольвири холодно на него посмотрела. Эдрик усмехнулся и сьел еще несколько ложек, выпил вина и взял большой ломоть мяса с блюда, стоящего слева. Когда он закончил жевать, Мольвири протянула руку и взяла грибочек из их общей тарелки. Эдрик видел, что ей стоит немалых усилий поднести его ко рту, а затем проглотить: видимо, с ее точки зрения, скверна от тела убитого животного пропитала гриб слишком сильно. Эдрик вздохнул и покачал головой. Он чувствовал, что еще намучается с ней.
После ужина герцог поинтересовался у Эдрика, готов ли тот показать им свои таланты, как обещал. Эдрик пожал плечами. Он был не против вернуть себе место военного инструктора в этом замке, а в том, что таковое предложение незамедлительно последует после демонстрации, нисколько не сомневался.
Служанка показала Мольвири комнату, выбранную сенешалем — просторную, светлую, располагавшуюся на третьем этаже основного здания, примыкавшего к донжону. Мольвири посидела на просторной кровати, заглянула во все шкафчики и ящички, и подошла к окну. Стемнело, начинался дождь. Она думала о том, каково это — быть человеком? Она боялась, что отравится, поев оскверненной пищи, но этого не произошло. Может быть, мертвая плоть не так сильно повлияла на гриб, как она боялась? А что, если бы она сьела само мясо?.. Мольвири поежилась от этих мыслей.
И все же... Эдрик сказал странную вещь. Подобное она уже слышала один раз — много тысяч лет тому назад, от Хелаха. Она увидела, как мужчина и женщина удовлетворяют телесную страсть и сказала Освобожденному, что это отвратительно.
— Почему? — Спросил Хелах.
Она попыталась объяснить: нечисты их тела, отвратительны выделяемые ими жидкости, и еще омерзительнее испытываемые ими страсти.
— Если люди подобны богам, — сказала она, — как ты веришь, они не должны выглядеть столь ничтожно и гнусно.
— На земле все не так, как у вас, — ответил Хелах. — Впрочем, и у вас уже все не так, как было и никогда, как было, больше не будет. Силы трех Светил смешались и взаимно изменили друг друга; на земле, в мире людей, равноудаленном от всех Светил, наиболее отчетливо видно, к чему все это привело. Когда любовь и страсть соединяются в одно целое, нет больше необходимости заботиться о том, чисто ли это или нечисто. Нечистота земли наполнена высшей чистотой, для которой нет никакой противоположности.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказала она.
— Придет время, и ты поймешь, — с улыбкой пообещал Хелах.
...Она стояла у окна и думала о его словах. Чистота Небес слабела и таяла на подступах к человеческому миру, но и со скверной Ада — если верить Эдрику и Хелаху — происходило тоже самое. Что же явится в итоге? Породит ли соединение сил нечто более величественное и прекрасное, чем источники, давшие жизнь этому соединению — или же силы взаимоуничтожат друг друга, и серость и ничтожество, как чума, распространятся повсюду?.. Ее братья были уверены во втором. Люди слишком жалки и слабы, чтобы позволить им идти самим; нужны пряник и плеть, чтобы вести их — только таким образом, постепенно очищаясь от страстей, от животных и демонских желаний, они смогут хотя бы в малой мере уподобиться великолепным и вечным созданиям Света.
Пришел Эдрик, сел на кровать, а затем откинулся назад и потянулся.
— Надо подумать, чем займемся ночью, — сообщил он, разглядывая потолок. — По замку бродить не советую: возникнут вопросы, какого черта ты не спишь.
— Что будет, если я скажу им, кто я? — Задумчиво произнесла Мольвири, обращаясь не столько к Эдрику, сколько к самой себе.
— Ничего хорошего, уж поверь мне, — пробурчал Эдрик.
Она долго молчала, не отходя от окна.
— Я тебе много рассказала об Эмпирее и о том, что было раньше, — сказала Мольвири, оборачиваясь к бессмертному. — Теперь твоя очередь. Расскажи мне о мире людей.
— Что именно тебе рассказать? — Настороженно спросил он.
— Все.
Эдрик тяжело вздохнул.
Глава 4
Глава четвертая
К белым перилам на Утесе Воспоминаний Кадан подошел в полдень. Облокотился, вдохнул сладкий и томный аромат цветущих слив, и посмотрел вниз. Далеко внизу плыли облака. Жаль: ведь он надеялся увидеть мир людей — а это становилось возможным лишь при условии ясной погоды. Якши, служившие в Аннемо, белокаменном Замке Ста Башен, утверждали, что нижнее небо сегодня будет ясным, но они могли и ошибаться. Духи и божества, управляющие погодой, могли наврать им — либо ответить честно, но позже переменить свои намерения.
Кадан вздохнул и, перегнувшись через перила, перевел взгляд вправо. Утес закрывал от него почти всю нижнюю часть Фойдана, Города Слив, но домик с малиновой черепицей он сумел разглядеть. Там жила девушка, из-за которой он полторы тысячи лет тому назад принес клятву верности старому Янхарту, правителю Фойдана и Аннемо. Девушку звали Цидейна Нибравельт, и он очень любил ее. Увы, она была смертной, и в свое время должна была состариться и умереть. Чтобы не допустить этого, он привел ее на второе небо, в мир стихиалей, служебных духов и младших богов, где заключил договор с королевским домом Аннемо. В обмен на его службу Цидейне разрешили остаться в Фойдане. Плоды священной сливы вернули ей молодость. С тех пор раз в год, вместе с прочими жителями Фойдана, не обладавшими бессмертием по своей природе, на Празднике Обновления, посвященном великой Богине Жизни Аллиналейн, она съедала одну сливу и молодела на один год, оставаясь таким образом вечно прекрасной и юной.
Их любовь не продлилась вечно, как им казалось когда-то. Спустя триста лет они расстались — Кадан заводил романы с придворными дамами в Замке Ста Башен, а Цидейна полюбила Дифлара — духа озера, что располагалось на севере Хальстальфара. Из-за долгих зим озеро большую часть года оставалось замерзшим, и его хозяин проводил время в Фойдане. Он был куда внимательнее и заботливее Кадана, и совершенно лишен его ветренности и холодности. Кадан мог убить или умереть ради своей любви, но стать примерным семьянином он не был способен. Дифлар не был героем, но он был надежным и верным...
Кадан улыбнулся, думая о Цидейне. Она счастлива, и это хорошо. Хотя они и расстались больше тысячи лет тому назад, он не забыл ее и знал, что она его не забыла.
Он вновь посмотрел на облака внизу — высокий, сильный, темноволосый и темноглазый юноша в длинном плаще поверх багряно-серого дублета. Темно-серые штаны и высокие черные сапоги с отворотами, многочисленными ремешками и кольцами. На поясе — изогнутый тальвар в богато украшенных ножнах. Длинные и густые волосы, кончики которых достают до бедер, заплетены в косу на уровне лопаток и перехвачены тонкими ремешками, а ниже середины спины — вновь распущены. В волосы вплетены крошечные колокольчики, едва слышно звенящие при движении или при дуновении ветра; верхнюю часть головы охватывает тонкий венец из темного серебра, расширяющийся к серебине лба, украшенный драгоценными камнями и искусной гравировкой. Кадану не нужны сливы из садов Аллиналейн для того, чтобы сохранять молодость; венец — символ его бессмертия, его судьбы... и его поражения.
Он услышал шаги за спиной, но обернулся не сразу — ждал, пока она спустится по лестнице, ведущей к белокаменной площадке на вершине Утеса Воспоминаний и пройдет две сотни шагов, приближаясь к перилам на краю площадки. Она двигалась тихо, но у него был острый слух.
Кадан обернулся, когда она была в двадцати шагах. Она? Он? Оно?.. Хотя существо, приближавшееся к краю площадки и носило женскую одежду — женщиной оно не было. Как, впрочем, и мужчиной. И дело заключалось не только в форме тела, которую оно могло легко сменить по своему желанию, нет — столь же легко оно могло сменить поведение, менталитет, эмоциональный строй.
Однако, бесполые местоимения так и не прижились. По ряду причин бессмертные, взращенные в Школе Железного Листа и после прыжка в Кипящую Реку узревшие, как загорается маска в руке Картивеля, предпочитали находиться в женских обличьях. Вот и сейчас приближавшаяся к Кадану фигура была женской, и женственной была пластика ее движений. Цельность образа нарушалась длинным мечом на перевязи за спиной гостьи, рукоять которого торчала из-за ее левого плеча, а также тем обстоятельством, что у гостьи не было лица. Вместо лица был кисель цвета плоти, медлено двигающийся по часовой стрелке в бесконечном круговращении.
— Рималь, — приветствовал бессмертную настоятельницу Кадан. — Давненько ты к нам не заходила.
Он узнал ее по пластике, по запаху души, по походке, одежде и оружию... но не стоило исключать того, что перед ним какая-то другая настоятельница, специально замаскировавшаяся под Рималь, перенявшая, чтобы одурачить его, все те внутренние и внешние качества, с помощью которых Рималь позволяла себя идентифицировать. Они обожали это делать во время учебы.
— Соскучился? — Голосом, в котором сочетались насмешка и нежность, спросила Рималь, подходя к перилам и останавливаясь в паре шагов от Кадана. Отсутствие рта говорить ей, конечно же, не мешало.
— Каждый день страдаю от разлуки с вами, — в тон ей ответил Кадан и ощутил, как она улыбнулась. Это казалось странным, потому что у нее не было рта, которым можно было бы изобразить улыбку, телесный кисель на ее голове так и не сложился в лицо и даже не изменил своего вращения, но ощущение ее улыбки было совершенно отчетливым и ясным.
Сказанное им действительно было забавным, если учитывать, что в большинстве случаев последнее чувство, которое испытывает ученик Школы Железного Листа прежде, чем стать тел-ан-алатритом и раздавить в себе все человеческие чувства и слабости — является чувством всепоглощающей ненависти. Потом, когда воспитанник убивал всякую жалость в своем сердце, это обстоятельство переставало иметь хоть какое-либо значение. Ненависть пропадала, потому что умирал тот, кто испытывал ее — умирал, чтобы возродиться вновь, в виде бессмертного и бесстрастного создания. Но хотя ненависть и страдание уходили, память о них сохранялась у Освобожденных навсегда. Эта память жила ясно и в Римали, в Кадане, и поэтому его фраза о страдании в разлуке прозвучала так забавно.
— Ты, кажется, нашел свое место в мире, — сказала Рималь, глядя вниз, на облака. — Как и все, кто получил венец.
— В этом слышится какой-то упрек, — ответил Кадан. — Какое-то сожаление, которое вдвойне нелепо звучит от бессмертной маски.
— Нет, что ты. Никаких сожалений. Лишь констатация факта.
— Зачем ты назначила встречу, Рималь? — Спросил Кадан после короткой паузы. На гостью, прибывшую из мира людей, он не смотрел. — Неужели только для того, чтобы выяснить — настолько ли я вжился в роль небесного придворного, чтобы меня задели твои слова о том, что я так и не достиг подлинной силы, разменяв ее всего лишь на бессмертие? Нет, не настолько. А может быть, — добавил он, опять помолчав, — и наоборот: я вжился настолько, что меня это уже не волнует. Нет смысла гнаться за Хелахом, отвергая то, что имеешь. Это все равно что раздавить крошечный цветок, пытаясь схватить звезду. Раньше я думал, что все цветы мира не стоят даже отблеска звезды, но теперь я понимаю, что в малом сокрыта такая же бесконечность, как и в великом. Поэтому я не терзаюсь мечтами о звездах, а наслаждаюсь цветами, и мир в моей душе тебе не нарушить.
— Браво, — Рималь легонько хлопнула в ладоши своими изящными руками, облаченными в тонкие ажурные перчатки. — Ты стал поэтом.
— Зачем ты пришла? — Повторил Кадан.
— У Прорицательницы было видение.
Кадан почувствовал себя так, как будто посреди теплого и тихого дня вдруг налетел порыв холодного ветра. Прорицательница возглавляла Школу Железного Листа бесчисленное множество лет, говорили даже, что она помнила самого Хелаха. Она никогда не покидала Зал Пустого Зеркала, сокрытый в подземных пещерах под Монастырем Освобожденных, и никак не участвовала в обучении послушников. Кадан видел ее лишь раз, уже после того, как прошел последнее испытание в кровавой Кипящей Реке и стал бессмертным, приняв венец из рук Картивеля…. после того, как побродил по земле и пожил в мирах духов, после того, как полюбил и понял, что достигнутое за годы обучения бесстрастие тает, как восковая фигура в доме, охваченном огнем. Он приполз к Прорицательнице для того, чтобы сообщить, что теряет себя, что в нем что-то испорчено, что в силу необъяснимых причин его Освобождение не было полным и что несмотря на то, что он сумел выжить в Кипящей Реке, доказав тем самым совершенную независимость от влечений, владеющих человеческим сердцем, по прошествии времени, однако, что-то в нем изменилось. Он пришел потому, что полюбил и не мог понять, в чем причина и где исток этого чувства — а Прорицательница вместо того, чтобы указать ему, как избавиться от напасти, повелела поддаться ей и утратить себя. Он так и сделал, и лишь много лет спустя осознал, что он не утратил, а обрел...
Кадану стало ясно, что этот визит не был личной инициативой Рималь. Прорицательница желала призвать Кадана на землю? Или хотела поручить ему какую-то особую миссию? Или хотела предупредить о чем-то важном? Или...
— Надвигается тьма, — прервала Рималь его мысли. — По меньшей мере один из Последышей вырвался на свободу. На Слепой Горе что-то произошло. Прорицательница уже отправила туда нескольких посланников, но они еще не успели вернуться. Ей нужно знать, что говорят у вас. Что собираются предпринять Старшие Боги, которым ты теперь служишь; удалось ли им уже обнаружить беглеца и если да — то где он и как именно они собираются расправиться с ним. Нам важно это знать, потому что если он скрывается на земле...
Маска не договорила, но этого и не требовалось. Во время прошлой войны с Темными Князьями жезл Осалогбора расколол материк, а всемирный потоп, вызванный Салургом, едва не истребил человечество. Никто не хотел, чтобы нечто подобное повторилось вновь, но если беглый Последыш скрывается в мире людей и если боги Света все же решат нанести по нему удар, не взирая ни на какие жертвы — Школа хотела знать, где и когда это произойдет, дабы быть готовой к удару, и, по возможности, минимизировать жертвы... хотя бы среди своих.
— У нас все тихо и нет никакой суеты... — Кадан задумался, а затем добавил:
— Правда, еще вчера серафим доставил послание, в котором королевскую чету Аннемо пригласили прибыть на девятое небо, в Алмазный Дворец, и сегодня они отбыли, но до того, как ты рассказала о видении Прорицательницы, я и не предполагал, что их могли вызвать по столь серьезной причине.
— Разве ты не должен сопровождать их? Ты ведь телохранитель королевы.
Кадан отрицательно покачал головой.
— Был когда-то, а сейчас я капитан гвардии Замка Ста Башен, и обеспечиваю безопасность всего Аннемо, а не одной только королевы.
— Ты сделал карьеру.
— Да, я хорошо устроился. — Кадан чуть улыбнулся, ответив насмешкой на скрытую иронию в голосе маски. — Ты это уже говорила. Я помню.
— Они ведь откровенны с тобой? Дай знать, что они расскажут, когда вернутся.
— Всенепременно.
Рималь уже собралась уходить, когда он спросил:
— Почему я?
— Что?
— Почему Прорицательница обратилась ко мне? — Произнес Кадан. — Я знаю, что десятки... может быть, даже сотни бессмертных венца, взращенных Школой, живут в различных небесных мирах. Город Слив — это всего лишь второе небо. В Эмпирей нашу верхушку приглашают лишь по большим праздникам, а зачастую и вовсе забывают позвать. Наша знать не близка к Старшим Богам и вряд ли получит какие-либо эксклюзивные сведения о происходящем. Между тем, есть бывшие ученики Школы, живущие в более высоких мирах и имеющие куда больше возможностей для того, чтобы следить за событиями. Почему Прорицательница обратилась именно ко мне? Мне предназначена какая-то особая роль в ее планах?
— Мне об этом ничего не известно, — ответила Рималь, уходя. — Но с чего ты взял, что она обратилась только к тебе одному?
Бессмертная маска покинула Утес Воспоминаний, а Кадан вновь облокотился о перила и посмотрел вниз. Облака почти рассеялись, и теперь далеко внизу можно было различить сероватые склоны гор, зеленое полотно леса и синюю ленту реки... Как и всегда в такие минуты, Кадан ощутил легкую тоску по некогда оставленному миру людей.
«Якши не ошиблись, — подумал он. — Тучи на нижнем небе уходят на юг, и погода сегодня будет ясной.»
***
Огинейз Хабул Китод, Магистр Ордена Крылатых Теней, отослал оруженосцев и вошел в ту комнату в своих покоях, что предназначалась для сна и медитаций. Вторая комната служила ему одновременно кабинетом, приемной и столовой: там был потертый ковер, стол, шкаф с книгами и две стойки с оружием. Дальняя же была обставлена совсем аскетично: голые стены, матрас на полу и циновка с выцветшим геометрическим узором. Скрестив ноги, Огинейз сел на циновку. Привычно отогнав лишние мысли и настроив свой дух, он стал дышать медленнее, беззвучно повторяя мантру Беспредельного Созерцания. Это была его ежедневная практика, но сегодня она была нужна ему не только для самосовершенствования. Он хотел получить ответы, хотя и не был уверен в том, что сможет правильно сформулировать вопросы. Медитация должна была прояснить его ум — а может быть, и принести откровение.
Огинейз происходил из семьи торговца, переселившегося в Хальстальфар из Алмазных Княжеств; он был принят в Орден в четырнадцать лет. Он был посвящен в рыцари спустя восемь лет, на корабле, перевозившем Крылатых Теней в Ильсильвар. После захвата Льюхвила он был оставлен в порту, в то время как основное войско Теней двинулось к столице. Потом пришли известия о поражении и гибели Магистра; оставшиеся в гарнизоне Тени перенесли своих раненых на корабли, забрали тех немногих беглецов с северо-запада, которым удалось добраться до Льюхвила, и спешно отплыли из бунтующего города, поднявшегося против захватчиков. В Ильсильвар приплыло четыре десятка кораблей, из Льюихвила же отошло всего шесть. Половина из них, везшая хальстальфарскую знать, повернула на восток, а те, что везли Теней, двинулись на север. Место Магистра занял Лато Хакьеден, бывший до этого кардиналом. Орден был принят на Эн-Тике, присягнул Катольду и стал восстанавливать свою численность.
Спустя тридцать лет Лато добровольно ушел из жизни — выполнил обряд Великого Дара, вручив свою душу Найкэрану, Алчущему Червю. Своим преемником он выбрал Огинейза, уже достигшего к тому моменту кардинальского титула, и давно уже бывшего зрелым и опытным воином тени. Огинейз получил высшее посвящение и стал хозяином мистического орденского Ключа, однако не изменил своих привычек. Аскетика была частью его образа жизни, хотя и не всегда было легко совмещать ее с руководящей должностью. Еще будучи кардиналом он имел большое влияние в Ордене, в том числе и среди тех, кто был ему равен; он умел руководить и еще при Лато взвалил на свои плечи массу организационных хлопот, позволяя пожилому Магистру сосредоточиться на мистике. Однако только организационных талантов было недостаточно для того, чтобы занять место Магистра — Огинейз помнил об этом и не забрасывал собственную мистическую практику. Когда-нибудь, возможно, он также выполнит обряд Великого Дара и предложит свою душу одному из верховных демонов, возлежащих на Дне. Если его воля будет чиста и тверда, а дух лишен сомнений и страхов, Темный Князь, возможно, обратит на него внимание, заберет его душу из смертной оболочки и сделает своим приближенным, а может быть, и дарует бессмертие. Крылатые Тени всегда, с самого начала Ордена, были связаны с Нижними Мирами; возникнув изначально в Алмазных Княжествах, спустя некоторое время Орден был вынужден перебраться на север — по инициативе гешского священства, местные князья регулярно устраивали охоту на Теней. В Хальстальфаре также далеко не все были довольны их существованием, однако королевская власть длительное время поддерживала Орден, получая взамен верную службу и возможность в любой момент устранить лидеров неугодных королю партий, каковых в Хальстальфаре всегда хватало. Но потом ситуация изменилась: продолжающаяся, в том числе и усилиями самих Орденов, централизация власти достигла такого уровня, при котором королю стали мешать уже сами Ордена. Белый Дракон — Орден, лидером которого стал сам хальстальфарский король — распростер свои крылья над всей страной, пожрал множество благородных семей и несколько Орденов, заподозренных в измене, и тогда шестеро оставшихся покинули страну, став Орденами Изгнанников.
Лато Хакьеден любил повторять, что всему суждено исчезнуть: не исключено, что если бы Убивающий возлежал на Дне, Лато предал бы свою душу ему, а не Найкэрану. Однако, Солнечный Убийца, персонификация конечной смерти и пустоты, был надежно изолирован от мира Князьями Света, и Лато отдал себя Алчущему Червю, которого также называли Пожирателем. Огинейз помнил о присказке Лато и признавал правоту его слов — однако, он не желал, чтобы Орден Крылатых Теней, имевший длинную и противоречивую историю, исчез бы при его жизни. Тени обожглись на Ильсильваре один раз, и хотя воспоминание о том, как он, еще совсем молодой рыцарь, стоит на палубе отходящего от Льюхвила корабля и с ненавистью смотрит на город и всю эту страну, едва не уничтожившую Орден, и мечтает о мести, до сих пор иногда возвращалось к Магистру — все же от того юноши Магистра отделяли тридцать семь долгих лет. Сейчас Крылатые Тени оказались перед выбором; решать ему, Огинейзу, ведь он теперь глава Ордена — однако, принять верное решение было не так-то просто, учитывая, что ценой ошибки могло стать само существование Ордена. Школа Железного Листа казалась силой, с которой Орденам справиться невозможно даже с помощью могучего бессмертного демона, в силу неизвестных причин обреченного повиноваться королю… А может, это демон обрел над ним власть? Впрочем, это не так уж важно. Как бы ни был силен Гхадабайн, ему не одолеть Школу. Поэтому разумно отказаться от похода и убить короля, устроить государственный переворот на Эн-Тике и посадить на трон более здравомыслящего монарха. Огинейз Хабул Китод, несомненно, отдал бы этот приказ, если бы не внезапная перемена, произошедшая с Элгаром Атфитритом, лунным бессмертным. Магистр Полумесяца, поначалу категорически отвергавший мысль о вторжении, вдруг сделался ее сторонником; возможно, что и на него повлиял браслет, отданный Энкледом — однако, Огинейз сильно сомневался в том, что один бессмертный так легко способен подчинить другого. Дело было в чем-то еще, однако не оставляло сомнений, что Элгар этого похода желает и будет добиваться его осуществления, даже если погибнет Энклед: таким образом, убийство монарха ничего не давало Теням — нового короля Элгар постарается перетянуть на свою сторону и вторжение все-таки будет осуществлено, хотя и позже. Тени получат ссору с Полумесяцем, к Элгару присоединится Тидольф — слишком благородный и слишком верный клятве, чтобы закрывать глаза на предательство короля; Тарго пойдет за Тидольфом, а Лейнар Гельхаен, обычно склонный к интригам и нейтралитету, увидев расклад, присоединится к более сильной партии — либо, в лучшем случае, останется в стороне. Огинейзу не хотелось междоусобицы — очевидно, что на этом пути Крылатых Теней не ждет ничего хорошего. Можно не трогать короля и просто отказаться от участия в походе: однако, с большой вероятностью, это означало необходимость подыскивать себе новый дом, поскольку Энклед не замедлит обвинить Теней в измене и нарушении присяги, что, в свою очередь, вызвет раскол уже внутри самих Теней, так как — и в этом Огинейз был уверен — среди молодежи найдется немало желающих отправиться в славный военный поход на материк. От многих пришлось бы избавляться, бежать из Асфелосты (куда?), искать себе новый дом и заработать репутацию трусов в том случае, если вдруг, каким-то образом, четыре оставшихся Ордена и энтикейцы добьются победы. Кто знает, вдруг Школа не станет вмешиваться в войну на этот раз? Ведь Ильсильвар за свою историю пережил множество войн, а Школа открыто влезла в его политику лишь два раза; были другие захватчики и другие войны, которые она не пыталась остановить. Попытка избежать войны могла обернуться для Крылатых Теней в стратегической перспективе таким же сокрушительным поражением, как и неудачное в ней участие. Требовалось все взвесить и принять решение, однако, чтобы это сделать, Огинейзу нужно было лучше понять, какая именно сила желает этой войны. История о предке короля, выковавшего волшебный браслет для управления бессмертным — скорее всего, ложь. Но что, если Князья Демонов желали этой войны, а Гхадабайн был их посланцем? Ильсильварская ересь могла раздражать их не меньше, чем Князей Света. Нужно понять волю тех, с кем была связана сила орденского Ключа — понять и учесть прежде, чем принимать решение.
Ум Огинейза погружался вниз, в бездонные ущелья, в ямы, в которых таятся слепые змеи, в подземные пещеры, населенные устрашающими созданиями тьмы. Сквозь мутный дым и кружащийся пепел, сквозь ядовитый пар и миазмы Преисподней — вниз, все глубже и глубже, дорогами призраков и теней, путями, могущими быть открытыми лишь тому, кто верно настроил свой дух. Духовное путешествие Магистра не состояло в одном лишь созерцании Нижних Миров: эти Миры жили в нем, и проникновение в них одновременно означало и проникновение в глубины своей собственной души. Каким-то непостижимым образом внешнее и внутренее сходились воедино: внутри самого себя Огинейз созерцал Сальбраву, величественную и необъятную, токи ее энергий были его кровью, ее скалы — костями, ее воздух — воздухом в его легких, ее обитатели — его напряженными нервами. Сходя вниз, в миры демонов и внутрь себя самого, там, в глубинах собственной души он обретет искомое знание и отыщет ответы: услышит эхо голосов тех, кто возлежит на Дне или тех, кто к ним приближен, и поймет, каково участие Тьмы в предстоящем походе и в чем состоит замысел Князей Дна — если, конечно, таковой замысел относительно Ильсильвара у них вообще есть.
Он погружался все ниже, но не достиг еще и середины пути, как ощутил взгляд и присутствие. Ядовитых миазмов стало больше, незнакомые тени танцевали в дыму, сочились соком странные растения в зловещих темных лесах. Созерцая все это, одновременно Огинейз увидел себя в своей комнате, в Асфелосте. Комната изменилась: тени танцевали и тут, стены искажались, словно состояли из плавящегося воска, а там, где они оставались целыми, по ним, словно струйки черной воды, скользили проворные змейки. Ощущение присутствия усилилось, пространство смотрело на Огинейза со всех сторон, и от этого взгляда было не скрыться; ему показалось вдруг, что великан с глазами, расположенными на стенках желудка, проглотил его и теперь разглядывает, одновременно переваривая, и что Нижние Миры, которые созерцал Огинейз, были не только частью его души, но и частью души великана, и что великан, безусловно, имел над ними куда большую власть, чем он. Его сознание искажалось, а порядок вещей становился другим; в какой-то момент он понял, что получит ответы, которые искал, но и сам прежним уже не будет. Он осознал вдруг, что на совете Магистров видел лишь один из множества обликов Гхадабайна, и что этот демон намного сильнее, чем ему показалось тогда.
— Огинейз… — Прошептала тьма. — Огинейз Хабул Китод, я помню тебя…
Перед внутренним взором Магистра вдруг пронеслась картина из далекого прошлого: носилки с раненным министериалом, полевой госпиталь под Льюхвилом, и мальчик четырнадцати лет — новобранец, помощник лекаря — выполняющий тяжелую и грязную работу, полагающуюся новичку. В какой-то момент их глаза встречаются, и во взгляде мальчика клубится та же темнота, которая смотрит на него сейчас со всех сторон и от которой невозможно спрятаться или убежать, и Огинейз не знает: искажается ли его память, или же, напротив, он вспоминает то, на что не обратил внимание тридцать семь лет назад, упустил из виду, забыл, не захотел замечать. Действие замирает, взгляд длится и длится, остальные части картины — госпиталь, раненные, собственные бытовые заботы и мысли тогдашнего Огинейза — все это тает и растворяется в тенях, и в конце концов в них растворяется и сам мальчик, и остается только его взгляд.
— Огинейз… — Шепчет тьма. — Приди ко мне. Будь со мной. Ты так долго искал меня, не зная, что ищешь. Теперь ты нашел.
— Да. — Отвечает Магистр, ибо происходящие в его внутреннем мире перемены таковы, что он не смог бы ответить отказом, даже если бы захотел. Но он не хочет. В этой темноте, одновременно убивающей его и наполняющей его своим соком, своей силой и цельностью, он наконец обретает понимание того, что происходит. Грядет новая война, она затронет все миры, и небеса, и преисподнюю, и война в Ильсильваре — лишь крошечная часть этого вселенского конфликта, предсказанного пророками давным-давно.
— Они не знают, — шепчет тьма, и Огинейз понимает, что речь теперь идет о прочих Магистрах. — Они еще слепы и не способны понять. Но ты не таков. Ты выбрал верно, и твой прежний путь окончен. Будь со мной. Служи мне, и я дам тебе все.
***
...В Джудлисе, столице Эйнавара, Речного Королевства, в уютном двухэтажном домике на Кривоклонной улице, второй час шел обыск. Джанго Хабера Эйка, толстого пожилого звездочета, прибывшего в столичный Университет менее года тому назад для чтения лекций по астрологии и подозреваемого ныне в распространении еретической литературы, уже увели. Профессор все отрицал, рассказывал сказки о том, что ильсильварские книги нужны ему для работы, а если и есть среди них что-то запретное, то исключительно в единственном экземпляре и только для нужд самого Джанго...
— Для каких это нужд вам понадобились еретические книги? — Презрительно спросил у него Шенар Ульвейн, жрец Мольвири.
Джанго, запинаясь, заныл о том, что понадобились ему эти книги лишь для того, чтобы в спорах с еретиками опровергать их ложные учения всестороннее, с цитатами и подробным разбором нелепостей и подлогов, обычно грудой наваливаемых еретиками в своих сочинениях. Шенар слушал, усмехаясь и кивая, а в это время сыщики под началом Монтара Кардельта, лейтенанта Белого Братства, уже обнаружили в доме два тайника, содержавших три полных рукописи запрещенной «Истории Духа» и одну незаконченную. Не оставалось сомнений, что звездочет из Алмазных Княжеств был тайным лекханитом — сторонником возникшей в Ильсильваре ереси, названной так по имени короля Лекхана Гнилоуста, открыто говорившего о том, что люди превосходят богов — ереси, пустившей свои отравленные побеги в самых отдаленных частях света. Монтар приказал своим людям надеть на южанина колодки и увезти его в цитадель Братства, где еретику предстояли долгие дни и ночи утомительных допросов, а возможно — и пыток разной степени тяжести прежде, чем состоится суд. Сам лейтенант остался в доме, ибо обыск еще не был закончен.
Все найденные бумаги — от записок экономки до алхимических трактатов — сыщики несли в кабинет. Жрец сидел за столом и просматривал найденное, Монтар прогуливался по дому, следя, чтобы его подчиненные ничего не украли. Позже составили опись драгоценностей и денег, сложили все в ларец, который Монтар мог забрать с собой — что он и сделал, после чего проследовал в кабинет и занял второе кресло. Дом уже перетряхнули весь, теперь простукивали — а кое-где и ломали — полы и стены.
— Взгляните, лейтенант, — Шенар протянул рыцарю-монаху увесистую книгу.
Монтар взял ее, открыл и на титульном листе увидел имя автора и название: это была «Священная история», написанная знаменитым Гешским богословом Кардом Хелькетом. Недоуменно посмотрел на жреца. «Священная история» была одобрена Гешским первосвященником и рекомендована для распространения в университетах и школах как в странах, окружавших Геш, так и в нем самом.
— Вы посмотрите, что там внутри, — устало произнес жрец. — Благочестивые писания святого Карда перемешаны с богохульными фантазиями лекханитов. Одна глава без искажений, другая искажена, третья написана неизвестно кем и вставлена в текст так, как будто бы принадлежит Карду, четвертая, напротив, вовсе вычеркнута из книги... У этих выродков нет ничего святого — не в силах создать ничего достойного, ядом своих мерзких измышлений они оскверняют чужие труды, выдавая ложь за истину и, не гнушаясь содеянным, подписывают свою богохульную отрыжку именем святого!
Жрец тяжело вздохнул и стал просматривать следующую книгу. Монтар пролистал страницы «Священной истории». Жрец был прав, и ему самому, образованному и начитанному члену Белого Братства, не составило труда увидеть подлог. «Священную историю» он знал едва ли не наизусть. Даже при самом поверхностном взгляде легко было заметить, где рука еретика-компилятора поработала над ней. Монтар вернулся в начало и, пролистнув несколько первых глав, подвергшихся незначительной обработке, наткнулся на большую вставку из какого-то еретического трактата. Чтобы занять время, он стал читать...
...Когда Светила сотворили первое поколение бессмертных, Сальбрава была безвидна и пуста. Кости мира лишь обрастали плотью событий и время еще не дробилось на мгновения между былым и грядущим. Наделенные великой свободой и великой властью, юные боги творили миры, ведь в их сердцах кипела сила анкавалэна, сообщенная им тремя Светилами.
Поначалу Князья были всего лишь инструментами и энергиями Светил, но чем полнее и совершеннее становилась Сальбрава, тем большую обретали они независимость от тех, кто прежде был источником их силы и самого существования. И в сердцах некоторых из них зародилось желание вовсе избавиться от власти Светил, завершив творение и связав себя с ним вместо связи с тремя Изначальными.
Неизвестно, смогли бы они добиться успеха, но Светила прознали об их замысле и пришли в беспокойство. Заключили Изначальные между собой договор, согласно которому следовало им отнять у бессмертных анкавалэн и дали клятву, что никогда более не станут творить новых бессмертных.
Покорившись воле Светил, Князья отказались от своего могущества и, отвергнув его, до краев наполнили божественной творящей силой золотую чашу в сердце Сальбравы. Однако творение еще не было завершено и для того, чтобы закончить его, позволяли Светила Князьям приближаться к чаше и вдыхать пары божественного напитка. Так бессмертные на короткое время обретали прежнее могущество и приближали Сальбраву к завершению.
Но каждое из Светил втайне от других возжелало завладеть чашей и поглотить ту силу, что была в ней заключена, ведь так можно было бы обрести абсолютную власть и более не считаться с мнением двух других Изначальных. Впитай какое-либо из Светил анкавалэн, Сальбрава была бы уничтожена и все вернулось бы к хаосу, но Светил это не страшило, ведь всегда можно начать творение заново.
И приказало каждое из Светил своим бессмертным искать пути к тому, чтобы завладеть Чашей, творить оружие и атрибуты войны, пленять и убивать Князей, рожденных иными Изначальными.
Так началась первая война и была она долгой и ожесточенной. Горели сферы, расположенные вверху, и сферы, расположенные внизу, сходились в битвах легионы ангелов и демонов, оттачивалось искусство истребления. В то же время, сердца и души Князей становились все менее доступными для прямого вгляда и прямой власти Светил. В их среде назревал заговор.
Пока силы были равны, ни одна из сторон не могла подобраться к Чаше и забрать ее из того места, где она находилась. Но случилось так, что Лунные Князья заключили союз с Солнечными и сумели уменьшить власть Темных — настолько, чтобы забрать Чашу. Солнечные ликовали, полагая, что одержали вверх, ведь на словах Лунные соглашались быть вторыми, признав первенство Солнечных. Однако, это была лишь уловка: Темные отступили от Чаши потому, что сами еще прежде заключили договор с Лунными. И поэтому, когда неприступность Чаши была нарушена и стало возможным ее забрать, Темные вернулись и вместе с Князьями Луны прогнали бессмертных Солнца.
Тогда начался между ними спор, ведь Темные хотели отдать Чашу Горгелойгу, а Лунные — своей госпоже, но кроме верных Изначальным, также были в каждой из партий те, кто призывал отбросить власть Светил и выпить анкавалэн самим. Спор перерос в новый бой, и вышло так, что Темные одержали вверх, ибо была причина, по которой мятежники сражались с Лунными, но не обращали оружия против Темных. Чашей завладели вернейшие фавориты Горгелойга. Однако до поры им было неведомо, что среди них находится мятежница, ибо до сих пор эта мятежница ничем не выдавала себя. Завладев Чашей, она заменила Чашу с анкавалэном на другую, во всем подобную ей, наполненную ядом, ибо такова была сущность Отравительницы, Матери Демонов и Владычицы Ядов — предательство, яд и обман. А чтобы предать отраве вид и запах анкавалэна, бросила Отравительница туда одну каплю божественного напитка из подлинной Чаши.
Горгелойг осушил кубок и вскоре тяжелое забытие овладело им. Но Отравительница и мятежники не успели воспользоваться плодами своей победы. Дворец Темного Светила содрогнулся от натиска Князей Света, и само Солнце поразило спящего властелина тьмы. Горгелойг был выброшен прочь за пределы мироздания, но прежде, чем случилось это, он проклял Сальбраву и творящей мощью той капли анкавалэна, что содержалась в отраве, сотворил нового бессмертного, Убивающего, бывшего могущественнее всех прочих, ибо в отличии от других, никогда не жертвовал Убивающий своей силой и не помещал ее в Чашу. Но о его появлении долгое время знали лишь немногие.
Несмотря на победу, не достигли Солнце и его бессмертные желаемого, ибо в ходе штурма и битвы опрокинулась подлинная Чаша и дождем пролился священный анкавалэн на землю.
Тогда Солнце предложило Князьям Тьмы союз — без силы напитка не могло оно владеть всей Сальбравой, не уничтожив ее, но порождения Горгелойга должны были признать первенство небес и их порядок. Часть Темных Князей приняла этот союз — могущественные властители, они возлегли на Дне и стали владеть темной половиной мира. Но тьма, лишенная своего источника, Горгелойга, поставленная на колени и принявшая условия света, во многом перестала быть тем, чем была она прежде. Тогда-то и заговорили о том, что тьма не содержит собственной силы, но является отсутствием или недостатком света.
Другая часть Темных Князей не приняла условия победителей. Они сокрыли последнего бессмертного, рожденного Горгелойгом, возвели цитадель Шейдобх и начали готовиться к новой войне.
Победители долгое время не обращали на них никакого внимания, ибо были заняты восстановлением разрушенных миров и расправой над Луной и ее Князьями. Золотую Чашу, в которой прежде находился анкавалэн, Солнце переплавило своим жаром, превратив в ужасающий Серп. Солнце не могло поступить с Бледным Светилом таким же образом, как поступило с Горгелойгом, ибо лишив Темное Светило бытия, оно повредило Сальбраву, и если бы подобное повторилось с Луной, ущерб, нанесенный мирозданию, мог бы стать невосполнимым. Поэтому, используя мощь Серпа, Солнце заключило свою сестру и ее Князей в Лунных сферах, сотворив гигантскую темницу, парящую в небесах.
Отравительница стала одной из Последовавших за Темным Светилом и приняла участие в возведении Шейдобха. Братья не подозревали о ее предательстве и не знали о яде, поданном Горгелойгу под видом анквалэна. Тем временем, Убивающий рос, и отголосок его страшного могущества все больше беспокоил Солнце и его Князей, ибо они помнили последнее проклятье Горгелойга, согласно которому Солнечный Убийца когда-нибудь пожрет их всех. Так началась Война Остывших Светил, война между Последовавшими и Князьями Света, ибо два из трех Светил к этому времени были лишены возможности действовать, а Солнце долгое время не вмешивалось в сражения. Во время этой войны давнее предательство Отравительницы раскрылось, и верные Горгелойгу изгнали ее из своей цитадели. Позже Солнечные Князья отыскали ее и убили, и Морфъегульд, столица ее адского королевства, был превращен в руины. Вскоре был взят и разрушен Шейдобх, а Последыши — преданы казни.
Известие о том, что священный анквалэн из золотой Чаши был пролит на землю, обеспокоило богов, ведь это означало, что когда-нибудь их смертные творения смогут осознать и пробудить спящую в них силу, и возвысятся над богами и Светилами. Несмотря на победу над Лунными и Темными Князьями, власть Князей Света начала приходить в упадок, ибо не было больше Чаши, ароматом которой они могли бы питаться. И вот, обратились они за советом к Гайгевайсу, Небесному Советнику.
«Станем сильны их силой, — оглядев землю, произнес тогда Гайгевайс. — А люди пусть станут святы нашей святостью. Пусть они воздадут нам поклонение и воздвигнут храмы — так мы вернем себе анкавалэн, заключенный в их душах, достигнем наивысшего могущества и навечно установим мудрое и справедливое управление мирозданием. Не с отдельными людьми будем говорить мы, но со всеми сразу...»
И склонились боги к его словам, и стали боги — богами...
Но, создав религию, оказались они подвержены человеческим слабостям, ибо, даже отведав анкавалэна, люди так и не утратили своей животной сути, к которой подмешивались темные страсти, внушенные смертным Князьями Тьмы и их прислужниками.
И по мере того, как росли бисуриты богов, мощью анкавалэна наращивая плоть миров, оживляя и наполняя силой прежде пустые Сферы, проникали в сердца богов жадность и лень, стяжательство и равнодушие...
Так смешалось земное, небесное и демоническое...
Монтар закрыл книгу. Он чувствовал раздражение.
Он хорошо помнил, как выглядела эта глава в оригинале. Священная сила анкавалэна всегда принадлежала тому, кто совершенен и свят. Луна и Горгелойг питались крохами от избытка безграничной силы Золотого Светила, но даже эти крохи они утратили, вступив с ним во вражду. Светлые Князья никогда не лишались силы, потому что она никогда им и не принадлежала — они владели высшей властью, получая ее от Солнца и могли делиться этой властью с людьми, верными им.
Луна и Горгелойг давным-давно повергнуты, но слуги их не перестают распространять ложь в мире людей. Вся их надежда — отвратить смертных от Света, поглотить те крохи силы и высшей власти, что дается людям от божественных щедрот. Люди в своем большинстве, исключая праведников, не способны пользоваться этим богатством, но духи зла — способны, и вот, они порабощают людские души для того, чтобы вернуть себе власть, отнятую у них после поражения.
Монтару нравилось читать настоящую книгу Карда Хелькета — там все было связно и целостно. Вместо еретических выдумок и запутанных интриг — чистота прямого и ясного пути: будь верным сыном Света и тебя ждет вечность блаженства, божественная слава и власть, скатись в ересь богоборчества — и ты будешь обречен на мучительное посмертие, станешь рабом и пищей обитателей ада.
Монтар встал и позвал в комнату двоих солдат, приказав им выносить во двор книги и бумаги, которые уже просмотрел жрец, и складывать их там в кучу.
Огонь — символ Солнца, и он пожрет еретические измышления также, как некогда единственный из Изначальных, заслуживающий поклонения, обратил в ничто тех, кто желал затмить собой Свет.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге