Владыка Подземелья 2

Глава 28. Дары

Интерфейс заговорил в шесть утра, но начал не с обычной сводки.

Сначала один пункт. Дар Уровня 5 не выбран.

— Какой дар?

Раздел «Навыки», подраздел «Дары Ядра». Открывается вместе с Пятым уровнем. Выбор предлагается, но не навязывается.

— Вчера ты о нём не говорил.

Вчера был стол. Вы просили докладывать об изменениях вокруг, а это изменение внутри. Докладываю.

Максим подумал, что спорить нечего: пункт в справке он действительно пропустил. С тех пор как он договорился, что утро начинается с доклада, такое случалось всё реже.

— Показывай.

ДАРЫ ЯДРА Каждый новый уровень Ядро предлагает три Дара. Выбирается один. Невыбранные возвращаются в пул не раньше чем через два уровня. Общие правила: • действуют только в пределах Радиуса • применяет Ядро, не Проекция • на время применения общее зрение сужается вдвое • два Дара одновременно не действуют • у каждого своя перезарядка I. «ЗНАМЯ» Союзники в Радиусе: +10 % к скорости и силе удара. Стоимость: 20 ОС + 1 ОС за каждого усиленного. Длится 3 минуты. Перезарядка 10 минут. II. «ВЯЗКИЙ ВОЗДУХ» Зона в 10 м вокруг выбранного «глаза» (юнита): враги в ней теряют 25 % скорости. Стоимость: 30 ОС. Длится 2 минуты. Перезарядка 8 минут. III. «ОСЫПЬ» Только под сводом. Зона в 6 м: камни сверху, урон как от трёх-четырёх булыжников, оглушение 2 секунды. Один свод — одна осыпь за раз. Стоимость: 50 ОС. Перезарядка 15 минут.Максим читал медленно, как договор. Десять процентов не выглядели чудом. Двадцать пять процентов скорости тоже. Но в справке не было ни одной строчки, на которой мир не пытался бы что-то взять взамен. Он искал эту строчку и нашёл её в первом пункте общих правил: «Применяет Ядро, не Проекция».

— То есть из тела я это делать не могу.

Нет. Чтобы применить Дар, нужно вернуться в Ядро.

— А если я буду в Проекции, а ты применишь по моей команде?

Дары не делегируются.

— Понятно.

Он пересчитал в голове, сколько сейчас в подземелье тех, кого можно усилить: девять присягнувших, считая Ухо, три десятка взрослых Сырых и ещё одиннадцать детёнышей, которые в бой не пойдут. Итого полсотни голов. Знамя на всех обойдётся в семьдесят очков. Одна перезарядка, один бой, плюс-минус десять процентов у каждого, и всё это на людей, которые уже умеют драться.

Про «О втором» он старался не думать.

Сигнал за хребтом повторяется, — сказал Интерфейс, словно услышав. — Более двух тысяч раз. Интервал прежний.

— Я слышал. Не отвечал.

Рекомендация?

— Сначала решу, как отвечать. И что ей, ему, им вообще можно говорить. — Он помолчал. — Выбор Дара подождёт до вечера. Хочу сначала спросить своих.

Спрашивать пришлось долго, и вышло не так, как он рассчитывал.

— Осыпь, — сказал Крот, едва выслушав. — Тут и думать нечего.

— Она только под сводом.

— Сделаем свод.

— На вырубке?

— Ну… — Крот поскрёб затылок. — Тогда хотя бы в проходах. В овраге, там, где тропа сужается. Я там такое устрою.

— Ты и без осыпи там устраиваешь.

— Вот я и хочу, чтобы это было с Даром.

— Вязкий воздух, — сказал Клык. — Враг медленнее, значит, я успею раньше. Я бы взял.

— Ты бы взял, потому что стоишь в первом ряду, — заметил Брокк. Он сидел на ящике у стены и вертел в пальцах заготовку гвоздя. — А Знамя для всех. Десять процентов на пятьдесят голов лучше, чем двадцать пять процентов на одного врага.

— На сорок врагов, если они в одной куче.

— А они не стоят в одной куче. Они не дураки.

— Хозяин, — подал голос Шнырь. Он стоял в дверях с дощечкой и считал на пальцах. — Знамя, это семьдесят очков. Семьдесят очков за три минуты! Я как главный по еде могу сказать, что на семьдесят очков можно…

— Очки на еду не меняются.

— Это я знаю. Но если бы менялись, то двух баранов.

— Барана вряд ли дают за очко.

— Потому и говорю: дорого.

Максим слушал и не вмешивался. Ему нравилось, что спор шёл не о том, какой Дар сильнее. Каждый защищал тот, который больше подходил его собственной работе. Клык видел бой стеной, Крот видел бой в земле, Брокк видел бой как мастер, которому нужно, чтобы все инструменты работали на одну заготовку.

— А ты, хозяин? — спросил Клык. — Что ты думаешь?

— Что Вязкий воздух зависит от врагов, а Осыпь от потолка. Знамя зависит от нас. Нас пока больше, чем их, и на нас можно рассчитывать заранее.

— Ты хочешь сказать, что Знамя надёжнее.

— Хочу сказать, что оно предсказуемее. Остальные два вернутся через два уровня, если повезёт. Если не повезёт, не вернутся. — Он помолчал. — Но если кто-то из вас считает, что я ошибаюсь, говорите сейчас.

Никто не сказал. Только Крот, помедлив, буркнул:

— Всё равно жалко осыпь.

— Мне тоже.

— Тогда зачем?

— Потому что выбирать надо одно.

Крот вздохнул и принялся рисовать пальцем на земле какую-то схему, видимо, свод, под которым так бы всё и случилось.

Выбор принят, — сообщил Интерфейс. — Дар «Знамя» закреплён. Два других возвращаются в пул.

Максим ждал вспышки. Её не было, пришло тихое, почти домашнее ощущение: будто у него вдруг появилась ладонь, и он умел ею что-то поддерживать на расстоянии, как поддерживают человека под локоть на лестнице.

Проверять Дар они пошли за вырубку, на пустырь, где Горбун утаптывал площадку для будущей мастерской. Тишка и Кривой выстроились на старте, Шнырь стал у финиша и объявил, что будет считать шаги.

— Сто, — сказал он. — Бежите до меня, потом обратно. Я записываю.

— А если проиграю? — спросил Тишка.

— Тогда проиграешь.

— Это не ответ.

— Это арифметика.

Первый забег они пробежали без Дара. Кривой выиграл, потому что у него ноги длиннее. Второй с Даром: Максим применил Знамя, и по пустырю прошла невидимая волна. Он почувствовал её, как чувствуют тёплый ветер, когда открывают окно. Тишка вздрогнул, оглянулся, будто его кто-то хлопнул по плечу, и рванул с места. Шнырь считал шаги вслух, сбился, начал сначала.

— Кривой пришёл на девять шагов раньше! — объявил он. — То есть на девять шагов больше сделал бы за то же время. Ну, меньше. Не знаю. Много.

— Десять процентов, — сказал Максим. — Интерфейс не соврал.

— Я… — Тишка остановился, тяжело дыша. — Хозяин, я его чувствую. Как будто у меня за спиной кто-то стоит и говорит «давай».

— Это я.

— Правда?

— Правда. Только стою не за спиной, а в другом месте.

— Всё равно приятно, — сказал Тишка, и Кривой коротко кивнул, как человек, согласный с таким определением.

Второй результат оказался не таким приятным. Пока длилось Знамя, Максим видел вырубку вполовину хуже: часть картинки просто погасла, и угадать, какая именно, было нельзя. Сначала исчез северный край, потом часть южного, потом левый край, потом опять северный. Зрение расползалось пятнами, как у человека, который смотрит на мир через рваную занавеску.

Общее зрение сужено на 50 %, — подтвердил Интерфейс. — Распределение случайное, но я могу докладывать по сторонам.

— Придётся.

Рекомендация: заранее назначить кого-то из юнитов «глазом» для ключевой стороны.

— Принято.

Он запомнил, что с этого дня в любом бою кто-то должен смотреть вместо него.

Вечером, когда Дар остыл, Интерфейс сказал:

Ушники.

— Все?

Пятнадцать. Встали лагерем у северного брода, в двух километрах от границы. Мирс отправил птицу в Гильдию, но ответа нет. Старший, предположительно, Ольвер Хромой.

— Они нарушают постановление.

Подтверждаю. Академия фиксирует. Следы ведут на вырубку. Судя по снаряжению, цель не штурм, а охота.

— На данников.

На ухо. Награда у Лужков выросла до пяти медяков. Объявлено через управляющего барона Крейна.

Максим помолчал.

— Крейн сидит в Броде с жалобой над головой, а ухо вдруг подорожало.

Совпадение возможно.

— Нет, не совпадение, — сказал Максим. — Он нашёл способ послать людей на склон, не поднимая шума. Двадцать суток ждать он не станет.

— Значит, будет бой, — сказал Клык. Он стоял рядом и ждал приказа.

— Будет. Только не на моей стороне.

Он собирал совет у входа в Лабаз, потому что Грыз отказался идти дальше. Вождь пришёл с котлом на голове и с таким видом, будто его пригласили на казнь.

— Они придут за ушами, — сказал Максим. — Скорее всего, за вашими. Я хочу, чтобы к ночи детёнышей, Старую и всех, кто не воюет, увели в подземелье. В новую кладовую, ту, что с погребом.

— В гору? — переспросил Грыз.

— Да.

— Мы не лезем в гору.

— Знаю. Один раз придётся.

— А мой дом?

— Они придут к длинному дому. Скорее всего, подожгут.

— Тогда мы будем в нём.

— Грыз.

— Это мой дом. Дом не бросают.

— Дом можно построить заново. Детей нельзя.

Грыз хотел ответить и не ответил. Он стоял и смотрел на длинный дом, который за эти недели из сарая с нарами превратился в настоящее жильё: с очагом, с занавеской из шкур у входа, с резной палкой над дверью, которую Сырые вырезали сами и никому не показывали.

— Они сожгут, — сказал он наконец тихо.

— Скорее всего.

— Потому что мы там живём.

— Потому что думают, что вы там живёте.

Он посмотрел на Максима, и в этом взгляде не было ни злости, ни вызова.

— Отец, — сказал он, и Максим понял, что обращается он к тому, кто стоит за всей горой, — я не люблю, когда мне велят уходить.

— Я не велю. Я прошу.

— Просить сильнее.

— Знаю, — сказал Максим. — Поэтому и прошу.

Грыз молчал. Старая подошла сбоку и положила ладонь ему на плечо, коротко, как кладут на то, что сейчас упадёт.

— Мы уйдём, — сказала она. — Но потом он построит.

— Построит, — сказал Горбун, который слушал всё это, стоя поодаль с рулеткой из верёвки. — Я лучше построю. С двумя окнами.

— С тремя, — сказал Грыз.

— С тремя. И с трубой.

— С трубой не надо.

— Надо. Дым сам не выйдет.

Грыз буркнул что-то неразборчивое и кивнул. Шнырь записал на дощечке: дом, три окна, труба (спорно).

Ночью они ждали молча.

Максим видел всё с вышки глазами Глазка: тёмная вырубка, чёрный овраг за ней, чёрная стена леса. Длинный дом стоял пустой, в его очаге Ухо оставил тлеющие угли, чтобы шёл дым. На нарах лежали набитые соломой мешки, под шкурами, которые накануне перетрясли и сложили человеком. Хорошо, если издали.

Брокк до вечера возился с гвоздями. Вышло их несколько сотен, крохотных, с зазубринами, без клейма.

— Это не война, — сказал он, высыпая их на тряпку. — Это гвозди.

— Хорошие гвозди.

— Знаю, что хорошие. Потому и говорю.

Горбун с Тишкой и Кривым разбросали их по тропе вдоль оврага, в траве, ровным слоем, где пройдёт человек, не смотрящий под ноги. Крот выкопал две ямы, неглубокие, но ровно такие, чтобы сломать ногу, и прикрыл ветками. Одну в овраге у южного края, другую у самой границы леса на севере.

— Ты не боишься, что заметят? — спросил Максим.

— Они же ночью. Ночью смотрят вперёд, а не вниз.

— А если у них есть свет?

— Тогда гвозди.

Клык стоял в проходе между Лабазом и длинным домом, куда сходились все тропы. Грыз, рядом с ним, сначала держался в стороне, потом молча встал слева. Сырые заняли осинник на правом фланге: около тридцати взрослых, с дубинами и каменными ножами, пригнувшись.

— Мы просто ждём, — сказал им Клык. — Пока не скажу.

— А если нас увидят? — шепнул кто-то.

— Тогда посмотрите, как бежит человек, который не ожидал.

Хромой, невысокий, с обмотанной ногой, стоял вместе с остальными и всё время поправлял тряпку. Максим помнил его: тот самый, что ходил с Ухо к дубу и вернулся живой. Он ждал, как все, и по тому, как у него дёргались пальцы на дубинке, было видно, что страшно ему не меньше, чем остальным. Но стоял.

Движение на севере, — сказал Глазок тихо, зная, что его слышат. — Огни.

Шесть факелов, — подтвердил Интерфейс. — Идут вдоль опушки. Ещё четыре на юге, в овраге. Центральная группа: пятеро, с командиром.

— Пятнадцать, — сказал Максим. — Всё как считали.

Они пришли без шума, как приходят те, кто занимается этим давно. Полукругом, с трёх сторон, ровным шагом. Ольвер, грузный, седой, с палкой, хромал по центру, и по тому, как люди вокруг него расступались, было ясно, что он командует не страхом, а привычкой.

— Горшки, — тихо сказал он. Максим не слышал, но Глазок видел, как рука поднимается, как двое с юга достают из мешков глиняные кувшины с тряпичными горлышками.

— Смола, — сказал Интерфейс. — Огненная смесь. Бросают по длинному дому.

— Знаю. Ждём.

Первый кувшин ушёл в небо ровной дугой. Ударился о крышу длинного дома и расплескался, горящая смола потекла по доскам. Второй, третий. Дом вспыхнул разом, весь, с треском и гулом, и светлая лента огня поднялась выше осин.

Грыз издал звук, который Максим потом долго не мог забыть. Не крик и не вой. Что-то среднее, как будто кому-то отрезали руку, а он ещё не понял, что сделали.

— Тихо, — сказал Клык. — Тихо. Ты хотел жить. Теперь живи.

Грыз сжал дубину так, что побелели костяшки, и не двинулся.

Они в свете, — сказал Интерфейс спокойно. — Расстояние от огня до ближайшего арбалетчика: двадцать шагов. Они видят дом, но не видят вырубку. Они ослеплены.

— Тогда сейчас, — сказал Максим. — Знамя.

Он почувствовал, как невидимая ладонь легла на всех сразу. Сорок восемь голов, двадцать плюс сорок восемь. Это стоило шестьдесят восемь очков, и он не пожалел ни одного.

Мир вокруг раскололся. Справа от него, сквозь сузившееся зрение, всё ещё видно было вышку, огонь, фигуру Глазка. Слева осталась только чёрная полоса. Он не стал гадать, что там.

— Юг, — сказал он вслух.

Крот и Горбун держат овраг, — доложил Интерфейс. — Четверо идут по тропе. Первый ступил на гвозди.

Крик пришёл по общему слуху, глухой, нестройный, перекрытый шумом пожара. Потом второй. Потом кто-то заорал: «Яма!» и сразу замолчал, потому что оказался в ней.

— Глазок. Север.

Стрела ушла почти без звука. Первый арбалетчик на опушке упал, не поняв, откуда прилетело, и факел в его руке покатился по траве. Остальные пятеро повернулись сразу, как стая, но огня от длинного дома им хватало, чтобы видеть вышку, и две болтовые стрелы ударили в доски под ногами Глазка. Он спрыгнул, перекатился и вынырнул за столбом.

— Глазок?

— Жив, хозяин. Они стреляют по крыше. Там уже нечему быть.

— Тогда оттуда не уходи. Они будут целиться в крышу, а ты стреляй со стороны.

— Понял.

Центр сломался раньше, чем Ольвер успел это понять. Его люди, стоявшие лицом к огню, вдруг увидели справа ряд тёмных силуэтов: Клык вышел из прохода между Лабазом и длинным домом, с мечом в руке, и вокруг него двигались жёлтые глаза.

— Это ловушка! — заорал Ольвер. — Назад! К оврагу!

Овраг уже был занят.

Страж, — подумал Максим, и невидимая линия протянулась от Клыка на пять метров, накрыв всех, кто стоял рядом. Клык не знал, что именно произошло, но почувствовал, как вес чужих ударов вдруг стал меньше. Он принял первый удар на клинок, второй на плечо, и оба раза почти не отшатнулся. Тяжёлый человек с топором замахнулся над ним, и Клык поймал древко левой рукой, крутанул и вогнал меч под ребро.

— Держите строй! — рявкнул он. — Вы за мной, а не передо мной!

Сырые вышли из осинника с левой стороны, быстро, молча, как умеют ходить только те, кто всю жизнь прячется. Впереди шёл Грыз, и котёл на его голове горел отсветом пожара, как маленькое красное солнце.

— У двора закон Отца! — закричал он хрипло, во весь голос. — У двора закон Отца!

Его услышали все. Максим не знал, кто первым подхватил, но через секунду вся вырубка кричала это, и дикари, которых полвека учили молчать, орали, как будто хотели, чтобы слышали боги.

Знамя подталкивало их сзади невидимым плечом. Десять процентов быстрее, десять процентов сильнее. Тот, кто стоял напротив гоблина, чувствовал это не цифрой, а тем, что противник вдруг оказывался на полшага ближе, чем ожидалось.

Ольвер продержался минуты три.

Максим видел его глазами Дыма, который выскользнул из травы и, не останавливаясь, прошёл сквозь двух арбалетчиков, как нож сквозь бечёвку. Один упал, другой отшатнулся, и волк, пригнувшись, ушёл в сторону. Сети бросили слишком поздно. Человек с сетью замахнулся на пустое место, потеряв равновесие, и попал ногой в Кротову яму.

Они начали отступать, но отступать было некуда. С юга ждал овраг с гвоздями, с севера Глазок и Ухо, который с тремя лучниками из Сырых успел выскочить на гребень. Ухо стрелял плохо, но часто. Один болт ушёл в кусты, второй вошёл в плечо человеку у опушки, третий прошёл вскользь и рассёк край его собственного изломанного уха. Он вскрикнул, схватился за голову, посмотрел на окровавленную ладонь.

— Три медяка! — завопил он вдруг, не разбирая, кому, и выстрелил четвёртый раз.

Хромой стоял рядом с ним и перезаряжал свой лук. Он увидел арбалетчика, который вскинул оружие в сторону Ухо, и сделал единственное, что мог: шагнул в сторону и закрыл собой.

Болт вошёл ему под ключицу. Хромой не вскрикнул. Просто сел, как человек, у которого подогнулись ноги, и посмотрел на Ухо снизу вверх, с лёгким удивлением.

— Хромой! — закричал Ухо.

Стрела Глазка догнала арбалетчика секундой позже.

Максим ничего не сказал. Он видел, как Ухо опустился на колени, как положил ладонь на плечо Хромого, как тот что-то прошептал. Потом глаза у него остановились.

— Не сейчас, — сказал Максим тихо, не себе. — Не сейчас.

Ольвер понял, что всё потеряно, когда увидел, как Клык идёт к нему через весь двор, не торопясь, с мечом, с которого капало.

— Назад, — сказал он, и люди, бывшие рядом, шагнули в стороны. — Все назад!

Он повернулся к оврагу и наткнулся на Грыза.

Вождь стоял в трёх шагах, без дубины, потому что дубину потерял где-то в дыму, и держал в руках котёл, снятый с головы. Помятый, с дырой в боку, с зелёным налётом по краям. Он смотрел на Ольвера не ненавидящим взглядом. Просто смотрел, как смотрит человек на того, кто сжёг его дом.

— Это за дом, — сказал Грыз по-человечески, медленно, нескладно, как говорят на чужом языке.

И ударил его котлом по голове.

Звук получился гулкий, как будто кто-то ударил в тазик. Ольвер замер, глаза у него закатились, и он осел в траву, лицом вниз, не вынимая из руки палки.

На вырубке вдруг стало очень тихо. Только огонь трещал, и где-то далеко в овраге кто-то стонал.

— Кто бросит оружие, живой, — сказал Максим. Его голос раскатился над пустырём, ровный, без малейшего дрожания. — Остальным я не обещаю ничего.

Три арбалета упали в траву сразу, один за другим. Четвёртый, самый молодой, тот, что стоял у самой вышки, поднял руки, и по лицу у него текли слёзы.

Уничтожено вне Радиуса — Интерфейс помолчал. — Нет. Внутри. Ушники: одиннадцать. Ранг: «Железо». Награда: пятьдесят ОС за каждого. Рубеж «Двор»: +40 ОС.

— Итого?

Пятьсот девяносто.

Максим не стал считать дальше. Он смотрел, как Крот вытаскивает из ямы человека с переломанной ногой, как Горбун связывает пленных, как Алвис, прибежавший с сумкой, склоняется над раненым гоблином и первым делом спрашивает, чей он. Потом, не дожидаясь ответа, кладёт ладони на его грудь.

Свет вспыхнул мгновенно. Максим уже не удивлялся.

Хромого похоронили на заре, на склоне у рябинки, рядом с Косым и Зубом. Брокк принёс щит, третий по счёту, всё такой же круглый и пустой, и молча воткнул его в землю. Никто ему этого не поручал.

Грыз стоял над могилой, держа в руках смятый котёл.

— У него было имя? — спросил Максим.

— Не знаю, — ответил Грыз глухо. — Мы звали его Хромой. Он не обижался.

— Тогда запишем: Хромой.

Шнырь, стоявший рядом, достал дощечку. Рука у него дрожала, и первая насечка вышла кривой. Он вытер глаза рукавом и сделал вторую, ровнее.

— Он закрыл Ухо, — сказал Грыз. — Я видел.

— Я тоже.

— Это значит, что он Присягнувший?

— Это значит, что он наш, — сказал Максим. — Остальное лишнее.

Грыз долго молчал. Потом сделал то, чего Максим не ожидал: наклонился, положил котёл на могилу, перевернув вверх дном, как кладут на землю дары, и отошёл на два шага.

— Это мой, — сказал он. — Я его потом заберу. Но пусть пока полежит.

Ухо стоял рядом с повязкой на голове. Алвис сумел закрыть рану, но от уха остался лишь край, неровный, с зазубриной. Он смотрел на этот край в обломке стекла, которое ему сунул Тишка, и хмурился.

— Три медяка, — сказал он. — За такое теперь и один не дадут.

— Теперь оно одно на всех, — сказал Тишка. — Значит, дороже.

Ухо покосился на него, потом, к собственному удивлению, коротко засмеялся.

Мирс появился на гребне, когда солнце уже встало.

Он шёл от северного брода с охапкой свитков, с кристаллом в кармане и с лицом человека, который всю ночь просидел на сыром пне и не уверен, что это было хорошей идеей. Увидев дымящиеся останки длинного дома, он остановился и некоторое время просто смотрел.

— Мы слышали, — сказал он наконец. — Двое наших хотели вмешаться. Я сказал: нельзя. Мы наблюдатели.

— Правильно сказали.

— Мне кажется, нет, — тихо ответил Мирс. — Но я записал. Всё, что видел. И то, что они вошли первыми, при зажжённых факелах, с горшками. Это у меня на кристалле, с отметкой времени.

— Спасибо.

— Не за что. Я только записывал. — Он посмотрел на связанных ушников, которых Горбун рассадил вдоль стены Лабаза. — Это нарушители?

— Четверо. Живые. Раненых вылечил Алвис.

— Лечили? Их?

— Они бросили оружие. Мне нужно, чтобы вы услышали их показания при записи. До того, как Гильдия заберёт.

Мирс моргнул.

— Я не конвоир. Я… я помощник магистра.

— Вы свидетель. Мэрра пришлёт стражу сама, как только вы отправите птицу. Мне нужно только, чтобы к её приезду всё было записано.

— Допрашивать?

— Спрашивать. Разница есть.

Мирс помолчал. Потом достал из рукава чистый свиток, перо и, не заглядывая в чернильницу, кивнул так, будто только что принял важное решение.

— Хорошо. Но вы выйдете. Если вас увидят, показания можно будет оспорить.

— Я не выйду. Я буду слушать.

Допрос шёл два часа. Ольвер очнулся к концу первого, злой, с шишкой размером с кулак, но к тому моменту у него не осталось выбора. Он отвечал односложно, сквозь зубы, и по мере того, как Мирс записывал, лицо у него становилось всё мрачнее.

— Заплатили вдвое, — сказал он. — Сначала через Лужки, за уши. Потом отдельно.

— Кто?

— Через ростовщика. Бальтус.

— Откуда у Бальтуса такие деньги? — тихо спросил Мирс.

— Не знаю. Он говорил, от «благодетеля». И что ему не нужны уши. — Ольвер хрипло усмехнулся. — Ему нужен живой гоблин с жёлтыми глазами. Три серебра за такого. Не дикого, а домашнего. Того, кого кормят.

— Зачем?

— Он не говорил. Сказал, что кто-то на этой горе приучает гоблинов, и он хочет знать кто.

Мирс записывал, не поднимая головы. Рука у него слегка дрожала.

— Это не Крейн, — сказал голос из-под земли, из Лабаза, из-за стены. — Крейн только добавил денег.

— Не Крейн, — подтвердил Ольвер. — У него другое. Он хочет, чтобы нас здесь не было, чтоб не мешали торгам.

— Значит, их двое, — сказал Максим негромко, больше себе, чем кому-то. — Один хочет убрать, другой хочет узнать.

— Это Молот, — тихо сказал Мирс. — Бальтус при храме Молота.

— Хальдор знает?

Мирс помедлил.

— Если бы знал, он бы сказал за столом.

— Тогда ему придётся сказать самому.

Мирс записал и это.

Стража Мэрры прибыла к полудню: шестеро всадников, пыльных и угрюмых, с серыми лицами людей, которым пришлось ехать всю ночь. Старший ничего не спросил. Он принял из рук Мирса свиток с отметкой Академии, посмотрел на связанных ушников, на тела у оврага, на дымящийся остов длинного дома, и сказал только одно:

— Мэрра велела передать. Если что, она не удивится.

— Чему?

— Всему, — ответил он и отвернулся.

Ольвера увезли последним. Он ехал, привязанный к седлу, и уже у самой границы Радиуса обернулся, коротко посмотрел на то место, откуда слышался голос, и сказал вполголоса, не то Максиму, не то себе:

— Я не знал, что бывает так.

И уехал.

Читальню Максим решил открыть на третий день, потому что откладывать дальше было нельзя.

Он собирал снаряжение так же, как собирал всё остальное. На войлок Брокк пустил два ковра из кладовой, обмотал ими подошвы сапог и ножны. Клык оставил кольчугу наверху: от неё шума больше, чем пользы. Ухо с зазубренным ухом просился идти, но Алвис не отпустил.

— Тебе рано, — сказал жрец. — Рана свежая.

— Мне всё равно.

— Мне нет.

Ухо хотел возразить и не возразил. Остался у входа с угрюмым видом.

В поход пошли пятеро: Максим в Проекции, Клык, Глазок, Крот и Дым. Шнырь вручил каждому по краюхе хлеба и по фляге, потом отдельно Максиму ещё один свёрток.

— Это на всякий случай, — сказал он. — Вдруг там нет еды.

— Там библиотека.

— Тем более.

Лестница открылась под Ритуальным залом так, словно её там всегда ждали: узкая каменная спираль, уходящая в темноту, без перил, с гладкими ступенями. Шестьдесят одна. Максим считал.

Внизу пахло старой бумагой, пылью и чем-то холодным, как в подвале, где давно не открывали дверь.

Этаж 2, — сказал Интерфейс. — «Читальня». Состояние: спит. Хозяин отсутствует. Ловушки и стражи работают вполсилы. Рекомендуется не шуметь.

— Почему?

Этаж реагирует на громкие звуки.

Они вошли в первый зал и остановились.

Зал был огромный, круглый, в три человеческих роста высотой, с каменными стеллажами вдоль стен, уходившими куда-то в темноту. Полки были пусты, но не совсем: на многих лежали свитки, слипшиеся, тёмные, как мокрая кора. Лампы нигде не горели, свет шёл откуда-то сверху, мягкий, серый, как зимний день.

А на дальней стене, напротив входа, во всю высоту зала, белели буквы.

Шесть. Белые, огромные, неровные, словно выведенные неловкой рукой с гигантским куском мела.

Ш. Г. К. У. Т. Д.

Максим стоял неподвижно.

Этаж сформирован из следов, — сказал Интерфейс тихо. — Самый крупный повторяющийся след в подземелье: буквы на стене кладовой. Заготовка «Читальня» выбрала их как основу.

— Он их скопировал, — сказал Клык. Голос у него был непривычно тихий. — Те самые.

— Да.

— Хозяин, они такие большие.

— Он так их запомнил.

Глазок подошёл к стене и осторожно коснулся ладонью «Д». Буква была тёплой.

— Она дышит, — прошептал он.

Первый звук издал Дым.

Ничего особенного: просто чуть слышно зарычал, когда лапа его наступила на тонкую каменную плиту, а плита сдвинулась. Звук получился тихий, но в огромном пустом зале прозвучал, как удар в медный таз.

Все замерли.

Секунду ничего не происходило. Потом на стеллажах зашуршало.

Сначала одна бумага, потом другая. Свитки на полках начали разворачиваться, медленно, как просыпающиеся птицы. Из них, один за другим, поднялись тонкие белые лоскуты: узкие, длинные, остроконечные, размером с ладонь. Их были десятки. Они парили в воздухе без крыльев, кружа, как листья над водой, и каждый поворачивался острым концом к вошедшим.

Закладки, — быстро сказал Интерфейс. — Бумажные стражи. Режут. Быстрые. Не живые, но реагируют на звук и тепло. Рекомендую не двигаться резко.

— Не двигаться, — прошептал Максим. — Тихо. Клык, меч вниз.

Клык опустил клинок. Закладки висели над ними плотным облаком, и в серой тишине слышался только шелест, как будто ветер шевелил сухую траву.

— Что делать? — выдохнул Глазок.

— Не знаю, — честно сказал Максим. — Они реагируют на тепло. На шум. Что ещё?

На свет, — сказал Интерфейс. — Замечено по структуре: все парящие лоскуты ориентированы на источник освещения, а не на живые цели. Свет в зале падает сверху. Любой новый источник света привлечёт их.

— Новый источник.

Максим посмотрел на левую ладонь. Серая линия лежала под кожей спокойно, не светясь. Он поднял правую руку и осторожно, едва слышно, вывел в воздухе три чёрточки и круг.

Над ладонью вспыхнул «Огонёк», крошечный, серебристый, размером с горошину. Три секунды.

Закладки повернулись разом.

Это выглядело почти красиво: десятки белых лоскутов, один за другим меняя направление, потянулись к крошечному огню, как рыбы к кормушке. Они рванулись вперёд, чуть не задев Максима по лицу, и в тот же миг он бросил «Огонёк» вверх, в центр зала.

Огонёк погас.

Закладки повисли над пустым местом, растерянные, кружа, и в этой секунде тишины стрела Глазка, выпущенная почти без звука, прошла сквозь первый ряд и расколола лоскут надвое. Он упал на пол, как обычная бумага. Второй, третий. Они реагировали на свет, но не на тетиву, и пока Максим держал над ладонью следующий «Огонёк», подвешенный в воздухе, Глазок снимал их по одному.

— Только не жги, — сказал Максим тихо, скорее себе. — Это бумага. Один пожар, и всё.

Он сдерживал огонёк в трёх сантиметрах над ладонью и каждую секунду боялся, что искра сорвётся и упадёт на полку.

Крот шёл вдоль стены, обмотав ноги войлоком, и когда закладки метнулись в его сторону, он вдруг схватил лежавший на полу свиток, свернул в трубку и ударил по ближайшему лоскуту. Бумага порвалась. Он удивлённо посмотрел на свою «дубинку».

— Работает!

— Тише, — прошипел Клык.

— А что я?

— Тише!

Но было поздно. Звук его шёпота, едва слышный, ушёл под потолок, и шуршание на стеллажах усилилось. Из дальнего угла, из-за каменных полок, выползла тёмная, блестящая, неровная лужа.

Чернильник, — сказал Интерфейс. — Слизь на основе чернил. Ослепляет при контакте с глазами. Медленная. Тепла не боится.

— Куда идёт?

На звук.

— Тогда не шуметь, — сказал Максим. — Все. Ни слова. Дым, лежать.

Серый волк опустился на пол, прижав уши. Лужа ползла по каменным плитам с тихим противным шорохом, и Клык, стоявший ближе всех, отступал на цыпочках, держа меч за лезвие, чтобы ножны не звякнули.

Максим думал. Времени было немного: Проекция тикала, а они стояли в зале, где каждый шаг мог разбудить что-нибудь новое. Чернильник двигался медленно. Закладки реагировали на свет. Значит, если дать свету уйти в сторону...

Он вывел в воздухе ещё один «Огонёк», на этот раз в дальнем углу зала, у противоположной стены, подальше от лужи. Тот вспыхнул, и закладки, все разом, шарахнулись туда. Максим бросил второй, чуть левее. Третий, ещё левее. Облако лоскутов потянулось вдоль стены, как стая птиц за хлебными крошками.

— Глазок, сейчас.

Стрелы пошли тихо, быстро, одна за другой. Лоскуты падали, как осенние листья. Через минуту в воздухе их почти не осталось.

Чернильник добрался до Клыка и остановился. Секунду он как будто раздумывал, потом приподнялся, и из его поверхности выросло щупальце, медленное, тяжёлое. Клык замер.

— Хозяин?..

— Не двигайся.

— Хозяин, оно…

— Знаю. Подожди.

Максим не знал. Он смотрел на лужу, на Клыка, на свиток в руке Крота и пытался вспомнить, что слышал про чернила. Они впитываются. Они растекаются. Они не любят…

— Крот. Свитки.

— Что?

— Бросай свиток на лужу. Сухой. Много.

Крот не стал спрашивать. Он схватил со стеллажа охапку слипшихся тёмных трубок и швырнул их в чернильника, один за другим. Бумага шлёпалась в лужу, как в болото, и тёмная масса вдруг осела, замедлилась, как будто насытилась. Щупальце повисло в воздухе, дрогнуло и упало.

Лужа превратилась в блестящую, вязкую кашу, уже не двигавшуюся.

Все стояли молча. Максим слышал собственное дыхание. Потом Клык медленно опустил меч и выдохнул так, будто три минуты не дышал.

— Хозяин, — шепнул он. — Откуда ты знал?

— Не знал. Догадался.

— Ты рисковал.

— Да.

— Не делай больше.

— Постараюсь.

Больше в тот раз они не ушли дальше первого зала.

Проекция истекала, и Максим не хотел рисковать. Он обошёл стену с буквами, прикоснулся ладонью к «Ш» и почувствовал под пальцами тёплое, ровное биение, как будто что-то внутри стены было живое и терпеливое.

Сердце этажа не здесь, — сказал Интерфейс. — Но этаж реагирует на присутствие Владыки. Признак: самопроизвольное освещение зала на 8 % с момента вашего входа.

— Он рад?

Не знаю, как это измерять. Но светлее.

Они поднимались молча, гуськом, по узкой спирали, и шаги глушил войлок. Только у самого верха Крот не выдержал.

— Хозяин. Он нас пропустил.

— Что?

— Этаж. Он сначала испугался, а потом… не знаю. Как будто смотрел.

— Я тоже так подумал.

— И буквы.

— Да.

Крот помолчал.

— Хорошие буквы, — сказал он. — Жалко, что мы не умеем читать, что там написано.

— Там только «Ш», «Г», «К», «У», «Т» и «Д».

— Знаю. Но, наверное, там написано что-то ещё.

Максим не ответил. Он думал, что в этом есть доля правды.

Вечером, вернувшись в Ядро, он наконец открыл то, что откладывал три дня.

Сигнал повторяется, — сказал Интерфейс. — Больше пяти тысяч раз. Интервал прежний. Содержание прежнее.

— Расскажи про канал.

Входящий: бесплатный, односторонний, активируется по инициативе отправителя. Исходящий: пять очков за десять слов. Ответ придёт через одиннадцать секунд после следующего повтора.

— Можно ли определить, кто отправляет?

Источник подлинный: подземелье за хребтом. Содержание подлинностью не обеспечивается.

— То есть писать может кто угодно.

Если у него есть доступ к каналу.

Максим помолчал.

— Может ли кто-то подделать русский язык, если у него есть доступ к моей памяти?

Вопрос выходит за рамки моей компетенции.

— Значит, может.

Не подтверждаю и не опровергаю.

— Хорошо. Протокол.

Он составил его так, как составлял все остальные: коротко и по пунктам. Не называть имён, мест, должностей и численности. Не сообщать о Радиусе, уровнях, союзниках. Отвечать раз в сутки, не чаще. Заносить в журнал каждое слово, которое он получил, и каждое слово, которое отправил. И отдельная графа в конце: что противоположная сторона узнала обо мне.

— Первый ответ, — сказал он. — Коротко. «Слышу. Назовитесь». Три слова. Пять очков.

Передано.

Он ждал, как ждёт человек, отправивший письмо, которое нельзя вернуть. Одиннадцать секунд. Двадцать два. Тридцать три.

Потом пришло.

«Таисия. Челябинск. Умерла в больнице. У меня тут двое. Они зовут меня мамой. Это нормально?»Максим прочитал. Потом, не торопясь, прочитал ещё раз.

Запись внесена, — сказал Интерфейс негромко. — Графа «что она узнала обо мне»: вы говорите по-русски, вы получили сообщение, вы ответили в течение суток.

— И то, что я не отрицаю.

Занесено.

Он думал долго. Шнырь где-то за стеной, наверное, спорил с Тишкой про ужин. Горбун чинил что-то, и стук молотка отдавался по коридорам. Дым спал у порога, повернувшись мордой к двери. И откуда-то из-за хребтов, из такой дали, что понятие расстояния почти теряло смысл, на него смотрел чужой человек, назвавшийся Таисией.

Если это подделка, она сделана отлично. «Они зовут меня мамой» не звучало как заготовка. Скорее как то, что человек не планировал писать, но написал, потому что не удержался.

Он вспомнил, как в первый вечер маленький гоблин с отколотым ухом сказал «хозяин» и добавил шёпотом: «Очень нравится».

— Нормально, — сказал он. — Очень нормально. Напиши: «Нормально. Не называйте места и имена. Расскажите, что вокруг».

Девять слов. Пять очков. Передано.

Он остался висеть под сводом, глядя в серую темноту, и впервые за много недель не знал, надо ли ему что-то считать.

Глава 29. Исправления

Вторая весточка от Таисии пришла в четвёртом часу ночи, и Интерфейс продержал её до утра, как держат письмо, которое не горит.

Доброе утро. Изменилось четыре вещи, — начал он, едва Максим вынырнул из расчётов. Первая: сообщение с той стороны хребта. Сорок слов, ни одного про Радиус. Вторая: Мирс вернулся в Брод позавчера и сразу пошёл на подворье Молота. Третья: Горбун заложил фундамент нового дома. Окон три, вопрос про трубу не решён. Четвёртая: козёл ночует в Лазарете.

— Козёл в Лазарете?

У постели сестры Иветы. Алвис дважды пытался его выставить. Козёл остался.

— И что говорит Ивета?

Что он тёплый.

Максим хотел ответить что-нибудь, но передумал. Ивета две недели не говорила ничего, кроме «да» и «спасибо», и если ей хватало тепла от козла, спорить не стоило.

— Давай сообщение.

«Спасибо, что ответили. Я не знала, кому ещё. У меня дом у ручья, три комнаты и подпол. Детей двое, мальчик и девочка, лет шести-семи. Их привели из деревни и оставили на пороге. Дом люди боятся, а детей почему-то оставляют. Говорят, у проклятого места им «будет лучше». Моя Система спрашивает, как я себя чувствую. Каждый час. Я её назвала Клавдией Петровной. Это нормально?»Он прочитал дважды. На втором разе поймал себя на том, что улыбается чему-то, что совсем не смешное, и перестал.

— Клавдия Петровна, — сказал он вслух.

Данные о другой Системе мне недоступны. Предположение: параметры настроены иначе.

— У неё Система спрашивает, как она себя чувствует.

Не вижу в этом функциональной пользы.

— А меня ты ни разу не спросил.

Эмоциональная поддержка не предусмотрена.

— Знаю. — Максим помолчал. — Тебя тоже можно как-нибудь назвать, если хочешь.

Пауза вышла длиннее обычной.

Мне достаточно «Интерфейса».

— Просто предложил.

Принято. Спасибо.

Максим даже не сразу понял, что это было сказано без «Благодарность не распознаётся». Он решил ничего не говорить, чтобы не спугнуть.

Ответ он писал полчаса и уложился в девять слов. Больше Таисия ничего не получит, пока он не поймёт, с кем говорит.

«Какой год вы помните? Детей кормите. Остальное потом».

Передано. Ответ ожидается не раньше чем через сутки: вы сами установили лимит.

— Установил. Пусть будет.

Если она говорила правду, она узнает из этого вопроса только то, что он осторожен. Если нет, узнает ровно то же самое.

В Читальню пошли в том же составе: Максим, Клык, Глазок, Крот и Дым. Шнырь вручил каждому по краюхе и фляге, потом, подумав, добавил ещё одну флягу Дыму. Горбун обмотал войлоком не только сапоги, но и ножны, колчан и, на всякий случай, Кротову лопату.

— Она не звенит, — сказал Крот, потыкав в неё пальцем.

— Вот именно.

Шестьдесят одна ступень прошла спокойнее, чем в первый раз. Внизу всё было как они оставили: серый свет без источника, пустые полки, чернильная лужа, окаменевшая в кашу, и шесть огромных белых букв на дальней стене. Только буквы теперь были чуть ярче.

Освещённость зала выросла ещё на два процента, — доложил Интерфейс. — Этаж узнаёт гостей.

— Хорошо. Значит, не злится.

Дверь во второй зал была в правой стене, узкая, обитая медью. Они не заметили её в прошлый раз, потому что тогда было не до стен. Теперь она стояла приоткрытой на ладонь, будто кто-то ждал.

За дверью открылся зал поменьше, ровный, с рядами низких конторок. На каждой лежал лист, и на каждом листе кто-то начал что-то писать и бросил. Максим прошёл вдоль первого ряда и вдруг остановился.

— Хозяин, — шёпотом сказал Крот. — Это же Шныревы.

Это было так. На одной конторке чёрным углём была перенесена доска с буквами «Ш», «Г», «К», «У», «Т», «Д», только больше и с поправками. На другой раскинулся его собственный медведь, круглый и добрый. На третьей стоял козёл-чайник с одним рогом, и под ним, мелким детским почерком, которого Максим не знал, было выведено: «КОЗЁЛ (чайник)». На четвёртой тянулись неровные ряды насечек: инвентаризация слов хозяина.

— Он всё запомнил, — тихо сказал Глазок.

— Он всё скопировал, — поправил Максим. — Это разные вещи.

Рекомендую остановиться, — вмешался Интерфейс. — В центре зала движение.

Максим поднял глаза.

В дальнем конце, между двумя рядами конторок, стояло существо. Оно было выше Клыка на две головы и сложено из слипшихся листов, туго стянутых бечёвкой, как стопка черновиков перед сдачей. Вместо правой руки торчал красный карандаш в локоть длиной. На месте лица темнела прорезь между страницами, и в ней поблёскивали два круглых стекла, как у пенсне.

Оно стояло перед столом с козлом-чайником и смотрело на рисунок. Потом медленно, по-учительски, склонило голову и поднесло карандаш к бумаге.

— Хозяин, — выдохнул Клык. — Он сейчас…

— Знаю. Не двигайтесь.

Карандаш коснулся бумаги и нарисовал ещё один рог.

Секунду ничего не происходило. Потом лист дрогнул, и второй рог сам собой стёрся, а на месте его осталась красная точка, жирная, как восклицательный знак. Существо замерло. Повернуло голову к ним. Круглые стёкла блеснули.

Корректор, — быстро сказал Интерфейс. — Страж этажа. Реагирует на ошибки. Подчёркивает цель. Что происходит с подчёркнутым, неизвестно.

Максим не успел спросить, откуда это известно, потому что под Глазком, без звука, прямо в воздухе, проступила тонкая красная линия.

— Глазок, в сторону!

Тот шарахнулся, но поздно: линия легла на пол под его правой ногой, и нога встала, как вкопанная. Тело продолжало движение, и Глазок упал на бок, дёрнув лук. Клык подхватил его под мышки, оттащил назад, и в ту же секунду красная линия погасла.

— Нога, — прохрипел Глазок. — Не чувствую.

— Вычеркнул, — сказал Максим. — Дым, назад.

Волк уже был за конторкой. Под ним тоже проступила линия, ровно там, где он стоял секундой раньше, и вспыхнула впустую.

Максим смотрел, не отрываясь. Два раза подряд карандаш подчёркивал не человека, а место. Первый раз линия появилась, когда Глазок стоял. Второй раз, когда Дым уже ушёл.

— Он подчёркивает то, что стоит на месте, — сказал он тихо. — Движущееся не берёт. Глазок, как нога?

— Отходит. Секунд десять.

— Все двигаемся. Медленно, по кругу, тихо. Крот, ты слева.

Они пошли. Максим чувствовал, как колотится сердце, которого у Проекции не должно было быть. Корректор поворачивался за ними, медленно, с достоинством, и красные линии вспыхивали позади каждого шага, как следы от мела. Одна легла под ногой Крота, но тот успел шагнуть.

Двигаться так вечно они не могли. Максим пытался придумать что-нибудь, глядя на существо, на карандаш и на красную точку на листе с козлом.

Красная точка. Он исправил ошибку, поставил восклицательный знак и успокоился.

— Хозяин, — шёпотом сказал Клык, — долго не продержимся.

— Знаю. У кого-нибудь есть уголь?

— У меня, — сказал Крот. — Для пометок.

— Дай.

Максим присел на корточки, прямо посреди зала. Красная линия проступила под ним, он перекатился вбок, вскочил и, пока карандаш поворачивался, быстро вывел на плитах пола огромную, кривую, перевёрнутую «Ш» с лишней ножкой и рядом корявое слово, в котором не хватало половины букв. Потом отбежал на три шага.

Корректор остановился.

Максим увидел, как стёкла в прорези повернулись к полу. Существо постояло, будто не веря. Потом наклонилось, нервно, как наклоняется человек, увидевший чужую грубую ошибку в важном документе, и поднесло карандаш к «Ш». Бумажная спина выгнулась дугой, и между двумя тугими связками листов обнажилась полоска серой бечёвки.

— Клык.

Меч вошёл в бечёвку почти беззвучно.

Секунда тишины. Потом корешок лопнул, и бумага вырвалась наружу, как стая голубей. Листы разлетелись по залу, закружились и стали падать, медленно, по одному, мягко, как падает первый снег. Красный карандаш упал на плиты, стукнул и покатился.

Существо не успело завершить движение. Но в самый последний момент оно, кажется, успело нарисовать рядом с исправленной «Ш» небольшую аккуратную галочку.

— Он… доволен? — шёпотом спросил Крот.

— Исправил, — сказал Максим. — Ему этого хватило.

Страж этажа выведен из строя, — сообщил Интерфейс. — Ожидаемое время восстановления: двое-трое суток. Предмет «Карандаш Корректора»: заряд четырнадцать.

— Оставь. Пусть полежит.

Он поднял карандаш двумя пальцами. Красный, тёплый, неожиданно лёгкий. Положил в карман, рядом с колокольчиком Брокка и свинцовой пломбой № 7.

Книга лежала на последней конторке в конце зала, раскрытая на середине, как будто ее оставили на минуту.

Ничего грозного в ней не было: тонкая, в мягкой обложке, с загнутыми уголками. На обложке тем же детским почерком было выведено: «ТИХАЯ АЗБУКА». Максим повернул её к свету и почувствовал, как у него на мгновение сжалось что-то под рёбрами. Брошюра Мирса, тоже «азбука». Две за неделю.

Рунная схема на открытых страницах была простая: три черты, круг, а внутри круга ещё одна короткая волна, как знак тишины на нотном стане.

Максим положил ладонь на лист. Серая линия под кожей потеплела.

Склонность к рунной грамоте, эффективность практики: 85 %, — сказал Интерфейс. — Метка не влияет. Это ваша собственная способность.

— Ты это нарочно сказал?

Это замер.

Он просидел над книгой почти час. Клык, Крот и Глазок устроились в стороне, не мешая, а Дым лёг у его ног и положил голову на сапог. За это время красные линии больше не появлялись, бумага на полу осела и затихла, и только в дальнем углу тихонько шелестело: этаж, кажется, прибирал за собой.

Руна вышла на пятой попытке. Над ладонью дрогнула прозрачная рябь, тонкая, как стекло на ветру, и всё вокруг на секунду стало глухим, будто на уши надели вату. Максим слышал собственное дыхание, но больше ничего: ни шороха бумаги, ни дыхания волка. Он видел, как Клык открыл рот и что-то сказал, а звука не было.

Потом рябь погасла, и мир вернул свои звуки.

НАВЫК ВЛАДЫКИ: Грамота рун Новичок (24 / 25) Руны: «Огонёк» ✔ «Глушь» ✔ «Тишь» ✔ «Тишь»: 8 ОС / 40 с. Звуки не выходят за пределы круга в 3 м. Можно перенести на предмет (×3 стоимость).— Сорок секунд, — сказал Максим. — Для начала сойдёт.

— Хозяин, — сказал Клык, когда ему вернули голос. — Я вас не слышал. Я кричал «осторожно», а вы не слышали. Это что?

— Это значит, что в следующий раз можно будет ходить так, чтобы слышно было только нам.

— Вам.

— Нам. Я научу.

Клык кивнул, неуверенно, как человек, которого только что пригласили в клуб, членом которого он себя не считал.

Серый Брод, подворье храма Молота, накануне вечером

Хальдор дочитал копию показаний в третий раз и аккуратно положил листы на наковальню.

Мирс ушёл час назад. Он топтался у порога, вертел в руках шапку и никак не мог выговорить главное, а потом всё-таки выговорил: «Магистр сказал, вы должны узнать это от меня, а не от кого-то другого». Хальдор поблагодарил, не вставая, и Мирс исчез так быстро, что даже забыл закрыть дверь.

Теперь в кузнице было тихо. Горн остыл, молотки висели на стене. Подмастерья разошлись, и только на дворе кто-то негромко ругался на лошадь.

«Благодетель». «Живой гоблин». «Три серебра за домашнего, того, кого кормят».

Хальдор взял со стола молоток, чёрный от копоти, с вытертой до блеска рукоятью. Постоял. Потом положил обратно, подумал и снова взял.

Счётная палата стояла в дальнем крыле подворья, в низком каменном доме с решёткой на окне. Бальтус сидел в ней до ночи, потому что любил, когда в доме темно, а в голове светло. Он поднял глаза от гроссбуха и улыбнулся так, как улыбаются людям, у которых в долгу полгорода.

— Мастер Хальдор, вы ко мне? Так поздно.

— Присядь.

— Я сижу.

— Тогда сиди. — Хальдор остался стоять. — Двести двадцать золотых Дорну под залог Крейновых земель у Лужков. Это я знаю. Теперь расскажи про триста серебром Хареку Сети.

Улыбка Бальтуса не исчезла сразу. Она съехала набок, как плохо прибитая ставня.

— Не понимаю, о чём вы.

— Ольвер понимает. Он говорил при записи, при трёх свидетелях. «Живой гоблин с жёлтыми глазами. Домашний». — Хальдор сделал шаг вперёд. — Зачем храму живой гоблин?

— Храму…

— Не храму. Храму не нужен гоблин. Храму нужны клинки, десятина и чтобы я не задавал вопросов. Ты сам сказал Ольверу: от «благодетеля». Кто благодетель?

Бальтус молча смотрел на него. Потом открыл ящик стола и достал мешочек, небольшой, тугой, с печатью из серого воска.

— Я его никогда не видел, — сказал он тихо. — Деньги приходят с курьером. Раз в месяц. Запечатанные, без записки. Я только записываю. — Он высыпал на стол горсть монет. — Вот. Последняя партия.

Хальдор взял одну. Тяжёлая, чистая, ни одной царапины. Голова в короне на аверсе, на реверсе три колоса. Он повернул её на свету и усмехнулся без радости.

— Чеканка этого года. И остальные, — он перебрал монеты, — подряд, по номерам. Из одного мешка. — Он положил монету на стол. — Благодетели так не платят, Бальтус. Так платят из казны.

— Я думал, это храмовое.

— Храм чеканит на своём дворе. У нас головы нет. У нас молот. — Хальдор помолчал. — Скажи мне, кто в столице платит за гоблинов с жёлтыми глазами.

— Я не знаю.

— Ты всё записываешь.

— Не всё. — Бальтус облизал губы. — Курьер называл адрес один раз. «Малая палата». Я не понял, что это. Подумал, при дворе какая-то.

Хальдор долго молчал.

Потом Бальтус резко дёрнул шнур над столом. Колокольчик звякнул тонко и жалобно, и за стеной тут же затопали сапоги. Дверь распахнулась, и в комнату влетели двое храмовых стражей, в стёганых куртках, с короткими булавами.

— Взять, — сказал Бальтус, поднимаясь. Голос у него дрожал. — Он напал на счётную палату.

— Я не нападал, — сказал Хальдор. — Я пока разговариваю.

Первый страж ударил справа, сверху, как бьют по плохо выкованной заготовке. Хальдор не стал уклоняться. Он поднял молоток и ударил по булаве у основания головки, там, где металл проходил через проушину. Один раз, коротко.

Железо звякнуло, треснуло, и головка булавы улетела в угол, а страж остался с палкой в руке и недоумённым лицом.

— Литьё, — сказал Хальдор. — На шов жалели.

Второй замахнулся, но в этот момент дверь за его спиной снова хлопнула, и в проёме появился худой человек с двумя пальцами на левой руке меньше, чем положено. Он молча поднял табурет и опустил его страже на затылок. Тот сел на пол.

— Верн, — сказал Хальдор.

— Мастер. — Верн Восьмипалый поставил табурет на место. — Я у двери стоял. На случай, если что.

— Давно?

— Три дня.

— Ты же должен был следить за мной.

— Следил. — Верн пожал плечами. — Вот и слежу.

Бальтус стоял, прижавшись к стене, белый как мел. Хальдор сгрёб гроссбух с края стола, захлопнул и сунул под мышку. Мешочек с монетами Верн уже держал в руке.

— Вы не имеете права, — прохрипел Бальтус.

— Не имею, — согласился Хальдор. — Но так вышло.

Они вышли через двор, быстро, не оглядываясь. На конюшне Верн без разговоров взял двух лошадей. На выезде из ворот Хальдор вдруг остановился, посмотрел на свою левую руку и тихо сказал:

— Руки целы.

— Что?

— Ничего. Поехали.

Только за городской чертой он заметил, что рукав у него мокрый. Булава второго стража всё-таки задела по предплечью, вскользь, но глубоко.

Они появились у границы Радиуса на закате следующего дня, оба в грязи, на запаленных лошадях. Максим увидел их ещё с вышки глазами Глазка и успел спуститься к Приёмной, в Проекции, с мокрой от пота спиной. Читальня и Ритуальный зал вымотали его до дрожи, но спать было некогда.

Хальдор сидел на крыльце, привалившись плечом к косяку, и держал левую руку на весу. Рукав был чёрный от крови. Верн рядом дремал стоя, держа в одной руке мешок, а в другой лошадиную уздечку.

— Это не нападение, — сказал Хальдор вместо приветствия. — Это крыша на ночь. Если можно.

— Можно. Алвис!

— Иду-у, — донеслось из Лазарета, и жрец появился на пороге с сумкой, босой, в кальсонах и с чьим-то одеялом на плечах.

— Вы всегда так, — сказал Алвис, не здороваясь, и сел рядом с Хальдором. — Приходят, когда все спят.

— Все не спят.

— Все спят, кроме вас и козла.

Хальдор не ответил. Алвис размотал рукав, поцокал языком и положил ладонь на рану. Золотой свет вспыхнул ровно, без запинки. Хальдор невольно подался вперёд, и Максим на секунду забыл, что смотрит.

— У вас в храме так не лечат? — спросил жрец, не поднимая глаз.

— Давно нет.

— Вот и у нас не всегда. Здесь лучше.

Рана закрылась, оставив розовый рубец. Хальдор осторожно согнул пальцы, потом разжал.

— Спасибо.

— Не мне. — Алвис вытер лоб. — Тому, кто разрешил.

Верна накормили на кухне, где Шнырь, увидев нового гостя, немедленно поставил перед ним тарелку с горой каши и молча встал рядом, скрестив руки на груди.

— Ешь, — сказал он.

— Я ем.

— Ешь больше. У тебя лицо как у голодного.

— У меня просто такое лицо.

— Значит, давно голодное, — сказал Шнырь с большим сочувствием.

Хальдор положил гроссбух на стол в Приёмной, рядом с лампой, и сказал:

— Читай сам. Мне уже тошно.

Максим читал долго. Бальтус вёл записи аккуратно, как человек, который любит порядок, даже когда не любит то, что записывает. Двести двадцать золотых Дорну, залог Лужков. Триста серебром Хареку Сети с припиской: «Живьём. Гоблин домашний, жёлтоглазый, взрослый, один. Иглы сонные, двадцать штук, из моей кладовой. Рог для вызова телеги. Срок: две ночи после возвращения Ольвера».

— Ольвер не вернулся, — сказал Максим.

— Вот Бальтус и ждал, — сказал Хальдор. — Два дня. Сегодня ночью второй.

— То есть они придут.

— Если Бальтус не испугался.

— Бальтус испугался. Но не отменил, — сказал Верн, стоя в дверях с миской. — Он очень любит, когда всё по записи.

Максим положил монету из мешочка на ладонь, и Интерфейс отозвался сразу, тихо, быстро:

Серебро. Чеканка: Королевский монетный двор, столица, в этом году. Номера идут подряд, партия минимум в две тысячи монет. Метки, заряд, яды: отсутствуют.

— «Малая палата», — сказал Максим. — Что это?

Хальдор покачал головой.

— Что-то при дворе. Больше не знаю. Спросите у барышни Ольтен: она бумагу читает лучше любого придворного.

— Спрошу.

— И ещё. — Хальдор поднял на него светлые глаза. — Я не вернусь в подворье. Верн тоже. Мне нужно где-то быть, пока это не уляжется.

— Здесь.

— Я не прошу.

— Я знаю. — Максим помолчал. — Договоримся письменно, когда разберёмся с ночью. Сначала дело.

Хальдор кивнул, тяжело, как человек, который наконец позволил себе сесть.

На подготовку у них оставалось часов шесть.

Максим собрал всех в зале кладовой, у большого стола, где обычно делили еду. Клык стоял у стены, Глазок сидел с перевязанной ногой, которая уже почти не болела. Крот грыз сухарь и рисовал что-то пальцем на столе. Ухо сидел с краю, прямой, настороженный, с неровным краем уха, на который косились все, но не говорили ни слова. Грыз пришёл без котла, потому что котёл лежал на могиле Хромого, и вид у него был такой, будто он потерял часть головы.

— Они хотят живого гоблина с жёлтыми глазами, — сказал Максим. — Это значит, что им нужен кто-то из ваших. Не Ухо и не Сырые. Мои.

— Это значит, они не хотят нас убивать? — спросил Тишка.

— Они хотят вас продать.

В зале стало тихо.

— Хорошо, что хотят живыми, — сказал Максим. — Для них это слабость. Они будут бросать сети, а не рубить. Ударов они наберут меньше, чем мы привыкли получать. Но сети тяжёлые, а иглы сонные: от них надо уворачиваться, а не терпеть. Алвис?

— Усыпляют на сутки, — сказал жрец, стоявший в дверях. — Человека, может быть, и на двое. Вылечить не смогу. Только ждать.

— То есть попадать под иглу нельзя совсем.

— Нельзя совсем.

— Тогда без героизма. — Максим посмотрел на Клыка. — Ты Страж. Ты первый. Но если иглу видишь, прячешься, а не принимаешь на щит.

— Я понял, хозяин.

— Теперь про приманку.

Шнырь поднялся с лавки. Весь вечер он вёл себя странно тихо, и Максим думал, что он переживает из-за Читальни, но тот просто что-то прятал за спиной.

— У меня есть, — сказал он. — Из костюмной.

— Что есть?

— Подожди.

Он вышел и вернулся минут через пять, таща за собой на верёвке огромный тюк соломы. Следом Тишка и Кривой несли ещё два.

— Это Соломон, — торжественно объявил Шнырь, выпрямляя первый тюк. — Это Солома. Это Соломенный.

— У них имена?

— Нельзя же без имени. Вдруг понадобится.

Три чучела, грубо сшитые из мешковины, набитые соломой. У каждого на лице углем были намалёваны огромные глаза, а в глазницы вставлены полупрозрачные стеклянные бусины, из тех, что Горбун когда-то выменял у Фенна. Под бусинами, в глубине, теплились огарки.

— Горят? — спросил Максим.

— Не горят, а светятся. — Шнырь любовно поправил Соломону воротник. — Я их в роговые фонарики вставил. Чтоб не загорелись.

— А сами они не загорятся?

— Горбун проверял. Два часа.

— Мы стояли и смотрели, — подтвердил Горбун, красный от гордости. — Не загорелись.

Максим долго смотрел на Соломона, на Солому и на Соломенного.

— Шнырь.

— Да?

— Это очень хорошая идея.

— Я знаю, — сказал Шнырь и вдруг покраснел до кончиков ушей.

Остальное они обсудили быстро. Чучела поставят у фундамента нового дома, там, где вечером будет работать Горбун, одного оставят на лесах, второго у костра, третьего у входа. Издалека, в темноте, жёлтые огоньки покажутся живыми. Крот заранее выроет вокруг ямы, но не глубокие, а так, чтобы ловчие, не видя, куда бегут, сами в них сыпались. Дым лёг в траве на южном фланге. Грыз и Сырые ушли в осинник на правом краю. Глазок получил тайное место на недостроенной крыше.

— Знамя, — сказал Максим. — Как только они начнут бросать сети. Не раньше. Знамя занимает мне зрение, поэтому нужен глаз на севере. Ухо.

— Я? — Ухо поднял голову. — Я же стреляю плохо.

— Ты видишь хорошо. Сядь на дерево над Лабазом и говори, что видишь. Не стреляй, если не должен. Просто говори.

— А если увижу что-нибудь плохое?

— Скажи: «Хозяин, там плохое». Остальное я пойму.

Ухо кивнул, быстро, как человек, которому доверили важное и страшное дело.

В последнюю очередь Максим вышел в Ритуальный зал. Он положил на каменный диск три гладких речных голыша и коснулся каждого ладонью. Тишь легла на камни тонкой серебристой проволокой, как на железо в день пластин. Каждая стоила двадцать четыре очка, и когда он закончил, голова у него гудела, а пальцы дрожали так, что он едва удерживал пломбу «7» в кармане.

Брокк, ждавший у порога, молча отдал ему кусок тряпки, чтобы вытереть лицо.

— Немые камни, — сказал Максим. — Три штуки. Один для рога, один на запас, один на то, чего я не предвижу.

— Хорошая штука, — сказал Брокк. — Жаль, что пользы от неё немного.

— Почему?

— Потому что рог они всё равно услышат раньше, чем ты бросишь камень.

— Нет. Я его не услышу. Он будет молчать.

Гном посмотрел на него долго.

— Ты думаешь, что я не вижу, что ты задумал.

— Что я задумал?

— Ты сам не знаешь. Но мне нравится.

Они пришли за час до рассвета.

Максим следил через Глазка, лежавшего на крыше недостроенного дома, в позе человека, которому очень неудобно и который не собирается жаловаться. Ночь была тёмная, без луны. Вырубка стояла чёрная, но дальний гребень светился слабым серым, и на нём, один за другим, появились тени.

Двенадцать, — сообщил Интерфейс. — Восемь на тропе угольщиков, четверо в обходе слева. Двое на возу в километре позади. Оружие: сети с грузилами, рогатины, духовые трубки. Командир: мужчина около тридцати пяти, средний рост, серый плащ. Опознан по записи: Харек Сеть.

— Они знают, где что стоит.

Они знают, где стоит стройка. Остальное нет.

Харек шёл первым, неторопливо, слегка пригнувшись, как ходит человек, которому все эти движения давно знакомы. Остальные растянулись за ним цепочкой и замирали каждые двадцать шагов. На пустом месте, где вчера стоял длинный дом, они остановились.

Максим слышал дыхание Глазка. Он не слышал ничего другого.

Харек поднял руку, и вся цепочка присела. Он вынул из-за пояса маленькую подзорную трубку, посмотрел на новый дом, на леса, на три жёлтые пары глаз, светящиеся в темноте, как у кошек.

— Вижу, — прошептал он. Максим этого не слышал, но прочёл по губам глазами Глазка. — Трое. Один на лесах, один у костра, один у входа. Работают.

Работают? — спросил Интерфейс. — В три часа ночи?

— Они не знают расписания, — сказал Максим. — Для них это нормально.

— Сети по трое на каждого, — продолжал Харек. — Не торопитесь. Нам нужен один, но целый. Остальных пугайте. Рог у Бёрна, воз ждёт на тропе. Всё как обговорили.

Бёрн, коренастый, с рыжей бородой и огромным медным рогом на ремне, кивнул и поднёс рог к губам.

— Сейчас, — сказал Максим. — Крот, камень.

Крот бросил почти не глядя. Голыш описал дугу над вырубкой, шлёпнулся Бёрну под ноги, и мир вокруг трёх шагов от него погас.

Максим видел это глазами Глазка. В круге диаметром в три шага люди открывали рты и ничего не происходило. Бёрн надул щёки, раздул шею, рог в его руках должен был взреветь на всю округу. Ни звука. Он вытаращил глаза, потряс рог, снова дунул. Двое рядом растерянно обернулись и тоже открыли рты, видимо, закричали. Круг молчал.

— Знамя, — сказал Максим.

Невидимая ладонь легла на всех. Сорок с лишним голов, тридцать с лишним очков. Мир справа раскололся пополам: он потерял северо-восток и половину юга. Но на севере, на сосне над Лабазом, сидел Ухо, и это значило, что Максим не ослеп.

— Ухо, докладывай.

— Хозяин, — раздался сверху голос, неожиданно ровный. — На тропе двое. У мула. Один смотрит в сторону вырубки. Второй держит рог. Он тоже дует.

— Дует?

— Дует, а ничего.

— Это нормально. Продолжай.

Харек уже понял, что что-то идёт не так. Он обернулся, увидел растерянное лицо Бёрна, и его собственное лицо переменилось. Он не стал кричать. Просто поднял руку и сделал короткий жест вперёд: «Рабочий порядок».

Сети полетели одновременно, три сразу, тяжёлые, с грузилами из свинца. Они распахнулись над вырубкой чёрными парусами и опустились на Соломона, на Солому и на Соломенного. Грузила потянули их вниз, сетки захлестнули чучела, и под тяжестью мешковина затрещала. Из-под свалившихся тел брызнули искры от упавших огарков, но роговые фонари не дали огню вырваться.

— Взяли! — заорал кто-то. — Взяли, держи!

Двое бросились вперёд, на ходу выхватывая рогатины. Первый споткнулся о Кротову яму и рухнул с воплем. Второй обогнул, добежал до сети, схватился за верёвку, дёрнул, и из сети на землю высыпалась солома.

В наступившей паузе стало слышно, как кто-то из ловчих сказал растерянно: «Это чучело».

— Назад! — гаркнул Харек. — Это засада!

Максим подумал: «Поздно».

Клык вышел из темноты, как огромная тёмная скала, и ударил в первого, кто обернулся. Страж накрыл ближайших союзников невидимым щитом, и Максим увидел, как вся передняя линия, Клык, Тишка с копьём, двое Сырых, чуть присела, как присаживаются люди перед удачным броском. Тишка, которому по плану вообще не полагалось быть здесь, оказался между двумя ловчими, отчаянно отмахивался копьём и вопил на весь лес:

— Я не здесь! Я не здесь!

— Тишка, назад! — гаркнул Клык.

— Я назад! Я не вижу, где назад!

Максим скрипнул зубами. Тишка был в плане запасным, а не в бою, но Тишка был Тишкой.

— Кривой, Тишку к стене!

Кривой метнулся, схватил друга за шиворот и выволок из свалки. В ту же секунду рогатина прошла в сантиметре от того места, где он только что стоял.

С юга пошёл Дым. Серая тень скользнула из травы вдоль оврага, ударила в бок двоих, пытавшихся обойти, и те завопили. Один упал, схватился за ногу. Второй развернулся и тут же провалился в яму: Кротова работа сработала идеально.

Сырые вышли из осинника с правого фланга молча, ровной цепью, как привыкли ходить в лесу, пригнувшись. Грыз шёл первым, без котла, с обыкновенной дубиной, и лицо у него было такое, будто он собирался вернуть долг.

— У двора закон Отца, — сказал он по-человечески, негромко, почти ласково.

И ударил.

Максим потерял картину. Слева была только чёрная полоса, справа обрывки: Клык держит двоих сразу, Глазок на крыше натягивает лук и стреляет в человека с сетью, и тот роняет её и сгибается пополам. Харек, отступая шаг за шагом, умудрялся орать указания, не сбиваясь, и по его голосу было ясно, что он не новичок.

— Ухо! Что у воза?

— Двое, — сказал Ухо сверху. — Один побежал. Второй бросил рог и тоже побежал. Воз стоит.

— Хорошо. Вывод: воз не придёт.

Харек понял, — сказал Интерфейс. — Он отступает к тропе.

— Знаю.

Харек действительно пятился, парируя удары рогатиной одной рукой, а другой разматывая из-за плеча тяжёлую круглую сеть. Максим вдруг понял, что тот целится не в Клыка и не в Дыма. Он смотрел на Кривого, который только что оттащил Тишку и теперь стоял с копьём, растерянный, у самой стены.

Жёлтые глаза, домашний гоблин, взрослый, один.

— Кривой, вниз!

Кривой не успел.

Сеть упала ему на голову и плечи. Грузила потянули вниз, и он повалился на колени, молотя руками, как рыба. Харек шагнул вперёд, быстро, расчётливо, и вытащил из-за пояса длинную иглу с красным оперением.

Тишка заорал. Максим потерял ещё одну секунду на то, чтобы понять, что видит.

— Клык!

— Не успеваю! — выдохнул тот. Он стоял в десяти шагах, с двумя ловчими на мече, и не мог бросить их.

Игла поднялась, чтобы вонзиться в шею.

Вжик.

Стрела вошла Хареку в бедро, неглубоко, но точно. Он вскрикнул, повалился на колено и выпустил иглу, которая звякнула о камень. Максим секунду не мог понять, откуда она взялась.

— Попал, — выдохнул Ухо с дерева. Голос у него дрожал. — Хозяин, я попал.

— Знаю.

— Я не целился.

— Знаю. Молодец.

Дым был на Хареке раньше, чем тот успел подняться. Серый волк сомкнул челюсти на руке с сетью, дёрнул и повалил его на землю. Харек пытался достать нож, но Клык, освободившийся наконец, прижал его сапогом к земле, а меч приставил к горлу.

— Всё, — сказал Клык. — Хватит.

На вырубке стало тихо. Только где-то в овраге ещё кто-то стонал, да осины вдали тихо, ровно пели, будто ничего не произошло.

Итог, — сказал Интерфейс спустя минуту. — Нападавшие: двенадцать. Уничтожены: пятеро. Захвачены: четверо, из них двое тяжело ранены. Бежали: трое, включая обоих возниц. Свои потери: один тяжело раненый, Кривой, ушиб рёбер и вывих плеча от грузил. Остальное мелочи.

— Кривой жив?

Жив. Алвис уже у него.

— Сколько очков?

Двести восемьдесят пять. Рубеж «Сеть»: тридцать.

Максим не стал считать дальше. Он смотрел, как Алвис склоняется над Кривым, как Тишка суетится рядом и шепчет что-то бессвязное, как Шнырь бросается собирать с земли клочья соломы.

— Соломон, — говорил Шнырь, держа в руках кусок мешковины. — Соломон, прости. Я не думал, что так сильно рвут.

— Он был чучелом, — осторожно заметил Горбун.

— Он был Соломоном!

— Он был очень хорошим чучелом. Служил до последнего.

— Вот именно!

В итоге Соломон и Соломенный погибли на посту. Солома, помятая, но целая, осталась живой, и Шнырь принял это как личную победу. Двух павших сожгли в яме у Лабаза. Горбун отказался копать, они договорились на сожжение, и к утру Шнырь сидел у потухшего костра с красными глазами и никому не разрешал шутить.

Максим не шутил. Он стоял в Приёмной в Проекции, с холодными руками и сухим горлом, и слушал, как Хальдор с Верном разговаривают с Харекам в кладовой, при записи Академии. Мирса не было, но у брода дежурили двое его людей, и когда им сказали, что нужны свидетели, они пришли оба, бледные, с ошалелыми лицами, и один из них чуть не упал в обморок при виде связанных ловчих.

— Малая палата, — сказал Харек. Он сидел на полу, прислонившись к стене, с перевязанным бедром, и говорил ровно, как человек, которому давно нечего скрывать. — Не знаю, где она. Мне дал задание Бальтус. Сказал: господин из столицы, из зелёного дома, собирает для Его Милости зверей. Нужна порода. Живой гоблин, жёлтые глаза, который умеет ходить как человек.

— Умеет ходить как человек, — повторил Максим негромко.

— Так говорят. Что эти, с горы, особенные. Что у них имена. — Харек поднял на него усталые глаза. — Один такой стоит больше, чем вся моя артель. Мне платили триста за дело. Покупателю он обойдётся тысячи в три.

— Кто он?

— Не знаю. Курьер приходил в зелёном. Больше ничего.

— Почему именно гоблин?

— Не гоблин, — сказал Харек. — Именованный. Они говорят, что у кого есть имя, тот сильнее. Что это можно… — Он замялся. — Использовать.

Максим не ответил. Хальдор, стоявший у двери, покачал головой, медленно, как человек, который услышал то, чего давно боялся.

— Они хотят тебя, — сказал он вполголоса. — Не твоих. Тебя. Просто пока не знают, что ты шар.

— Знают, что кто-то учит их называть имена. Для них этого достаточно.

— Мирс говорил: Академия считает, что имя это якорь.

— Якорь?

— Что-то в этом роде. Спросишь у магистра.

Максим кивнул. Вейль приедет через несколько дней, с хлебом, и вопросов у него накопится вдвое больше.

Поздно ночью, когда всё затихло, Максим остался в зале один. Проекция растворилась, и ему вдруг стало странно: он давно не чувствовал себя так, как сейчас, когда всё получилось. Не победил, потому что никто не побеждает, когда ему подставляют чужую цель. Просто сделал всё, как задумал, и это сработало.

Рекомендация, — сказал Интерфейс неожиданно мягко. — Отдых.

— Мне не нужно.

Нужно. Вы три раза сегодня вызывали Проекцию.

— Двенадцать часов.

Тринадцать. Я считаю.

Максим усмехнулся про себя.

— Хорошо. Спасибо.

Не за что.

Он почти заснул, насколько шар вообще может заснуть. Когда Интерфейс сказал: Сообщение, он даже не сразу понял, о чём речь.

«2011. Март. А что, у вас другой?»Максим перечитал дважды. Потом ещё раз.

— Это не то, что я ожидал.

Что вы ожидали?

— Не знаю. Двадцать пять. Или двадцать шесть. — Он помолчал. — Я умер позже, Интерфейс. Намного.

Подтверждаю по вашим собственным данным.

— Значит, либо она врёт, либо разница в пятнадцать лет что-то значит. Либо мне говорят то, что я могу проверить.

Проверить нельзя.

— Именно. Поэтому она сказала это, не задумываясь.

Он посмотрел на строчку. «А что, у вас другой?» Не вопрос, а чистое удивление, как у человека, которому что-то показалось странным, и он не стал это скрывать.

Если это была ловушка, то очень хорошая. Если нет, то Таисия умерла пятнадцать лет назад по его счёту, а в её мире, возможно, прошло всего несколько недель. Или больше. Время здесь могло течь как угодно.

— Запиши, — сказал он. — «Она не знает, что мы из разных лет. Либо знает и делает вид».

Запись внесена. Графа «что она узнала о вас»: вы не назвали свой год.

— И не назову. Пока.

Принято.

Он ещё долго лежал под сводом, ничего не считая. Где-то за стеной тихо посапывал Шнырь, во сне что-то бормотал про Соломона. Дым спал у порога. На вырубке пели осины, и в их пении, как показалось Максиму, было что-то новое: чуть ниже, чуть теплее.

А на самом краю слуха, за хребтами, в доме у ручья, женщина, умершая в две тысячи одиннадцатом, наверное, тоже не спала и ждала ответа.

Глава 30. Корректура

Шаги были не слышны, а ощутимы, и это сбивало с толку.

Всю ночь Максим ловил себя на том, что прислушивается к полу, хотя слушать ему было нечем. Где-то под Ритуальным залом, ниже шестьдесят первой ступени, что-то ходило. Размеренно, по двое, с одинаковым интервалом, как ходят по плацу, когда проверяют, не сбился ли кто с ноги.

Доброе утро, — сказал Интерфейс. — Изменений четыре. Первое: шаги.

— Я думал, мне кажется.

Этаж 2 пробуждён на тридцать процентов. Позавчера было четыре.

— Откуда прирост?

Он слушает. Каждый бой над ним добавляет немного хода, а за последние сутки боёв было много: ушники, чучела, ловчие. Этаж различает, где шумно, и подстраивается.

— Что с Корректором?

Собрал себя за двадцать девять часов вместо шестидесяти. Материал взял из второго зала: часть конторок разобрана. Размеры больше прежних примерно на сорок процентов.

Максим представил, как мебель в его подвале сама учится драться, и ему это не понравилось.

Есть ещё одно, — добавил Интерфейс. — Выше шестидесяти процентов стражи покидают залы. Без Хозяина они подчиняются только этажу, а этаж подчиняется шуму.

— Сколько у нас времени?

При нынешнем темпе девять-одиннадцать суток.

— Ты сам говорил, что усреднённым срокам верить нельзя.

Поэтому я и сказал «при нынешнем темпе».

Он открыл раздел «Этаж 2» и прочёл то, что раньше пропускал, потому что искал другое:

ЭТАЖ 2. «ЧИТАЛЬНЯ» Стражи этажа: 3 (класс «Командир») Сердце этажа закрыто тремя печатями. Каждую печать носит один страж. Страж, выведенный из строя, восстанавливается. Страж, уничтоженный, не восстанавливается; печать переходит к Владыке. Пробуждение этажа усиливает стражей.— То есть Корректор не просто сторож, а один из трёх ключей.

Подтверждаю. Выведен из строя вы его уже один раз. Уничтожен не был.

— Значит, добивать надо сейчас, пока он тридцатипроцентный, а не шестидесятипроцентный.

Разумная формулировка.

— И не шуметь наверху, пока это возможно.

Бой вне Радиуса этаж не слышит.

Максим помолчал. Это меняло многое. Любая стычка у ворот подземелья будила этаж, а вот то, что происходило за три версты, оставалось для него тишиной.

— Значит, все драки теперь далеко отсюда, — сказал он. — И тихие.

Или вообще без драк.

— Это было бы идеально, но так не бывает.

Хальдор вышел к завтраку с листом, исписанным угловатым кузнечным почерком.

— Ночью написал. Читай, если хочешь, и не читай, если лень. Я подпишу всё, что вычеркнешь.

Договор вышел коротким:

1. Хальдор и Верн живут при подземелье, пока сами не уйдут. 2. Кузня днём. Ночью только с войлоком. 3. В бой их не посылают без их согласия. 4. Если из храма придут за ними, подземелье не обязано их защищать, они не вправе просить. 5. Всё, что узнали здесь, остаётся здесь. 6. Гроссбух Бальтуса принадлежит тому, кто сумеет его прочесть.— Шестой пункт лишний, — сказал Максим.

— Знаю. Мне просто нравится, как он звучит.

— Слово, — сказал Максим.

— Слово, — ответил Хальдор.

Где-то в глубине зала коротко звякнуло. Брокк, стоявший у двери, посмотрел на обод диска, которого отсюда видеть не мог, и проворчал:

— Тринадцать.

— Это много?

— Это столько, сколько ты нарешал. — Гном помолчал. — Не вздумай обещать ещё кому-нибудь до вечера.

Вейль приехал в десятом часу, на муле, как и обещал, и привёз хлеб: круглый, ещё тёплый, в чистом полотенце с вышитыми красными петухами. Мирс шёл следом пешком и вёл на верёвке осла, нагруженного всеми его свитками сразу.

Хороший Нос вышел к хлебу раньше Максима. Обнюхал, отгрыз угол и принялся жевать с видом знатока.

— Принят, — сказал Шнырь с крыльца. — Он ест только то, что одобрил.

— Польщён, — серьёзно ответил Вейль. — Я обещал один вопрос.

Они сели за стол в Приёмной. Мирс устроился в углу, развернул свиток, вспомнил, что записывать пока нечего, и свернул обратно.

— Вы даёте гоблинам имена, — сказал Вейль. — Что с ними после этого происходит?

— Они начинают отзываться.

— На что?

— На имя. На мой голос. Остальное я сам понимаю не до конца.

— Это честный ответ, и его хватит. — Вейль отломил от хлеба кусок и не стал есть. — В трёх рукописях, которых Академия не выдаёт даже старшим студентам, есть термин «строевая запись». Имя вносится в неё, и тот, кто вносит, получает право звать. Чьи это были строи и кого в них записывали, я не знаю. Знаю, что в столице эту запись умеют читать.

— Кто?

— Малая палата. Официально придворный зверинец. Неофициально они собирают то, что умеет отзываться. — Он кивнул Мирсу. — Расскажи про фургон.

Мирс вздрогнул и заговорил, глядя на свои руки:

— Три недели назад в Броде стоял зелёный фургон. Ну, не весь зелёный, колёса тёмные. Хозяйка госпожа Верес, из «Зелёного дома». Она ходит с лозой: это латунный маятник, настроенный на именные записи. Приближаешься к именованному, он качается. По документам, которые я видел, отклик начинается за сорок шагов.

— По документам, — повторил Максим.

— По моему опыту, — вставил Вейль, — документы занижают всегда.

— Где фургон сейчас?

— Позавчера стоял на постоялом дворе «Три дуба», на развилке к Лужкам, — сказал Мирс. — Мы проезжали. Там ещё вторая клетка, на колёсах, и конюх жаловался на запах.

— «Три дуба», — тихо сказал Максим. — В гроссбухе Бальтуса был склад «Три дуба», каретный сарай.

— Тогда вы знаете больше меня, — сказал Вейль и наконец откусил хлеба. — Спросите, почему я это рассказываю.

— Почему?

— Академия не любит, когда у неё забирают материал. Вы материал. — Он улыбнулся одним уголком рта. — Я не вмешаюсь. Я наблюдатель. А у наблюдателей по ночам ужасное зрение.

Козёл доел свой угол и посмотрел на Вейля с видом человека, у которого есть замечания по хлебу.

Расчёт Максим вёл до вечера. Основу составляли три вещи.

Первая: Верес приедет к горе. Не сегодня и не завтра, но приедет, потому что Харек не вернулся, а гроссбух пропал, и «Малая палата» так просто заказов не отменяет.

Вторая: лоза ищет именованных. Значит, ни Клык, ни Крот, ни Ухо, ни Горбун, ни Дым, ни сам Шнырь к постоялому двору не подойдут ближе чем на сто пятьдесят шагов. Вейль сказал «документы занижают», и Максим решил прибавить с запасом.

Третья: бой у границы разбудит этаж. А если у гоблинов нет имён и действуют они далеко от горы, то получается обычный налёт диких на постоялый двор.

— Сырые, — сказал он вслух.

Грыз выслушал план у Лабаза, стоя перед скалой с таким лицом, будто ему принесли подарок и он ждал подвоха.

— Сжечь клетку, — повторил он.

— Сжечь клетку, воз, угнать лошадей, забрать ящик, который стоит под сиденьем. Людей без нужды не трогать.

— А если нужда?

— Тогда решаешь ты. Только без имён. Никаких «отец сказал», никаких «закон двора». Вы дикие, вы голодные, вы пришли за лошадьми и едой.

— Мы голодные, — согласился Грыз. — Это легко.

— Тебе нужны горшки. Те самые, что ушники у вас в доме разбили. Горбун собрал целые.

Грыз помолчал, глядя на закопчённые кувшины в руках у Ухо. Смола в них давно застыла и снова размякла, как только их поставили на солнце.

— Это хорошо, — сказал он наконец. — Ими же и вернуть.

Читальню Максим решил брать завтра на закате, пока Корректор ещё не набрал силу.

Подготовкой всю ночь занимались Крот и Горбун, в войлочных сапогах, с приглушёнными инструментами. Во втором зале стоял каталожный шкаф: каменный, в два человеческих роста, с сотнями узких ящиков. Крот подпилил у него три ножки из четырёх, а четвёртую подпёр клином, от которого в нишу за конторками тянулась тонкая бечёвка. Горбун, высунув язык от усердия, вывел мелом у подножия шкафа огромную кривую «Д» с лишним хвостом и ниже ещё одну, перевёрнутую.

— Он любит ошибки, — объяснил он Максиму. — Если дать ему хорошую, он к ней пойдёт.

— Он уже пробовал на «Ш».

— Тогда пусть пробует на «Д».

Карандаш Корректора по-прежнему лежал в «музее» между гвоздём Хальдора и огрызком яблока. Шнырь достал его двумя пальцами, как достают что-то горячее, и вручил Кроту с таким видом, словно вручал знамя полка.

— Это музейный экспонат, — предупредил он. — Верни целым.

— Он один раз, — сказал Крот. — Я один раз и сделаю.

— Всё равно целым.

В поход пошли пятеро: Клык, Глазок, Крот, Дым и Ухо. Максим остался в Ядре. Знамя требовало этого, да и в Проекции он был бы лишним грузом. Слабое тело и «Дары не делегируются».

— Ты будешь нашим вторым зрением, — сказал он Ухо у входа в лестницу. — Знамя съедает у меня половину картинки, и я не знаю, какую. Стой у двери и говори, что видишь.

— Я не умею красиво.

— Красиво не надо. Надо быстро.

Ухо кивнул и первым шагнул на ступени.

Второй зал встретил их тишиной и запахом пыли.

Корректор уже стоял посреди центрального прохода, чуть позади каталожного шкафа, и поправлял чей-то рисунок на конторке. Максим услышал его раньше, чем увидел: тихий сухой шелест бумаги, как у человека, листающего книгу.

Он вырос. Не на сорок процентов, а, казалось, вдвое: корешки толстых книг на плечах, как наплечники, сшитые края страниц свисали с боков, будто плащ. Правая рука по-прежнему кончалась карандашом, но не красным, а тусклым, огрызком, воткнутым в связку листов. Круглые стёкла в прорези лица блестели ровно и холодно.

Он видит нас, — сказал Интерфейс. — Командир, класс «Корректор». Тридцать процентов пробуждения.

— Знамя, — сказал Максим.

Мир справа раскололся, слева потух. Он потерял две трети зала, оставшаяся треть дрожала, как изображение на плохом экране.

— Ухо.

— Здесь, хозяин. Он повернулся. Смотрит на Клыка.

Красная линия легла под ноги Клыку раньше, чем Максим успел договорить. Тонкая, чёткая, она быстро замкнулась в круг шириной в три шага, и воздух над кругом дрогнул.

— Клык, вон!

Клык метнулся назад, но круг замкнулся полностью, и левая нога у него всё равно встала, будто вросла в пол. Тело продолжало движение. Он упал на колено, и тут потолок раскрылся.

Рельсы под сводом были видны раньше, чем стали нужны. Тонкие, как струны, они тянулись вдоль всего зала, и на каждой висело что-то широкое, плоское, блестящее. Одно из этих плоских сорвалось с рельса вниз, и по залу пронёсся звук рвущейся ткани, только ткань была каменная.

Резак упал в десяти сантиметрах от Клыка. Лезвие размером с дверь вошло в плиты по самую рукоять и застряло. От пола полетели осколки, и Страж принял их на щит. Максим почувствовал, как невидимая ладонь его Знамени и тридцать процентов брони на Клыке заставили осколки отскочить без вреда.

— Живой?

— Живой, хозяин. Нога…

— Дым.

Серый волк схватил Клыка за воротник и дёрнул вбок. Тот вывернулся из круга, и онемевшая нога потащилась по плитам, оставляя борозду. Рядом с ним на пол легла вторая линия, потом третья, чуть впереди, чуть сбоку, и каждая ложилась именно туда, куда должен был наступить следующий шаг.

— Он считает вперёд! — крикнул Ухо. — Хозяин, он рисует туда, где мы будем!

— Слышу. Не бегите прямо.

Корректор, — сказал Интерфейс ровно. — Упреждение. Вчера он этого не делал. Этаж учит его.

— Вижу.

— Раз-два! — вдруг закричал Ухо. — Хозяин, считайте со мной. Я слышу, когда рельс гудит. Раз-два… Глазок, вниз!

Глазок упал плашмя, и над ним прошёл потолочный свист. Резак ударил в то место, где он стоял, стёр с лица земли половину конторки и вошёл в плиты. В воздухе запахло горелой бумагой.

— Хорошо, Ухо! Ещё!

— Раз-два! Клык, вправо! Дым, назад!

Они двигались под этот счёт, неровно, но живо. Максим ничего не видел, кроме мерцающей трети зала, а Ухо видел всё и говорил, быстро, чётко, захлёбываясь словами. Знамя помогало: чуть быстрее ноги, чуть твёрже руки. Но Максим чувствовал, как с каждой секундой кто-то из них уставал.

Корректор шёл вперёд. Не спеша, как идёт по проходу учитель, которому нужно проверить все работы. Тяжёлые корешки на плечах качались, левая рука, лишённая карандаша, обросла связкой страниц, как огромной ладонью, и мела всё на пути: конторки, свитки, чьи-то детские рисунки. Он не торопился. У него не было причин.

— Глазок. Стёкла.

— Они же в щели!

— В щели, но стёкла стоят в оправе. Целься в оправу, не в стекло.

— Хозяин, там мизинец.

— Попадай.

Стрела пошла по короткой дуге. Максим не видел полёта, только услышал звон: острый, высокий, как при ударе по хрусталю. Левое стекло в прорези треснуло. Корректор дёрнулся, и красная линия, которую он уже рисовал под Дымом, оборвалась на полпути.

— Ещё!

Вторая стрела вошла ровно в трещину. Стекло лопнуло и осыпалось, как лёд на реке.

Корректор замер.

Он поднял голову, и в прорези остался один круглый глаз, один блестящий осколок. Лицо его не изменилось, потому что менять там было нечего, но во всём теле Максим почувствовал резкое, нервное, сразу заметное напряжение.

— Он слеп наполовину, — доложил Ухо. — Хозяин, линии теперь кривые.

Точность упала на пятьдесят процентов, — подтвердил Интерфейс.

— Тогда сейчас. Клык, к шкафу.

Клык поднялся, хромая, и пошёл к каталожному шкафу через весь зал, не оглядываясь. Левая нога его ещё не слушалась, и он тащил её, как гирю. Корректор повернул голову к нему, к мелу на полу, к двум огромным кривым «Д» у подножия шкафа.

Максим видел это только краем зрения, но почувствовал в зале то, чего ждал: Корректор остановился.

Он стоял у ошибки, огромный, тяжёлый, с карандашом, поднятым над бумагой, и колебался. Он не мог не исправить. Эта привычка была сильнее любого опыта.

— Крот!

— Рублю!

Бечёвка щёлкнула. Клин вылетел из-под четвёртой ножки, и каталожный шкаф, три тонны камня и сотни каменных ящиков, медленно, как падающее дерево, наклонился вперёд и рухнул на Корректора всем весом.

Грохот отозвался по всему этажу. Пыль встала столбом. Максим потерял на секунду и свою треть картинки, и голос, и счёт. Потом пыль начала оседать, и в ней проступила огромная масса: Корректор лежал на спине, придавленный от пояса, левая рука его беспомощно скребла плиты, правая с карандашом дёргалась, чертя на полу беспорядочные красные линии.

— Он стоит! — закричал Ухо. — Хозяин, он больше не двигается!

— Крот, карандаш!

Сапёр выскочил из-за ряда конторок и бросился по прямой, ничего не опасаясь. Пол под ним уже расчерчивался красными полосами: слепой Корректор рисовал наугад. Крот перепрыгнул одну, нырнул под вторую, проскользил на животе по плитам между Корректором и упавшей конторкой и вытянул руку.

Красный карандаш в его кулаке хрустнул, но не сломался. Он провёл жирную, широкую черту прямо под телом Корректора, там, где между плечом и полом оставалась щель. Потом ещё одну рядом, дважды, как подчёркивают то, что нельзя пропустить.

Оригинал распознан, — сказал Интерфейс с неожиданной скоростью. — Метка высшего приоритета.

Рельсы под потолком дрогнули. Над Корректором, прямо над линиями, один Резак сорвался со своего места, потом второй, потом третий. Они падали не вместе, а один за другим, с интервалом в секунду, как падают лезвия гильотины на давно приготовленную шею.

Он вычёркивал стоящих. Теперь стоял он сам.

Первый Резак расколол левое плечо. Второй пробил грудь, и листы разлетелись, как стая голубей. Третий вошёл в пол сквозь то, что от него осталось, и звук был такой, будто кто-то сорвал со стены огромное полотнище.

Секунду спустя в зале стало тихо.

Печать нашёл Ухо, потому что у него одного хватило терпения копаться в бумаге.

Она лежала под обломком корешка: круглая, красная, размером с ладонь, тёплая на ощупь. На одной стороне стоял оттиск. Максим видел его глазами Ухо и сначала не понял, что это.

Печать Корректора. Номер один из трёх.

Страж этажа 2 «Корректор» уничтожен. Восстановление невозможно. Рубеж «Командир»: плюс сто двадцать очков.

— На грудной пластине, — сказал Максим. — Ухо, прочти, что там выбито.

Ухо поднёс осколок плеча к свету. Читал он медленно, шевеля губами: говорить и читать у него пока получалось только вместе.

— «Р-ота», — прочёл он. — «Ко-р-рек-ту-ры». Ряд семь. Номер один.

— Рота, — повторил Клык хрипло. Он сидел на полу, растирая бесчувственную ногу. — В библиотеке?

— Не знаю, — сказал Максим.

Он смотрел на нумерованные конторки вокруг, на ровные ряды, на проходы одинаковой ширины. Всё это больше напоминало казарму, чем читальню. Он не успел додумать: Крот поднялся, отряхнул колени и протянул ему на ладони то, что осталось от карандаша.

— Остался один заряд, — сказал он хрипло. — Остальное сгорело. Я думал, потеряю руку.

— Держи себе.

— Мне не надо, хозяин. Пусть в музее.

— Тогда Шныря попросим.

— Шнырь убьёт меня.

— Скажем, что он выполнил свою работу.

Крот слабо улыбнулся и сел рядом с Клыком. Из дальнего конца зала послышался шорох: не угроза, а скорее тихий вздох, будто этаж что-то перевёл про себя.

Пробуждение этажа, — сказал Интерфейс. — Тридцать два процента. Падение: сто тридцать семь минут назад было тридцать три.

— То есть он стал спокойнее.

Он стал на один процент спокойнее. Остальных стражей это не касается.

— Двое осталось.

Двое. Расположение известно: третий зал и бывшая переплётная. Допуск к залам открывается по мере уничтожения.

Максим посмотрел на то, что осталось от Корректора. Обломки корешков, оплавленный карандаш, ровная линия трещины на полу. В нём шевельнулось что-то холодное и очень точное. Хорошо, что он успел сегодня, пока этаж не стал сильнее. Через неделю тот же Корректор убил бы их всех.

— Выходим, — сказал он. — Кому нужен Алвис, говорите сразу.

— Дыму, — сказал Ухо. — У него плечо.

— Всем, — сказал Клык. — Но Дыму первому.

Информация по Верес, — сказал Интерфейс на следующий вечер, когда рассвет ещё не наступил, а последний гоблин из группы уже выдвинулся на тропу. — Дым на гребне, дистанция до двора сто двадцать шагов. Двор освещён: фонарь над воротами и огонь в нижнем окне.

Максим наблюдал глазами волка. Постоялый двор «Три дуба» оказался ниже и шире, чем он представлял: длинный дом с двускатной крышей, конюшня с сеновалом, отдельный каретный сарай и три огромных дерева у ворот, которые и дали название. Во дворе, у стены сарая, стояли две клетки на колёсах, обитые железом, с дверцами на висячих замках. Рядом спал мальчишка-конюх, свернувшись калачом на куче соломы.

Караул, — продолжал Интерфейс. — Двое у ворот. Четверо спят на сеновале. Хозяйка наверху, окно с занавеской. Лошади в конюшне. Ящик, по описанию Харека, под сиденьем первого фургона.

— Грыз?

Группа из шестнадцати Сырых заняла позиции со стороны леса. Горшки с застывшей смолой уложены в корзины. Четверо с пращами. Вожак с дубиной.

— Без имён.

Без имён. Я сверил: никто из них не имеет записи в Ядре.

— Шустрый?

Шустрый тоже. Он просил, но вы не дали.

— Знаю.

Он решил, что вести рейд надо без его слова, потому что с первой секунды всё зависело от тех, кого он не слышал. Сырые не слышали его вообще. Ни приказов, ни подсказок, ничего: только то, что обсудили заранее у Лабаза.

Сорок шагов от двора, — сообщил Интерфейс. — Если лоза Верес сработает по Дыму, нужно, чтобы он ушёл.

— Он уйдёт, когда я скажу. Только вой.

Вой начался с гребня, низкий, протяжный, с хрипотцой. Дым выдержал паузу и повторил, чуть выше.

Конюшня взорвалась.

Максим увидел это почти сразу: жуткое, дробное ржание, удары копыт о доски, треск. Лошади чуяли волка, а Сырые, затаившиеся у задней стены, тихо отодвинули засов и распахнули створки настежь. Первая лошадь вылетела в ночь, как пробка, за ней вторая, третья, и весь табун хлынул в ворота и мимо ворот, прямо на двух караульных у входа.

Те отшатнулись, один упал. Через секунду по двору метались шесть-семь лошадей без всадников, и никто не мог понять, откуда взялся волк, где он и почему все животные разом сошли с ума.

— Дым!

Волк замолчал. Максим почувствовал, как серое тело втискивается в траву.

Горшки, — сказал Интерфейс.

Корзины открылись. Сырые не метали, а подкатывали: низко, по земле, придерживая горшки обеими руками, и подносили горящие факелы только в последний момент. Первый кувшин ударился о борт каретного сарая и расплескался. Второй попал в колесо фургона. Смола вспыхнула с глухим хлопком.

Максим знал, что огонь бывает разный. Этот был ровный, густой, жадный, как у горящей смолы. Фургон занялся быстро, с обоих боков, потом занялась вторая клетка, и сарай зарычал, как зверь, которому наступили на хвост.

— Пожар! — завопил кто-то, но слова потонули в треске.

С сеновала посыпались люди. Босые, полуодетые, с мечами и арбалетами в руках. Они выбегали во двор и оказывались в кольце огня, ржущих лошадей и орущих гоблинов.

— Дикие! — закричал один. — Это дикие! Они за лошадьми!

Максим не сдержал короткого горького удовлетворения. Именно этого он хотел.

Праща свистнула раз, другой. Камни, обмотанные тряпицами со смолой, летели по крутой дуге и падали во двор, один за другим, как огненный град. Горящий камень ударил в стену конюшни, второй в крышу, третий в балку над воротами. Сено на сеновале занялось почти сразу.

Они в панике, — сказал Интерфейс. — Один из караульных бросил арбалет.

— Ящик.

Шустрый вылетел из тени вдоль стены сарая, босой, маленький, с обмотанным тряпицей лицом, и прыгнул к горящему фургону. Под сиденьем, в железной раме, и в самом деле стоял окованный сундучок. Шустрый схватился за ручку, взвизгнул от боли, перехватил рукавом, рванул. Раз, другой.

Сундук не поддавался.

— Ломом! — заорал Грыз откуда-то слева. — Ломом, дурак!

Шустрый не слышал или не стал слушать. Он упёрся ногой в колесо и рванул так, что что-то хрустнуло. Сундучок вылетел из рамы, перевернулся в воздухе и упал в пыль. Шустрый схватил его в охапку и бросился обратно к стене.

В этот момент над двором раздался женский голос:

— Стоять.

Негромко, спокойно, как приказывают слуге. Весь двор замер на одну секунду.

Верес стояла на галерее второго этажа, в дорожном плаще поверх ночной рубашки, с распущенными тёмными волосами. В правой руке у неё блестела тонкая латунная цепочка с грузиком на конце, а на левой висела кожаная сумка, расшитая зелёной ниткой.

Она не смотрела на гоблинов. Она смотрела на цепочку.

Латунный грузик качался. Медленно, неровно, как будто его потянуло невидимым ветром. Потом, подчиняясь силе, которую Максим не мог увидеть, резко отклонился в сторону северо-востока, туда, где на гребне, в ста двадцати шагах, лежал серый волк.

Отклик на расстоянии не менее ста двадцати шагов, — быстро сказал Интерфейс. — Документ занижал втрое.

— Дым, уходи.

Серое тело скользнуло с гребня вниз, в лощину, и пропало.

Верес подняла голову. Она проводила глазами исчезнувшую тень, потом очень внимательно оглядела двор, горящий фургон, мечущихся людей и мелких перепачканных гоблинов у стены. На секунду на её лице проступило что-то похожее на удивление.

— Не дикие, — сказала она негромко, ни к кому не обращаясь. — Дикие не ходят строем.

Она раскрыла сумку на левом боку и достала горсть зёрен.

Семена. Заряд тридцать один. Тип: удерживающий.

Максим успел только крикнуть: «Шустрый, бросай!» — но тот, конечно, не услышал.

Верес бросила. Семена упали на землю вокруг Шустрого и вспыхнули зелёным. Из плит двора рванулись лианы, толстые, колючие, чёрные в свете пожара, в два оборота обвили Шустрого, подняли над землёй и прижали к стене. Он закричал. Ящик выпал из рук и покатился по пыли.

— Грыз! — завопил кто-то из Сырых.

Вождь не ответил. Максим видел его глазами Дыма, который на секунду выглянул из лощины: Грыз бежал через двор, не пригибаясь, с дубиной над головой и лицом, на котором не осталось ничего, кроме решимости. Горящий фургон остался слева, лошади справа, посередине двора лежала открытая смоляная лужа, а за ней, на галерее, стояла женщина с мешком семян.

— Это за дом, — сказал Грыз, но тихо, себе.

Верес бросила вторую горсть. Из пола перед Грызом выросла живая изгородь, колючая, плотная, высотой в человеческий рост. Он не остановился. Налетел на неё грудью, хватил дубиной по лозам и почувствовал, как шипы входят ему в спину сквозь шкуру.

Максим услышал его вопль, но не остановился на нём.

— Огонь! — крикнул Грыз. — Огонь на неё!

Ближайший Сырой понял первым. Он схватил горшок из корзины, швырнул его в лозу, и горящая смола расплескалась по зелёному. Плети затрещали, свернулись, почернели. Через секунду огонь прошёл вдоль всей изгороди, и она рухнула пеплом.

Верес чертыхнулась и бросила третью горсть. На этот раз из семян взбухло что-то мокрое, густое, зелёное, мох: он вспух над горящей лианой и погасил огонь за секунды. Но было поздно. Грыз проскочил в прореху, выбил дубиной сумку у неё из руки и ударил в бок.

Она отлетела к перилам, но не упала. Цепочка с грузиком вырвалась из пальцев. Верес схватилась за рёбра, выпрямилась, и Максим увидел на её лице то, чего не ожидал: усмешку.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо дерётесь.

Она сорвала с шеи серебряный свисток и дунула. Звук ушёл тонкой нитью, почти неслышный для людей, но Грыз вздрогнул и схватился за уши.

Ультразвук, — сказал Интерфейс. — Сигнал на подкрепление.

— Уходим, — сказал Максим. — Сырые, уходим!

Они не слышали. Но Старая, стоявшая в тени у леса с пращой в руках, поняла сама. Она высвистела три коротких, два длинных, и вся цепочка гоблинов, не оглядываясь, потекла к лесу. Двое подхватили под мышки Шустрого, изодранного, с окровавленными руками. Один схватил с земли сундучок. Грыз шёл последним, хромая, отплёвываясь, с торчащими из спины колючками.

— Лошади!

Последний табун, остатки, неслись по дороге к развилке, увлекая за собой людей с сеновала. Двое побежали вдогонку, остальные остались во дворе, потушить, что можно потушить. Фургон догорал, вторая клетка превратилась в груду железных прутьев. Верес стояла на галерее, держась за бок, и не двигалась.

Она смотрела на гребень.

Максим не знал, что она там видит. Но дым над двором лёг так, что бледный свет рассвета упал на склон, и на секунду, через глаза Дыма, он увидел её лицо: тонкое, сухое, серьёзное, как у человека, который наконец понял, что игра идёт по другим правилам.

— Серый Отец, — сказала она вслух. Максим прочитал по губам. — Вот ты кто.

Сундучок открыли в Лабазе, при свече.

Шустрый сидел рядом на лавке, весь в пятнах, с обожжёнными руками, и пытался не стонать. Алвис шёл вдоль ряда лиан, снимая колючки пинцетом, и молчал с видом человека, который в последнее время слишком часто лечит гоблинов и всё меньше этому удивляется. Старая сидела у стены, не двигаясь.

Грыз лежал на животе на соломе с голой спиной. Из неё Ухо вытаскивал колючки костяным пинцетом, одну за другой, и складывал в плошку.

— Это больно, — сказал Грыз.

— Знаю, — сказал Ухо.

— Ты нарочно?

— Нет.

— Нарочно.

— Нет, Грыз. Я стараюсь.

— Ладно.

Максим следил через Дыма, который вернулся в Лабаз и теперь лежал у порога, прижав уши. Он давно не видел волка таким тихим. Дым понимал, что произошло.

Сундучок оказался не столько хранилищем, сколько копилкой чужих тайн. Алвис вскрыл замок чьим-то кинжалом, и внутри, на сукне, лежало шесть вещей.

Запасной латунный маятник, тонкая цепочка, грузик в виде капли. Двести сонных игл в деревянном пенале, перевязанные бечёвкой по десять. Три кошеля с серебром, монеты из одной партии. Печать с малой короной и надписью «Малая палата». Свёрнутая в трубку карта. И несколько листков, исписанных мелкими ровными буквами.

Лоза имён, запасная, — сообщил Интерфейс. — Заряд двадцать семь. Настроена на записи, внесённые Ядром. Нашего Ядра в том числе.

— То есть теперь она у нас.

У нас в Лабазе. Если принесёте её в подземелье, она будет качаться без остановки.

— Положи в свинцовый ящик, под кузницу.

Принято.

— И запомни сто двадцать шагов. Нет, сто пятьдесят. Разница небольшая, а запас нужен.

Первый листок Максим прочёл вслух, стараясь не думать, что читает чужую переписку.

«Реестр наследия. Лист 7.

Объект: «Безымянное», хребет Серого Брода. Состояние: пробуждён.

Именные единицы: не менее девяти. В том числе зверь «Серый Отец», в донесениях Академии проходит как «волк».

Рекомендованные меры: изъятие именных единиц живыми. Уничтожение объекта не требуется до особого распоряжения. Основание: распоряжение Малой палаты № 41».

— «До особого распоряжения», — повторил Максим.

Ухо оторвался от Грызовой спины.

— Они хотят нас не убить, а забрать?

— Пока да.

— Это лучше?

— Не знаю. Скорее хуже.

Второй листок был короче: расписание. Верес прибыла «на Три дуба» двадцать суток назад, срок поручения — сорок. Второй фургон ожидался на новолуние. Курьер из столицы появлялся в первую безлунную ночь каждого месяца, с мешком серебра.

Максим читал и пересчитывал. Новолуние через шесть дней. Курьер, значит, приедет не на развилку и не в Брод, а, если верить расписанию, прямо к Верес. Две клетки сгорели. Следующая машина придёт пустой.

— Есть ещё карта, — сказал Алвис, развернув трубку.

Карта была большая, на тонкой пергаментной коже, нарисованная с точностью, какой Максим не видел в этом мире. Королевство, горы, реки, дороги. И на ней, красным, одиннадцать точек.

Максим узнал свою сразу: она лежала в хребте у Серого Брода, под номером семь. Остальные расползлись по континенту, на севере, на западе, на юге, одна за далёкими горами, где даже береговая линия заканчивалась штриховкой. Он прикинул расстояния, и оказалось, что точки лежат не наугад. Они образовывали дугу, длинную, плавную, почти правильную, как дуга окружности, нарисованная чьей-то твёрдой рукой.

Девять точек отмечены крестиками. Две отмечены кружками. Одна из них рядом с его горой. Вторая далеко, за хребтом.

Расстановка не случайна, — тихо сказал Интерфейс.

— Я вижу.

Данные об исходной схеме скрыты.

— Знаю.

Максим долго смотрел на дугу. Раньше ему казалось, что подземелья лежат разбросанно, как грибы после дождя. Сейчас он видел, что их ставили. Не выращивали, не находили, а расставляли, одно за другим, с одинаковым интервалом, как расставляют опорные пункты вдоль маршрута. Он не любил этого слова: «маршрут». Оно тянуло за собой следующее: «куда».

— Положите карту в кладовую, — сказал он. — К остальному музею.

— Хозяин, — тихо позвал Шустрый с лавки. Он весь побелел от боли, но говорил ровно. — Это я принёс ящик.

— Знаю. Молодец.

— Я хочу имя.

Максим помолчал. Он ждал этого вопроса и думал над ответом весь день.

— Не сейчас.

Шустрый вздрогнул, но не отвёл глаз.

— Почему?

— Потому что лоза ищет именованных. Пока она качается, любое имя, которое я дам, превращает того, кто его получил, в цель. Ты сегодня пронёс ящик именно потому, что у тебя нет имени. Они не знали, что ты мой.

— Я понимаю, — сказал Шустрый после паузы. — Это честно.

— Когда лоза перестанет качаться, я дам тебе любое. Какое выберешь.

— И Грызу?

— У Грыза уже есть своё.

— А Старой?

Максим услышал, как Старая шевельнулась у стены. Единственный глаз смотрел на него в упор.

— Старой тоже, — сказал он. — Когда будет можно.

Старая долго молчала. Потом сказала хрипло, негромко:

— Подождём. Мы умеем.

Позже он собрал в зале всех, кто хотел слушать, и коротко подвёл итог, потому что запомнить лучше, чем пересказывать.

— Два боя за двое суток. Корректор уничтожен, печать у нас. Верес потеряла обе клетки, иглы, запасную лозу и ящик с документами. Двое её людей мертвы, трое ранены. Наших потерь нет, раненых трое: Шустрый, Грыз, Дым. Алвис говорит, неделя.

— А она? — спросил Клык.

— Верес жива. И теперь знает, что лоза работает на ста двадцати шагах, и что у «Серого Отца» есть имя.

— Значит, придёт ещё.

— Придёт. Но не раньше новолуния и не с теми же людьми. А к новолунию у меня будет вторая печать.

Брокк кивнул у двери кузницы. Хальдор, стоявший рядом, молча протянул ему мех с водой. Верн в углу чинил что-то в тряпице и делал вид, что не слушает.

Шнырь поднял руку, как в классе.

— Можно спросить про карту?

— Спрашивай.

— Она красивая. Особенно красные точки. А почему их одиннадцать?

— Не знаю, Шнырь.

— А если кто-то их считал?

— Тогда он считал лучше нас.

Шнырь подумал.

— Это плохо, — решил он, — когда кто-то считает лучше нас.

— Бывает, — сказал Максим.

В полночь Интерфейс сказал:

Сообщение. От Таисии.

— Давай.

«Мой год вы не назвали, и я не спрашиваю. Клавдия Петровна говорит, вам надо поесть. Я сказала, что вы, наверное, шар. Она ответила: «Всё равно». Дети едят. Девочка спросила, есть ли у вас дом. Я сказала, что есть. Это правда?»Максим читал медленно. На последнем вопросе остановился.

За стеной Шнырь во сне что-то шептал про карту и про красные точки, и Тишка бормотал ему в ответ. В Лабазе тихо ворочался Грыз. На вырубке, вполголоса, пели осины, и в их голосах теперь слышалось что-то новое, чуть темнее, чуть тревожнее. Они тоже слушали, что происходит на дуге.

— Интерфейс.

Слушаю.

— Скажи, что у меня есть. Дом.

Формулировка: «Подземелье «Безымянное», этажей два, построек одиннадцать, жителей…»

— Нет. Для неё.

Тогда: «Да».

— Да, — сказал Максим. — Напиши ей. «Да, есть. Мы тоже едим». Шесть слов. Тридцать очков, если считать по твоему тарифу.

Пять очков, но я не возражаю.

Он замолчал. Где-то далеко, за хребтом, женщина, умершая в марте две тысячи одиннадцатого, ждала ответа в доме у ручья. На карте между её точкой и его лежала дуга. И, возможно, что-то ещё.

Глава 31. Переплётная

Утренний доклад Интерфейс теперь начинал сам, и Максим перестал замечать, когда к этому привык.

Доброе утро. Три изменения. Этаж: тридцать три процента, на один больше, чем вчера. До новолуния четыре дня. Верн Восьмипалый ждёт у кладовой и просит не называть это просьбой.

— А как называть?

Он сказал: «рабочее предложение».

Верн стоял у двери и мял шапку. Шнырь сидел на бочке рядом и следил за ним, как за человеком, который может утащить половник.

— Курьер, — сказал Верн, не дожидаясь вопроса. — Из столицы он идёт по большой дороге, другой нет. На Волчьем броде мост на сваях. Телега с сундуком проходит, две телеги уже нет. Объезжать вёрст пятнадцать, а курьеры объезд не любят. Если ему в первую безлунную быть у Трёх дубов, он будет на броде в предыдущий вечер.

— Ты там ходил?

— Десять лет с обозами Молота. Мост знаю по скрипу.

Максим перебрал расклад. Брод далеко за Радиусом, значит, этаж этого шума не услышит. Лоза Верес стоит у Трёх дубов, в пятнадцати верстах. А если за дело берётся человек, которого ни в каких записях нет, то и имя Горбуна рядом с ним ничего не выдаст.

— Идёшь ты, Старая с Сырыми и Горбун. Грызу скажи, что остаётся.

— Он не согласится.

— Скажи, что это приказ Отца.

— А это приказ?

— Нет. Но Грызу про это знать не надо.

Верн хмыкнул, надел шапку и впервые за всё время посмотрел на Максима почти с уважением.

Остальное решилось в зале, пока Горбун чертил на земле схему моста. Свай шесть, четыре из них прогнили сами, две держат. Если подпилить те две на три четверти, мост выдержит человека на коне и ляжет под телегой с сундуком, потому что Горбун считал по весу, как считают, сколько кирпича выдержит леса.

— Всадников четверо, — сказал Верн. — Лошади у них боевые, их в воде не удержишь.

— Нам и не надо держать. Нам нужна сумка.

— А курьер?

— Живой. Пусть дойдёт до Верес и расскажет всё сам.

Ночь у Волчьего брода пахла тиной и холодным железом.

Верн лежал в камышах по грудь в воде и думал, что человек в сорок восемь лет мог бы выбрать место посуше. Справа, шагах в десяти, не дыша, сидела Старая с пращой, а за ней в темноте угадывались ещё одиннадцать фигур. Горбун пилил сваи с вечера. Он ушёл по реке, мокрый до подбородка, и показал Верну два пальца: две готовы.

Курьер пришёл к закату, как и считал Верн. Четыре всадника в зелёных плащах без гербов ехали по двое, держа руки на оружии, а между ними катилась крытая телега на высоких колёсах. На облучке сидел человек в сером дорожном платье. Лицо Верн не разглядел, только по тому, как тот держал вожжи, понял, что человек этот ездил много и не любил.

Головной всадник остановился у моста. Постоял и тронул коня на настил. Доски скрипнули под копытами, но выдержали. Второй. Третий.

Телега въехала на мост.

Сваи под ней щёлкнули почти одновременно, два сухих коротких звука, как ломаются тонкие кости. Настил подался, телега накренилась на левый борт и ухнула вниз вместе с тем, что стояло на ней. Вода вскинулась белым столбом.

— Давай, — сказала Старая.

Сети полетели из камышей разом. Тяжёлые, с грузилами, те самые, что ловчие Хареки таскали за собой, а Горбун потом подобрал и подшил. Двое всадников на дальнем берегу ещё не поняли, что происходит, когда сеть накрыла коня вместе с седоком и потащила в воду. Пращи защёлкали в темноте. Камень ударил третьему в шлем, он выпустил поводья.

Верн поднялся из камышей и пошёл в воду. Она оказалась по грудь и ледяная. Телега лежала на боку у второй опоры, лошадь билась в постромках, облучок был пуст. Курьер уже выбирался на дальний берег, хватаясь за траву. За спиной у него на ремне болталась кожаная сумка.

Нет, не болталась. Ремень лопнул, когда он падал, и сумка плыла по течению, медленно, как дохлая рыба.

Верн рванулся за ней. Левая рука, та, где не хватало двух пальцев, ухватилась за ремень со второй попытки. Справа что-то свистнуло, и конь, на котором ещё держался последний всадник, налетел грудью на сваю. Всадник рубанул мечом в воду наугад. Клинок прошёл так близко от головы, что Верн услышал его в ухе.

Камень Старой пришёл всаднику в висок. Он осел в седле и медленно поехал по течению вместе с конём.

— Сундук! — закричал кто-то из Сырых.

— Потом! — гаркнул Верн, выбираясь на берег с сумкой под мышкой. — Сначала уходим!

Они вытащили сундук позже, когда последний всадник ускакал вверх по дороге, а курьер, размахивая одним сапогом, бежал вслед за ним и кричал что-то нечленораздельное. Старая вышла из камышей с огромным сачком, которым, видимо, ловила рыбу в своём прежнем логу, и выудила сундук из воды, как судака. Она долго смотрела на него. Потом уронила на землю и села сверху.

— Тяжёлый, — сказала она. — Серебро.

— Заберём.

— А что с ним потом?

— Отдадим хозяину.

— Он с ним что сделает?

Верн подумал.

— Купит соли, — сказал он. — И, наверное, что-нибудь детское.

Старая промолчала. Но когда они уходили, она шла с сундуком на плече и ни разу не пожаловалась, что тяжело.

Сумку принесли к рассвету. Интерфейс проверил её до того, как Максим развязал первый ремешок.

Заряд: ноль. Яды, метки: не обнаружены. Печать: Малая палата, настоящая. Внутри три предмета.

Три предмета. Запечатанное письмо без адреса, список на плотной бумаге и маленький медный жетон с цифрой «7».

Письмо Максим вскрыл ножом. Бумага была хорошая, чернила ровные, почерк человека, привыкшего писать быстро и без ошибок.

«Поручение продлено до зимы. Второй фургон и двадцать человек выходят к первой безлунной. Именные единицы брать живыми. Объект не будить. Расходы покрываются».

Максим прочитал последние слова дважды. «Не будить».

Список оказался таблицей на одном листе: одиннадцать строк, три колонки, ни одного заголовка. Слева номер, посередине десятичная дробь, справа ещё одна, поменьше, со знаком плюс. Он нашёл свою строку почти сразу: «№ 7 — 0,33 — +0,02».

— Тридцать три процента, — сказал он вслух. — И прирост за сутки два.

Совпадение возможно, — осторожно сказал Интерфейс.

— Ты сам в это веришь?

Данные скрыты.

Остальные строки тоже читались легко. Девять из них стояли ниже трёх десятых. Две выделялись: у одной цифра была 0,71 и против неё чернилами в скобках стояло «следить», у другой дробь начиналась с нуля, но прирост стоял жирный, «+0,09», и он, скорее всего, относился к тому, что было за хребтом.

Максим долго не двигался. В голове складывалось неприятно ровно: палата не просто знала, что подземелья существуют. Она знала, на сколько каждое проснулось, и раз в сутки сверялась со своей таблицей. Те же проценты, что показывал ему Интерфейс.

— Не будить, — повторил он. — Интересно. Они хотят, чтобы оно спало, пока они не заберут именных. Или пока не придёт что-то другое.

— Хозяин, — осторожно спросил Шнырь из-за плеча. Он стоял на цыпочках и смотрел на таблицу, как на карту сокровищ. — Нам тогда надо наоборот? Будить?

— Не знаю.

— Но они не хотят.

— Они не хотят, чтобы мы будили. Не значит, что нам нужно. — Максим помолчал. — Зато я знаю другое. Стражи, которых мы убили, не просыпаются. Печать уходит ко мне, и этаж слабеет. Чем скорее я их выведу, тем меньше им придётся покидать залы.

— Значит, бить быстро.

— Быстро, и пока они не стали сильнее. Второй страж сегодня.

Брокк и Хальдор спустились в Читальню накануне, вдвоём, без оружия, и вернулись с чертежом на обороте квитанции.

— Мы не воевали, — первым делом предупредил Брокк. — Мы смотрели.

— Согласие было у обоих.

— Было. Поэтому и смотрели.

Переплётная оказалась за железной дверью в конце третьего зала, который сам по себе ничего не охранял: длинный, пустой, с обрушенными полками и эхом, в котором шаги отдавались дважды. А дверь была приоткрыта на ширину ладони, и из щели тянуло тёплым паром и запахом костного клея.

— Зала нет, цех, — сказал Хальдор. Он говорил с интересом, как человек, которому показали чужую хорошую работу. — Три котла на очагах, клей кипит сам, очаги без дров. Пол с уклоном к стоку. Вдоль стен прессы, чугунные, винтовые. А в конце сидит.

— Кто?

— Тот, кто их держит. — Брокк постучал пальцем по чертежу. — Туловище как пресс, винт торчит из спины, ручка на плече. Руки две струбцины, обе закрываются сами, на червячной передаче. В правой шило и катушка с вощёной нитью. Шьёт что-то размером с дверь.

— Что?

— Не разглядел. Кожа и доски.

— Резьба? — спросил Максим.

Хальдор усмехнулся.

— Ты начинаешь задавать правильные вопросы. Левая. Червяк в струбцинах на левой нарезке, и ход у него короткий. Клин в передачу, и рука встанет. Хоть открытой, хоть закрытой.

— Болты сделаем, — сказал Брокк. — Шестигранная головка, зазубрина. Только стрелять надо с расстояния, а не с порога: передача внутри корпуса, надо знать куда.

— Знать надо по звуку, — сказал Хальдор. — Она воет, когда струбцина идёт. Тонко, на одной ноте.

— Значит, наводить будете по звуку.

— Будем. — Брокк тяжело вздохнул. — Я не воюю, Счетовод. Я навожу.

— Знаю.

— Помни об этом.

Максим помнил.

Остальное придумал Крот, и придумал, не спрашивая разрешения, потому что не мог удержаться.

— Дымоход, — сказал он. — У цеха должен быть дымоход, очаги же. Куда он выходит?

— В трубу, наверное.

— В какую трубу? Мы над ним Ритуальный зал построили. А рядом старый провал за залом, помнишь, куда я ручей отводил от якорей?

— Помню.

— Вот. Я его промерил. Труба идёт вверх и упирается в тот провал, прямо в дно. Если пробку вынуть, вода из ручья пойдёт вниз, как в колодец.

Максим подумал о клее. Костный клей держит, пока горячий или холодный, а водой размывается. Всё, что они видели в цехе, держалось на нём: нить, пол, швы, доски. Он вспомнил, как однажды, давным-давно, на двенадцатом этаже у него размокла папка с накладными и из неё осыпалось всё, что в ней лежало.

— Сколько тебе нужно, чтобы вытащить пробку?

— Двое. Я и Горбун.

— Сорок секунд от пробки до дна?

— Сорок, может, пятьдесят.

— Тогда я говорю «воду», вы тянете, а мы держимся.

Они спустились в сумерках: Клык, Глазок и Ухо внизу, Брокк с Хальдором за ними с разобранным арбалетом на двух спинах, Крот с Горбуном ушли другой дорогой, верхней. Знамя Максим оставил на потом. Оно выедало зрение, а он хотел видеть как можно дольше.

В третьем зале пахло пылью и горячей костью. Железная дверь стояла там же, чуть приоткрытая. Хальдор с Брокком, не говоря ни слова, поставили арбалет на сошки в углу за обломками полки и принялись заряжать. Пальцы у них двигались одинаково, хотя они ни разу не работали вдвоём над одним механизмом.

— Ухо, — тихо сказал Максим. — Дверь.

Ухо заглянул в щель и замер.

— Он шьёт, — прошептал он. — Хозяин, там книга, и он её шьёт. Она живая.

— Как это?

— Дышит. Корешок поднимается и опускается.

— Тогда не трогаем её. Только его.

Клык шагнул на порог. Железо под сапогом звякнуло, и в цехе всё остановилось.

Переплётчик поднял голову.

Он был огромный: туловище из чугунного пресса с винтом, торчащим из спины, как позвоночник, две руки-струбцины, у каждой по две широкие губки, и тонкая шея из туго стянутых книжных корешков. На месте лица стояла костяная лопаточка для разглаживания бумаги, и в её щели, как в зеркале, отражались три котла. В правой руке блестело шило с катушкой нити.

— Знамя, — сказал Максим.

Мир справа раскололся, слева потух. Невидимая ладонь легла на Клыка, Глазка, Ухо и всех, кого он мог дотянуться, и Максим почувствовал, как уходят тридцать очков и пять за каждого.

Переплётчик положил шило и потянул рычаг у основания пресса.

Три котла качнулись разом. Горячий клей хлынул по жёлобам, густой, жёлто-бурый, и поплыл по уклону прямо к двери, расползаясь по полу широкой блестящей лужей.

— Назад! — закричал Ухо. — Клык, он льёт!

— Знаю.

— Хозяин, воду!

— Крот! — сказал Максим в потолок. Голос его раскатился по всей лестнице, вниз и вверх. — Воду!

Тридцать восемь секунд, — сказал Интерфейс. — Считаю.

Первая игла полетела раньше, чем клей дошёл до порога. Переплётчик взмахнул шилом коротко, как швея, и тонкая нитка свистнула над залом. Она пробила плащ Глазка у плеча и вошла в дверной косяк за его спиной. Тот дёрнулся и остался стоять, приколотый к железу, как бабочка.

— Режь! — гаркнул Клык.

— Режу!

Вторая нитка ушла в Клыка. Он поднял щит, и игла застряла в его ремне. Нитка натянулась, зазвенела, и Клык поехал вперёд. Не пошёл, а поехал, как на привязи, потому что на другом конце лебёдка в груди Переплётчика уже наматывала вощёную нить на катушку.

— Двадцать секунд, — сказал Ухо хрипло. — Хозяин, я считаю, двадцать!

Клык упёрся ногой в порог. Клей подобрался к сапогу и, едва коснувшись, прилип. Нога остановилась, плечо продолжало тянуть вперёд. Он зарычал, выдернул её с корнем, потеряв подошву, и завалился на колено.

Тридцать секунд, — сказал Интерфейс.

Правая струбцина распахнулась в ширину двух метров и зашипела, как змея. Передача внутри заныла: тонко, на одной ноте, ровно так, как говорил Хальдор. Где-то в тумане на лестнице стукнула сошка арбалета.

— Слышу, — сказал Брокк очень тихо.

Максим не видел, куда он целится. Он видел только смутное пятно Клыка, медленно ползущее к пасти пресса, и половину цеха, затянутую серым.

Тридцать пять.

Тридцать восемь.

Над цехом, в трубе, что-то глухо ударило. Потом ещё раз. Потом зарычало.

Вода пришла как поезд. Она рухнула из дымохода на средний очаг с рёвом, от которого дрогнули стены, и взорвалась паром. Белое облако вылетело из труб, заволокло цех, ударило по лицам горячим влажным кулаком. Угли зашипели и погасли один за другим, как свечи. Клей на полу вздулся пузырями и поплыл мутными потоками к стоку.

— Не вижу! — закричал Глазок. — Ничего не вижу!

— Не надо видеть, — сказал Хальдор спокойно, откуда-то справа. — Слушай.

Максим услышал его. Тонкий, высокий вой червячной передачи, натянутый, как струна. Он шёл из пара, ровно, чуть правее центра, и вдруг сорвался на другую ноту: струбцина двигалась.

— Брокк.

Тетива хлопнула глухо, коротко. Потом второй раз. Вой оборвался со звуком, будто в часах сломалась пружина.

Левая струбцина заклинена в открытом положении, — сообщил Интерфейс. — Правая в закрытом. Лебёдка: нить ослабла. Воск плавится под паром.

— Клык, вставай!

Клык вставал, шатаясь. Нитка, которая тащила его, висела мокрой верёвкой. Щит с ней вместе валялся в луже: правая струбцина закрылась на пустом месте и расплющила обод. Левая рука у Клыка не слушалась, но стоять он мог, и меч держал.

Пар редел. Максим видел вторую половину цеха сквозь дрожащую завесу. Переплётчик стоял над расползающимся полом и выглядел странно: корешки на шее набухли и сползли набок, костяная лопатка покосилась, а между чугунным прессом и каркасом из досок на спине, там, где держал клей, проступила тёмная влажная щель.

— Он разваливается, — прошептал Ухо.

— Он книга, — сказал Максим. — Его сшивали клеем.

Переплётчик понял это в ту же секунду. Он вскинул уцелевшую руку к груди, где на тонком шнурке висел медный колокольчик, и потянул.

Максим опоздал. Понял, чего тот хочет, на полсекунды позже, чем нужно: звонок. Он должен был позвать третьего.

— Ухо! Камень!

Ухо выскочил из-за косяка, замахнулся и швырнул гладкий речной голыш без размаха, по-детски. Тот ударил в колокольчик на лету и застрял в его чаше.

Звона не было.

Переплётчик дёрнул шнурок ещё раз и ещё. Колокольчик качался, язычок бился о стенки, и во всём цехе не раздавалось ни звука. Он замер, повернув покосившуюся лопатку к двери, и Максим готов был поклясться, что в этой бескостной морде проступило недоумение.

— Клык, — сказал он. — Сейчас.

Клык прошёл через цех по колено в мутной воде, хромая, с мечом в правой руке. Струбцина справа ещё пыталась закрыться, скребла по пустоте. Он уклонился от неё, как уклоняются от слепой собаки. Вошёл под руку и ударил в то место, где доски расходились.

Меч вошёл по рукоять.

Переплётчик раскрылся, как мокрая книга. Доски разъехались, из-под них вырвалась лавина пожелтевших листов, склеенных в тугие пачки, и всё это рухнуло в воду с негромким плеском. Чугунный пресс опустился на колени и замер. Винт в его спине сделал полоборота и остановился.

Потом стало очень тихо. Только вода журчала в стоке.

Страж этажа 2 «Переплётчик» уничтожен, — сообщил Интерфейс. — Печать номер два перешла к Владыке. Рубеж «Командир»: плюс сто двадцать ОС. Пробуждение этажа: сорок один процент.

— Сорок один, — повторил Максим. — Из тридцати трёх. Восемь за один бой.

Бой внутри этажа. Громкий.

— Знаю. Выйдем и посмотрим, что получится.

Печать нашёл Ухо в обломках пресса, красно-бурую, размером с ладонь, чуть влажную от пара. Он поднёс её к свету и прочёл, шевеля губами:

— «Ро-та пе-ре-плё-та. Ряд три. Номер два».

— «Рота», — сказал Хальдор, подходя к нему и вытирая лицо. — Как у Корректора. Нумерованная.

Никто не ответил.

Клык сидел на ступеньке порога, прислонившись спиной к косяку. Левая рука у него распухла у запястья, и по плечу змеилась красная полоса. Алвис, спустившийся следом, осматривал её с каменным лицом.

— Кость цела, — сказал он наконец. — Две недели не поднимать.

— Две недели? — переспросил Клык.

— Или месяц, если полезете в драку.

Клык посмотрел на разорванный ремень, на расплющенный щит, на меч, торчащий из клейкой каши. Потом сказал тихо, ни к кому:

— Щит хороший был.

— Сделаю новый, — сказал Брокк. Он сидел на разобранном арбалете, и руки у него дрожали от напряжения. — Лучше.

Глазок молча стоял у косяка и разглядывал свой плащ. Нитка так и торчала в двери: вощёная, тугая, с иглой на конце. Он вытащил её, повертел в пальцах и вдруг расхохотался, нервно, взахлёб.

— Меня приколотили, — сказал он. — Как бабочку.

— Хорошо, что только плащ.

— Хорошо, что у меня два плеча.

Ухо стоял рядом и молчал. Потом негромко сказал:

— Хозяин. Слышите?

— Что?

— За стеной. В глубине.

Максим прислушался, насколько можно прислушиваться шаром. Сначала ничего. Потом из-за дальней стены цеха, из-за той глухой кирпичной кладки, где не было ни двери, ни щели, донёсся ровный сухой звук. Не шаги и не стук. Что-то среднее: размеренное, чёткое, на одном месте.

Раз. Два. Раз. Два.

— Кто-то идёт строем, — сказал Ухо. — На месте. Как будто кому-то велели ждать, и он пока шагает.

— Третий страж.

Подтверждаю, — сказал Интерфейс. — Звук идёт от бывшей переплётной, за кладкой. Расчётное расстояние: двадцать метров. Движение ритмичное. Темп: сто двадцать шагов в минуту.

— Сто двадцать. Строевой.

— Что такое строевой? — спросил Ухо.

— Когда много людей идут в ногу.

— А он один.

— Пока один.

Максим не стал развивать мысль. Перед ним на полу лежали две печати, красная и красно-бурая. Хальдор молча поднял их и положил Ухо на ладонь. Тот, сам не зная зачем, прижал их к груди.

— Две из трёх, — сказал Максим. — Третья будет сложнее. Он не из бумаги и не из клея. Он держится на другом.

— На чём? — спросил Клык.

— Не знаю. Узнаем, когда дойдём. А пока выходим. Этаж стал слишком громким.

Три дуба, утро после брода

Курьер сидел на лавке у печи, закутанный в два одеяла, и дрожал так, что скрипела скамья. Одного сапога у него не было, второй стоял у огня, мокрый, с торчащим языком.

Верес слушала молча. Левый бок болел, когда она дышала глубоко, и она дышала мелко, как привыкла за последние сутки. Ансельм Рэй рассказывал плохо, сбивчиво, и она не перебивала. Она умела слушать людей, которым нужно сначала выговориться.

— Десять, — сказал он. — Может, двенадцать. Из камышей. Сети с грузилами, пращи. Дикие.

— Они что-нибудь кричали?

— Нет. Молчали. Только одна старуха, там, на берегу, свистнула.

— Свистнула как?

— Два коротких, один длинный.

— Хм.

— Они не стали нас добивать. Сумку сорвали и ушли. А серебро…

— Серебро?

— Серебро они выловили из воды. Я видел. Старуха сачком достала сундук.

Верес не перебивала. Она смотрела в огонь и складывала. Дикие гоблины, которые голодают, ловят и жрут. Они не стали бы тратить время на сундук, пока лошади бьются в реке: лошадь это сто фунтов мяса. Они взяли сумку первой. Сумку, в которой лежали бумаги.

— Они взяли письмо раньше, чем деньги, — сказала она. — Дикие так не делают.

— Я не заметил.

— Вы и не должны были.

Ансельм поёжился.

— Что мне теперь…

— Идите спать. Скажите хозяину, что вам нужна комната и чистая рубашка. Скажите, что я просила.

Когда он ушёл, она ещё долго сидела над картой, расстеленной на столе. На ней уже торчали четырнадцать булавок с красными головками: накануне мальчишка-конюх с латунным маятником на верёвочке ходил вокруг горы и ставил колышки там, где грузик начинал дрожать. Булавки легли почти правильным овалом. Верес провела по ним пальцем и усмехнулась без радости.

— Они не выходят за круг, — сказала она вслух. — Ни разу, ни один. Даже когда им выгодно.

Овал огибал гору, длинный дом на вырубке, рощу осин на западном краю. Роща лежала прямо на черте. Верес постучала по ней ногтем.

Она не любила огонь. Она тридцать лет растила то, что горит, и знала цену каждому стеблю. Но огонь был единственным, что не спрашивало разрешения.

— Западный ветер, — сказала она в пустую комнату. — Ещё трое суток, а потом сменится.

Она встала, придерживая бок, подошла к окну и посмотрела на гребень, за которым пряталась гора.

— Посмотрим, как вы поведёте себя, когда придётся выбирать между кругом и лесом.

Вечером Максим сидел в зале и считал.

Две печати лежали на полке в кладовой, рядом с гвоздём Хальдора, огрызком яблока и брошюрой Мирса. Шнырь перенёс их туда сам, обёрнутыми в чистую тряпицу, и приказал никому не трогать. Серебро из сундука стояло двумя столбиками на столе в Приёмной: сорок один фунт. Алвис потратил на Клыка полночи. Брокк до рассвета возился с новым щитом, и из кузницы, обмотанной войлоком, доносились только тихие, ровные удары.

Этаж спал на сорок один процент. Пока он оставался таким, третий страж ходил за стеной на месте и ждал.

Сообщений нет, — сказал Интерфейс, прежде чем Максим успел спросить. — От Таисии за двое суток ничего. Раньше она писала каждые сутки.

— Может, занята.

Может.

— Но обычно ты не докладываешь про отсутствие.

Вы просили докладывать про изменения.

— Это изменение.

Да.

Максим не ответил. Где-то на западе, за вырубкой, тихо пели осины. Он слушал их и не знал, почему вдруг подумал о ветре: что в последние дни тот дул только с одной стороны.