Владыка подземных вод

Глава 1. Неприступная фортеция

Как жил? — Я не жил. — Что узнал? — Забыл. Я только помню, как тебя любил. Так взвейся вихрем это восклицанье! Разлейся в марте, ржавая вода, Рассмейся, жизнь, над словом «никогда!», Все остальное остаётся в тайне.

— ПАВЕЛ АНТОКОЛЬСКИЙ

В походную палатку затекал приторный запах белых цветов, расцветших в одну ночь. Ветер трепал парусиновую полу входа, открывая вид на яйлу, но взгляд Арклая скользил выше — туда, где в узком проходе между скалами возвышалась Астельмерия; даже издалека, при взгляде в зрительную трубу, турецкая фортеция внушала трепет — два ряда высоких каменных стен, широкий ров и грозные угловые бастионы, — оттого и чаялся штурм зело жестоким. Склоны курганов, над которыми она высилась, скрывали тысячи храбрецов; крепость возвели давно, и твердая бурнастая земля, пресыщенная смертью, дышала тут по-иному. Иногда, бессонными ночами, Арклай готов был поклясться, что чувствует, как ходит под ним плавучая зыбь. Лагерь медленно просыпался, потянулись кашеварные дымки, от артиллерийских парков потянуло густым запахом дегтя — там обозные уже вовсю смазывали колеса пушечных лафетов. Арклай запахнул полог, вернулся к лохани с подогретой водой. Он поправил кожаный ремешок несессера, подвешенного на центральный столб палатки, так, чтобы свет падал на небольшое зеркало. Разложил на складном столике бритвенную снасть: мыльный корень, помазок и тяжелую английскую бритву. Посмотрел на свое отражение...

Плавучая зыбь, подумал он. Вот в ней русская армия и увязла.

При думах о возможном аверсе и реверсе сей осады Арклаю вспоминался домашний учитель рапирной науки — проигравшийся в карты, вечно полупьяный ветеран Чигиринских походов, Михайло Полуехтов. Он поставил Арклаю руку в юности, обучал штилям и каденциям. Иной раз, кручинясь с похмелья, старик говаривал: «Всё на свете, мой милый барчук, должно делаться медленно и неправильно, дабы не возгордился человек».

Всё на этой войне делалось медленно и неправильно.

Ох, как неправильно! Гнилая солома в омёте. И красно, пёстро, и пустоцветом…

“Впрочем, у меня вояж особый, Яков Брюс тому порукой”, сказал себе Арклай. “О том помнить надлежит”.

Ежеутренний размеренный ритуал бритья, которого Арклай придерживался неукоснительно, был делом пусть и медленным, но зато правильным и задающим деятельный настрой всему предстоящему дню.

Арклай намылил лицо, прижал лезвие к щеке и мягко провел, снимая душистую пену, да так и застыл, глядя на себя в мутное зеркальце. При свете свечи собственное лицо в отражении показалось потемневшим, точно старый колун. «Вобла» — дразнили его когда-то однокашники по Навигацкой академии, а Катажина в минуты нежности с улыбкой величала «воблушкой». Подует в кудрявые волосы и проворкует: «Воблушка ты мой». Арклай застыл, глядя на медальон с ее портретом, который всегда снимал перед бритьем. Это тоже было частью ритуала. Ничего не осталось в нем от былой бледности, от той ненавистной худой немощи в долговязом теле. Жилы его окрепли, кудри выгорели, став цветом как медная окалина, а лицо обветрилось и заострилось. В этом теле побывали три пули с разных полей баталий, погостили картечь и осколок бомбы. Спину рассекал косой шрам от палаша. Вернись Катажина с того света — не узнала бы, а ежели бы и узнала, то отшатнулась бы в испуге.

Уже третий месяц он командовал отрядом пластунов. Под его началом ходила без малого дюжина казаков, а турки со времён Азовского взятия поминали ненавистного лазутчика не иначе как Чоль-Байкуш, что означало — Пустынный филин. Подобно татю ночному, выведывал он их секреты. А тайна — та же сеть: ниточка порвется, и вся снасть расползется. За его голову султан посулил целый казан серебра. Именно серебра — верили басурмане, что знается Арклай с нечистой силой.

Вот и под Азовом прогнила оттоманская сеть. Постарался Арклай. Правда, не тайну выведал, а подкинул подложный лист, о чем вспоминал теперь не без удовольствия. Уж больно складно вышло. Пожалуй, то была наименее кровопролитная виктория за всю историю царства. Считалось, что Азовская фортеция столь же неприступна, как и Астельмерия, оттого с самого начала его казачий полк пустился на хитрость. Царские войска, уступая туркам числом, демонстративно творили приготовление к приступу, выказывая грозную силу и укрепляя траншеи. Прежде всего следовало явить врагу, будто регулярного войска перед стенами куда больше, чем виделось из крепости. Там ждали подмоги от паши Харим-бея — и вполне могли бы дождаться, затяни русские осаду. А потому следовало действовать без промедления. Лазутчики и дозоры бдели, дабы в крепость не проникла весть о спешащих турецких полках; напротив, надлежало уверить гарнизон, что помощи не будет и лучше уступить грозному противнику, не обрекая себя на резню, неизбежную при отчаянном супротивлении.

С этой целью казаки чинили фальшивые атаки: ночами малые отряды подбирались к стенам и с разных концов, в том числе с парусно-гребных судов — прамов, открывали пушечный огонь, заставляя турецкий гарнизон вскакивать по тревоге. Едва турки открывали ответную пальбу, казаки без урона скрывались, уходя за Козлиный остров или в степь, подобно обычной конной страже. Эти набеги вконец изнурили осажденных. По совету Арклая, одобренному генералитетом, семействам турецким не чинили препятствий при выходе из крепости, а беглых солдат отпускали по домам, снабдив монетою. Всех, кроме янычар. Этих брали в полон, но без надругательств и непотребств, а кое-кого — с дальним умыслом — рекрутировали к себе, положив немалое жалованье. Держали их в станице, на таком удалении, чтобы в крепости про то ни в коем случае не проведали. И умысел оправдался. В Азове началось уныние и шатость. И в этот самый миг лазутчики перехватили гонца с письмом. Сераскир Харим-бей писал, что он, «брат солнца, внук луны, наместник Божий», а также «властелин над властелинами, необыкновенный царь, никем непобедимый», вскорости придет со своим сорокатысячным войском, не далее чем через две седмицы пути, и сим непреложно повелевает: крепость не сдавать, ждать подкрепы, готовиться к баталии.

Две седмицы — не так уж и много. Месяц на небе, а год в книге, а день такой же, как и у Харим-бея. Быстро, козий горох, доскачет. Подожди с московскую годинку, а турок уже здесь, у самой крепости, горе да смерть ушатами носит.

Собрали консилиум, брови сдвинули, аж чубы затрещали. Посидели, покумекали и решили приготовленный умысел привести в исполнение.

Письмо должно было выглядеть правдоподобно. Прежде него перехватили другое послание, которое сам султан отправил из Константинополя голубиной почтой — с него вытравили чернила, сохранив золотую тугру и слова вышней милости, на то у Арклая имелись разные пузырьки с потравами да закисями. Получилась подлинная султанская бумага с начальными словами ободрения «верным вере», но дальше послание переврали так, что повелителю правоверных, знать, нездорово икнулось в самый неурочный час. Написали, будто османское войско Харим-бея наголову разбито при Кафе, взято в кольцо и без подмоги от крымских вассалов ему не прорваться. Султан якобы велел коменданту выторговать у русских свободный выход гарнизона с семействами и пожитками. То была пороховая бочка, подложенная под фортецию. Оставалось дело за малым — переметнувшиеся, ненадежные гонцы из числа турок.

Грамоту понес один из переманенных янычар, которого в Азове знали в лицо. Подлинный султанский знак и верный гонец убедили диздара — так османы именовали коменданта крепости, — и наутро он выслал своих мурахасов, уполномоченных для переговоров. Со стороны же русских к стенам выехали трубачи с барабанщиками, дабы подать знак к началу консилиума.

Потянулась ниточка, да и пала Азовская крепость. Прямо в руки русскому царю.

С Астельмерией же складывалось иначе.

Медленно, трудно выходило. Как костяная мука из-под огромного жернова. А уж чьи это кости, известно… солдатские кости...

Поначалу регулярному войску улыбнулась удача — в дыму и порохе первой скоропалительной стычки. Малой кровью достались дозорные каланчи на западе и на востоке от Астельмерии, в излучине обмелевшей реки, единственного источника воды в горной долине. Выше оставались Голубые озера, но путь к ним преграждала крепость. Этим успехом армия главнокомандующего Скобельцына была обязана Арклаю. Остатки же османов позорно бежали, укрывшись за главными стенами, где и стоял основной гарнизон.

По мере их отступления с четырех концов запылали ремесленные слободы, так что всё небо заволокло черной гарью. Сами турки их и подожгли.

Началась подготовка к приступу. В три смены, днем и ночью, рыли апроши и насыпали земляной вал, с которого гренадеры пойдут на стены. Турки сидели в крепости безвылазно. Никаких попыток нарушить осадные работы враг не предпринимал. Зато поступили известия о мелких летучих отрядах басурман: они внезапно являлись в окрестностях Астельмерии и так же внезапно исчезали при попытке их настигнуть. И притом ни разу ни на кого не напали.

Что-то было не так. Подозрительное смирение со стороны турок. Предчувствие беды поселилось в душе Арклая.

Вчера, внимательно изучив ландшафтную черту местности и переговорив с главнокомандующим Скобельцыным, Арклай услал своего верного денщика Бакулина в разведывательный рейд, дабы тот самолично осмотрел все дороги и выпасы на десять верст окрест и отчитался в самом спешном порядке. Куда-то эти конники должны были деваться. У них имелась неведомая цель, которую лучше бы прояснить, покуда беда не стряслась. О том, что эти отряды имеют отношение к его личной цели, к его особому вояжу, он даже не надеялся помыслить...

Сегодня с утра Арклай ждал возвращения Бакулина. Потому и проснулся раньше обычного — будто пинком подняли. Не иначе нечистая сила, о которой шептались турки, толкнула в бок и вытолкала взашей из крепкого сна. А ещё этот крепкий, тягучий запах цветов, усеявших зеленые курганы белой порошей...

Он уже заканчивал бритье, когда снаружи послышался топот копыт. Наверняка Бакулин.

И точно: всколыхнулся парусиновый полог, и за ним предупредительно кашлянули:

— Ваше благородие, имею честь доложить!

«Знает службу, шельма», — подумал Арклай. “Оно и верно: без спросу к командиру сунешься — враз на орехи получишь”.

— Потрудись обождать, братец, — попросил он громко. — Я еще не одет.

Спеша завершить бритье, он сделал неловкое движение и, конечно, порезался. Выступила кровь. Настроение разом испортилось. Точно эта мелочь могла ознаменовать собой нечто худшее. Стать соломинкой переломившей горб верблюда. Арклай с ожесточением вытер лицо, швырнул замаранную ветошь на сундук, накинул мундир, надел медальон. Промыл ранку мальвазией из баклаги. Оглядел себя в зеркало, настропалил жёсткий воротник. И только после этого крикнул уже начавшего со значением посапывать Бакулина.

Проныра-денщик вырос как из-под земли. Имелось у него такое свойство. Возникать из ниоткуда и делать то, что нужно. В мужиковатом обличии Бакулина угадывались повадки дворового кота, нагулявшего жирок на хозяйских харчах. Разбитное и далеко несусальное лицо с хитринкой, пушистые усы, словно мышь в зубах несет. Родом денщик Артемий Бакулин был из из небогатых детей боярских, возрастом — зрел, в делах — исправен, наукам и изящным манерам обучен, но при этом не белоручка, а ловкий и спорый, как рядовой мужик, ничего не чурается, не боится, за Арклая — горой, и может достать что угодно и где угодно. Тоже как бы ниоткуда.

— Перехватили мерзавцев, — выпалил Бакулин, увидев, что Арклай при параде и готов его выслушать. — Вот здесь, где вы вчера указали, турецкая ехидна со своим отрядом и хотела проскочить, да не простая ехидна, а с полоном! — Он ткнул пальцем в разложенную на столе ландшафтную черту с пометками Арклая. Ступил вперед и придвинул свечу к чертежу. — И полоняники такие, что я сроду не видывал! Двенадцать всадников и у половины через седло девица переброшена, а у седьмого — немощный старик. А дальше и вовсе удивительно… По их словам, они чернокнижника в крепость доставляли, очень им зачем-то сей выходец понадобился, в обход наших восточных траншей, как вы и говорили. Ермошка уже в застенке им расспрос учиняет, а девиц и колдуна мы под караул отвели, благочинно обошлись. Чернокнижник, кстати, из курдахов. Желаете видеть?

Арклай кивнул, стараясь не выдать своих чувств. Ему тоже нужен был этот чернокнижник. А точнее, сей или любой иной выходец, умеющий взывать к мертвым. Арклай искал этой встречи с тех пор, как впервые услышал предание про черного визиря, который уже многие веки тайно правит Астельмерией. После того как переговорил с десятками турок, кои принимали сию басню за чистую правду, без всякого сумнения, и разнились лишь в толках о том, каким же образом визирь удерживает в себе жизнь. Они городили ужасы, один другого причудливее. Одни уверяли, будто по ночам визирь снимает свое лицо, никак не тронутое тленом, и вешает над ложем аки оберег, и тогда видно, что изнутри он весь давно сгнил. Другие божились, будто под фортецией, в подземельях без света, выращивают его подобия в кулях с землею, а когда старая плоть истлевает, визирь переселяется в новое тело. Третьи сказывали, что визирь живет столь долго, что почитай сам ходячий мертвец, но так черен душою, что смерть страшится к нему подступиться. Предчувствие близкой удачи захлестнуло Арклая с такой силой, что в голове зашумело от прилива крови. Точно над головой у него сдвинулся, заскрежетал огромный жернов…

— Доложи, как дело было, — хмуро потребовал Арклай, склоняясь над ландшафтной чертой.

Бакулин рассказал. Сперва указал на бумаге, а затем, пока шли к колдуну, говорил не умолкая.

Они спустились с одного кургана и поднялись на другой, точно такой же. Приплюснутые зеленые холмы тянулись на сколько хватало глаз, и если бы не горы, в них можно было бы затеряться и очень скоро повредиться умом. Сизые выси, мелеющие реки да караванный путь — вот и все приметы, пока не покажется на горизонте цитадель. Бакулин сказывал складно. Арклай словно бы увидел его ночные труды воочию. В предрассветной дымке, несясь бескрылыми тенями по долине, турецкий отряд на тонконогих арабских скакунах был почти неразличим. И все же его приметили. И перехватили. Турки свернули с караванной дороги в ложбину, выходившую за восточный русский пост, к самому подножию крепости. Бакулин послал несколько казаков наперерез через седловину, а сам увязался следом за османскими лазутчиками. Нагнал быстро, понеже лошади у тех несли двойную ношу и чем дальше, тем больше теряли в ходу. Первый турок встретил Бакулина саблей, да получил эфесом в зубы и вылетел из седла. Второй развернул коня, прикрываясь полонянкой. Она забилась, сползла набок, и Бакулин, бросив повод, успел перехватить ее за запястья. Остальные турки метнулись вбок, но и там их уже ждали казаки. Кто лег под саблями, кто ушел по осыпи. Двоих взяли в полон живыми. Бакулин велел прекратить погоню.

Пока Бакулин рассказывал, они с Арклаем приблизились к палатке, в которой держали вызволенный полон. Посмотрев на ведьмака и на его женщин, Арклай постарался ничем не выдать своего волнения. Он сразу понял, что это за ведьмак и какая в нем сила. Перед ним сидел морщинистый, иссиня-смуглый курд, эдакий кызылбаш из самого глухого Дерсима, до самых пят облаченный в восточные одеяния (разумеется, черные), на голове, опять же, черный тюрбан, и даже оберег на груди из обсидиана, искрящаяся изнутри темнота — сатани ехунг, или ноготь Сатаны.

И тут с Арклаем приключилось нечто странное. В палатке вдруг отчетливо запахло зимой. Выпавшим за ночь снежком Поморья — с его чистым, чуть огуречным духом ледяной ключевой воды, — и тончайшим туманом, текущим между остылых валунов. Арклай будто провалился по колено в снежный покров и стоял на колюче-ветреной оконечности мыса, а туман катился ему навстречу упругой волной. Слишком быстро, как не бывает наяву, а только в видениях. Пронеслось по небу и исчезло за краем леса солнце. Просыпалось в бездну и засияло над головой звездное пшено. Полыхнули, взметнулись хвостами зеленые пазори. Вспухло багрянцем море — и снова наступил день. Однако то не было наваждением. Когда кызылбаш взглянул на него, сверкнув голубоватыми белками, то по спине побежали мурашки, русский север куда-то ушел, Однако то не было видением. Когда кызылбаши взглянул на него, сверкнув голубоватыми белками, то по спине побежали мурашки, русский север куда-то ушел, отступил под напором силы, и сквозь это марево проступили морщины курдаха.

Чернокнижник испытывал его. Почувствовал в нем зачатки силы.

Арклай не отвел взгляда. Так они и смотрели друг на друга некоторое время.

Вблизи от кызылбаша воздух густел, точно овечье молоко в крынке.

— Приветствую тебя, о, почтенный бей-эфенди! — обратился Арклай к старику на османском наречии, присаживаясь на раскиданные по ковру подушки. — Это правда, что тебя хотели доставить в фортецию, а если так, то с какой целью, что было нужно этим сыновьям шакалов, недостойным из недостойнейших? — Иноземная речь давалась ему легко, слова сами ложились на язык. — Меня зовут Борис-паша, но османы, по причине ненависти, называют меня Чоль-Байкуш. Позволь же узнать и твое благородное имя, почтенный бей-эфенди?

— Имя мне Хамид, а сии — дочери мои и вторая жена, — ответил кызылбаши, и женщины у него за спиной робко зашептались.

— Шакалы пришли ночью, — продолжил кызылбаши, обращаясь взором внутрь себя, — как и приходят все шакалы. Восемь крадущихся теней вошли в дом. Я не почувствовал их приближения, потому что у каждого из них был оберег. Кто-то дал им их. Они лишили дыхания мою первую жену и младшую дочь Рукен. Омыв руки кровью, они более не таились и ввели коней во двор через ворота. Перекинули убитых поперек седел, словно овечьи туши, и увезли в фортецию. А старший у них их сказал, что если я хочу их вернуть, то должен кое-что сделать для визиря, иначе мне не отдадут тела… и будет поздно для воскрешения… и минет час, когда возможно еще возвращение духа.

— Прими мои соболезнования, почтенный Хамид-бей, — тихо сказал Арклай. — Что же от тебя хотели?

— Поднять мертвецов, — сказал Хамид, как само собой разумеющееся. — Уверен, что почтенный Борис-паша и сам знает, как много мертвецов скрывают здешние холмы. Астельмерию брали приступом без счета раз, и много павших упокоилось в этой земле. Визирь замышляет поднять их из праха на защиту фортеции. В минувшие века сия твердыня столько раз переходила от одного владыки к другому, что ныне не распознать, кто друг, а кто враг среди лежащих здесь, бок о бок, много веков подряд.

— А ты… воротишь ли к жизни жену и дочь? — спросил Арклай, и голос его дрогнул. — Почему может быть поздно?

— Поднять кости можно и через века. Вернуть человека с его памятью и душой — лишь пока не истек срок. Три дня.

Он замолчал, давая Арклаю осмыслить сказанное.

Арклай не смел пошевелиться. Лицо залило жаром, шрам на щеке будто разошелся и заполнился свежей кровью. Свет померк перед глазами, Катажину не вернуть… мертва много лет, не то, что три дня…

— Хочет ли почтенный Борис-Паша узнать, в чем просчитались наши недруги?

Арклай кивнул. Его сковал ледяной ступор.

— Хочу, — через силу сказал он.