Владыка морей ч.2

Глава 22

Май 639 года. г. Александрия. Диоцез Египет первый.

С тех пор как Коста вернулся с Сокотры, он ушел в дела с головой. Для поставок кофе он нанял разорившегося торговца, выкупив у ростовщика его долг. Купец тот был толков, порядочен и репутацию имел неплохую. Ему просто не повезло, и он потерял груз, купленный на заемные деньги. Обычно после такого жизнь резко шла под откос, и она почти уже было отправилась туда, если бы не Коста. Купец тот был совсем на мели, а потому, выпросив себе долю малую, беспрекословно сел на корабль и пошел по великому каналу на юг, до самого Африканского рога. Он должен будет собрать, высушить и привезти в Александрию красную ягоду, ту самую, которую проклинают все пастухи-эфиопы. А на обратном пути он зайдет на Сокотру, где и высадит часть семян в землю, заложив там первую плантацию.

Коста же получил приказ из самой Братиславы, да не абы какой, а с печатью большого боярина Горана. И к приказу тому серебряная пайцза прилагалась. За все годы службы Коста еще ничего подобного не получал. Письмо гонец привез, который еще на словах много чего интересного передал. Так много, что Коста с приказом тем пошел во дворец к самому префекту Святославу, небрежно так перед мордой гвардейца серебряной пластиной махнув.

Посопел недоуменно могучий парень, но не сказал ничего. К службе хорошо приучен, знает, что это за пластина такая. И откуда их берут? Ну, чисто быки. Коста, который так и остался худым, словно черенок от лопаты, завидовал гвардейцам от всей своей прохиндейской души. Слухи ходили, что эти парни после службы не в кабаках просиживали, а гири таскали из чистого железа. А потом нормативы какие-то сдавали. Не сдаешь — вылетаешь со службы с треском. Что за нормативы и зачем их сдавать, Коста так и не понял, но факт остается фактом — в кабакахгвардейцев видели нечасто. Их из лучших хорутанских родов набирали и с малых лет к этой стезе готовили, вдалбливая в головы устав караульной службы и собачью преданность княжеской семье. Ну, и пенсия после выслуги у них такая была, что они все жилы рвали, из кожи вон вылезая. Особенно после того, как одного из отставных воинов в прошлом году помощником к одному из жупанов в Дакии назначили. Пост немалый — всего пара шагов до боярской шапки.

— Тут жди, — коротко сказал воин, охранявший личные покои княжича. — Люди у государя. Они выйдут, ты зайдешь.

Коста прекословить не стал и молча уселся на скамью, стоявшую здесь именно для таких случаев. Тут было пусто, не то что в соседнем здании, где жил и работал великий логофет Стефан. Там, казалось, вообще никогда люди не заканчивались. Они шли день и ночь, толпясь, ругаясь и поминая всех святых. В одной очереди стояли греки, египтяне и иудеи. Они косились недобро друг на друга, но ссориться опасались. За недостойное поведение просто из очереди прогонят, а если будешь слова поносные говорить, или, не приведи господи угрожать кому, то вместо рассмотрения жалобы попадешь на быстрый и справедливый суд. Причем вне очереди, и к тому же самому человеку, которому нес свою жалобу. Оттуда буяна после недолгого разбирательства выводили на двор, где и секли при всем честном народе. А потом еще награждали штрафом солидов в десять или отработкой на расчистке великого канала. Вот такими вот несложными мерами город, отличавшийся своим бунташным характером, религиозным фанатизмом и ослиным упрямством, постепенно превращался в оазис тишины и терпимости. Но это всё было показное. Взаимная ненависть просто пряталась, прорываясь наружу лишь изредка, у самых глупых и отчаянных. Остальные же просто затихли, привыкая жить заново, когда можно крикнуть Слово и Дело, и того, кто обозвал тебя иудейской собакой... или христианской собакой... или египетской собакой, схватят и отведут на суд. А уж после этого суда виновный, почесывая поротую спину, будет ходить мимо оскорбленного им человека и старательно натягивать на морду улыбку, изо всех сил изображая любезность. Потому как за повторное нарушение плетями не отделаешься. Второе нарушение — штраф большой, а за третье — навсегда из столичного города вышлют, за сто первую милю. Почему именно за сто первую, никто не знал, но усматривали в этом какой-то скрытый магический смысл. Многим новые порядки понравились. Всё лучше, чем тогда, когда добропорядочные жители развязали целую войну в иудейском квартале, спалив во имя господа милосердного всю восточную часть города.

При чем тут, казалось бы, Коста? А при всем! И именно для этого он явился на прием к префекту, гордо помахивая перед носом стражи высшим из всех возможных пропусков. Золотая пайцза, по слухам, существовала, но Коста никогда ее не видел и не знал никого, кто бы ее видеть мог. Впрочем, о таких вещах распространяться было не принято.

— Вот, значит, как? — Святослав взял в руки письмо из столицы и углубился в чтение. Закончив с письмом, он помолчал немного и спросил. — У тебя пайцза с вороном. Ты из разведки в Тайную полицию переведен?

— Да, государь, — кивнул Коста. — Таков приказ. Боярин Горан меня начальником тайной полиции префектуры Египет назначил. Александрия — город неспокойный, здесь много недовольных новыми порядками. Да что я говорю! Тут много таких, кто будет любыми порядками недоволен. В городе пятьдесят тысяч человек живет, и народ здесь на редкость горячий. За столетия немеряно зла между людьми накопилось. От малейшей искры бунт может вспыхнуть. Моя задача — это пресечь. Подстрекателей выявить и из города убрать. Явных — в кандалы и камень рубить, а скрытых, особенно из знати, — под благовидными предлогами из столицы удалить и под надзор взять. Тут менялы и ростовщики — главные заводилы. Они же ничего делать не умеют, кроме как лихву в голодный год с простых людей драть. И денег у них очень много, государь, они могут толпу на бунт поднять. Вот это и есть моя наипервейшая задача. Людишек таких выявить и клыки им вырвать.

— Мне Звонимир рассказывал, как ты в Новгороде подстрекателей ловил, — усмехнулся Святослав. — Все еще удивлялись, до чего прыткий малец. И до денег жадный не по годам!

— Не жадный я, ваша светлость, — не на шутку обиделся Коста, — а бережливый! Я великому князю верой и правдой служу. А боярину Звонимиру я по гроб жизни обязан. Если бы не он, так и был бы сейчас рабом или землю пахал под Белградом. А к работе руками у меня, государь, ни малейшей склонности не имеется. Я головой силен.

— У меня еще одно дело для тебя будет, — постучал наследник по столу пальцами, — раз ты головой силен. Армия. Мне там хорошей головы как раз сейчас и не хватает. В войске много людей новых. Опасаюсь я, как бы в частях, которые из ромеев собраны, тоже бунт не вспыхнул. Они сейчас служат так, как в нашем войске заведено, и далеко не всем наши порядки нравятся. Скучают они по прежней вольнице. Уже повесили несколько человек, но обстановка в четвертом легионе непростая. Александрией чуть позже займешься, нужно сначала работу в войске наладить.

— Но, у меня приказ..., — попробовал возразить Коста.

— Я его отменяю своей властью, — отмахнулся княжич. — Собирайся и отправляйся в Вавилон. Там легион стоит. Есть там кое-какие верные люди, и одного из них ты знаешь точно...

***

Месяцем позже. Июнь 639 года. г.Вавилон. Диоцез Августамника вторая. Египет.

Десятник Никита вновь служил в войске, только господин теперь у него был новый. Из тех, кто мог бы знать о его роли во взятии Пелузия, в живых не осталось никого. Да и из его десятка не выжило ни одного человека, они попали под первый удар наступающей княжеской пехоты. Служба в словенском войске была не чета прежней. Кормили от пуза, и жалование платили без задержек, но службу требовали так, что и у бывалых воинов глаза на лоб лезли. Половина десятников была из словен, а вторую половину прогнали через командирские курсы, взяв туда самых понятливых. Сотники и командиры тагм словенами были все до единого, и даже заместитель у легата Артемия был из них же.

А еще воинам запретили утеснять крестьян, брать их добро и тискать без спросу их баб. Это совсем тяжело пошло поначалу. Человек десять повесить пришлось, пока этот пункт устава в тупые головы прочно не зашел. Идешь ты утром на построение, а на виселице твой товарищ болтается, который третьего дня по пьяному делу чужим добром поживился. Обычное же дело. Ан нет! Военно-полевой суд, приговор, зачитанный под бой барабанов и пеньковый узел за ухо. И все это в присутствии местного старосты и обиженной семьи. И их родственников. И их родственников тоже... И еще их соседей... Народ просто валом валил на этакое диво полюбоваться. В общем, устав давался не всем, некоторые его положения опытными воинами считались к исполнению необязательными, а потому пока что виселица не пустовала. Легион бурлил, как котел с ухой, и только легат Артемий, обладавший невероятной харизмой и пудовыми кулаками, кое-как держал это разношерстное и разноязыкое воинство в руках. Он был совершенно незаменим, и это понимали все, особенно чужаки-словене, которых ромеи не слишком-то и жаловали.

Никита не роптал, напротив, он лучше других понимал, что именно такой и должна быть служба, изматывающей до предела, до полного отключения головы, до потери страха перед врагом. Иначе не выстоять даже в учебном бою, когда на тебя несутся, уставив копья, истошно завывающие нубийские всадники. А ведь поначалу парни, что из молодых, даже в штаны делали, увидев перед собой конную лаву. Да и сам Никита тоже попервой терялся, не думал, что это так жутко выглядит. Он до этого только с шайками синайских бедуинов резался, а они в правильном строю не воюют. И вот стоишь ты, понимаешь, что вся эта лошадиная масса прямо сейчас тебя в землю втопчет, а сделать ничего не можешь. Только копье вперед можешь вперед выставить, и своим богам молиться. Бросишь строй, тут тебе и конец сразу настанет. И товарищам твоим тоже конец. А потому любой декарх скорее труса своей рукой зарубит, чем позволит всему десятку разбежаться. И справедливость такого решения понимал любой сопляк, которого посетила дурная мысль наняться в княжеское войско.

Никита посмотрел на ровные ряды палаток из толстого местного полотна и даже гордость ощутил. В центре — шатер легата, вокруг него — службы легионные, а за ними — воины по сотням собраны. На краю лагеря — конюшни и амбары. Тысячи людей в лагере служат, сюда каждый день корабль с зерном из Фиваиды приходит. Все-таки легион — это сила. И быть частью его — почетно. Не смотри, что гоняют, как мулов, такова наука воинская. Когда словене свои перестроения показали, поначалу и не поверил никто, что это повторить можно. Тут многие и не слыхали про римский фулкон, который от конницы из щитов строят. Чего с них взять! Половина здешних вояк — бывшие лимитанты — пограничники, голь перекатная, сущие отбросы среди имперских воинов. Сроду у них ни оружия доброго не было, ни выучки настоящей. Да и откуда им взяться-то? Они же не клибанарии, что из знатных готскихродов происходят. Те с детства на коне и с оружием обучены биться. Пойди, потаскай на себе такую гору железа.

Никита покрутил натруженную за день спину. Солнце шло на закат, но вечернее построение еще не скоро. Почему бы в корчму не сходить, не выпить самую малость? На сон грядущий не возбраняется. Благо деньги у него водятся. Жалование десятника-первогодка — два словенских рубля в месяц, да еще три рубля Никита от государя получал, а точнее, их получала его мать, которая снимала с сестрами домик в предместье Александрии. Девки уже в возраст вошли, заневестились, приданое нужно. Иначе кому тут надобна сирота ничейная, да еще из варварских земель родом? Греки от таких нос воротят, а у своих пока денег нет. Вот и подались ссыльные словене в войско, начав служить тем, кто их родовичей за измену казнил. Вот такой вот крутой поворот судьбы.

Никита сидел за столом в полном одиночестве. Он тянул теплое пиво и в который раз прокручивал в голове все, что с ним произошло за это время. Не было у него ни малейших сомнений, что сытую жизнь своей семьи отслужить придется. И он не ошибся.

— И снова здравствуй, Никита, пес государев, — услышал он за спиной негромкий, до боли знакомый голос. — Пройдемся!

Никита бросил на стол медный нуммий, допил свое пиво и вышел на улицу, где дневной жар уже уступал место вечерней прохладе. А гость продолжил говорить.

— Я слышал, что ты искупил грех своего отца. И теперь никто не зовет тебя Хонза, потому что предатель Хонза умер. Теперь уже навсегда. Ведь так?

— Так, — кивнул Никита. — У меня новая жизнь, господин, и я не хочу терять ее.

— Тогда владей этим с честью! — Коста протянул ему медную пластину с цепочкой, на которой был искусно выбит щит и меч. А на щите том — ворон, знак тайной полиции княжества.

— Это еще что за штука? — просил Никита, удивленно разглядывая тонкую работу.

— Ты теперь начальник особого отдела четвертого легиона, — пояснил Коста. — А это знак твоей власти. Но показывать его никому нельзя, если только совсем туго не станет. Ты должен втайне работать. Хотя бы полгода-год, пока воины не знают тебя.

— Хороша власть, — криво ухмыльнулся Никита, — когда ее показать нельзя. Я вот десятник. Я могу простого воина в бараний рог согнуть. А эта медяшка что мне даст?

— С этой медяшкой ты можешь самого легата Артемия при всем честном народе зарубить, — спокойно ответил Коста, — а потом княжьего суда потребовать. Но, как ты понимаешь, у тебя для этого очень веские причины должны быть. Иначе и ты сам, и вся твоя семья за это решение в ответе будете.

— Однако! — крякнул Никита и надел медальон на шею, вороном к телу. У них, вчерашних язычников, чего только на шеях не висело. — А из меди она, чтобы за нее не прирезали по незнанию? — осенило его. — Так?

— Так, — кивнул Коста. — Жетон спрячь подальше, на шею только в походе и в бою надевай. Жалование твое с трех до пяти рублей увеличено, а дальше все от тебя зависеть будет. Трое воинов Тайного приказа, что здесь службу несут, будут тебе подчиняться. У тебя два месяца, Никита. За это время все, кто по старым временам мечтает, должны быть поимённо известны. Отдельно за командирами из ромеев следи. Кто устав хает, или начальство.

— Так все воины начальство хают, — усмехнулся Никита. — Даже я порой...

— Есть те, кто говорят, а есть те, кто действовать готов, — пояснил Коста. — Кто людей готов на бунт повести, и за кем они пойдут. Выявляй заводил и буянов, тех, кто нам в спину ударить может. Если не исполнишь эту службу как следует, арабы вас в землю втопчут.

— Когда? — задал Никита больше всего волновавший его вопрос.

— Скоро, — ответил Коста. — Делай свою работу, Никита. У нас с тобой два месяца. Легион должен быть вычищен от дурной крови.

— Убьете их? — прямо спросил Никита.

— Зачем же? — удивился Коста. — На южную границу отправим, в дальние гарнизоны. Там от них вреда никакого не будет, одна только польза. Особенно, когда они от лихорадки подохнут, или от стрелы нубийской.

— Все сделаю, господин, — склонил голову Никита. — Жалование мое матери отдавайте, как прежде. Пусть приданое сестрам собирает. Скажите, сын Никита кланяться велел.

В тот же день Коста, который остался в Вавилоне, представляясь торговцем, сидел в корчме, ужиная и слушая попутно немудреные солдатские разговоры. Он размышлял.Коста никак не мог понять, как князю все время удается извлечь жемчуг из гор грязи. Ведь для любого воина нести такую службу — позор великий. Следить за тем, с кем стоишь в одном строю и ешь из одного котла. Что может быть гаже? Но эти люди изрядно настрадались здесь. Настрадались настолько, что были готовы на все, дабы спастись от беспросветной нищеты. А уж когда перед ними замаячил мираж обеспеченной жизни, они зубами ухватились за эту возможность. Надо же, как великому князю повезло, что здесь шесть лет назад целая колония ссыльных словен поселилась. Людей, чьи близкие были казнены за измену. Людей, которые будут своими и чужими здесь. Людей, ненавидящих ромеев и презираемых ими. Людей, доведенных до полнейшего отчаяния. Людей, готовых на все, ради своих близких. Или это совсем не случайность? Да нет! Уж слишком сложно. Не может этого быть! И Коста выбросил глупые мысли из головы, с любопытством разглядывая крокодила, лениво плывущего по реке. Он никак не мог привыкнуть к этим тварям.

Глава 23

Июнь 639 года. г. Братислава.

Второе лето подряд князь проводил в столице, и это было чем-то из ряда вон выходящим. Легаты, командующие легионов, справлялись без него, совершая молниеносные набеги на земли поморян, куявов и мазовшан. Мелкие банды перли на Словению косяком, а потому войско стало работать на упреждение, разоряя непокорные земли. Обустроить границу в тех местах было совершенно невозможно. Дремучая чаща и затейливые изгибы мелких речушек, притоков могучей Вислы, вот что представляли из себя земли ляхов. Дальше было еще хуже. Самый лакомый кусок, Янтарный берег был населен воинственными и диковатыми прусами, знавшими прибалтийские леса и болота как свои пять пальцев. Отзыв Денежного Приказа на полноценную войну в тех землях был резко отрицательным, а потому карательные походы против разбойных прусских племен сменялись миром с племенами чуть более вменяемыми. С ними же велась торговля, когда янтарь продавался за соль, ткани и забористое братиславское пойло, до которого лесовики оказались весьма охочи. Заодно пытались жестко пресекать поставки туда хорошего оружия, но без особенных успехов. Все это уже стало превращаться в рутину, а потому князь позволил себе второй год подряд не бить задницу в седле, а провести это время с пользой. Причем польза оказалась налицо, потому что княгиня Мария гордо ходила по дворцу, выпятив вперед едва заметный животик. Она была непраздна.

Вырвавшись из колеса бесконечной кочевой жизни, Самослав стал внезапно замечать то, до чего раньше руки не доходили. Уж больно большая, разнообразная и сложная стала Словения. И кто только не жил в ней. Два десятка кочевых аварских племен, разных и по виду, и по языку, два десятка племен словенских, римляне в Дакии, германцы в предгорьях Альп, и даже иудеи, доставшиеся ему вместе с портом Тергестума. Все это великолепие говорило на своих наречиях, верило в разных богов, имело свою культуру (или не имело таковой) и зачастую числило кровниками собственных соседей. Вся эта дикая мешанина из сотен тысяч людей не объединялась вообще ничем, кроме персоны самого князя, армии, общей торговли, серебряного рубля и Тайного Приказа. И такая ситуация грозила огромными проблемами в будущем, если какая-нибудь деталь выпадет вдруг из этой затейливой головоломки. Посыплется все и сразу, а страну зальют реки крови. И люди умные это прекрасно понимали.

Церковь была пока еще очень слаба, а ее приходы кое-как обживались в городах и крупных весях, где сидели жупаны и старосты. Там язычество держалось крепко, и лишь очередная эпидемия оспы, не затрагивавшая крещеных, давала приток новых неофитов. Практичные княжеские подданные справедливо полагали, что еще один бог не помешает, и принимали новую веру охотно, поскольку видели от нее явную пользу. А это для язычников, живших в парадигме взаимовыгодного обмена со сверхъестественными силами, было совершенной обыденностью. Прихожане захаживали в церковь, но и почитания старых богов не бросали. Жалобы архиепископа Григория, который призывал порушить поганые капища, пока оставались без внимания. Слишком опасно это было. Не стоило приведение селян к истинной вере такой крови. Пусть добром и лаской батюшки паству нарабатывают. Детей грамоте учат, об убогих заботятся, путников привечают, утешают вдовиц и сирот. А прислать тагму, оцепить деревню и повесить на суку местного волхва ума много не надо. Только жульничество это, а не проповедь вселенской любви и всепрощения. Именно это князь владыке Григорию популярно объяснил, отчего тот смутился изрядно и перешел к тому, ради чего, собственно, и пришел.

— Я, княже, пьесу написал, — отчаянно краснея и пряча глаза, сказал Григорий. — Подражание Софоклу. Дозволь поставить под чужим именем. Лицу духовному невместно такими вещами заниматься, да только нет в том греха, я точно знаю. Пусть лучше люди серьезные пьесы смотрят, чем похабные пантомимы на ярмарках. Может, чему хорошему научатся из них. Вот!

И епископ протянул кипу бумаг, глядя на князя молящим взглядом. Самослав крякнул от неожиданности и погрузился в чтение. Он читал, бегло пролистывая страницу за страницей, а владыка сидел, чуть дыша. Он ведь осуществил мечту своей юности, когда читал великих трагиков в монастырской библиотеке.

— А ты знаешь, — изумленно поднял на него глаза князь. — На удивление, неплохо. Поставим. Только хочешь совет?

— Хочу, — зарделся Григорий, который, как и все сочинители, оказался существом обидчивым и весьма чувствительным к критике.

— Это все уже было, понимаешь? — пристально посмотрел на него князь. — Это будет интересно полгода, ну год. А потом это забудут. Тебе не переплюнуть титанов прошлого. Да и надо ли?

— Что ты предлагаешь? — расстроился Григорий, который правоту князя признавал полностью. Да, он написал плохое подражание великим пьесам прошлого. А что еще он может сделать?

— Что-нибудь свое напиши, — ответил князь. — Не подражай никому. Не думай, что все лучшее уже написали до тебя. Наплюй на всех этих Софоклов с Аристофанами. Они померли давно, а то, про что они пишут, интересно только потому, что больше ничего и нет. Перед тобой пустое поле, владыка! Что ты в нем посеешь, то и вырастет! Понял?

— Понял! — прошептал архиепископ. На него снова упало небо, как это часто и бывало, когда он говорил с князем. — Это ведь можно какую-нибудь пьесу нравоучительную написать!

— Не надо, — поморщился Самослав. — Никто это смотреть не станет. Лучше про любовь напиши.

— Про любовь? — растерялся епископ.

— Про несчастную любовь, — кивнул головой князь. — Он любил ее, она любила его. Их семьи враждовали, а суровый отец нашел ей старого и некрасивого жениха. Они хотели обвенчаться, но родители оказались против. В конце пьесы все умерли, а растроганная публика рыдает в голос. Я для тебя даже последние строки придумал:

Нет повести печальнее на свете

Чем повесть о Воиславе и Грете.

— Думаешь, это будет кому-нибудь интересно? — скептически посмотрел на него Григорий. — Сюжет, знаешь ли, княже, тоже весьма несвежий. Еще у Овидия нечто подобное было.

— Да кто тут про твоего Овидия знает, — попытался убедить его князь. — Твори, владыка! Я в тебя верю! Люди будут плакать от переживаний.

— А кто их семьям враждовать разрешит? — осторожно поинтересовался владыка. — У нас таких боярин Горан на беседу вызывает, а они после того, как штаны поменяют, начинают друг друга при встрече лобызать троекратно. Как-то не очень жизненно, государь...

— Он живет в Новгороде, она из Гамбурга, — отмахнулся от возражений князь. — Родители, купцы, познакомились на Большом торге. Не поделили чего-то по деловой части. Один другому партию тухлой селедки подсунул, а тот ему за это полбороды выдрал. Так жизненно будет? Поинтересуйся у моего секретаря. У него три жалобы на тухлую селедку лежит и ровно столько же жалоб на урон, нанесенный купеческой бороде. Суммы иска примерно одинаковые. Да что я тебя учу? Ты тут автор или я? Сам придумай что-нибудь.

— Ну, ладно, — нерешительно ответил епископ и повторил, перекатывая на языке слова:

Нет повести печальнее на свете

Чем повесть о Воиславе и Грете.

— Какой, однако, интересный размер стиха! — пробурчал он себе под нос. — Надо попробовать. В этом, определенно, что-то есть.

Он совсем уже собрался уходить, но повернулся к князю, который погрузился в чтение бумаг, и спросил.

— Кстати, государь! А как там княжич Берислав поживает? Неужто ты грех на душу возьмешь и сделаешь очередного недалекого воина из того, кто может украсить своими трудами наш бренный мир?

— Да вроде неплохо у него все, — ответил Самослав, оторвавшись на миг от чтения донесений. — Даже друга себе какого-то нашел. Он ко мне недавно с просьбой одной обратился, так я весь Тайный приказ на уши поставил. Просьба необычная, и исполнить ее весьма непросто оказалось, но не могу же я своему сыну в такой малости отказать. Пусть порадуется мальчишка, ему и так нелегко пришлось.

***

— Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать! Пятнадцать! Ноги держи ровнее, воин Иржи, иначе в другой раз не зачту! Снова в наряд пойдешь! Следующий!

Сдал! Он сдал подтягивание! Да быть того не может! Берислав упал на траву, глядя на голубое небо, с которого ему весело подмигивало белоснежное пушистое облачко. Облачко было перистым, слепяще-ярким и видом своим напоминало подушку, набитую нежным гусиным пухом. У него когда-то такая подушка была. Пышная, мягкая, в белоснежной наволочке. Как будто и не с ним это происходило. Словно это сон все. Эх! Облачко улыбалось, радуясь вместе с ним. Радовался вместе с ним и жаворонок, который стрекотал и посвистывал где-то в поле. Радовался дуб, который приветливо махал ему своими ветвями. Радовалась река, свежесть которой принес порыв ветра.

Однако до чего сегодня день чудесный! Первый раз Берислав за последние два года ощутил прилив невероятного счастья. Такого, когда любишь весь мир! Любишь весь без исключения, даже этого обалдуя Арни, который только что спокойно спрыгнул с перекладины, подняв на ней не по годам массивное тело раз тридцать. Худосочный Берислав раньше из кожи вон лез, чтобы это проклятое подтягивание сдать, да только напрасно все было. Не получалось у него, и все тут! Он уже и бег подтянул, и стрельбу, а вот турник не давался ему никак. Только-только он нагонял норматив, как его тут же ужесточали. Как будто нарочно! Он чуть не плакал от обиды.

— Шестая рота! Встать! Свободное время до второго удара колокола, потом построение и обед! Разойтись!

— А ты молодец! — Арни хлопнул Берислава по плечу. — Нет, ты все равно слабак, конечно, но хоть зачет сдал.

— Ты тоже сдал, — усмехнулся Берислав. — По математике. Забыл? Я вот до сих пор помню, как таблицу умножения учил с тобой.

— Да на кой мне сдалась эта математика! — махнул рукой Арни. — Небось, казначей в легионе не ошибется, когда жалование мне отсчитывать будет.

— А ты разве сотником не хочешь стать? — удивился Берислав. — Ты грамотен, да и многие из наших большие чины получили. Князь по заслугам людей жалует.

У Берислава с Арни сложились на удивление взаимовыгодные отношения. Он его натаскивал по математике, а Арни тащил его на кроссе, причем тащил в прямом смысле. На себе. Берислав, хоть и стал бегать куда лучше, чем раньше, но сравниться с двужильными мальчишками из лесных весей не был способен даже близко. Они могли дикого коня загнать.

— Сотником? — задумался Арни. — Да мне сотником ни в жизнь не стать. Я же сирота безродная, как и ты. А тут половина парней из сыновей этих самых сотников, старост и жупанов. Нешто они за своих детей не порадеют? Нет, Иржи, нам с тобой ни хрена в этой жизни не светит, потому как нет на свете справедливости.

— А ты чего хотел бы, если вдруг какой-нибудь волхв мог любое твое желание исполнить? — спросил вдруг Берислав, немного стесняясь греховности своего вопроса. У него было хорошее настроение, и захотелось подурачиться по-детски, помечтать о несбыточном. Только вот разговор сразу же пошел не туда.

— Мамку с батей с того света вернул бы, — глухо ответил вдруг Арни, лицо которого исказила гримаса боли. — И обеих сестер!

Свирепого, злого до драки парня было не узнать. Берислав никогда не видел его таким. Если такое вообще было возможно, то он бы поклялся, что на миг увидел слезу на щеке Арни. Только тот сразу отвернулся, и слезы не стало. Арни сидел, опустив плечи, и молчал, разглядывая кожаные поршни на собственных ногах. Берислав молчал рядом, понимая, что его товарища вот-вот прорвет. Слишком уж долго носил он в себе свое горе.

— Я их не помню почти, — глухо сказал, наконец, Арни. — Ни мать не помню, ни отца, ни сестер. Только мамкины руки помню и запах. Она дымом пахла, полбяной кашей и молоком. А когда ее лицо хочу вспомнить, то просто пятно какое-то вижу. Она снится мне все время. Как будто на коленях меня качает. Я хохочу, когда она колени раздвигает, а я в подол ее платья проваливаюсь. Поднимаю голову, чтобы лицо увидеть, и тут же просыпаюсь. Я ее лицо забыл, понимаешь?

Арни почти кричал. Он весь стал, словно натянутая чрезмерно тетива у лука. Только тронь — и порвется, ударив незадачливого стрелка костяными рогами.

— А ты спрашиваешь, чего я больше всего на свете хочу! — горько сказал он. — Лицо собственной матери я вспомнить хочу! Понял?

Теперь слезы по его лицу текли уже по-настоящему, а плечи крепкого мальчишки одиннадцати лет содрогались от плача. Берислав и помыслить раньше не мог, что увидит подобное. Воин Арнеберт, любимец наставников, гроза всей шестой роты, да и пятой тоже, плачет, как девчонка. Впрочем, это быстро прошло, и Арни слезы вытер, украдкой глянув по сторонам. Не увидел ли кто, иначе позору не оберешься. Никто не увидел, ведь они сели за казармой, у старого дуба.

— А что с ними случилось? — тихо спросил Берислав. — Ты как попал сюда?

— Из Тюрингии я, — с тоской ответил Арни. — На нас сербы князя Дервана тогда налетели. Наши с ними часто резались. То коров уведут, то девок молодых, то просто пограбят. То мы у них, то они у нас. На границе это дело обычное. Но до большой крови никогда не доходило, такой сильный набег в первый раз был. И оружия такого у вендов тоже никогда раньше не было. Они до этого все больше с дубинами и копьями воевали. Мы на самой границе жили, а герцог наш Радульф далеко был. Он бы нипочем не успел. Мужиков в тот день положили всех. Батя мой двоих своим топором зарубил, он у меня воин знаменитый был. Мы бы отбились, да только взяли нас под утро, никто и собраться толком не успел. Батя насмерть стоял, пока мать с сестрами в лес бежали. Старшей сестре дротик между лопаток попал. Она на месте погибла, прямо на моих глазах. Я на того, кто сестру убил, с колом бросился, да меня по голове крепко приложили. Я в себя пришел, когда уже закончилось все. Меня серб какой-то копьем ткнул, я и очнулся от боли. Вижу, отец лежит рядом и не дышит. На груди рана кровавая, от копья. Сестра тоже лежит неподалеку. Ей мертвой ноги в стороны раскинули и рубаху задрали до пояса. Для смеха задрали! Суки! Ненавижу их! Что смешного в чужой смерти? Берта добрая была, ласковая. Жалела меня всегда, когда батя хворостиной по заднице лупил. Ее уже замуж сговорили в соседнюю деревню, за хорошего парня. Батя пир свадебный готовил, колоды с медом выкопал, да только другие тот мед пили потом. Пили и похвалялись, сколько они соли и серебра получат, когда челядь великому князю Самославу продадут.

— А мама твоя куда делась? — тихо спросил Берислав.

— Не знаю, — лицо Арни вновь искривила гримаса боли. — Думаю, сгинула она. Нашу деревню дотла ведь сожгли. Скотину всю забрали, зерно тоже. Людей, кто жив остался, в словенские земли выселили и разбросали по разным весям. Девок замуж выдали сразу же. Кто на лицо смазлив, к старостам второй или третьей женой попал. Этим, считай, повезло, потому что остальных нищим бобылям и вдовцам с детьми раздали. А вот мальцов, таких как я, приемышами рассовали в семьи. Нас охотно разбирали, и руки лишние, и копейку какую-то из казны за нас платили.

— А как же ты тогда сюда попал? — удивился Берислав.

— Да дрался все время, как бешеный, — усмехнулся Арни. — А отцу своему приемному, когда он руку на меня поднял, пообещал ночью глотку перерезать. Ну, он мне в глаза посмотрел и поверил тут же.

— Что, правда, перерезал бы? — ахнул Берислав.

— Да легко, — кивнул Арни. — Голодранец из седличей, а строит из себя архиепископа Кельнского. Этот дерьма кусок мизинца моего отца не стоил. Я как нечего делать глотку ему перехватил бы во сне. Ну, он побежал к старосте и заверещал, что ему варнака подсунули вместо покорной челяди. И, мол, отдай-ка ты его, почтенный староста, в другую семью. Да только дурней не нашлось, про меня в той волости уже все слышали. Так вот я сюда и попал...

— А мать? — спросил Берислав.

— А мать свою и сестру я так и потерял. Не было их среди полона, я бы увидел. Даже если и выжила мать с сестрой, то дальше-то как быть? Кору с деревьев жрать? Сербы ни дома, ни курицы, ни даже горшка битого не оставили. Выгребли все подчистую! Сети рыбацкие и то забрали! А что с собой не унесли, то поломали и сожгли. Мамка у меня боевая была, конечно, да только хворостиной от волка не отобьешься. Знаешь, как голодные волки зимой за тыном свою песню поют? Мороз по коже! У нас даже скотина беситься начинала. Спишь, бывало, а они как завоют за стеной! Ну и коровы сразу давай мычать от страха! И мы просыпались все тут же. Жили-то под одной крышей. И коровы, и овцы, и мы... У нас там места дикие были, не чета Братиславе. Я таких городов, как здесь, раньше и не видал никогда.

— Может, они в соседнюю деревню ушли? — спросил Берислав. — К дальней родне.

— Если боги дали, то ушли, — горько ответил Арни. — Да только не к родне. Я потом слышал, что наш род вчистую разорили. Даже если и спаслась она, то что за жизнь у нее теперь? Приживалка, рабыня бесправная, которая за кусок хлеба до смерти на чужих людей спину гнуть будет. Она ради сестры на все пойдет, я ее знаю. Но такая жизнь для нее, что нож острый, она у меня гордая. Она могла жертву богине Фрее принести и в петле жизнь закончить. Все лучше, чем так... Ведь у моего отца крепкое хозяйство было, зажиточное. Мы никому не кланялись. Род наш из самых сильных был во всей Тюрингии. Четыре сотни воинов с добрым оружием мог выставить. Его сам герцог опасался. Мой отец так говорил.

— Вон оно что! — протянул Берислав, который тут же понял, о чем шла речь. Он никогда не скажет мальчишке, горюющем по своей матери, что есть такая штука, как высокая политика. И что герцог Радульф не герцог теперь, а целый король. И что на разоренные сербами земли вывел он своих людей из-за Мааса. И что делалось всё это по прямому приказу его собственного отца, великого князя Самослава.

— Как твоих родных звали? — спросил вдруг Берислав.

— Отец мой Брунрих, — удивленно посмотрел на него Арни, — мать Улрике, а сестры Этельберта и Леутхайд. А тебе это зачем?

— Я буду молиться за твоих близких, — серьезно ответил Берислав. — Вдруг господь милосердный услышит мои молитвы, и ты снова увидишь их. Кто знает!

Глава 24

Июль 639 года. Южный Синд (современная провинция Синд, Пакистан).

Поклонники многоруких демонов оказались не слишком покладисты, и уж точно не просты. По крайней мере, дальше Банбхора воинство Надира пройти не смогло. Уж слишком сильны были соседние княжества. Присутствие арабов не было больше неожиданностью. Города здесь строили на совесть, а войска князей были многочисленны и умелы. И только их постоянные противоречия спасали мусульман от ответного удара. А еще на руку арабам играла вражда буддистов и почитателей индийских богов. Воины, поклоняющиеся Шиве, довольно сурово обходились с торговцами и крестьянами, которые молились кроткому Будде. Дальше, на север и восток, за пустыней Тар частой россыпью раскинулись княжества раджпутов, потомственной касты воинов. И Надир нутром чувствовал, что идти так далеко ему не нужно. Почему не нужно? Да потому что опасно. Арабы — отважные воины, но раджпуты — это люди, чья жизнь — война. В этой части света не было бойцов лучше, чем они. Их готовили к битвам с самого рождения.

И единственно возможным выводом, к которому пришел Надир, стал тот, что двум тысячам арабов не стоит пытаться покорить эту страну. Удержать бы то, что уже взяли.

Дворец покойного князя перешел к новому эмиру нетронутым. Уцелела и прислуга, необычайно многочисленная, с точки зрения такого простого парня, как Надир. В живых остался и управляющий дворцовым хозяйством, который предпочел сделать вид, что ничего не случилось, и что никакого изнеженного индуса здесь никогда не было. А этот свирепый громила, наоборот, был здесь всегда. Потому-то выходы из дворца эмира Надира ибн-Берислава теперь сопровождались толпами чернокожих слуг, расчищающих дорогу ударами палок, носителей опахал и даже музыкантов. Рев труб и стук барабанов бесил Надира, но на население, напротив, эта музыка действовала успокаивающе. Огромная толпа бездельников, одетых в яркие одежды, как бы говорила: смотрите, люди, в вашей жизни ничего не поменялось. Князь могущественен, как никогда, а его власть освящена богами.

— Скромность — вот украшение настоящего мусульманина, почтенный Азиз ибн Райхан, — сказал Надир как-то своему тестю, омывая руки в чаше с теплой водой. Он уже избавился от привычки облизывать жирные пальцы, подсмотрев, как ест местная знать.

— Несомненно, мой дорогой зять, — важно кивнул тот головой. — Несомненно. Не принесет пользы нашему великому делу, если мы с тобой погибнем, как мученики за истинную веру. Скромность и терпение — вот настоящие добродетели. Нам не стоит идти дальше.

— По крайней мере, пока не придет подкрепление из Бахрейна и Омана, — продолжил его мысль Надир. Они с тестем понимали друг друга с полуслова.

— Слышно ли что-нибудь о мерзком демонопоклоннике по имени Чач? — спросил Азиз. Он тоже освоил хорошие манеры и макнул пальцы в чашу, которую поднес ему склонившийся в униженном поклоне смуглолицый слуга.

— Он воюет на севере, — ответил Надир. — И он пока побеждает. А не кажется ли тебе, почтенный Азиз, что местные верования весьма похожи на верования людей Книги?

— Это вопрос, достойный настоящего мудреца, дорогой зять, — глубоко задумался Азиз. — Безусловно, в твоих словах есть зерно истины. Да, эти люди поклоняются раскрашенным статуям, и это делает их похожими на язычников. Но мне почему-то кажется, что они не язычники. Они весьма достойные люди. Не могут язычники построить такие красивые города, и так искусно выплавлять железо.

— Тогда, может быть, мы не станем истреблять тех, кто еще не принял свет истинной веры? — испытующе посмотрел на него Надир. — Мы проявим мудрость и терпение, достойные настоящих мусульман. Мы приведем их к великой цели постепенно, шаг за шагом.

— Разумеется, — качнул головой Азиз. — Разорить такую богатую землю было бы беспримерной глупостью. Несомненно, люди, которые здесь живут, не язычники. Они просто неверные, дхимми, которые признают власть мусульман. Они ничуть не хуже персов, которым разрешают почитать их священный огонь. Пусть платят джизью и молятся своим богам, как раньше. И вообще, их храмы напоминают мне церкви и синагоги людей Книги, дорогой зять. Только построены они с куда большим искусством. А раз так, то зачем нам убивать этих людей? Это противно нашему закону и установлениям Пророка, да благословит его Аллах и приветствует!

Мусульмане покорили земли на два дня пути, от океана и до окрестностей города Татта, самого большого и богатого в этих землях. Город этот стоял всего в тридцати милях от Банбхора, на правом берегу великого Инда. Надир решил не идти дальше, начав договариваться с местной верхушкой. Он угрожал, врал и льстил направо и налево. Он изо всех сил пытался удержать вожжи несущейся под гору повозки, которая рисковала вот-вот разбиться о камни. Он попал между двух огней. Его пока не принимала местная знать, и он едва держал в узде арабов, которые чуть было не устроили здесь кровавую резню. Арабы рассуждали просто: прими ислам или умри. Но сейчас это было бы крайне неосмотрительным поступком. Надиру пришлось засыпать своих воинов серебром и специями, чтобы хоть как-то утихомирить их жажду крови.

Он пытался склонить на свою сторону уцелевших аристократов княжества, но пока получалась плохо. Они ненавидели его и боялись. Про наступление мусульман в Персии здесь знали, но пока еще до войска халифа было так далеко, что никто в этих землях не воспринимал эту опасность всерьез. Напротив, самого Надира считали здесь просто удачливым разбойником, которого вот-вот настигнет справедливое возмездие. А еще ему не простили разорения индуистских храмов. Люди тут верили в этих богов тысячи лет. Они не готовы были отказаться от них вот так вот сразу. Для этого просто не было никаких оснований.

Как поступил Надир, попав в такую непростую ситуацию? Он поступил так, как арабы еще не поступали. Он объявил, что не станет преследовать язычников за их веру. Он заявил, что эти язычники и не язычники вовсе, а их вера подобна вере христиан и иудеев. А еще он взял за себя дочь предыдущего князя, единственную из всей семьи, которую оставили в живых. Такими действиями он пытался показаться похожим на законного правителя этой земли, пусть и чужим по языку и вере. А вот как раз это для Индии было делом совершенно обыденным. Члены высших каст в низовьях великой реки сами были пришельцами. Они отличались от истинных владельцев этой страны настолько, что надо было быть слепым, чтобы перепутать светлокожего брахмана или воина-кшатрия со смуглым, почти черным, земледельцем-дравидом. И именно это знание Надир держал про запас, словно нож в рукаве убийцы. Система каст была уродлива и несправедлива, и именно на этом можно будет сыграть в будущей долгой игре. Ислам каст не признает, он делает людей равными перед Аллахом всемогущим и его законом. А раз так, то те, кто недоволен существующим порядком вещей, могут стать его союзниками. Нужно их просто найти и перетянуть на свою сторону. Впрочем, поклонников Будды искать было не нужно, они уже сами пришли к нему. Они тоже не признают деления на касты, они не любят воевать, и это именно их угнетали поклонники многоруких богов. Как военная сила, местные буддисты были абсолютным нулем, но вот во всем остальном... Во всем остальном этот союз сулил массу интересных возможностей.

— Ты знаешь, дорогой зять, — Азиз ибн Райхан искоса посмотрел на Надира. — Помнишь, мы с тобой продали в рабство несколько сотен разбойников, когда взяли Дебал?

— Помню, — удивлено посмотрел на него Надир. — У них еще были рожи, не внушавшие доверия. Они из народностей мид и джат. Их тут все не любят. Они поклоняются таким богам, которые даже местным язычникам кажутся языческими.

— Мне вот пришла в голову одна интересная мысль, — продолжил Азиз. — Пусть эти люди чернолицые уроды, негодяи и разбойники. Аллах милосердный не всех делает такими красивыми людьми, как мы с тобой. Но если мы принесем им свет истинной веры, то они станут самую малость лучше. А ведь это весьма благочестивый поступок, мой дорогой зять.

— Сколько ты говоришь, они могут дать воинов? — впился в него острым взглядом Надир (1).

— Четыре тысячи, мой дорогой зять, полные четыре тысячи, — ответил ему тесть. — А когда следующим летом сюда подойдет подкрепление из Бахрейна, мы возьмем Татту, и ты станешь полновластным эмиром этой страны. А я стану ее визирем.

— Хм..., — задумался Надир. — И не такие уродливые у них рожи, мой уважаемый тесть. Самые обычные у них лица, если разобраться...

***

Июль 639 года. Александрия.

— Все сюда слушать! — ревел в бронзовый раструб Сигурд. — Вы все меня знать! Я -Сигурд Эйнарсон, именуемый Ужас Авар. Я и мои парни отвечать за порядок на этот ипподром. Я вас предупреждать постоянно! Никаких драк, если ваш лошадь в конце прийти! Тот глупый мул, кто из-за медный нуммий начать буянить, я поймать и глаз высосать. Понимать? Весь город этот дурак без глаза видеть и смеяться! Я Тором клясться и святым Марком, что это истина есть!

По каменной чаше стадиона пронесся разочарованный гул и споры. Командир норманнской стражи перешел на новый уровень наказаний, а потому сегодня не угадал никто. Большая часть ставила на выдавливание глаз, вынимание их ложкой или аккуратное извлечение с помощью ножа. Но высасывание! Это было что-то новое. Те, кто не угадал, пытались доказать, что выдавливание и высасывание — это почти одно и то же, но денег не получили, из-за чего немедленно разгорелось несколько драк.

— Нет, ну какой же здесь, однако, беспокойный народ, — негромко удивился Стефан.

Впрочем, Коста, который обмахивал его опахалом, все прекрасно услышал. И даже шум ему не помешал. Они решили пообщаться здесь, на ипподроме, ведь куда бы ни пошел или ни поехал великий логофет, его осаждали толпы народа, жаждущего справедливости. То же самое касалось его дома, где прямо у входа ночевали просители, которые тянулись со всего Египта. Не было ни малейших сомнений, что за домом Стефана наблюдали, и это было проблемой. Постоянное мелькание одного и того же лица, не входящего в чиновничий круг, вызвало бы много вопросов. А открывать себя Коста пока не хотел. Так было намного легче работать. Как спрятать то, что никто не должен найти? Нужно положить его на самое видное место. А потому на слугу с опахалом никто не обратил ни малейшего внимания, и они смогли спокойно поговорить, не привлекая внимания.

— Рассказывай, — сказал Стефан, с любопытством разглядывая необыкновенное зрелище.

А на поле творилось нечто странное и небывалое. Туда сначала вышел йог, который принимал самые невообразимые позы, чуть ли не завязываясь в узел. За ним выбежал факир, который выпускал изо рта струи огня. После факира — флейтисты и барабанщики, а за ними смуглые танцовщицы крайне непривычного вида. Все это великолепие прислал в Александрию его светлость Надир ибн Берислав, наловив этих людей в своих владениях и набив ими целый корабль.

Александрийский плебс был в полном восторге. Гвалт и восторженный рев были настолько оглушительны, что логофет смог, наконец, спокойно обсудить дела государства. Голые ноги танцовщиц, в ритм барабанов ударявших пятками в песок арены приковали к себе всеобщее внимание настолько, что всем было плевать, кто там машет опахалом над головой главного вельможи Египта. Народ, набившийся в чашу ипподрома, был заворожен отточенными движениями гибких, в меру пышных женских тел.

— Четвертый легион, сиятельный, — негромко сказал Коста, который на всякий случай прилепил на лицо густую окладистую бородищу. — Два десятка ненадежных воинов держат под наблюдением. Еще одиннадцать человек удалены из его рядов.

— Их перевели в дальние гарнизоны? — поинтересовался логофет.

— Не стали рисковать, — коротко ответил Коста, и Стефан кивнул. Он не возражал, он принимал жизнь такой, какая она есть.

— Крокодилы? — на всякий случай уточнил он.

— Они самые, господин, — качнул опахалом Коста. — Просто спасу от них нет. Наш человек, Никита, приступил к своим обязанностям явно. Он не смог больше скрываться.

— По Александрии что?

— Времени было мало, великий, — поморщился Коста. — Тут сеть еще очень молода. Надежных людей всего несколько человек, и они лицедеи. Они вхожи далеко не везде. Но кое-кто на примете есть, мы работаем, чтобы подкупить прислугу.

— Ты уверен, что у нас все под контролем? — спросил Стефан, который внимательно разглядывал что-то внизу, на поле.

— Нет, господин, — честно признался Коста. — Я совершенно точно уверен в обратном. Для полной уверенности нам еще нужно несколько лет. Я точно знаю, что здесь есть те, кто работал на службу господина протоасикрита. Они никуда не уехали, и их донесения исправно уходят в Константинополь с купеческими кораблями. Хотя...

— Да, сейчас все идет гораздо медленнее, — кивнул Стефан. — У нас ведь карантин. Но идет, в этом нет сомнений. Кто этот всадник на вороном коне? Ты не знаешь? У меня такое ощущение, что я его где-то видел.

— Господи! — Коста чуть не выронил опахало. Юноша, который пришел к финишу первым, снял шапку в восторге, и на его спину упали роскошные смоляные косы, предмет лютой зависти всех александрийских дам.

— Сиятельный! — простонал Коста. — Да как же стража могла это допустить! Ведь это сама госпожа Елена, и она только что выиграла забег! Вы же сказали, что она нездорова и осталась дома. Сколько у нас людей на стадионе?

— Ты думаешь...? — удивился Стефан, который никак не мог привыкнуть к имени Юлдуз, полученному при крещении. — Вот ведь чертовка! Вокруг пальца обвела меня!

— Уводите ее оттуда немедленно! — выкрикнул Коста. — Ведь все эти люди только что проиграли и думают, что их обманули. Кто будет ставить на никому неизвестного всадника? Они сейчас всё тут разнесут, а потом пойдут жечь иудейский квартал! Это же Александрия!

— Что же делать? — побледнел Стефан. — Сигурд! Вытащи госпожу и отведи ее во дворец! Головой за нее отвечаешь!

Дан побежал, расталкивая толпу локтями. Те, кто не успел убраться с его пути, падали на землю, снесенные напором его туши. Коста же подбежал к бронзовому раструбу и заорал:

— Внимание! Результаты предыдущего забега не считаются! Госпожа Елена сейчас займет положенное ей место в ложе. Она всего лишь продемонстрировала почтенным горожанам стать коня своего мужа, префекта Святослава! Всадникам — приготовиться к новому забегу! Люди! Ваши ставки действительны! Всем занять свои места!

Ипподром, на котором собрались десятки тысяч людей, выл, бесновался и сыпал проклятиями. Единый гигантский организм, в который превратились простые горожане, вмиг показал свое истинное лицо. И Стефан, один из немногих жителей Константинополя, кто был равнодушен к скачкам, увидел глубинную сущность разъяренного плебса. Тот, кто еще полчаса назад спокойно лопал принесенные с собой пирожки и весело хохотал над немудреной шуткой соседа, сейчас потрясал кулаками и орал в ярости:

— Ведьма!

— Грешница!

— Ведьма!

— Дикарка проклятая! Язычница!

— Еретичка!

Впрочем, вид данов, сомкнувших щиты, и нубийцев, наложивших стрелы на луки, немного остудил горячие головы. А тут еще и голос глашатая уверил их, что этот заезд не засчитан. Многотысячная толпа, которая напоминала сейчас успокаивающегося дикого зверя, вместо злобного рёва теперь издавала лишь недовольное урчание, невероятно жуткое для того, кто только что узрел оскал будущего бунта. Стефан, облившийся потом, видел в глазах моряков, лавочников, ткачей и горшечников отблески пожарищ и кровь. Этих людей было очень просто зажечь и очень сложно погасить. Это же Александрия...

— А сейчас перед вами выступит йог из самой Индии, — заорал Коста в бронзовый раструб. — Он пройдет босиком по острым гвоздям! А потом он ляжет на эти гвозди спиной! Голой спиной!

Злобный зверь вновь издал урчание, но теперь оно было примирительным и даже заинтересованным. А Коста, подойдя к Стефану, сказал подрагивающим голосом:

— Прошу простить мою дерзость, господин! Но как она попала на заезд? Как она вышла из дома? Куда смотрела стража?

Эти его вопросы остались без ответа. Пока без ответа...

— Сиятельный, она ведь жена правителя! — Коста едва сдерживал гнев. — Она высшее существо! Это кощунство для горожан. Не может мать наследника участвовать в скачках. Тем более, в таком постыдном, варварском виде! В штанах! Люди будут в ярости!

— Да, я всё это понимаю! — поморщился Стефан, полностью признавая правоту Косты. — Еще одна такая ошибка, и нас ждет большая беда. Господи боже, дай же мне сил! Ну, до чего же беспокойная девчонка!

— Главное даже не это, сиятельный, — с горечью произнес Коста. — Все и так знают, что она степнячка, бывшая язычница. Никого не удивить тем, что она умеет скакать на коне. Плохо то, что она победила. Те, кто ненавидит нас, только что получили сильный козырь, и они не преминут разыграть его. Все завистники скажут свое слово, и каждая уродливая баба в этом городе его повторит. И это слово «ведьма», сиятельный. Вспомните Константинополь и нашу благочестивую августу, которую тоже так называют. Еще недавно гора дерьма у нашего порога была размером с дом, а теперь она уже выше великой пирамиды.

1 Покоритель территории современного Пакистана Мухаммед ибн Касым в 8 веке опирался на буддистов и племена южного Белуджистана и Синда — мидов и джатов. Также этот завоеватель разрешил почитание индуистских богов, будучи не в силах покорить огромную страну только военной силой. Даже чиновники его администрации были индуистами и буддистами.

Глава 25

Август 639 года. Земли племени хазар (современная Астраханская область).

Многие месяцы патрикий Александр провел в дороге. Сначала он доплыл до Трапезунда, а потом с караваном прошел через Армению, Атропатену, Табаристан и Мидию(1). Он недолго погостил в городе Рей, куда перебрался со своим двором шахиншах Йездигерд III, а потом повернул на север. Там, после долгих мытарств, он прошел Кавказскую Албанию и Железные ворота, оказавшись, наконец, в стране западных тюрок, именуемых хазарами(2). Дулу, хазары, утругуры, кутургуры, савиры, аланы, нушиби, оногуры и даже роды авар кочевали здесь или приходили сюда с войной. Не счесть племен в этих землях, но все они делятся на две половины. Одна из них признает власть хана болгар Кубрата, а вторая — тюркских каганов из рода Ашина. Рода, который еще совсем недавно правил степями от севера Китая до Херсонеса. Но теперь именно здесь была западная граница их владений. А на востоке шла жесткая междоусобная война, за которой с глубоким удовлетворением наблюдали евнухи из канцелярии императора Тай-цзуна. Точно такие же евнухи, как и сам патрикий. Они не мешали варварам истреблять друг друга. Они всего лишь помогали то одним, то другим. Евнухи всегда действуют одинаково, каким бы императорам они не служили.

Восточный каганат уже пал, разбитый китайскими армиями, а в сердце каганата Западного вовсю шла резня между народами дулу и нушиби, которая похоронит и этот осколок великого государства. Фергану, Самарканд и Бухару совсем скоро займут войска династии Тан, и Великий Шелковый Путь проложат именно через эти города, которые на время станут очагами спокойствия. Торговые дороги пойдут севернее, чем раньше, обогнув полыхающие войной места. Персия, которая на глазах превращалась в территорию хаоса, где каждый вельможа становился самовластным правителем, больше не могла гарантировать спокойствие караванных путей. А деньги, как известно, любят тишину, порядок и охраняемые постоялые дворы каждые двадцать миль.

Нежное, не знавшее труда тело дворцового вельможи страдало и вопило о пощаде, но тщетно. Хозяин пощады ему не давал. Воля патрикия оказалась куда сильнее, чем его спина, руки и ноги. Он, не показывая усталости, ехал на смирной кобыле, сопровождаемый сотней слуг и охраны. В его караване даже повозок не было, слишком сложно было бы передвигаться с ними на горных дорогах. Именно поэтому весь скарб везли на верблюдах.

Хедыр, так звали самого сильного из хазарских ханов, пас своих коней на берегах могучей реки Итиль, которая множеством рукавов впадала в Каспийское море. Эта река отделяла земли хазар от других племен тюрок, а также от венгров и башкир, которые кочевали к северу от этих мест. Здесь была лучшая трава, лучшая рыба и несметное количество птицы и дичи. И здесь род Хедыра пас свой скот уже не первый десяток лет.

За спиной остались хазарские города Беленджер, Варачан и Семендер. Обычные варварские поселения с круглыми башнями и невысокими стенами. Дома, сложенные из тесаного камня, были окружены садами, невероятно изобильными в этой земле. Ведь в отличие от той же Анатолии, здесь необычайно много влаги. Реки несли свои потоки со снеговых гор, и была та вода чистой, вкусной и до того холодной, что ломило зубы. Александр пил ее и не мог напиться. Он и не замечал, что пил все эти годы в столице. Не сравнить здешнюю воду с той, что хранилась в огромных цистернах Константинополя. Не сравнить ее и с нильской, и с библейскими водами Иордана и Авана, что в Дамаске. Потому-то и стада у тюрок не имели числа, и лишь чрезмерно суровая зима могла уменьшить количество скота на здешних пастбищах.

— Что ты хочешь предложить мне, слуга ромейского императора? — сощурился Хедыр, когда подарки были вручены, правильные слова сказаны, а патрикий, едва сдерживая тошноту, съел часть вареной бараньей головы. Отказаться нельзя, иначе обида смертная. Голову лишь самый почетный гость получает.

Патрикий набрал воздуха в грудь. Он представлял себе этот разговор сотни раз, возвращаясь к нему день за днем, пока лошадка везла его к цели путешествия неспешным плавным шагом. Ошибиться нельзя. Варвар почувствуют слабину, и тут же воспользуется этим. А тогда пиши пропало. Патрикий из подателя благ немедленно превратится в униженного просителя, каким он и является на самом деле.

— Мир и дружба между нашими народами стара, словно степь, великий хан, — начал патрикий. — Мой император любил ваших вождей, как своих детей. Любил настолько, что один из них чуть было не стал его сыном...

— Но ведь не стал, — требовательно посмотрел на него хан.

— Не наша вина, что Тон Ябгу был убит врагами, — парировал Александр. — Не наша вина, что его сын Бури Шад(3) сгинул где-то на востоке. Мой государь всегда остается верен своему слову.

— Каган Ираклий — великий воин, — согласно кивнул хан. — Я воевал вместе с ним в Ираке. Да и Тбтладу(4) мы осаждали вместе. Я хорошо помню его.

— В Ираке добрые земли, — как бы невзначай обронил патрикий. — Жаль только, что настоящего хозяина там больше нет.

— Расскажи, — впился в него взглядом хан. — До нас доносятся разные слухи, но они похожи на бред безумца. Вроде бы арабы захватили те места, и даже разорили Ктесифон.

— Это правда, — кивнул патрикий. — Они захватили священный трон Сасанидов, они захватили их корону, и священное знамя Ахурамазды они захватили тоже. Они тушат священные огни везде, где ступает их нога. У персов не осталось ничего из того, чему они поклонялись.

— И это сделали арабы, — хан смотрел недоверчиво. Его вопрос прозвучал не как вопрос, а как констатация невероятного факта. — Послушай, ромей! Я воевал с арабами, я воевал против арабов. Я убивал арабов и получал раны от их копий. Они служили как наемники твоему императору, да и у персов было много арабской конницы. Я хорошо помню этот народ. Скажи мне честно, мы говорим об одних и тех же людях? Или появились еще какие-то арабы, о которых я не знаю?

— Это те самые, — кивнул патрикий, который с благодарной улыбкой отхлебнул кумыс и мужественно проглотил его. В голове его билась настойчивая мысль. Допить эту дрянь! Не выливать остатки в огонь! Не выливать! От этого кобылы перестают приносить жеребят! Варвары свято верят в эту примету.

— Чудеса, да и только, — протянул Хедыр. — Мой народ куда сильнее арабов, но мы не раз обламывали зубы об армии персидских шахиншахов. Как могут ничтожные погонщики верблюдов победить великих воинов? У меня в голове это не укладывается!

— Персы уже не те, великий хан, — Александр мужественно отхлебнул из чаши еще раз. — Женщины стали сильнее их. Хочешь, я расскажу тебе о том, как я попытался встретиться с царем царей Йездигердом?

***

Два месяца назад. Рей. Провинция Мидия. Персидская империя.

Тысячи верблюдов, коней и ослов, запряженных в повозки, везли гигантскую поклажу. Чудовищно огромный караван растянулся на полдня пути. Он поднимал в небо тучи пыли, которые было видно за многие мили. Погонщики вели даже несколько слонов, непривычных тут, на севере. Со стороны казалось, что это идет огромная армия, которая уж точно отбросит зарвавшихся дикарей из пустыни и возвратит богатейшие провинции Запада. Но нет! Воинов здесь было едва ли сотен пять, остальные же многие тысячи оказались флейтистами, барабанщиками, фокусниками, музыкантами, играющими на кане, мастерами по изготовлению благовоний, парикмахерами, дворцовыми евнухами, коих было больше, чем воинов, поварами и хранителями царского гардероба. Здесь шли слуги, которые отвечали за умывание священной особы и те, кто носил его опахало. Сотни придворных, смысл жизни которых заключался лишь в придании блеска двору, тоже следовали за своим повелителем. Десятки жен и наложниц царя царей сопровождали сотни евнухов и рабынь — прислужниц. Все это более походило на немаленький город, который вдруг решил куда-то переехать, чем на кочующий двор шахиншаха Йездигерда, самого злосчастного из всех потомков легендарного Сасана.

После потери Даздагерда и Ктесифона, где вся эта прорва народу размещалась с полным комфортом, царь царей переезжал по стране, уходя все дальше вглубь после каждого поражения своих войск. Битвы при Кадисии и Джалуле, где погиб цвет его войска, сделала потерю плодороднейшего Ирака окончательной, и Йездигерд уехал на восток, осчастливив жителей дальних сатрапий необходимостью кормить тысячи людей своей свиты.

Чудовищная инерция, которой обладала Персия, изолированность горных областей, да и просто слепая вера в величие священной персоны царя, все еще держали страну в повиновении. Лишь сатрапы запада, чьи земли граничили с теми, что были уже захвачены арабами, скалили зубы, не высказывая былого почтения. Владыки севера — Мерва, Бактрии и Табаристана, напротив, припадали к стопам повелителя и предлагали свои отряды. Они, свято верующие в мощь персидских царей многими поколениями, даже не думали о поражении. Все происходящее казалось им дурным сном.

Рей, древнейший город в Мидянских горах, покорно принял двор шахиншаха. И именно здесь застал его патрикий Александр, тщетно пытаясь попасть на прием к Йездигерду. Он почему-то был уверен, что его примут быстро. Уж слишком плачевны были дела у персов, чтобы пренебрегать таким союзом. Он думал так, и он ошибался. Сознание всех этих людей осталось прежним. Шахиншах жил так, словно ничего не случилось. Так, словно солнце до сих пор испрашивает его соизволения, чтобы разбудить рассветом этот мир. Так, словно он до сих пор повелитель этого самого мира.

— Сколько мне еще ждать? — едва сдерживая гнев, спросил он у распорядителя дворцовых церемоний. — Или вы уже победили арабов, и вам не о чем беспокоиться?

— Царь царей сокрушит ничтожных пожирателей ящериц, — раздувшийся от важности вельможа снисходительно смотрел на посланника римского императора. — Это вопрос времени. А пока он не велел беспокоить его по пустякам. Он занят важными делами. Думаю, месяца через четыре царь царей примет вас, патрикий. Хотя, не обещаю... Нарушение священного церемониала недопустимо!

— Он готовит новую армию? — поинтересовался патрикий.

— Он охотится, — непонимающе посмотрел на него вельможа. — Сатрап Мидии устроил большую охоту в горах. Тут водятся прекрасные олени, львы и тигры. Она продлится не меньше месяца. Скорее, два...

— Я могу поговорить с хранителем печати? — вздохнул патрикий. — Он-то хотя бы не охотится?

Хранитель печати не охотился. Напротив, он работал в поте лица, пытаясь удержать в кулаке на глазах разваливающуюся страну. И он принял патрикия без проволочек.

— Сиятельный Артавазд! — коротко поклонился Александр, признавая равного в этом измученном человеке с подрагивающими руками. — Много слышал о вас, и все в превосходной степени. Весть о вашей мудрости и преданности царю царей перешагнула через границы стран и народов. Рад видеть вас в добром здравии. Рад видеть, что ваши дела хороши.

— Оставьте, патрикий, — махнул рукой хранитель печати и продолжил с горечью. — Мы с вами давно состоим в переписке, хоть и не виделись лично. Мы враждовали, но всегда уважали друг друга. Зачем мне осквернять свои уста ложью, ведь это недостойно потомка знатного рода. В наших делах нет ничего хорошего. У нас осталось сил на одну большую битву, а после этого все пропало. Мы потеряли Ктесифон, мы потеряли корону великих царей. Да что там, мы потеряли нашу главную святыню, священное знамя Каве! Эти дикари разрезали его на куски и продавали камни, нашитые на ткань, по одному, словно насмехаясь над нашей древней славой. Знаменитый ковер «Весна Хосрова» разрезали на части! Величайший труд сотен людей! Истинное чудо лежит теперь в шатрах, под ногами этих грязных дикарей!(5)

— Вы соберете войско и отбросите арабов, — испытующе посмотрел на него Александр. — У вас же еще много людей и золота.

— Отборный отряд конницы перешел на сторону мусульман, — горько ответил хранитель печати. — Благородные воины из старых родов отринули веру предков и приняли ислам. Так мы потеряли Хузистан и устье великих рек Тигр и Евфрат.

— Вот как? — удивился Александр. Это было неслыханно. Персы из знатных воинских семей свято блюли старинную честь.

— Сатрап Хузистана тоже принял ислам и теперь служит советником у халифа Умара, — с прежней горечью продолжил вельможа. — Дорога на Парс открыта. Если арабы возьмут Парс и соседний Керман, то мы лишимся торговли с Индией. Да и дорога на саму Индию будет открыта. Впрочем, арабы уже высадились там. Брат князя Самослава Надир в большой чести у халифа Умара. Он уже взял несколько городов в дельте Инда. Наши купцы стонут! Они теперь идут огромными караванами, чтобы прорваться мимо арабских пиратов.

— Эмир Сокотры пошел в Синд? — удивился патрикий, в голове которого множество фактов выстроилось в стройный ряд.

Так вот о чем говорил посланник князя! Несколько фронтов против арабов! Родной брат Самослава захватывает земли для мусульман, но уводит их далеко на восток, оттягивая туда силы халифата. Ну, и попутно набивая золотом собственные сундуки. Теперь стал понятен смысл столь рискованного захвата Египта и восстановления великого канала. Проклятье! Эта дьявольская семейка решила подмять под себя всю торговлю пряностями! Да они же разорят купцов Константинополя! Да что там! Они разорят купцов Йемена, Мекки и Медины! Да кто позволит им действовать настолько нагло? Ведь это война против всех! Может, стоит сыграть на этом?

Раздумья патрикия прервала раскрывшаяся с треском дверь. В покои вельможи ввалился плечистый воин с обветренным лицом и требовательно протянул руку. Это был правитель Рея и области вокруг него.

— Печать давай!

— Да что ты себе позволяешь? — налился кровью хранитель царской воли.

— Не отдашь, я тебе прямо сейчас глотку перережу, — со спокойной насмешкой посмотрел на него воин. — Давай! Я сейчас верну.

— Зачем она тебе? — проглотил слюну хранитель печати, понимая, что воин не шутит. Он и, вправду, готов убить его.

— Указ один подписать надо, — усмехнулся воин. Он развернул свиток и показал пальцем. — Вот тут ставь! Тебе все равно, а мне потом пригодится.

— Правитель Рея волен забрать себе из имущества царя все, что ему понравится? — прочитал вельможа и осел в резном кресле, тупо глядя в спину уходящему хозяину этих земель. — Нам конец!

Патрикий Александр смотрел в том же направлении, а в голове его раненой птицей билась та же самая мысль. Персии конец! А вторая мысль была логичным продолжением первой. Он не станет ждать, когда царь царей Йездигерд соизволит принять его. Он уедет отсюда завтра же.

***

— Ну, вот примерно такие дела сейчас происходят в Персии, — закончил свой рассказ патрикий, глядя на бесхитростное лицо степняка, который не мог поверить услышанному. — Эта страна сейчас — легкая добыча.

— Когда я воевал вместе с ханом Бури, мы разорили персидскую Албанию дотла, — задумчиво ответил Хедыр. — И в Ираке я тоже был. На той стороне Кавказа добрые пастбища, особенно высоко в горах. Там растят лучших коней.

— И эти земли могут стать твоими, хан, — улыбнулся патрикий.

— Вам тоже досталось от арабов, как я слышал, — пристально посмотрел на него Хедыр. Хан не улыбался. Он не был простаком. — Вам нужны наши всадники, как и пятнадцать лет назад, когда мы воевали с вами против персов. Император слаб, и вам нужны наши копья и стрелы. Ведь так, ромей?

— Империя сильна и богата, — отмел его возражения Александр. — Но, когда рядом друг и родственник — это куда лучше, чем, когда рядом враг. Разве не так, хан?

— Родственник? — засопел Хедыр. — Ты это о чем?

— Если ты уведешь своих людей за горы Кавказа, то станешь зятем самого императора и каганом своего народа.

— Каган может быть только из царственного рода Ашина, — удивленно посмотрел на него хан. — Всадники не примут другого. Только... Каганы Ашина стали служить проклятым табгачам(6), как слуги. Тьфу!

— А если в жилах твоего сына или внука будет течь кровь римского императора? — наклонился вперед патрикий. — Если империя даст по пять золотых каждому всаднику, который пойдет в поход за горы? Если ты сам станешь, как князь Ашина для своего народа? Ты никогда не думал об этом?

— Я не уведу своих коней с тех пастбищ, где кочевали наши деды, — ответил после раздумья хан. — Они останутся моими. Но я схожу в поход за горы. Мы пощупаем те земли. Вдруг там и, правда, будет так просто, как ты сказал. Я возьму твое золото, ромей, и соберу пять тысяч всадников. Я не могу увести больше, иначе болгары ударят мне в спину.

— Они не ударят, — твердо сказал патрикий. — Прямо отсюда я отправлюсь к хану Кубрату. Он торгует с нами и не откажет в такой малости.

— Хан тюрок торгует, словно какой-то согд из Ферганы, — презрительно выплюнул Хедыр. — Воин должен брать золото мечом, а не торговлей! Куда катится это мир! Духи предков стыдятся такого внука!

— Ты поведешь своих воинов по свежей траве? — патрикий сделал вид, что не обратил внимания на его слова.

— Я выйду по свежей траве, — кивнул хан. — Тащи сюда свое золото, ромей. Мне нужно объехать всех владык степи. Я должен проявить щедрость, как будущий каган и зять римского императора.

Получилось! — думал патрикий. — Неужели получилось? Сначала он поведет пять тысяч всадников, потом соберет десять и укрепится в долинах северного Ирака, где текут могучие реки и растет сочная трава. А вот что будет потом? Многоопытный евнух прекрасно понимал, что будет дальше. Ненавистный кукловод, который двигает им из Братиславы, словно пешкой по шахматной доске, сделает следующий ход. Он ударит по хазарам, собрав все свои силы, и выдавит их на юг, за горы Кавказа. Он получит свободный проход в Персию и Китай, а римский император получит сорок тысяч всадников, которые закроют восточную границу. Им будет куда уходить, а потому они уйдут. Им незачем будет умирать за эти степи. У них будут куда более богатые земли.

— Проклятый варвар, — думал патрикий, который вновь трясся на невысокой смирной кобыле. — Ну почему ты не похож на других королей словен и германцев? Они не интересуются ничем, кроме золота, вина и драки. Да, ты сейчас помогаешь нам, но почему мы должны исполнять твою волю, словно покорные слуги? Откуда же ты взялся на наши грешные головы, ненавистное исчадие ада? За что господь милосердный послал своим детям такое наказание?

1. Армянские провинции империи ромеев в то время занимали территорию современной восточной Турции. Атропатена — северо-запад современного Ирана. Табаристан — область вдоль южного побережья Каспия. Мидия — центральный Иран, южнее Табаристана.

2. Кавказская Албания — Азербайджан. Железные ворота — узкий проход между горами Кавказа и Каспием, перекрытый стеной. Там стоит город Дербент. Хазары же в это время кочевали на территории от предгорий Кавказа до дельты Волги.

3. Ябгу и шад — титулы знати из правящего рода Ашина. Шад(принц крови) по имени Бури или Бери в это время был формальным главой хазар, но фактически воевал где-то на востоке Туркестана. Там он в дальнейшем и погиб.

4. Тблада — старое название Тбилиси.

5. Ковер Весна Хосрова имел площадь 900 квадратных метров и не помещался ни в одно из помещений у арабов. Его разрезали на куски и раздали как добычу. Случай с печатью, которой воспользовался правитель Рея, описан в источниках.

6. Императоры династии Тан происходили из кочевого народа табгачей (или тоба), одного из монгольских племен, занявших земли южнее Хуанхэ. Основу их армии составляли всадники, не уступавшие тюркам. Вообще, среди китайских императоров было довольно мало китайцев, и описываемый период не исключение.

Глава 26

Сентябрь 639 года. Префектура Норик, Словения (современная Штирия, окрестности горы Эрцберг, Австрия).

Смуглый до черноты индус суетился вокруг огромной, в десять локтей высоты, печи с дверцами и отверстиями для поступления воздуха. Рядом, у ручья, уже смонтировали водяное колесо, движение которого качает мехи. Гора! Еще одна Рудная гора, как в землях чехов, только намного, намного богаче. Почитай, вся эта гора состояла из превосходной железной руды, до того качественной, что Лотар, который переминался с ноги на ногу рядом с князем, смотрел на него глазами голодной собаки. А вот князь его потуг старательно не замечал и с интересом разглядывал индуса, которого прислал ему братец Никша из Индии.

Долг висел над владетельным эмиром Сокотры и Банбхора, огромный долг. Долг брату за корабли и оружие, долг воинам, которые поклялись не разорять захваченные земли, долг перед уммой, куда он должен доставить положенный закят. Суммы были гигантские, и Надир крутился как белка в колесе, прислав братьям в счет оплаты толпы всяческого народа. От сердца отрывал, плакал горючими слезами, но отправил на запад семью мастера-металлурга, двух кузнецов и целую деревню крестьян, которые умели растить хлопок. Он бы и рад оставить их всех себе, ведь ой как не хотелось ему торговлю хлопком из своих рук выпускать, но требование главы Денежного приказа было жестким — люди или погашение долга. Причем долг на нем все еще будет висеть, спишут лишь часть, не самую большую. Его светлость князь Самослав тактично уклонялся от перехода с братом на денежные отношения, у него для этого Збыслав имелся. Тому не привыкать к тому, что его сволочью последней считают.

— Да как же эта хрень называется? — бурчал себе под нос князь, до слез жалея о пробелах в образовании. — Ведь наверняка знаю! Штукофен? Домница? Доменная печь? Блау... Блау... фен? Или не блау? Или не фен? Не помню... Да кого я обманываю! Я же сроду одно от другого не отличу. И как оно работает, я тоже не понимаю. Вижу только, что эта штуковина куда сложнее, чем одноразовые горны из глины, в которых мы железо плавим.

Из открытых дверец вытащили огромную, просто невиданную по размерам крицу, и Лотар даже застонал от зависти. Его горны давали выход размером в два кулака, редко больше. И огромное количество железа уходило в шлак и чугун, совершенно бесполезный в это время. Плавить его не могли, потому как примитивные печи не давали нужного жара.

— Железо, государь! — низко склонился индус, пугливо поглядывая на князя. Он кое-как начал понимать словенскую речь, с пятого на десятое, больше объясняясь жестами и длинными тирадами на незнакомом тут языке. Впрочем, к нему приставили переводчика из местных купцов-персов, и дело пошло.

— Шлак! — индус показал на пальцах что-то маленькое и незначительное, а потом затрещал что-то по-своему.

— Мастер говорит, что плавка хорошо прошла, государь, — перевел перс. — Шлака немного, а из чугуна он может гробы делать.

— Гробы? — растерялся Самослав. — Зачем нам чугунные гробы? У нас тут в основном покойников на костре сжигают. Ну, кроме германцев, степняков и хорутан...

— Да девать особенно этот металл некуда, — пояснил переводчик, когда индус завершил свою тираду. — В Индии из него гробы делают. Еще из этого шлака построить что-нибудь можно, материал крепкий.

— Снаряды для баллист пусть делают, если получится, — сказал, подумав, князь. — Металл хорош? — спросил он у Лотара, а тот обреченно кивнул головой, понимая, что врать бесполезно.

— Отличный металл, государь, — ответил он. — Я уже понял, как это работает. Тут ведь и сталь можно науглероживать куда лучше, чем сейчас, и отход меньше. В этой печи нагрев намного равномерней идет. Эх! Как же я сам до такого не додумался!

— Гору эту и землю вокруг нее на приказ Большого дворца записать, — негромко сказал князь секретарю. — В вечное владение княжеской семьи.

— Слушаюсь, государь, — кивнул секретарь и заскрипел грифелем. — С индусом что делать? Долю прикажете оформить?

— Нет, — подумал князь. — Я уже и так от компаньонов продыхнуть не могу. Они скоро богаче меня станут. Дом подарить здесь и в столице. Жалование положить триста рублей в год. И хватит с него пока. Боюсь, его и так кондрашка от радости хватит.

Князь не ошибся. Когда индусу перевели сказанное князем, он схватился за сердце и осел на землю. А потом, когда пришел в себя, бросился в ноги, пытаясь облобызать сафьян хозяйского сапога. Он всегда был состоятельным человеком, но здесь, на чужбине, он впервые в жизни станет богат. Сто римских солидов в год — неслыханная сумма для простого мастера. И это пока никак не укладывалось в его чернявой голове.

Неделей позже князь, прибыв в столицу, вызвал к себе боярина Люта. Глава Земского приказа считался неформальным главой правительства, и авторитет его в княжестве был непререкаем. Уж очень неглуп оказался бывший родович из глухой веси. Неглуп, предан и вынослив, как вол. За то его князь и ценил, смотря сквозь пальцы на мелкие шалости при поставках инвентаря в префектуры, при распределении коней с заводов и при закупке харчей для строителей государственных объектов. Князь вздыхал и делал вид, что не замечает, а тот не наглел, предпочитая клевать, а не откусывать всей пастью. Он знал, что иначе поедет в дальнюю усадьбу доживать свой век в забвении, ощипанный догола. Боярин Лют меру знал.

— Новый приказ нужно организовать, — сказал ему Самослав. — Рудный. Есть кто на примете?

— Есть, как не быть, — степенно погладил бороду Лют. — Вот, например...

— Сразу нет! — резко оборвал его князь. — По твоей хитрой морде вижу, что родню свою пропихнуть наверх хочешь. Не выйдет! Я твою родню наизусть знаю. Знаю даже тех, с кем ты детей крестил. Другого предлагай. И знай, что за него я с тебя спрошу.

— Ага, — тут Лют задумался всерьез. — Тогда вот так вот сразу и не скажу, государь. Есть пара человек, но зелены еще. Из мастеров. Их бы по приказам погонять год-другой, дела разные доверить. Да оценить потом. Отработать по линии Горана, опять же. Вдруг до денег жадны окажутся... Без меры..., — аккуратно добавил он.

— Полгода дам, — сказал князь. — Отбери трех, и по каждому отчет предоставишь в конце срока. Люди нужны знающие, а не очередной зять какого-нибудь жупана, с которым ты наливку хлещешь. Такие люди должны быть, кто сам у горна стоял.

— Слушаюсь, государь, — кивнул Лют.

Он скрепя сердце задачу к исполнению принял. Незнакомое тут ранее слово блат прижилось мгновенно, как родное. Что-то очень близкое было в этом слове для каждой словенской души, и оно задевало в этих душах самые потаенные струны. Князь даже удивлялся порой, до чего все становится похоже на тот мир, который он покинул так давно. Все то же самое, только газет и телевизора нет. Князь когда-то любил читать газету и пить кофе.

А, кстати, почему здесь до сих пор нет газеты? Непорядок! Самослав вздохнул и потянулся за колокольчиком, чтобы позвать секретаря. Он снова хочет читать газету и пить кофе! Иначе, зачем это всё!

***

В то же самое время. Александрия.

Княжна Юлдуз, она же в крещении Елена, передвигалась теперь строго под охраной. Даже по дворцу. На улицу ей разрешалось выходить только со свитой, и только в церковь, где, отстояв службу на виду всего города, она удалялась во дворец, под надзор. Фокус, когда она ускользнула на скачки, выйдя в толпе родственников-болгар, больше не прошел бы. Болгар во дворец не пускали, и все они теперь несли службу не ближе Гелиополя. В городской страже остались лишь даны и нубийцы, а их перепутать с родней княжны было решительно невозможно. Хорутанская гвардия не допускала к княжне никого. Воины совершенно озверели после того немыслимого позора.

Святослав, который дома не был несколько месяцев, вошел в покои жены с перекошенным от гнева лицом. Ему обо всем доложили сразу же, но он уехать не мог. В войсках шли последние приготовления. Нил вот-вот войдет в свое русло, а это значит, что война начнется очень и очень скоро.

— Святослав! — бросилась к нему сияющая Юлдуз, но остановилась, увидев выражение лица мужа. Он не обнял ее, просто стоял и смотрел на нее с брезгливостью, как на жалкую, грязную собачонку. Это было так обидно, что она разрыдалась. Она ведь так ждала его!

— Ты говорила, что любишь меня, — начал Святослав, глядя на нее с презрением. — Ничего не стоит твоя любовь. Это все пустая бабская болтовня.

— Неправда, — Юлдуз подняла на него заплаканные глаза. — Ты сам знаешь, что это неправда!

— Любовь — это дела, а не слова, — дрожащим от гнева голосом ответил Святослав. — Любовь — это преданность, а ты опозорила меня перед всем городом. Да как ты могла?

— Я не хотела... Я не думала..., — лепетала Юлдуз всхлипывая. — Я всего лишь скакала... Тут же скука смертная... А тебя нет все время!

— Тебе скучно? — ледяным тоном спросил Святослав. — Тебе нечем заняться? Ты не способна сама найти себе дело, достойное твоего положения? Тогда я зря выбрал тебя. Ты оказалась ничем не лучше тех пустоголовых дур, твоих сестер.

— Не говори так! — побледнела Юлдуз. — Я не заслужила этого.

— Ты забыла про свой долг, — отчеканил Святослав. — Поэтому ты по-прежнему будешь выходить из дома только в церковь, и только с подобающей свитой. Еще одна такая выходка, и я запру тебя в монастыре где-нибудь в пустыне на границе с Нубией. И ты увидишь своего сына только на его свадьбе. Ты поняла меня, жена?

— Я поняла, — склонила голову Юлдуз, глотая слезы. — Ты останешься с нами хотя бы на день?

Он не остался. Святослав повернулся на пятках, и несчастная, убитая горем, девчонка смотрела в спину мужу, который вышел из ее покоев, хлопнув изо всех сил дверью. Он так и не прикоснулся к ней. Он пошел в соседнее здание, где его уже ждал дядя. И у него для дяди была масса новостей. Не так, чтобы очень приятных. Слаживание египтян и ромеев шло на редкость туго. Они друг друга по-прежнему на дух не переносили.

Дворец великого логофета казался куда более обжитым, чем жилище префекта. Ведь Стефан обладал тонким вкусом, тягой к уюту и безразмерными финансовыми возможностями. Впрочем, он не злоупотреблял ими. По меркам имперских чиновников он был почти аскетом и жил довольно скромно. Его дворец делился на рабочую половину, и на ту, где жил он сам.

Дядя с племянником ужинали на террасе, которая выходила на порт. Умиротворяющую картину заката, который уносил с собой лютую дневную жару, нарушал лишь вид очередного корабля, пылавшего яркой, жуткой свечой. Этот корабль приплыл из Кесарии. Столица Палестины недавно сдалась арабам, выторговав себе защиту в обмен на уплату джизьи, и туда почти сразу же добралась чума. Десятки кораблей, стоявших на рейде Александрии, покорно ждали своей судьбы, ведь такой костер воины префекта зажигали каждые дней пять-семь.

— На прошлой неделе корабль из Газы выбросился на берег в пятидесяти милях отсюда, — сказал Стефан. — Команда просто обезумела, когда один из них заболел.

— Перебили? — поинтересовался Святослав, который тянул вино из кубка. — Если бы не успели, то я бы уже об этом наверняка знал.

— Чудом успели, — ответил Стефан. — Рыбаки заметили и кликнули стражу. Их из луков перестреляли. Та деревня в карантине теперь сидит. Я велел всем награду выдать и запас вина на месяц. Пусть лучше пьют, чем пытаются бежать.

— Что в Александрии, дядя? Все спокойно?

— Вроде бы. Помнишь бывшего ростовщика Романа? — спросил вдруг Стефан. — Он к тебе раз десять на прием приходил. Предлагал выкупить подати?

— Помню, конечно, — кивнул Святослав. — На редкость липкий тип. А почему ты вспомнил о нем?

— Он теперь ко мне ходит, — усмехнулся Стефан. — Если бы я был императором Нероном, я знал бы, как поправить дела казны. Очень богатая сволочь.

— Вышли его, и делу конец, — пожал плечами Святослав.

— Нельзя, — развел руками Стефан. — Очень он здесь человек влиятельный. Да и деньги он больше в рост не дает. Покупает долю в сделке, а это ненаказуемо. Кстати, аккуратно работает, не подкопаешься. Наблюдаем за ним. И за такими, как он, ростовщиками тоже наблюдаем. Их только крупных два десятка.

— Хорошо, — рассеянно кивнул княжич, которому было плевать на всех бывших ростовщиков на свете. Он сказал вдруг. — Вот что мне с ней делать, дядя? Скажи!

— Пока ничего, — поморщился Стефан, который прекрасно понял, о ком именно идет речь. — Пусть все успокоится. Народ бурлит, много крикунов на базаре появилось, которые народ смущают. Коста уже парочку самых горластых на пытку взял, но пока следов заговора нет. Просто болтливые дураки оказались. Им плетей дали и за сто первую милю выслали без права проживания в столицах префектур.

— Она будет на все службы ходить и милостыню раздавать, — сказал Святослав. — Может быть, какую-нибудь школу для бедных детей открыть? Чем обычно знатные ромейские бабы занимаются, чтобы от скуки с ума не сойти?

— Молятся, в основном, и с такими же знатными бабами языками чешут. Ну а про школы для бедных детей я точно не слышал, — задумался Стефан. — Мне эта мысль нравится. Мы займемся этим. Кстати, есть новости от твоего дяди.

***

Окрестности г. Банбхор, Синд.

— Нет никакого божества, кроме Аллаха, а Мухаммед — Посланник Аллаха! — толпы смуглых до черноты людей повторяли слова священной клятвы, что шла от всего сердца.

Джаты — презираемое здесь племя скотоводов, приняло новую жизнь сразу и навсегда. У них не было другого шанса занять свое место под солнцем. Что значит для язычника смена одного бога на другого? Да обычная сделка, такая же, как у купца. Другой бог дает больше, значит, я буду поклоняться ему. Именно поэтому сторонники единого бога побеждали. Они предлагали больше. Они давали ответы на все вопросы. Они делали из презираемых париев настоящих людей, точно таких же, как и те, кто стоит сейчас рядом с ними и одобрительно хлопает по плечу. Вот буквально только что араб смотрел на джата, как на кусок дерьма, а тут, словно по мановению руки, ненависть из взглядов ушла и ты становишься своим, частью победоносного войска, покорившего эту землю. И ты готов идти в бой, чтобы стать своим до конца, отделив себя от тех, чья судьба склонять — спину перед победителем.

— Ты мудр, уважаемый тесть, — улыбнулся Надир, оглядывая сотни человек, которые смотрели на своего нового повелителя с благоговением.

Эмир только что раздал им по мешку зерна и по рубахе, пробив очередную дыру в своей казне. Сундуки показывали дно. Несметная добыча, взятая здесь, казалась несметной лишь поначалу. Надир вознаградил воинов, отправил часть золота в Александрию, выбрав для этого небольшой кораблик, который имел множество парусов и шел против ветра. Он тратил деньги на подарки местной знати и даже тайком оплатил изготовление новых статуй в храм Шивы. А еще он закатил роскошный свадебный пир, на котором был почти весь город. А еще его новая жена Лади оказалась женщиной не слишком дешевой в содержании. Нет, не так! Новая жена и ее двор оказались чудовищно дорогими. Новый статус обходился Надиру в совершенно безумные деньги. И их срочно нужно было где-то брать.

— Надо на Татту идти, почтенный Азиз, — сказал он после того, как последнее племя местных джатов перешло под его руку. — Посмотри на этих людей. Да, теперь они мои братья, но от этого они не перестали быть негодяями и разбойниками. Мне нужно направить их куда-то, словно копье. Если я не сделаю этого, то копье пронзит меня самого.

— Это, конечно, так, — огладил бороду тесть. — Но подкрепление из Бахрейна придет не раньше весны, и пока мы слишком слабы, чтобы идти на север.

— Тогда что ты предлагаешь? — посмотрел на него Надир.

— Надо идти навстречу воинам халифа, на запад, — сказал Азиз. — Там тоже живут джаты. И они не слишком отличаются от этих. Такие же голодные и злые босяки, живущие в бесплодной пустыне.

— Ты предлагаешь дойти до персидской провинции Макран(1)? — задумался Надир. — Да там дождь выпадает раз в год. Там жизнь есть лишь в долинах рек. Там люди поклоняются статуям странного улыбающегося человека. Ты считаешь, что это хорошая мысль?

— Те, кто там живет, либо такие же джаты, как эти, — Азиз повел рукой по сторонам, — либо те, кто молятся Будде. А они охотно примут нашу власть. Чач, царь этой земли, брахман. Он ненавидит Будду и тех, кто его почитает.

— Да, на этом можно сыграть, — задумался Надир. — Но мы не пойдем туда с походом, мой дорогой тесть. Если это случится, Чач ударит по нам, отрежет от Банбхора и перебьет в этих горах. Ты возьмешь вождей джатов, возьмешь подарки и поедешь на запад. Мне нужно еще пять-шесть тысяч воинов, даже таких дерьмовых, как эти голодранцы.

— Хорошо, — склонил голову Азиз. — Пожалуй, ты прав. Чач придет скоро. Купцы доносят до меня, что он собирает армию. Он приведет сюда двадцать тысяч воинов и полсотни слонов.

— Слоны? — удивился Надир. — Я еще не бился со слонами, но парни, которые сражались с персами при Кадисии, знают, как воевать с ними. До Арора, столицы царя Чача, месяц пути. У меня там живет человечек, и он привезет весть о выступлении войска тут же. Ему обещана большая награда.

— Я выеду через пару дней, — кивнул Азиз. — Думаю, мне удастся привести тамошних джатов под твою руку. А потом мы пойдем на Татту. Воинам нужна добыча, а казне нужны деньги!

Надир повернул коня и, сопровождаемый стражей, поехал в свой дворец. Там, в окружении десятков слуг, его встретила жена Лади. Раболепные поклоны огромной толпы людей привели Надира в самое скверное расположение духа.

— Аллах милосердный! — сказал он сквозь зубы.- Да какую же прорву бездельников приходится кормить? Ну почему я не привез сюда Алию? Вот добрая хозяйка! Она даже готовит сама. А эта толстая корова вообще ничего не умеет, кроме как раздвигать ноги. Я в долгах по уши, а вся эта ненасытная орда одета в шелка и золото. Аллах мне свидетель, от этой дуры никакого толку! Убить ее было бы куда дешевле!

Он свирепо засопел, разглядывая ненавистные рожи, разодетые в разноцветные тряпки, в серьги и браслеты, словно женщины. Он их ненавидел, а они его боялись до икоты. И даже собственная жена его боялась. Он знал, что она иногда плачет по ночам, вспоминая свою семью. Да плевать ему на ее слезы. Где бы взять денег! Он и сам не понял, что последнюю фразу сказал вслух.

— Я помогу, муж, — сказала Лади на ломаном арабском языке. — Если я не помогу, Чач убьет меня и тебя. Я не хочу умирать, как отец и мать. Нужно много золото для воинов.

— Ты поможешь? — жадно посмотрел на нее Надир. — Но как?

— Все вон! — Лади величественно махнула рукой, и Надир невольно восхитился.

Здесь считалось, что женщиной боги делают в наказание, а потому ее судьба — служить и угождать своему господину. Судьба вдов была ужасна. По обычаю они должны или взойти на погребальный костер своего мужа, или жить, презираемые всеми. Тем не менее, что-то такое он почувствовал в наследнице стольких поколений князей. Что-то такое, чего не было у него самого, бывшего раба. И еще долго не будет.

— Есть мудрость в моей стране. Царь — не истинный царь, — начала она, — если у него нет шести вещей: визиря, которому он может доверить свои тайные замыслы и который даст ему продуманный совет; повара, который, если у царя нет вкуса к еде, найдет, чем пробудить его аппетит; жены, при взгляде на лицо которой исчезают все его тревоги; крепости, где он может укрыться; меча, который не подведет его в бою с врагом, и сокровища, на которое он может прожить в любой части света.

— Ты это к чему, глупая женщина? — презрительно посмотрел на нее Надир, на которого ее напыщенные речи наводили скуку. — У меня есть визирь, лучший из всех! У меня есть хорошая жена, и это точно не ты. У меня есть мой меч, а мои корабли — это крепость, где меня никто не достанет. Повар мне даром не нужен. Я могу съесть дохлого осла, если понадобится. Я воин, а не изнеженная баба, как ваши князья. У меня есть всё, что мне нужно, кроме сокровищ. И в этом вся загвоздка. Я даже персидских купцов ограбить не могу. Они теперь идут огромными караванами. Ты знаешь, где взять много золота?

— Знаю, — кивнула Лади. — И ты его получишь, мой царственный супруг.

— Да? Я получу много золота? — почесал затылок Надир и перешел на словенский, который Лади точно не понимала. Он смотрел на жену по-новому, словно не узнавая.

— А зря я ее толстой коровой назвал. Нормальная баба, местами симпатичная даже. Просто в теле. Так это даже и неплохо, есть за что подержаться. Хм...

1 Макран — полоса земли вдоль побережья Аравийского моря, от Синда до Оманского залива. Современный Белуджистан на территории Ирана и Пакистана. Характеризуется чрезвычайно засушливым климатом. Был населен кочевниками-язычниками и земледельцами-буддистами. В горах этой области было огромное количество буддийских монастырей.

Глава 27

Ноябрь 639 года. Братислава.

Каникулы закончились, а это значит, что в паре Берислав — Арнеберт роли поменялись местами на сто восемьдесят градусов. Теперь главным до самой весны будет тощий и слабосильный княжич, который изо всех сил потащит своего товарища через трясину наук, что преподавали здесь. По мнению Берислава, учеба здесь слова доброго не стоила, ведь в Сотне готовили воинов, а не премудрых богословов. Он считал дни, когда уйдет в тот взвод, где готовили лекарей, но это счастье ему было обещано только через два года, и ни днем раньше. А пока... а пока он делал математику, объясняя своему недалекому другу, на кой ему сдалась таблица умножения и сложение в столбик.

— Ну, посуди сам, — терпеливо объяснял он. — Вот стоит взвод. Три десятка воинов в три шеренги. Как ты посчитаешь, сколько их?

— Да любой дурак знает, что во взводе тридцать воинов, — покровительственно похлопал его по плечу Арни. — Дерьмо твоя математика.

— М-да, — почесал затылок Берислав. Очень часто его красивые и логичные доводы разбивались о практическую сметку этого сироты. — О! Колокол звонит! Построение. На обед сейчас пойдем.

— Не слышал, что сегодня дают? — плотоядно облизнулся Арни. — Жрать охота, просто сил нет.

— Там стряпуха новая, — с сожалением ответил Берислав. — Я не знаю ее.

— Это что же, пропала моя добавка? — лицо Арни обижено вытянулось. Он вечно не мог наесться.

— И не говори, — горестно вздохнул Берислав, который тоже отличался зверским аппетитом, несмотря на субтильное телосложение. — Куда-то нашу тетку Росяну перевели. Жалко, до слез просто. Только-только наладили с ней все... Всех ее внуков наизусть выучили... Э-эх!

— Ну, пошли! — Арни без сожаления захлопнул книгу по математике и сунул ее под подушку. — Авось пронесет. Авось не спросят завтра.

— Нет, ты выучишь сегодня домашку! — с нажимом сказал Берислав.

— Не то...? — опасливо скосил на него глаза товарищ.

— Не то я драться с тобой буду! — решительно сказал княжич.

— Да ни за что! — взвился Арни. — Да чтоб ты провалился, гад! Надо мной же до сих пор смеются!

Через четверть часа гомонящая толпа мальчишек из шестой роты ввалилась в здание столовой, где они, похватав тарелки и ложки, выстроились за едой. Большой зал под соломенной крышей был плотно уставлен грубыми столами и лавками. Одно отделение — один стол. Поел — уходи, не задерживай товарищей. Тут просто прорва народу, и все жрать хотят. Очередь двигалась быстро. В грубые глиняные тарелки стряпухи накладывали харчи, двигаясь мерно, словно неживые. Подошел к первой — на тарелку шлепается черпак каши. Подходишь к другой — получаешь кус селедки. Подходишь к третьей — в тарелку падает немного квашеной капусты. Четвертая дает хлеба... В столовке стоял глухой стук деревянных ложек и шумное чавканье юных воинов, у которых с самого утра маковой росинки во рту не было.

— Селедка сегодня! — Берислав ткнул товарища локтем, когда подошла их очередь. — Вот поедим сейчас! Скажи, Арнеберт?

— А то, — довольно зажмурился Арни, стоя напротив здоровенной румяной тетки лет тридцати с небольшим, что положила ему на тарелку ковш каши.

Стряпуха, услышав его имя, вздрогнула и подняла глаза на мальчишку. Она не произнесла ни слова, только смотрела на него выпученными глазами, из которых вдруг брызнули потоки слез. Ее губы и руки затряслись, а румянец ушел с лица совсем, словно и не было его.

— Почтенная! — начал было Арни. Он всегда так делал, когда клянчил добавку, но сейчас замолчал. Мальчишка выронил из рук тарелку, которая разлетелась на куски, упав на пол. Арни едва выдохнул. — Мама?

— Арни? — стряпуха схватилась за сердце и закричала в голос. — Арни! Сынок! Я молилась Богине, чтобы она вернула тебя!

Женщина забилась в рыданиях, устроив в столовой нешуточный переполох. Мальчишки бросили есть, и с открытыми ртами смотрели на ревущего белугой воина Арнеберта, на воющую дурным голосом стряпуху, вцепившуюся в ревущего воина Арнеберта, и на других теток с кухни, которые хлопотали вокруг них, как ополоумевшие наседки. И только Берислав смотрел на все это с легкой понимающей улыбкой, не забывая подносить ложку ко рту. Он все-таки изрядно проголодался.

Через полчаса мать и сын стояли в кабинете главы школы боярина Хотислава. Он уже слышал о случившемся в его школе загадочном событии, и теперь ломал голову, что бы все это могло значить. Он верил в богов, но явленных ими чудес не видел никогда. И вся эта история выглядела крайне подозрительно, учитывая, что этот не по годам крепкий малец был товарищем самого княжича Берислава. Предчувствие боярина било в набат. Определенно, от этого дела тянуло Тайным приказом, а боярин старался от такого держаться подальше. Да и любой нормальный человек в княжестве избегал общих дел с псами государевыми, если для этого была хоть малейшая возможность. А вот заплаканная пара, которая вцепилась друг в друга мертвой хваткой, стояла теперь перед Хотиславом, выражая мимикой своих лиц примерно ничего. У них в этой жизни уже случилось все, что только возможно.

— Так как, говоришь, ты попала сюда? — спросил боярин, а когда прослушал сбивчивый стряпухин рассказ, окончательно уверился в своей правоте.

К демонам все! Не полезет он в это дело. Он видел эту бабу, когда ее привели сюда, но даже разговаривать с ней не стал, отослав сразу на кухню. Мало, что ли у него стряпух из разоренных походами земель? Да через одну!

— И сама княгиня Людмила тебя благословила, говоришь? — уточнил Хотислав. — А ты Богине молилась, чтобы она тебе сына вернула. А на капище тебе боярин Горан посоветовал сходить. Что ж, все понятно...

Баба, стоявшая перед ним, дрожала мелкой дрожью, а ее пальцы свела судорога. Она так вцепилась в руку своего сына, что у него уже кисть синеть начала. Только он не чувствовал ничего.

— Тебе нельзя тут быть, — сказал Хотислав. — У нас тут без мамок живут. Уйти тебе придется, женщина.

— Не губи, боярин, — стряпуха повалилась ему в ноги. — Только ведь сына нашла! Не разлучай нас! Я столько ночей проплакала, когда его вспоминала!

— Да я и не разлучаю, — удивился Хотислав. — На побывку отпускать будем, как всех, у кого родители живы. Я скажу, где у тебя новая служба будет. А пока иди, баба. И пацана своего не задуши. Он задохнется, того и гляди.

Мать с сыном вышли, а Хотислав открыл резной шкафчик с петлями, откуда достал початую бутыль и серебряную чарку. Это дело на сухую не шло никак. Он налил себе почти до краев, выпил одним глотком и довольно крякнул.

— Воина Иржи из шестой роты мне позовите! — крикнул он страже, придя в нужное для серьезного разговора состояние.

— Чудо, значит, сотворить решил, — бурчал он себе под нос. — С живыми людьми наш мальчик решил поиграться! Коготки точит. Что же из тебя вырастет, когда ты в положенные лета войдешь! Подумать страшно! Да как же непросто с детьми государя нашего! А еще княжича Владимира вот-вот пришлют! Нет, я своей смертью точно не помру.

А за дверью его дома на бревне сидела любящая мать, которая обнимала вновь обретенного сына и негромко всхлипывала. Она до сих пор не верила, что это происходит с ней наяву.

— Стой! — Арни с трудом отцепил от себя руки Улрике и поднял за грудки Берислава, который шел к главе школы. Точнее, не шел, а бежал, как и положено воину из молодых.

— Ты сказал, что помолишься за моих близких! — требовательно сказал Арни, тряхнув княжича так, что ноги его оторвались от земли. — Ты святой? Признавайся! Ты как епископ Арнульф? Ты помолился, и моя мать нашлась! Говори!

— Я тут ни при чем! — задушено пискнул Берислав. — Спроси у матери, она тебе все сама расскажет! Она же кричала что-то про Богиню! Не я это, понял?

***

Две недели назад.

Улрике сидела перед самым страшным человеком на свете. Она слышала о нем только жуткие сказки, но сейчас видела перед собой просто кряжистого пожилого мужчину с белоснежной, тщательно расчесанной бородой и спокойным, даже ласковым взглядом. Этот взгляд не мог обмануть ее, она не первый день жила на свете. Это был сам боярин Горан, верный слуга великого князя, который лил кровушку людскую, словно водицу, если в том приключалась нужда. Его именем и именами его детей пугали непослушных ребятишек, заменив ими в этом почетном деле кикимор и леших. Трехголовый змей Гораныч был куда страшнее, чем какая-то кикимора. Кикимора где-то на болотах живет, а братья Горанычи вот они! Крикни «Слово и дело государево», вмиг познакомишься на свою голову. Ведь во все времена, и в любой земле известно, что если по доброй воле идешь к тем, кто охраняет порядок в государстве, то твои неприятности только начинаются.

На воловьей шее хозяина покоев тускло поблескивала серебряная гривна — награда, которую давали тем, кто проявил отвагу в бою. Никаких украшений здесь больше не было. Пустой дубовый стол, массивный и крепкий, как сам хозяин, пустые стены и небольшие окошки, закрытые свинцовым переплетом, куда вставлены кусочки стекла.

Вот ведь роскошь какая, — думала Улрике. И пыль не летит сюда, и холод тоже остается снаружи. Неужто можно зимой в окно выглянуть? Эта несложная мысль так захватила ее, что она даже ткнула локтем стоявшую рядом дочь. Смотри, мол.

Рядом с боярином Гораном, к которому привели Улрике, сидел его сын. Никем другим этот человек быть не мог. Такой же крепкий, с суровым взглядом, с густой бородой, лежащей на могучей груди. Только он попроще был, чем отец. Так же силен, но недалек, прост и понятен. Это Улрике нутром чувствовала. Просто пес. Нет, Пёс государев! Так он себя называл.

— Ты понимаешь словенскую речь, женщина? — спросил у нее боярин.

— Понимаю, господин, — ответила Улрике. — Мы с сербами бок о бок жили. Приходилось понимать.

***

Месяц назад.

Десяток всадников на вороных конях скакал по лесным дорогам, не встречая препятствий. Да и кому бы пришло в голову преградить дорогу княжеским слугам в черных кафтанах с серебряным шитьем и в каракулевых шапках с серебряной же волчьей головой. Впрочем, у того, кто скакал впереди, кокарда блестела золотом, как и шитье на одежде. Серебром же была украшена упряжь его коня, сплошь покрытая чеканными пластинами с выбитыми на них волками. Что все это значило? А это значило, что по дорогам Тюрингии мчали каратели, егеря великого князя Самослава во главе со своим начальником, который прозывался Волком. Лесные охотники, которые научены были бесшумно скрадывать часовых, скакали сегодня при полном параде, а следовательно, дело их было явное, и не тайное. Так оно и вышло.

— Хозяина сюда! И быстро!

Улрике замерла в испуге, разглядывая жутких всадников. Кони черные, одежда черная, взгляды острые, недобрые. Десяток воинов выстроился дугой, окружив вход в «длинный дом», что стоял в богатой деревне на берегу Рейна. Эта земля принадлежала сильному роду, близкому к самому королю. Пять огромных строений, больше похожих на сараи, вмещали в себя под сотню человек. Тут жили семьями, каждая у своего очага, коих в таком доме имелось штук пять. Стены из столбов, вкопанных в землю, были заложены камнями и глиной. Высокая крыша поднималась ввысь на полтора десятка локтей. Там, под самой стрехой, проделана дыра, куда и выходил дым из очагов, покрывая по дороге потолочные балки густыми хлопьями сажи. Так германцы жили везде, за исключением южной Галлии, где франки уже вовсю перенимали римские обычаи.

— Ты хозяин? — спросил Волк у человека, вышедшего из дому.

— А тебе зачем? — глубоко пряча свой страх, ответил старший здесь, крепкий муж лет пятидесяти. Он знал, кто к нему пожаловал.

— Улрике и Леутхайд тут живут? — спросил тот, у кого была золотая волчья голова на шапке. — По ним Слово и дело государево сказано.

— Ну, живут, — гордо подбоченился хозяин, увидев, что на улицу вышло два десятка его вооруженных родственников. Это придало ему смелости. — Служанки мои. Я за них отвечу, по обычаю. Они род свой потеряли, от моего стола кормятся, а раз так, то почитай, почти что рабыни. Если надо чего, вызывай на королевский суд. Тут тебе не Словения, у нас своя власть имеется.

— Да что ж такое-то! — возвел очи к небу всадник с золотым волком на шапке. — Везде одно и то же. Любое говно в своей норе себя королем мнит! Как же утомила меня скудоумная деревенщина! Да когда же я эту бабу проклятую сыщу! Стуга!

Воин, стоявший с краю, резким движением выбросил руку, и из нее вылетели шары на веревке, которые оплели щиколотки мужика.

— Бу! — Стуга одним конским прыжком подскочил вплотную, и хуторянин упал, запутавшись в собственных ногах. Он катался по земле, лапая нож на поясе и чуть не плача от неслыханного унижения. Всадники хохотнули коротким обидным смешком и замолкли. А вот упавшему стало обидно вдвойне, потому что на двор уже высыпали все его домочадцы, которые со страхом поглядывали на жутковатых гостей, от которых веяло безнаказанностью власти, презрением к хозяевам этого места и спокойной уверенностью в своих силах.

— Не балуй! — сказал Стуга, направив на лежавшего на земле человека узкий длинный меч с игольным острием. — Нож в ножны, селянин! Мы Тайного приказа воины при исполнении. Ты с кем связаться решил? Пожалей семью, дурень!

Мужи, которые тянулись на двор отовсюду, выставили вперед саксы, что были длиной почти в локоть. Биться ими тюринги были мастера. Только биться здесь никто не хотел, потому как егеря тоже достали оружие, опустив его острием вниз в знак мира.

— На королевский суд иди, — хрипел человек со спутанными ногами. — По обычаю чтобы...

— Поясняю для скудоумных, — спокойно сказал всадник с золотой кокардой, окинув суровым взглядом притихшую, испуганную толпу. — Я Волк, командир роты княжеских егерей, и срать я хотел на ваши обычаи. Мне нужна Улрике, жена Брунриха, и ее дочь Леутхайд. Они свидетели по важному делу. Я клянусь Мораной, воплощением высшей справедливости, что ей не причинят вреда и наградят, если ее сведения окажутся важными. Коли она сама захочет, то ее привезут назад с почетом. Я все равно ее найду, даже если мне придется построить вас всех в затылок и начать резать пальцы, пока кто-нибудь не заговорит. Ну, вы покажете мне ее добром, или мне уже нужно сжечь этот свинарник?

— Я Улрике, господин, — рослая женщина вышла вперед, раздвинув толпу. — Не нужно никого мучить, и не нужно ничего жечь. В этой жизни и так слишком много крови и слез. Я слышала вашу клятву, и я верю вам. Я поеду, куда скажете, и моя дочь тоже.

— Прошу тебя, почтенная Улрике! — Волк радостно ощерился, показав дыру на месте выбитого зуба, и махнул рукой. Вперед вывели двух оседланных коней. — Мы доберемся до Братиславы за три недели. Вас с дочерью там уже ждут с нетерпением.

***

Разговор был долгим, до того долгим, что Улрике безумно устала. Ей казалось, что этот крепкий старик вывернул ее наизнанку. Он задавал ей вопросы то об одном, то о другом, спрашивая похожие вещи в разное время и разными словами. Она рассказала ему про тот день, вспомнив его по минутам. Она рассказала ему всю свою жизнь до этого дня и после. Хотя... Разве это жизнь? Наконец, разговор был закончен, и боярин сказал ей.

— Ты очень помогла мне, Улрике. Тебя отведут на подворье церкви. Там о тебе позаботятся.

— Спасибо, господин, — смущенно сказала Улрике. — Если можно, не отправляйте меня назад... Лучше здесь дайте службу какую. Я на все согласна, только не туда...

Не к нему..., — последнее она только подумала, не произнеся вслух свою постыдную тайну. Нелегко ей давался хлеб и кров для дочери.

— Как скажешь, почтенная, — серьезно кивнул Горан, и Улрике бросило в краску. Он все понял, но обратился к ней как к свободной германской женщине, защищенной обычаем! Он все понял, но не показал виду. — Я подыщу тебе хорошее место. Сначала поработаешь за еду и кров, а потом мы подберем тебе что-нибудь поприличнее.

Улрике поклонилась и пошла к выходу.

— Да! — услышала она голос боярина. — Ты говорила, что не видела тела своего сына. Так может быть, он жив и просто попал в рабство? Не теряй надежды, женщина! В жизни иногда случается чудо!

— О чем вы говорите, добрый господин? — побледнела Улрике, которая до боли сжала ладонь дочери. Та поморщилась и вырвала руку.

— Ты христианка или веруешь в старых богов? — спросил Горан.

— Крещена, — покраснела Улрике. — Но и богине Фрее тоже приношу жертвы.

— Тогда сходи завтра на капище, помолись Богине, — сказал Горан. — И попроси благословения у княгини Людмилы. Она завтра там будет.

— У княгини? — широко раскрыла глаза Улрике. — Думаете, это поможет?

— Я слышал, что многим помогает, — пожал могучими плечами Горан. — Завтра там от баб беременных не протолкнуться будет. Кого она коснется, рожают легко. Люди так говорят.

— Я пойду! — с безумной надеждой в глазах посмотрела на него женщина. — Я буду всю ночь молиться! Вдруг Богиня вернет мне моего мальчика!

— Что это сейчас было, отец? — требовательно посмотрел на боярина Волк, когда женщина и ее дочь ушли. — Чего мы с этой бабой возимся? Мы тысячи людей опросили, пока ее нашли. Я задницу седлом до костей стер, и люди мои тоже. Я послушал сейчас, о чем ты говорил с ней. Это же чушь собачья, а не дело!

— У тебя допуска нет, — гордо отвернулся Горан. — Не положено тебе об этом деле знать. Слишком уж важное оно, не по чину тебе! Тебе сказали найти, ну так найди и лишних вопросов не задавай.

— А на капище ты ее на кой отправил? — Волк совсем запутался.

— Да потому что я знаю, где ее сын, — не выдержал Горан. — И сама она баба пригожая, лицом чистая, и с понятиями. Я не зря ее тут допрашивал. Подходит она. Теперь понял?

— И теперь не понял, — честно признался Волк.

— Вот потому-то ты до сих пор сын боярский, — с сожалением ответил Горан. — Тебе бы только глотки резать да деревни жечь. А тут дело наиважнейшее! Это тебе не хорватского князя и его семейку поганую извести. Тут ошибиться никак нельзя!

Горан уставил вверх указательный палец и торжественно продолжил.

— Заказ у меня! Из дворца! Служанка самой княгине Людмиле требуется. И не абы какая, а чтобы верная была, как собака. Чтобы как Ада была у княгини Марии. А где я ей такую найду? Людишки-то вокруг все больше дрянь! За медный грош мать родную продадут! Ну, вот я два этих дела и совместил. И поручение князя выполнил, и хорошую служанку княгине нашел. Туго ты все-таки соображаешь, сын. Учишь вас, учишь, ну хоть бы что из той науки в голову зашло!

А потом Горан со вкусом повторил фразу, которую не раз слышал от самого князя.Она ему ужасно нравилась, потому как вводила слушателей в священный трепет своей глубочайшей мудростью.

— Учитесь, олухи, работать в режиме многозадачности!

Глава 28

12 декабря 639 года. Окрестности городка Ринокурра (современный эль-Ариш, Египет).

— Ну, теперь-то ты готов взять в руки письмо халифа, Амр ибн-аль Ас?

Гонец смотрел недобро, понимая всю глупость своего положения, но сделать ничего не мог. Хитрый старик всеми возможными способами уклонялся от получения письма. Он заявил, что откроет его позже, когда остановится на ночлег. Ведь читать послание повелителя правоверных на ходу — это ужасное неуважение. И вот прямо сейчас Амр ибн аль-Ас протянул руку и прижал с благоговением свиток ко лбу и к сердцу, а потом поцеловал печать. Ни один, даже самый большой злопыхатель не обвинит его в недостаточном почтении к халифу Умару ибн аль-Хаттабу и его воле. Все приличия были свято соблюдены.

— Если ты еще не перешел границу Египта, то немедля вернись назад. Такова воля повелителя правоверных, — закончил читать письмо Амр и торжествующе посмотрел на гонца. — Вот видишь, я уже в Египте, а значит, халиф не запрещал мне эту войну. Ты можешь ехать назад.

— Я говорил с ним, — настойчиво произнес гонец. — Он считает, что эта война губительна для нашего дела. Наследник Святослав готов к ней. А то, что мы стоим у руин египетского городка, еще ничего не значит. Они сами сожгли его, чтобы укрепить свою оборону.

— У меня восемь тысяч воинов, — хищно оскалился Амр. — Сначала я хотел привести только четыре, но отправил дары шейхам Йемена, в племя акк. Они дали больше людей, чем я хотел привести сначала. Воистину, с четырьмя тысячами на такую большую страну пойдет только безумец(1).

— Ты и есть безумец, — ответил гонец и показал рукой куда-то вдаль. — Видишь вон того всадника? Он скачет на закат. А это значит, что твое появление уже не тайна для них.

— Мы возьмем эту страну, — упрямо сказал Амр. — Копты ненавидят румов, а румы презирают коптов(2). Я знаю эти земли, посланник халифа, и я принесу победу.

— Я передам это повелителю, — спокойно ответил гонец. — Но в случае неудачи лучше бы тебе погибнуть, как мученику, потому что рай на земле тебя точно не ждет.

Через четыре дня войско арабов подошло к Пелузию, городу, что был тем самым замком к Египту, который открывали все, кто шел завоевывать эту страну. Но сейчас все было не так. И многоопытный Амр мрачнел на глазах, разглядывая пограничную крепость.

— Они сожгли все дома за стеной, — бурчал он. — Они засыпали все колодцы. Здешняя вода — полное дерьмо! Аллах милосердный, помоги нам.

Тем не менее, он дал команду, и его войско начало разбивать лагерь в двух перестрелах от стены. Крепость отсекли и от порта, и от реки, грамотно и методично обкладывая ее постами и отрядами, разбитыми на племена. Каждое племя ставило свое знамя, как делалось всегда.

— Или я совсем стар, или раньше стены были ниже, — удивлялся Амр, который разглядывал город, где явно шла деловитая суета. Особенно живо было в районе башен, но командующий так и не понял, что же там происходит. Надо послать парламентера.

— Эй! — перед стеной гарцевал всадник, который махал пучком веток. Он орал на ломаном греческом языке. — Переговоры! Главного зови!

— Чего тебе? — на стену вышел словен лет сорока с вислыми усами, бритым подбородком и серебряной гривной на шее.

— Во имя Аллаха милостивого предлагаем сдать город, — заорал всадник. — Мы клянемся, что дадим вам уйти с оружием, а жители сохранят свое имущество и честь своих женщин. Те из них, кто захочет уйти, уйдет, и их не тронут. Остальные будут платить джизью, и мы дадим им свою защиту.

— Подставь задницу своему верблюду, мужеложец, пожиратель ящериц, убивающий собственных дочерей! — крикнул словен и ушел со стены. Он исчерпал свои познания в арабском языке, потому как не понимал его вообще. Эту фразу он выучил специально, долго и тщательно полируя все оттенки произношения.

На этом переговоры закончились, и парламентер провел ребром ладони по горлу, показывая часовым на стене всю серьезность будущих намерений. Он поскакал в сторону лагеря. Сказанное было очень обидным, и он оскорбился не на шутку. Началась осада...

***

Две недели спустя.

Мирный пейзаж, где лагерь был похож на сонное царство, ничуть не напоминал о войне. Шатры бедуинов чередовались с хижинами из веток. Земледельцы из Йемена были более привычны к таким жилищам. Воины скучали. Они собирались в кучки, рассказывая сказки, похваляясь военными подвигами и передавая сплетни, которые успели услышать в Газе и Рафахе.

Молодежь собирала верблюжий кизяк, лучшее топливо, какое только можно придумать для людей пустыни. Воистину, верблюд — бесценный дар Аллаха! Он дает мясо, молоко и шерсть. Он невероятно вынослив и пьет впрок. Ко всему прочему, верблюжий кизяк сух, как песок пустыни. Он почти лишен воды и горит ровным жарким пламенем, согревая хозяина холодными пустынными ночами. А еще, верблюд питается жалкой пустынной растительностью, даже колючками, которыми брезгуют другие животные. И только люди Аравии во всем превосходят верблюдов. Они выносливы, бесстрашны и храбры. А новая вера, что зажглась в их сердцах, потушила страх смерти, сделав ее желанной. Ведь тот, кто погибнет, воюя за ислам, попадает прямо в рай. И там уж точно будет лучше, чем здесь, на заросшем тростником топком берегу нильского рукава.

Дни тянулись за днями. Испытанные воины, привыкшие месяцами ждать, когда из ворот крепостей выйдут на бой оголодавшие неверные, учили уму разуму молодежь, пришедшую в свой первый поход. Тем не терпелось пойти в бой.

— Да ты на стены посмотри, дурья твоя башка, — снисходительно говорил прокаленный солнцем воин, щуря окруженные сеткой морщин глаза. — Дерева нормального тут нет, лестницы делать не из чего. Неверные даже дома вокруг пожгли. Сразу видно, что они толк в войне знают.

Он подкинул еще кизяка в костер, отчего тот снова разгорелся, жадно накинувшись на новое топливо. Яркие языки пламени осветили лица воинов, пристально вглядывающихся в огонь. Что еще делать поздним вечером, когда вот-вот уже спать? Смотреть на огонь и болтать. Больше и нечего, ведь ночи в это время темные и совсем нежаркие, пробирающие порой до костей. Да и ветер, дующий с моря, изрядно холодит по утрам.

— В Газе говорили, что префект Святослав мальчишка еще, — вопросительно смотрел на него воин. — У него вроде бы даже борода еще не растет.

— Тут воины бороды бреют, — пояснил старший. — Неверные, что с них взять. Муж и без бороды — это ведь позор немыслимый. Аллах накажет их за это. Давай спать!

— А долго нам еще так сидеть? — спросил молодой, подсовывая под голову свой хурджун с немудреным добром.

— Да пока неверные все припасы не съедят, и на бой не выйдут, — сонно ответил старший. — Мы под Иерусалимом так четыре месяца сидели, пока сам халиф не приехал. Вот это скука была!

— Да тут тоже невесело, — разочарованно сказал юноша. — Я думал, здесь будут сражения, добыча и бабы! А тут пустыня, мутная река и море.

— Успеешь еще навоеваться, — рассудительно сказал воин, перевернувшись на другой бок. У него под головой было седло. Воин услышал какой-то хрип и переспросил. — Чего сказал?

Он так и не дождался ответа, а перевернувшись обратно, грязно выругался. Стрела, пущенная навесом, ударила заснувшего мальчишку прямо в висок. Он так и умер во сне, с мечтательной улыбкой на губах, представляя себе сражения, горы добычи и визжащих под ним баб...

— А, демоны! — выругался воин, который рывком сбросил мертвое тело с хурджуна и поднял суму, набитую тряпьем, над своей головой. И вовремя, потому что в нее незамедлительно воткнулась еще одна стрела.

Лагерь вмиг стал похож на разъяренный улей. Воины вскочили, схватив оружие и встали по родам. Щиты на руке подняты вверх, чтобы закрыться от смерти, летящей с неба. Всадники седлали коней, чтобы погнаться за тенями, которые ушли в сторону реки.

— Стой! — орали вожди. — Куда? Там засада! Вас перебьют из тростника!

Всадники, которые понемногу приходили в себя, уводили своих четвероногих друзей подальше от пустыни, ведь несколько коней были ранены и теперь жалобно, с укоризной смотрели на своих хозяев. Вожди были опытными воинами, а потому лучники-нубийцы, притаившиеся в зарослях на берегу реки, разочарованно сплюнули и поплыли на другой берег, толкая веслом узкие травяные лодчонки. Они придут сюда завтра...

***

Теперь лагерь пришлось отодвинуть и от реки тоже. Стрелы летели каждую ночь, лишая сна, изматывая и превращая осаду из ожидания сражения в ожидание бесславной смерти. Нет чести в том, чтобы поймать подлое жало или камень из пращи, когда ты спишь. Конники теперь патрулировали окрестности непрерывно, и лишь изредка самые отчаянные нубийцы подъезжали прямо к лагерю, насмехались над арабами и уходили в ночь, колотя пятками бока своих лошадей. Стремян они не знали.

— Амир, — командующей кавалерией почтительно склонил голову. — Воины злятся. Черные всадники подъезжают, осыпают нас стрелами и безнаказанно уходят. Долго мы будем это терпеть? Мы гибнем понапрасну и боимся ответить, словно слабые женщины.

— Что ты предлагаешь, Али? — спокойно посмотрел на него Амр. — Погоню?

— Погоню, амир, — хищно усмехнулся тот. — Наши кони лучше. Мы проучим этих голодранцев. Я клянусь!

— Хорошо, — кивнул после раздумья Амр. — Но ты изучишь каждый холм впереди и каждый куст. Это засада, я чувствую это.

— Не беспокойся, амир, — кивнул тот. — Я знаю, что нужно сделать. И где они устраивают засады, я уже тоже знаю. Я нашел все удобные места, их немного. Они истоптаны так, что туда уже ведут настоящие дороги. Эти люди хорошие воины, но они чужие в пустыне. Они пытаются воевать с нами там, где мы сильнее. Они не слишком умны, амир.

***

В то же самое время. Братислава.

Владимир зашел в полутемную казарму, что освещалась лишь тусклой лампой и отблесками из зева печи, прикрытого дверцей. Он вошел в положенный возраст и, несмотря на мольбы матери, был отправлен в Сотню, как и его старшие братья. Мама почему-то в последний момент пустила слезу, пытаясь доказать отцу, что раз он не наследник, то и незачем его с чернью безродной ровнять. Пусть во дворце растет и уму-разуму набирается. Отец тогда долго колебался, ведь мать всегда его уболтать умела. И в самый последний момент он вызвал его и спросил в лоб:

— Это твоя судьба. Выбирай, сын!

— Отец, я поеду в сотню, — ответил он тогда. — Я не хуже своих братьев.

Мама заревела тогда в голос, и даже впервые в жизни подзатыльник ему дала. Ведь они обо всем уже договорились, и даже речь заготовили. Он не стал с ней спорить тогда, чтобы не слушать бабские бредни. Он согласился для вида, но сделал так, как сам посчитал нужным. А она... А она смотрела на него с непонятным опасением, словно видела впервые.

— Молодец, сын, — усмехнулся князь. — Дай я тебя обниму!

Он облапил его и шепнул в ухо тихонько, чтобы мать не слышала.

— Ты бы все равно поехал, но я хотел, чтобы ты сам это решение принял. Мать трясется над тобой, потому что ты один у нее.

Он и, правда, был у нее один сын, ведь сестры Радегунда и Власта защитить ее не смогут. Радегунде десять, а Власту мама родила две недели назад. Так он и оказался здесь, за высоким тыном, всего в миле от того места, где жил еще недавно. В смысле, жил зимой. Летом его в кочевье отправляли, коней пасти.

— О! Новенький!

С лежанки поднялся переросток, неведомо как попавший в восьмую роту. Лет десять, а то и все одиннадцать. Он своих годов не знал, да и откуда это может знать безродный сирота, которого сплавили из лесной веси за дурной нрав. Такие имени отца и матери не знают, зато волосяным силком возьмут зайца и набьют себе на обед рыбы острогой, сделанной из кривой палки. Обычный лесовик-словен, каких много. Не слишком умный, зато сильный и выносливый, словно тур.

— Чего уставился? — радостно оскалился переросток, обнажив редкие кривоватые зубы. Красотой лесные боги его обделили. — Вон метла. Бери и мети. Ты новенький, значит твоя очередь.

— А ты кто такой? — осторожно поинтересовался Владимир, быстрым взглядом окинув казарму. — И почему приказы раздаешь?

Три десятка мальчишек разглядывали его с любопытством, как диковинную зверушку. Разглядывал их и Владимир. Этот слабак, этот тоже... И этот... Он их легко уделает. Этот крепыш, но смотрит с благожелательной насмешкой. Не опасен... Этот смотрит зло, на заметку его. Два близнеца со скошенными черепами. Знакомые морды... Хотя, все они, косоглазые, на одно лицо... А противник старше, и на голову выше. Высокий, худой, нескладный на вид. Последнее впечатление было обманчиво. Парень явно не дурак подраться, и очень силен. Да! Серьезную опасность представляет только один, и он стоит прямо напротив него.

— Я Шишка, — навис над ним парень. — И в этом взводе я шишку держу. Гы-гы! Так что я сказал, щегол, бери метлу и мети. Не то я тебе сейчас бока намну.

Вместо ответа Владимир ударил его ногой в пах, а когда Шишка согнулся, воя от невыносимой боли, ударил его ладонями по ушам, отчего тот закатил глаза и затих. Шишка лежал, скрючившись, и негромко скулил, а казарма взорвалась негодующими криками.

— Ты чего творишь!

— Так нельзя!

— Не по обычаю!

— Ты чего, сволочь, по яйцам бьешь???

Владимир окинул глазами орущих и наливающихся гневом мальчишек, которые столпились вокруг него, потрясая кулаками.

— Нельзя? — примирительно поднял он руки перед собой. — Не по обычаю? Ну, что же вы, парни, сразу не сказали? Я же не знал!

— Мы тут по правилам деремся, новенький! — вперед вышел крепыш, которого Владимир до этого счел не опасным. — И лучше бы тебе их усвоить, иначе мы тебя всеми поколотим. В пах бить нельзя. Кто такой? Как зовут?

Шишка внизу зашевелился и попытался подняться, а Владимир ударил его пяткой по башке, наступил на горло и ласково так сказал.

— Я не разрешал вставать, сучье отродье!

— И лежачих у нас бить тоже нельзя, — спокойно сказал крепыш. — Убери ногу с его горла.

— Я Влад! — спокойно сказал Владимир, но ногу с горла противника не убрал. Напротив, нажал сильнее. — Как «владеть», только Влад. Вы думаете, я не умею честно драться? Еще как умею. Любого из вас на бой вызываю! Прямо здесь и сейчас. Рассказывайте, какие у вас тут правила.

Владимир обвел мальчишек взглядом, но его вызова никто не принял. Наоборот, многие отводили глаза. Два степняка, стоявшие позади, переглянулись, и один из них шепнул другому.

— Помнишь его, брат?

— А то! Мы тогда у кочагиров гостили. Это какая-то дальняя родня хана Шебы.

— Получается, он младший брат Юрука из седьмой? В смысле того, кто именем Юрука назвался. Он еще собаку зарезал...

— Да получается так...

— Не будем с ним драться. Ну, его. Вдруг он тоже на голову больной.

— Остальным скажем?

— Только сыновьям всадников. Земляные черви пусть сами узнают, кто на наши головы свалился.

— Ага, точно!

Одинаковые, словно два карася, мальчишки развернулись и пошли на свое место. Лежанка одна, а вместе спать теплее. Ведь отбой уже совсем скоро.

— Пойдем, родной, я на койку тебя положу! — Владимир бережно поднял согнувшегося от боли Шишку и осторожно повел его на лежанку.

— Слушай сюда, деревня, — прошипел он ему в ухо, когда Шишка, у которого перед глазами еще плыли разноцветные круги, уставился на него осмысленным взглядом. — Еще раз в мою сторону косо посмотришь, просто не проснешься утром. Я тебе ночью глотку перехвачу. Ты что думаешь, быдло черноногое, я тут по вашим правилам жить буду? У меня свои правила. Понял?

— Да кто ты такой? — едва слышно прохрипел парнишка, на лице которого появился немалый испуг. Горло еще плохо слушалось его. — Ты из богатеньких, что ли?

— Ты даже не представляешь, насколько,- криво усмехнулся Владимир. — Но это будет наша с тобой тайна. Если хочешь жить хорошо и сытно, будешь служить мне. Моргни, если понял.

Шишка испуганно моргнул, а Владимир покровительственно потрепал его по щеке.

-Вот и молодец! Умный мальчик. Я так и знал, что мы с тобой поладим.

1 В реальной истории Амр ибн аль-Ас вышел из Палестины с отрядом в 3,5 — 4 тысячи человек. После взятия Пелузия к нему примкнули племена синайских бедуинов, а потом подошла подмога под командованием аз-Зубайра, двоюродного брата Пророка Мухаммеда. Позже к нему присоединились отряды египтян-монофизитов. Так что мнение о том, что Амр ибн аль-Ас завоевал пятимиллионный Египет с такой крошечной армией, является глубоко ошибочным.

2 Копт (или кубт) — так арабы называли коренных египтян. Румами называли всех других ромеев, особенно греков.

Глава 29

Январь 640 года. Окрестности Пелузия.

Айсын вглядывался в предрассветную тьму. Вглядывался и вслушивался. Арабы должны погнаться за обнаглевшими до крайности нубийцами. Иначе просто не могло быть. Игра затянулась. Пелузий в осаде уже месяц, и арабы не собираются снимать ее. Летучие отряды легкой конницы устраивали обстрелы, находя бреши в графике патрулей. Этих брешей с каждым днем становится все меньше. И все чаще конницу египтян прогоняют от лагеря прочь, не давая приблизиться на расстояние выстрела. Впрочем, арабы, конечно, двужильные, но они не могут не спать целыми ночами. Они не могут безостановочно патрулировать огромный лагерь. И они должны что-то есть. Тут, в округе еды нет, а значит, запасы проса, фиников и сушеного мяса скоро должны закончиться. Старик Амр не станет посылать за едой в Палестину, он не захочет унижаться перед Муавией. Он должен взять ее здесь, как положено воину. Но он пока медлит. Опытный воин понимает, что отряды, которые пойдут за зерном, просто перебьют поодиночке.

Каменистая желтоватая земля была сейчас покрыта сочной травой, ведь Нил только-только вошел в свои берега, напитав влагой прокаленную солнцем пустыню. Заросли акации, которая только и выживала в этих суровых местах, укрыли своими ветвями немалый отряд. Это дерево всегда росло вдоль вади, сухого речного русла, что наполнялось только во время редких здесь дождей. Это лишь для пришельца пустыня ровная, как стол. Она изрезана балками, каменистыми оврагами и следами ручьев, что текли здесь когда-то. Тут и там разбросаны урочища неприхотливой местной растительности, которая жадно тянет воду, пытаясь напиться впрок, чтобы пережить палящее лето. И таких урочищ здесь была уйма, и все они пестрели яркой густой зеленью, такой чужой и редкой в этих неприветливых местах. Тут-то, в трех милях от Пелузия, и ждал конный отряд под командованием турматарха Айсына. Он пошел в этот рейд сам, пытаясь понять нового врага, незнакомого, умелого и бесстрашного.

Легкая дрожь земли передалась Айсыну через гладкий шелк конских боков. Скачут! Он поднял руку. Две сотни всадников-болгар вскочили на коней, натягивая луки. Они ударят в тыл арабам, которых свяжут боем полсотни нубийцев. Таков был план, и этот план осуществился прямо сейчас. Нубийцы, которые подошли к самому урочищу, повернули вдруг коней и с истошным визгом бросились на арабов, потрясая копьями.

— Рано! — сказал Айсын, удерживая своих всадников. — Рано... Рано... Вперед!

Две сотни болгар вырвались из зарослей, натягивая луки. Их стрелы полетели в арабов, и те начали валиться под копыта собственных коней. Полусотня мусульман, вооруженных копьями и мечами, не соперник двум сотням болгар и нубийцев. Луков у них было мало, да и били арабы из них куда хуже, чем люди степи.

Айсын, в короткой кольчужной безрукавке, едва уклонился от удара копья, которое лязгнуло железом по железу, и рубанул с оттяжкой замотанного в бурнус всадника с горящими нездешним блеском глазами. Всадник, баюкая разрубленную руку, упал на гриву коня, а лицо его стало серым, с землистым оттенком. Арабам не продержаться! Уж слишком их мало! Веселый, пьяный кураж затянул Айсына вглубь схватки, где он, потомок многих поколений степных аристократов, рубил, топтал и колол... И лишь конские бока, которые вновь передали его коленям дрожь земли, заставили его повернуть голову.

— Отходим! — хрипло заорал он. — Быстро! Быстро!

Лава арабских конников полумесяцем охватывала поле боя, и Айсын с горечью осознал, что это не он готовил засаду. Засаду готовили на него. И он видел абсолютно ясно, что его две сотни сейчас просто втопчут в землю, потому что... Потому что он просто молокосос и самоуверенный дурак, который посчитал себя умнее, чем он есть на самом деле. Именно эта мысль мучила его, когда полумесяц врезался своим центром в толпу болгар, многие из которых в горячке и не заметили, что попали в западню. Крылья же полумесяца начали разворачиваться вперед так, словно хотели задушить воинов Египта в своих объятиях.

— Уходим! — орал Айсын, снова дернув из колчана лук. У них всего один шанс. Всего один. Только в этом люди степи превосходят людей пустыни.

Его слышали единицы, только те, кто был рядом. Огромная масса людей и коней разворачивалась медленно, слишком медленно, скованная боем с полусотней смертников-арабов, многие из которых уже попали сегодня в рай. Многие из них стали сегодня мучениками, чтобы не дать уйти врагу. Кое-кто из воинов Айсына ввязался в сражение, уже понимая, что это бессмысленно. Они гибли на глазах, потому что арабы бились умело и зло. Легкая конница редко вступает в ближний бой. Ее оружие лук и стрелы. У самых богатых всадников есть меч с клеймом мастера Лотара, у состоятельных — клинок местной выделки, а остальные обходились обычной булавой. Булава зачастую была просто выточенной из крепкого дерева дубинкой. А потому, когда ударили арабы, то лишь резвость коня могла спасти такого воина.

Айсын повел остатки своего отряда на прорыв, засыпав стрелами фланг арабского войска. То самое острие полумесяца, которое вот-вот готово было замкнуть кольцо окружения. Там, сзади, еще отчаянно резались нубийцы, которые надели на руку легкие круглые щиты. Они не смогли уйти, волны врагов уже захлестнули их. Свирепые жилистые парни в бою на копьях не уступали арабам, но их кони были куда хуже. Коренастые кобылки мусульман, немыслимо резвые и выносливые, с задорно поднятыми хвостами, наскакивали на них, слепо повинуясь хозяину, а потом отпрыгивали в сторону, не давая ответить. Чудно! Арабы не любили воевать на жеребцах. Но и этому было свое объяснение. Кобыла, как и любая женщина, куда выносливей мужчины. А потому арабы, искушенные в искусстве такой войны, измотали отважных нубийцев, перебив их всех до единого. Перебили они и болгар, которые не успели ускользнуть вовремя, и не меньше сотни их было изрублено, пока Айсын собирал остатки своих людей. Огромная масса всадников уже разворачивалась в его сторону, выстраиваясь для погони. Арабские лошади куда резвее и выносливее степных коней, непривычных к сухому воздуху и песку, забивающему нос. Они не дадут уйти остаткам его отряда.

— Держать двадцать шагов! — крикнул Айсын. — Уходим на юг!

— Почему не по руслу старой реки? — удивились воины. — Мы же шли там!

— Там нас уже ждут! — крикнул Айсын, спуская тетиву лука в самого первого всадника, который приблизился на расстояние выстрела. Рубаха из домотканой верблюжьей шерсти — плохая защита от стрелы, и всадник упал на круп лошади, всплеснув руками, словно в удивлении. С такого расстояния сын степи не промахнется, даже если ему придется развернуться назад, стреляя на полном скаку. Арабы так не умели, и это была последняя возможность уцелеть.

Болгарские всадники уходили в сторону от той дороги, по которой пришли. Они пойдут по широкой дуге, подпуская арабов на расстояние выстрела. Те уже выстроились для погони, поставив вперед всадников на самых резвых конях. Они измотают болгар, навязав им свой темп. А потом из арьергарда подтянутся те, кто берег своих коней, и гонка начнется снова. Те же, кто до этого скакал первым, уйдет в тыл, давая лошади отдых. Три-четыре таких волны, и кони болгар просто падут от усталости. Это понимали все. И все знали, что нельзя допустить две вещи! Нельзя позволить прижать себя к зарослям у реки и нельзя позволить загнать себя в русло вади, по которому они пришли. Айсын оказался прав. Там, уложив своих верблюдов, уже стояла на одном колене пехота, подняв копья. Так с незапамятных времен делали римские легионеры, когда ждали своей очереди пойти в бой. Так делают и арабы, которые стояли с римлянами в одном строю сотни лет кряду. Десять шеренг ветеранов для легкой конницы совершенно непроходимы. Ведь от стрел защищают большие плетеные щиты, а грудь обезумевшего от скачки коня примет острие копья, которое воин упрет в землю. Но даже это случается исключительно редко. Лошади болгар, увидев лес копий, просто начнут замедлять ход, не слушая всадников, а в это время сзади подойдет конница арабов и раздавит их своей массой. Воинам Египта не уйти из сухого русла, потому что стены его почти отвесны.

Именно эта картина ярко вспыхнула в изуродованной голове потомка многих ханов, и он повел своих всадников кружным путем, сберегая дыхание коней. Двадцать шагов! Держать на расстоянии выстрела! Не ближе! И бить наверняка! И пусть Великое небо спасет сегодня своих сыновей! Они принесут ему богатые жертвы. Если останутся живы...

***

В то же самое время. Братислава.

Рождество и Новый год с каждым разом отмечали все веселей и затейливей. Если раньше все сводилось к банальной пьянке и набиванию брюха, то теперь в городе появились скоморохи, мимы и даже бродячая труппа индусов, которая приехала с гастролями из Александрии. Бедолаги, которым надо было как-то жить, собрались в вместе и поехали на гастроли, собирая по пути все ярмарки, боярские усадьбы и даже купеческие свадьбы. А как они могли пропустить Новый Год в столице, когда мающиеся от зимнего безделья горожане так охочи до зрелищ? Здание театра, который все еще был деревянным, не пустовало ни вечера. Сегодня давали трагедию, завтра народ валил на выступления йога или факира, а послезавтра полуголые танцовщицы соберут полный зал и зажгут под жадными взглядами вожделеющих экзотики бояр и купцов. Так они рассчитывали дотянуть до лета, чтобы потом, поднявшись вверх по Дунаю, посетить Вену, Драгомиров и Новгород, где как раз целый месяц будет бушевать Большой торг.

Этот год станет особенным. Впервые специи пойдут из Индии, минуя старинные пути. Не получит своих обычных доходов Персия, недосчитаются своих денег купцы из Йемена и Мекки. Изрядно потеряет казна Константинополя, ведь именно там раньше оседали главные потоки пряностей, а вовсе не в Тергестуме, как теперь. Именно Тергестум на глазах становится главным перевалочным складом заморских товаров, а вовсе не столица ромеев, как раньше. И такие тектонические перемены в потоках специй и золота не останутся незамеченными. Ну год, ну два, ну три... А потом даже до самого недалекого дойдет, что с этим нужно что-то делать.

— Думается мне, государь, что мы пытаемся проглотить кусок больше рта, — хмуро сказал Звонимир, а Горан согласно кивнул. Он тоже умел анализировать поступающую информацию.

— И за меньшее войны начинали, — кивнул он снова. — Еще года два, и Ираклий на нас пойдет. У него просто выбора не останется.

— А потом арабы ударят всей силой, — поддержал Звонимир. — Им этот канал как кость в горле будет. Там же все купцы разорятся. От Йеменской Аданы до Антиохии. Халиф не потерпит этого. Он не для этого весь Восток в один кулак собрал.

Серьезный разговор в очередной раз прервал грохот двери, которую распахнула торжествующая княжна Видна, что стрелой подбежала к отцу, оставив няньку бледнеть у входа.

— Опять? — укоризненно посмотрел на служанку Самослав, обнимая пятилетнюю дочь, вцепившуюся в него мертвой хваткой.

— Прости, княже, — белыми от ужаса губами прошептала баба. Князя она опасалась не слишком, а вот боярина Горана, сидевшего тут, перепугалась до колик. — Да рази ж удержишь ее светлость? Ну, чисто пардус охотничий бегает. Не угнаться за ней никак.

— Ладно, — махнул князь рукой. Он уже привык к чудачествам дочери.- Свободна. Я ее сам к матери отведу. Вот ведь непоседа!

— На горку хочу! — громко сказала княжна, не обращая внимания на бояр, хмыкающих в усы. — Ты обещал, что на санках меня покатаешь!

— Давай тебя мама покатает? — совершенно серьезно спросил Самослав. — Я занят немного. А, дочь?

— Ты обещал! — возмущенно посмотрела на него Видна. Огромные голубые глазищи, непонятно как поместившиеся на ее кукольном личике, выражали недоумение и обиду. — Тебя молния убьет, если не пойдешь! Мама говорит, что тех, кто обещает и не делает, молния убивает! Я не хочу, чтобы тебя молния убила! Я хочу живого тебя, медовое пирожное и покататься на санках!

— Тогда сиди тихо, как мышка, — серьезно сказал ей Самослав. — Если до конца разговора не произнесешь ни звука, мы пойдем с тобой на горку.

— Угу, — промычала княжна и крепко прижалась к его груди. Это была их игра, и ее правила она знала. Она не скажет теперь ни слова, и не пошевелится даже, чтобы не помешать серьезному разговору.

— Ираклий никуда не пойдет, — покачал головой Самослав, вернувшись к беседе. — А вот арабам да, этот канал не понравится. Им придется либо всей силой обрушиться на Египет, либо проложить сухопутный коридор в Индию через Парс и Макран. Наша задача — направить их именно по второму пути.

— Морем путь дешевле и быстрее, государь, — испытующе посмотрел на князя Звонимир. — Да и Персия еще сильна.

— У нас выхода нет, — покачал головой Самослав. — Если отдадим Египет, наши внуки будут арабов под Братиславой встречать. Они усилятся неимоверно. Через пятьдесят лет все море под ними будет, а мы снова нищими лесовиками без торговли станем.

— Да быть того не может! — Звонимир откинулся на спинку стула, не скрывая изумления. — Халиф Умар говорит, что человек в море — все равно что червь на доске, несущейся по бурной реке.

— Ему на смену придут другие, — пожал плечами Самослав. — Не такие, как он. Продуманные, жадные и радеющие больше о заработке, чем о вере. Умар, что ни говори, свято верит в то, что делает. Вы понимаете, почему арабы побеждают?

— Не слишком, государь, — поморщился Звонимир. — Ничего в них такого особенного нет. Халид ибн аль-Валид как полководец необыкновенно хорош был, но его больше нет, а натиск арабов все равно продолжается. Они колотят ромеев с персами в хвост и в гриву.

— Любая идея, — пояснил князь, — даже самая странная и непривычная, оживает, как только люди становятся готовы за нее умирать. Понимаешь, Зван? Мусульмане готовы умирать за то, во что верят, и потому побеждают.

— Может, боярина Деметрия в Египет послать? — испытующе посмотрел на князя Горан. — Там не все гладко, княже.

— Если пошлем туда Деметрия, то это будет победа Деметрия, — отрезал Самослав. — Мой сын — наследник. Ему править. А значит, и побеждать должен он сам.

— Тебе видней, — согласились бояре. — Но своих людишек мы в Александрию все равно пошлем. Человека три-четыре. Мы их там чиновниками поставим. Там много еще нестроений, государь. Особенно в войске. Египтяне с ромеями грызутся, даны простых людишек обижают... Много жалоб поступает на их самоуправство. Наглеют северяне. Чувствуют, что нужны нам. Так что пошлем туда людей!

— Посылайте, — кивнул князь. — У меня на сегодня все! Пойдем, дочь!

— Я тоже к княгине иду, государь, — сказал Горан. — Служанку она заказывала. Так я ей целых двух нашел. Чистое золото, а не бабы.

— Ну, нашел и нашел, — равнодушно ответил князь. — Мне-то зачем про это рассказываешь?

— Так это именно этих баб мы по твоему поручению искали,- ответил старый боярин, когда они шли по коридорам дворца. — Всю Тюрингию перетрясли, Баварию и Норик. Мои люди задницы до мослов сбили, пока нашли их.

— Эти, что ли? — князь удивленно посмотрел на двух здоровенных женщин, ростом чуть повыше его самого, что переминались с ноги на ногу у входа в покои княгини Людмилы. — Однако!

Мать и дочь надолго притянули его взгляд. Высокие, крепкие, кровь с молоком, довольно приятные на вид. Матери чуть больше тридцати, дочери — лет пятнадцать-шестнадцать. Простоволосые, с крупными, натруженными ладонями. У обеих румянец во всю щеку и арбузная грудь, рвущая тугую ткань рубахи.

— Ну, пойдем, что ли, — хмыкнул Самослав, когда обе женщины склонились перед ним. У него родилась интересная мысль.

Он прошел в покои жены, занимавшие целое крыло дворца. Служанки и няньки, встречавшиеся по дороге, застывали на месте, присев в поклоне и щипком приподняв подол платья. Улрике и Леутхайд с изумлением оглядывали женщин в белых чепцах, замерших в одинаковых позах, словно неживые, и изрядно заробели. А когда вошли в покои княгини, то заробели еще больше. Не каждый день увидишь, как стены комнаты затянуты обоями из переливчатого, расшитого цветами шелка. Они и платьев-то таких красивых сроду не видели, а тут стены...

— Государь муж мой, — Людмила склонила голову, не поменявшись в лице. Ледяную правильность ее черт нечасто искажали чувства. Она не пускала их наружу, делая это лишь изредка, и не при посторонних.

— Я дочь привел, — сказал Самослав. — А Горан привел новых служанок.

— Я просила одну, — удивленно посмотрела на женщин княгиня. На ее лице появилась задумчивость. — Я помню тебя! Ты просила Богиню, чтобы она вернула тебе сына.

— Богиня вернула мне его! — преданно посмотрела на нее Улрике. — Ты коснулась меня, и она вернула мне моего мальчика. Позволь служить тебе, госпожа.

— Что в тебе такого, чтобы я приблизила тебя? — Людмила чуть наклонила голову, изучающе разглядывая женщину, которой едва доставала до подбородка.

Вместо ответа Улрике подошла к столу, на котором стоял серебряный кубок. Она сдавила его в кулаке и чуть погодя разжала ладонь, демонстрируя уродливый комок металла.

— Да что ж ты творишь, глупая баба! — Горан даже крякнул от огорчения, зато князь расхохотался в голос, разглядывая изумленное лицо жены и расстроенное — старого боярина. Он так долго искал служанку, а она, дура такая, княжью посуду портит.

— Она мне подходит, — к Людмиле вернулось самообладание, а лицо вновь стало неподвижным, словно прекрасная маска. Именно такой ее и видели горожане, отождествляя с Богиней.

— А ты так сможешь? — князь, утирающий слезы, посмотрел на смущенную Леутхайд. Та зарделась и мелко кивнула в знак согласия.

— Кубок мне притащите! — крикнул князь и, когда его принесли, протянул девчонке. — Давай!

Леутхайд смяла кубок в неряшливый комок, но князь больше не смеялся. Его лицо стало задумчивым, словно он вспоминал что-то...

— Грамотна? — спросил он у девчонки. Та отрицательно покачала головой.

— К себе ее возьмешь, — сказал он Людмиле. — Полдня у тебя служит, полдня учится.

— Чему учим, княже? — уточнил Горан.

— А помнишь, как Добряту учили? — спросил Самослав. — Вот прямо так и учите. В школу ее поздно отдавать, да и не нужно это. Грамматика, история, география, медицина. Немного риторики. Вот прямо завтра и приступайте. Не будем время терять, у нас его и так немного. Ах да! Научите ее из лука стрелять и ножевому бою. Хотя бы основам.

— Да когда же она мне служить-то будет? — безмерно удивилась Людмила.

— Да, действительно, когда? — задумался князь. — Не успеет... Значит, жена моя, сегодня ты возьмешь только одну служанку. У тебя их и так табун. Легче пехотную тагму прокормить, чем всё это бабье.

Он развернулся и пошел на третий этаж, отпустив ладошку дочери. Княжну Видну оставлять одну было нельзя. В прошлый раз это закончилось пожаром. В голове князя вновь крутилась одна интересная комбинация, которая поможет решить сразу несколько проблем. И в настоящем, и в будущем. В очень далеком будущем...

Глава 30

Февраль 640 года. Ратисбона. Королевство Бавария.

Королева Умила сидела за письменным столом, украшенным затейливой резьбой. Это чудо столярного искусства было первым в Баварии, ибо никому и никогда не было здесь нужно. Массивные тумбы по бокам имели выдвижные ящики, запирающиеся на ключ, и еще парочку ящичков потайных, запиравшихся на совсем крошечные ключики.

Умила сводила баланс доходов и расходов своего королевства, и он был неутешителен. Казна показывала дно, и чтобы свести концы с концами, ей придется пустить в ход свое приданое. А делать этого Умила, как и любая умная женщина, категорически не хотела. Истина «мои деньги — это мои деньги, а твои деньги — это наши деньги» родилась отнюдь не вчера.

— Казначея сюда! — крикнула она стражнику из хорутан, что приехал с ней вместе из Братиславы.

С ней вообще приехала такая прорва людей, что это и стало одной из причин скудости королевской казны. Второй причиной была абсолютная безалаберность в денежных вопросах ее ненаглядного муженька, который, как и любой из германских вождей, был просто обязан кормить и поить дружину, а также дарить воинам золотые и серебряные браслеты, цепи и кубки в знак своего расположения. Столь затратный обычай приводил к тому, что любые ценности, попадавшие в казну, покидали ее после первой же пирушки короля Теодона, и ни конца, ни края этому не было. Деньги уходили из казны куда охотней, чем попадали в нее. На все это не хватало ни податей, ни торговых пошлин, ни доходов от перепродажи соли, которые были основой бюджета королевства. Нужно было либо вести войну, чтобы дать воинам добычу, либо тратить на это собственные деньги. Большой войны не было уже пару лет. Тогда Теодон сходил за Альпы, чтобы помочь своим кузенам, герцогам лангобардов, малость пограбить соседей. Сейчас же была тишина. На востоке — земли тестя, на юге — лангобарды, которых крепко взял в кулак король Ротари, на западе — Алеманния, Бургундия и Австразия, а на севере союзная Тюрингия, где объявил себя королем Радульф, который послал мальчишку Сигиберта III куда подальше. Воевать с этими землями было не велено. Тесть категорически посоветовал ему не лезть ни к кому из упомянутых соседей. Были, правда, еще вольные племена вендов, которых великий князь завоевывать не спешил, и только туда и мог направить свои усилия король Теодон. Он ходил в те земли каждое лето, чтобы наловить полона и опять же продать его тестю, но добыча была зубастой. Она не хотела идти в рабство и отчаянно сопротивлялась, забиваясь в непроходимые леса и осыпая его отряды тучей стрел и дротиков из засад, на которые венды были мастера. И это было просто свинством со стороны глинян, моричан, жиримунтов и смолинцев, живших по соседству с Баварией, потому что страдал бюджет страны, а королевские «верные» оставались без положенных им серебряных браслетов и позолоченных рукоятей мечей.

— Вызывали, королева? — казначей поклонился с достоинством, но без подобострастия.

— Поясни-ка мне кое-что, Куно, — сказала Умила. — Я проверила все доходы и расходы за последнее полгода. Ты все записывал, как я велела?

— Конечно, — оскорбленно посмотрел на нее казначей.

— Тогда ты должен внести в казну двести восемьдесят солидов, две связки соболя, три чаши и серебряное блюдо малое с изображением бегущего оленя. Всего этого в хранилище нет. Я проверила лично.

— Что??? Ничего я не стану вносить! — казначей побагровел и словно выплюнул вместо ответа. — Я не брал ничего!

— Ты отвечаешь за казну, а в казне не хватает денег, — жестко сказала Умила. — Значит, либо ты их украл, либо ты не умеешь вести дела.

— Да ты кто такая? — взвился казначей. — Не ты меня ставила на это место. Не тебе мне и вопросы задавать! Я перед королем сам отвечу. Я ему десять лет служу! Я самого епископа племянник!

Умила позвонила в колокольчик, и в ее покои вошел гвардеец, который ударил кулаком в грудь и застыл железной статуей.

— Вывести на двор, научить почтительности и вернуть назад, — отрывисто скомандовала Умила. — Не калечить.

— Да ты..., — задохнулся казначей, но последних слов Умила уже не слышала, потому что его вытащили на двор, откуда вскоре раздались глухие звуки ударов и придушенные вопли.

— Ты чего это, жена, распоряжаешься? — в покои с недобрым видом зашел король Теодон. — Зачем казначея приказала избить? Он мне давно служит.

— Он дурак и вор, муж мой, — Умила подошла к мужу и прижалась к могучей груди. — Он много лет крал твои деньги и никак не хочет остановиться. А ведь я его предупреждала.

-Да быть того не может, — отмел ее возражения король, но не оттолкнул. Напротив, приобнял. Жена нечасто баловала его ласками. — Да я его с детских лет знаю! Он если и украдет, то немного совсем.

— Уверен? — серьезно посмотрела на него Умила. — Тут так ведутся дела, что красть очень легко.

— Ты знаешь, кто станет казначеем лучше, чем он? — скептически посмотрел на нее муж. — У меня тут не Братислава, женушка, я бездельников кормить не могу. У меня денег столько нет. На это место кого хочешь поставь, он воровать станет. Вот повешу я его, и кто будет считать мои деньги?

— Я буду, — кротко сказала Умила. — Я хорошо обучена, мой король.

— Хм, — удивился Теодон и замолчал, наматывая на палец длиннейшую рыжеватую бороду. — Действительно, тебе воровать незачем. Так что, мне его повесить?

Эту беседу слушал казначей, который как будто даже ростом меньше стал. Под его глазом наливался синевой огромный кровоподтек, а лицо побледнело, словно у мертвеца. Гвардеец стоял рядом, ожидая дальнейших указаний.

— Пусть отдаст то, что украл и убирается со двора, — вздохнула Умила и посмотрела на казначея. — Так что, Куно, добром вернешь то, что взял из казны или тебя на пытку отдать?

— Все верну, ваше величество, — просипел казначей. — Не губите, Христом богом молю.

— Вот ведь сволочь! Увести его! — не на шутку расстроился король и удивленно посмотрел на гвардейца. — Ну, чего встал?

— Я служу ее величеству, — с каменным лицом ответил стражник. — Она приказа не давала.

— Да ты...! — побагровел король, но Умила положила руку на его плечо и кивнула гвардейцу.

— Не сердись на него, — сказала она, когда стражник ушел. — Их учат так. Он будет служить мне и моему сыну. Он умрет за того, кто является потомком Золотого рода.

— Золотой род? — удивился Теодон. — Это еще что такое?

— Это потомки Берислава и Милицы, — пояснила королева. — Гвардейцев так учат с самого детства. Они будут преданы нам и нашим детям до последнего вздоха. Это великая честь для них.

— Нашим детям? — удивился Теодон. — Откуда у нас с тобой дети возьмутся? Да ты в свою спальню меня не пускаешь!

— Уже! — посмотрела в глаза мужу Умила и приложила его руку к животу. — Я боюсь навредить ему. Срок еще малый. Потерпи, мой дорогой муж. И назначь на весну новый сбор знати. Мои люди подготовили свод законов. У франков есть Правда, и у лангобардского короля Ротари тоже. Ну чем мы с тобой хуже?

— Секиру бога Циу мне в задницу! — бурчал Теодон, когда вышел из покоев собственной жены. — Да как же у нее сложно все! Надо было жениться на служанке, как Дагоберт. Попробовала бы она мне тогда не дать! Да служанки и слова такого не знают!

Он и сам не мог признаться себе в том, что эта девчушка, едва достававшая ему до подбородка, вызывала в нем немалую робость. Она была гораздо умнее его, и куда лучше вела дела государства, которые понемногу прибирала к своим маленьким холеным ручкам. Сановники королевства все чаще и чаще шли за решением вопросов именно к ней, и она уже сидела по правую руку от него, когда дважды год, по обычаю, на общий сбор приезжала баварская знать. Именно она совершенно непостижимым образом превратила сборище громкоголосых мужланов в собрание знатных мужей, каждый из которых начинал думать прежде чем говорить. А всего-то... То один посмешищем себя выставил, то другой. И вроде бы юная королева ни при чем. Она несколько простых вопросов задаст тебе, и ты кругом дурак получаешься.

— Нет! — вздохнул Теодон. — Хорошая все-таки она баба, правильная. И для страны полезная. Но до чего же непросто с ней! И ведь вроде жена мне, а даже по роже не съездишь по пьяному делу, как отец матери бывало... Как подумаю об этом, так сразу весь хмель выходит. Не то стража хорутанская изрубит, не то тесть, не то братья ее. Один Кий чего стоит, ведь на всю голову ушибленный растет. Этот вовек не забудет обиду. И Святослав — вояка из первых. И Владимир, говорят, тоже отчаянный... Хотя нет, этот от Марии сын, ему на мою жену плевать. А вот мальчишка Берислав хуже всех, святоша проклятый. И улыбается так, как будто знает, что я вчера на обед ел! Говорил отец покойный: бойся тех, кто себе на уме. Они всех опасней! Шкурой чую, он еще даст нам всем просраться! Нет, ну как же тяжело королем быть! Да еще с такой родней!

***

Февраль 640 года. г. Бильбаис (в настоящее время — г. Бильбейс, Египет).

— Скольких, говоришь, ты потерял? — Святослав пристально смотрел на Айсына, который склонил голову, пряча глаза.

Четвертый легион, собранный из словен и ромеев, стоял в Бильбаисе уже несколько недель. Тренировки продолжались до темноты, пока изнуренные воины не падали с ног. Все понимали, что война уже пришла в их дом, и она на самом пороге. А значит, жизнь дальнейшая зависит от того, кто стоит рядом с тобой. И это сгладило вечную нелюбовь ромеев и словен. Египтян в легион не брали. Попробовали было, но пока градус ненависти был таков, что сводить в один десяток ромея и копта не рисковал никто. Египтяне собрали свои отряды и стали неподалеку. Отдельным войском стали и даны с норвежцами. Командование над ними отдали Сигурду Ужасу Авар, причем, к немалому удивлению Святослава, это был приказ самого князя. Княжич удивился, но ослушаться не посмел. Не посмели ослушаться и ярлы, ведь право на военную власть можно было оспорить только в поединке. Впрочем, самоубийц не нашлось, и так Сигурд стал походным конунгом, вождем двух тысяч бойцов.

— Так сколько? — повторил Святослав.

— Больше сотни всадников, государь, — глухо ответил тот.

— Скверно, — обронил княжич. Он только что вернулся из поездки по восточным городам Дельты, проверяя их готовность к обороне. — Значит, в засаду попал тот, кто сам устраивал засаду. Вот тебе и верблюжатники. Дали нам по носу, чтобы не зазнавались. Ушли-то хоть как?

— Из луков отбились, — поднял глаза Айсын. — Подпускали и расстреливали в упор. Иначе загнали бы нас, как раненых оленей. Потом оторвались и переплыли реку там, где берег чистый был. Мы то место давно приметили. Арабы не пошли за нами, побоялись.

— Что думаешь, Войцех? — княжич повернулся к советнику, который следовал за ним, как тень.

— Думаю, нам не надо спешить и делать глупости, — пожал плечами тот. — На два дня пути от них нет ни зернышка. Они не смогут сидеть в осаде бесконечно. Они попробуют либо взять город, либо уйдут оттуда и оставят его в тылу.

— Рискованно, — ответил после раздумья Святослав.

— Рискованно, — согласился старый воин. — Но возможно. Они ребята отчаянные, и воевать умеют.

— Ты бы сам что сделал? — спросил Святослав.

— Взял бы в заложники семьи синайских шейхов, — пожал плечами воин. — И послал бедуинов в рейд по нашим тылам.

— Уже, — обронил Вячко. — Бедуины уже нападают. Они не идут пока южнее канала, но в окрестностях Бильбаиса мы недавно перебили несколько мелких шаек. Кстати, семьи у них никто в заложники не брал. Они сами на разбой пошли.

— Они же клятву давали! — вскинулся в удивлении Айсын.

— Мы неверные, — пожал плечами Святослав. — Клятва, данная нам, не стоит ничего.

— Под нож пущу тварей, — хищно оскалился Айсын.

— У нас сейчас другие заботы, — остудил его Святослав. — Амр пойдет сюда, прямо к этому месту. Арабы всегда идут по этому пути, вдоль восточного рукава Нила. Здесь шли их караваны, здесь же пойдет их войско. У них две задачи: сокрушить Пелузий и Бильбаис. После этого открыт путь на Гелиополь и Вавилон. Да зачем я вам это рассказываю? Мы же сами только что это проделали!

— Предлагаю ждать, княже, — сказал Войцех. — Время работает на нас. Припасов в Пелузии пока хватает. Нам спешить некуда. Если только арабы не рискнут и не бросят осаждать город. Но на них это совсем не похоже. Думаю, они пойдут на штурм. По крайней мере, наш план таков.

***

В то же самое время. Пелузий.

Ожидание мучительно. И даже небольшая победа, в которой воины Аллаха перерезали немалый отряд всадников египетского префекта, дала прилив энтузиазма совсем ненадолго. Вновь началась осада, что означало бесконечное безделье рядом с неприступной крепостью. Пелузий сдаваться не собирался. Напротив, воины его выходили на стены, жрали на виду у арабов свежие лепешки и издевательски предлагали им попробовать.

— Эй, верблюжатники! Переговоры! — заорал вдруг воин со стены. Он говорил по-арабски с акцентом, но вполне понятно. — Зовите своего главного! Всеми богами, какие только есть, клянемся, что не тронем его!

О необычном происшествии тут же доложили Амру ибн аль-Асу и он, немало удивленный, подскакал к стене, выискивая подвох. Ну, или притаившегося лучника, на худой конец. Свита командующего готовилась прикрыть его щитами или собственными телами, если что-то пойдет не так. Но нет, подвоха не было. Видно, этому неверному известно, что такое честь воина.

— Ты хочешь сдать крепость? — крикнул Амр. — Сдавай, и я клянусь Аллахом, что отпущу и тебя, и тех горожан, кто захочет уйти! Их жизни, их добро и честь их женщин будут под нашей защитой!

— Какие еще горожане? — изумился воин на стене. Он оказался удивительно молод, и его подбородок был тщательно выскоблен, давая место для роста жидким еще усишкам. — Тут нет ни души. Его светлость Святослав Самославович приказал всех выселить отсюда. Здесь остались только воины и припасы. Мы тут еще пару лет просидеть можем.

— Так зачем ты меня позвал, мальчишка? — растерялся Амр. — Ромеи, когда зовут на переговоры, либо сдают город, либо обещают по солиду на воина и одежду. Ах да, еще сто солидов вождю! Глупые дураки. Они хотят нас купить тем, что и так наше. Или ты тоже хочешь предложить нам золота, чтобы мы сняли осаду?

— С ума сошел? — еще больше изумился воин. — Чтобы бандофор флагманского корабля за деньги город сдал? Да ты пьяный, что ли, старик? Я предлагаю тебе уйти, пока еще не поздно. Но не просто так, а с условием!

— Это с каким же? — изумился Амр, а в его свите начали перешептываться. Воины, прошедшие множество битв, гадали, что это такое происходит прямо на их глазах.

— Ты заплатишь по солиду за каждого своего воина, и тогда я тебя отпущу! — крикнул воин со стены. — Ты спокойно унесешь отсюда свою тощую старую задницу, и тебя никто не тронет. Ты будешь под нашей защитой до самой Газы! Я клянусь тебе в этом святым Георгием-змееборцем! А если не уедешь, то из твоей шкуры сделают бубен, по которому я буду колотить каждый праздник! Хотя нет! Твоя шкура так обвисла, что из нее можно сделать сразу несколько бубнов! Один я пошлю твоей жене, а другой халифу Умару! Он будет бить по нему и вспоминать одного старого дурака, который понапрасну потерял целое войско.

— Ты умрешь страшной смертью, щенок, — спокойно ответил ему Амр. — Постарайся погибнуть в бою, иначе я казню тебя по обычаю своего народа. Тебя зашьют в сырую верблюжью шкуру и оставят на солнце. Шкура сожмется на жаре, а я буду наслаждаться твоими воплями и хрустом ломающихся костей.

— Я устал ждать, когда ты уже начнешь воевать, любитель молодых осликов! — совершенно спокойно ответил юный воин. — Приласкай напоследок своего ишака и приходи биться! Покажи, дедуля, чего ты стоишь!

— Готовьтесь, скоро мы пойдем на приступ, — сквозь зубы сказал своим людям Амр, который спиной чувствовал ухмылки воинов. Он, представитель знатнейшего из родов курайшитов, не потерпит подобного оскорбления, иначе навсегда превратится в посмешище.

Амр не стал спешить, словно неопытный юнец. Он понимал, что его вынуждают делать то, что нужно врагу, но ничего поделать не мог. Он был не властен над событиями, теперь они вели его. Но, тем не менее, к ним нужно будет подготовиться как следует.

Последняя ночь в лагере прошла так, как всегда проходила ночь перед большим сражением. Воины молились, а имамы наставляли тех, кто еще плохо знал заветы новой веры. Жизнь была проста. Имамом становился тот, кто знал больше и понимал лучше. Тот, кто знает Коран и свято следует его заветам. Таких, помнивших наизусть священный текст, называли хафизами, и сюда их пришло немало. Рассвет войско встретило в строю, а Амр ибн аль-Ас руководил молитвой. Не было смысла нападать внезапно, ведь уже ни для кого это не было тайной.

Что собирались сделать эти воины? Ведь лестницы на такой высоте не выдержат вес человека, а строить метательные машины арабы еще не умели. Не умели они делать и осадные башни. Они брали города измором или, как Халид, в свое время, могли бросить на стену крюк, влезть туда с ловкостью обезьяны, перебить охрану и открыть ворота. Здесь уже было две таких попытки, но оба раза изрубленные тела были сброшены на землю. Тут несли стражу на совесть.

А вот самый простой таран, укрытый свежими кожами, арабам сделать было под силу. И именно он двинулся вперед, влекомый тремя десятками воинов. Стрелы, которые полетели со стены, не причинили никому особенного вреда. Лишь двое были ранены, и один убит, пока таран доехал до ворот. Воинов, подкативших таран к воротам, прикрывали десятки лучников, укрывшихся за большими щитами. Они выбивали смельчаков, которые лили на крышу тарана смолу и кипяток, или бросали большие камни. Мерный стук остро отесанного бревна извлек из груди мусульман торжествующий крик. Древнее, как сама земля Востока, орудие не меняло своей конструкции тысячи лет. Да и зачем менять то, что само по себе является совершенством. Камни, стрелы и кипяток не причиняли арабам особенного вреда. Крыша тарана была сколочена на совесть, ведь на нее пошло все дерево, что сумели найти в соседних деревнях, брошенных жителями. Не прошло и нескольких часов, как створки ворот жалобно хрустнули, обнажив запорный брус. Застучали топоры, расширяя проем.

Мусульмане радостно заорали, потрясая оружием, и ринулись к воротам. Прорубить их теперь и сбросить запор — просто пара пустяков. А копья и стрелы, которые летели в пролом створки, уже никого не пугали. Они до полудня вырежут всех в этом городе, кроме того воина с языком змеи. Амр ибн аль-Ас пообещал огромную награду тому, кто приведет к нему живым наглого юнца. Ему будет уготована особенная судьба.

Глава 31

Февраль 640 года. г. Пелузий

Огромная масса воинов двинулась вперед, прикрываясь большими прямоугольными щитами. За их спиной остался лагерь, где лежали пожитки и паслись верблюды, равнодушно объедавшие здешнюю растительность. Множество скота превратило зеленую долину в вытоптанную до каменного состояния пустыню. Потому-то в поисках пропитания верблюдов уводили с каждым днем все дальше и дальше. А вот их хозяева накануне не ели вовсе. Это вредно перед сражением. Тысячи воинов, читавших всю ночь молитвы, шли в бой налегке. Тут было много ветеранов, и их сердце билось ровно и спокойно. Им все уже было ясно. Луки осажденных возьмут свое в начавшейся кровавой жатве, но потери не будут слишком велики. Как только падут ворота, воины халифа ворвутся в город. В этом не было ни малейших сомнений. Плотные ряды пехоты подошли на полсотни шагов, выстраиваясь по родам и племенам. Так, как они привыкли. Лучники, которых прикрывали щитоносцы, начали стрелять по бойницам крепости, где мелькали люди египетского префекта. Тут и там упали первые убитые. Их пока было немного, ведь бойцы на стене носили доспехи и шлемы, а это немыслимая роскошь для воинов пустыни. Тысячи мусульман терпеливо ждали, когда можно будет ворваться в разбитый проем ворот. Совсем скоро они утолят свою жажду крови, накопившуюся за месяцы ожидания.

Вдруг среди криков воинов послышался какой-то глухой стук, а потом еще один, а потом еще. Раздался свист разрезаемого воздуха, а за ним испуганные вопли. Сразу несколько воинов упали на землю, сметенные страшным ударом. Это заработали баллисты, что стало крайне неприятной неожиданностью для войска мусульман. Ведь иногда одним выстрелом сшибало с ног сразу двоих или троих, бросая труп убитого прямо на его товарища, который шел позади. Целиться из баллисты было непросто, да и точность оставляла желать лучшего. Но ведь арабы стояли плотными рядами. Настолько плотными, что не промахнется даже слепой. Каждый выстрел находил свою цель, а иногда и не одну.

— Камни! — крикнули десятники и сотники. — Вперед, к стене! Не останавливаться! Бегом!

Арабы нечасто сталкивались с баллистами. Империя давно уже не та, и даже в Антиохии и Иерусалиме этих орудий не было. Здесь же залп шел за залпом со всех шести башен, что были обращены к вражескому войску. Камень в два фунта весом совсем невелик, он размером с кулак, но его вполне достаточно, чтобы прикончить на месте или, в самом худшем случае, перебить в костяное крошево руку, держащую щит. А уж про попадание в голову и говорить не приходится. Даже шлем не спасал от такого удара, просто мозги не разлетались в стороны мерзкими брызгами, а оставались в том самом месте, куда вложил их предусмотрительный создатель всего сущего. То есть в шлеме.

— Проклятье! — выругался Амр ибн аль-Ас, когда племянник, стоявший рядом с ним, отлетел на пять шагов назад, бессильно разбросав в стороны руки. Его грудь вмяло внутрь так, что наружу торчали белоснежные осколки ребер, прорвавших легкие и ткань рубахи. Храбрец, рубака, прошедший множество сражений, был убит обычным камнем, а не честным железом рукой врага. Во всем этом ощущалась какая-то чудовищная несправедливость, которая превращала славную смерть в бою во что-то такое, что не зависело от самого воина и его отваги. И это было неправильно.

— Вперед! Все под стены! — заревел Амр, и следующий залп баллист оказался последним. Арабы попали в мертвую зону. Туда камни уже не попадали, но там их поджидала новая напасть. И это были не только стрелы, которые полетели густо, словно какой-то злой дождь. Стрелы собирали кровавую дань, но то, что случилось потом, оказалось гораздо хуже. Это было нечто такое, чего арабы еще не видели...

— Аллах, помоги мне! — завизжал какой-то пожилой бедуин, а десяток воинов подержал его. Истошные крики раздались, когда со стены высунулась какая-то труба. Она изрыгнула огненное облако, которое липкими каплями вцепилось в одежду воинов. Длинный бурнус араба — незаменимая вещь в пустыне. Он защищает от холода ночью, а его капюшон закрывает голову от дневного зноя. У бурнуса есть только один недостаток. Он отлично горит. И прямо сейчас десяток фигур метался, пытаясь разорвать завязки пылающего ярким факелом одеяния.

Лучники ударили туда, где только что видели суету на стене, но было поздно. Бойницу плотно укрыли щитом, а потом и воины, и странная труба куда-то исчезли. Впрочем, все повторилось через четверть часа, в полусотне шагов от того места. А потом еще раз, а потом еще...

— Аллах мне свидетель! — сквозь зубы произнес Амр. — Да они просто глумились над нами все это время! Они прятали от нас оружие, достойное шайтана. Мы пошли на этот штурм не по своей воле, а по воле своего врага. И пошли тогда, когда он сам этого захотел. Великий Аллах!Мы, как бараны, бьемся лбами об этот город, но отойти назад уже не можем!

Его невеселые размышления прервали. Раздался последний удар топора и тарана, а толстый брус, запиравший ворота, сбросили на пыльную землю. Он стал совершенно бесполезен, ведь проход в город был открыт. Амр вырвал из ножен меч и заорал:

— Вперед, во имя Аллаха! Смерть неверным! В городе богатая добыча! Я отдам свою долю тому, кто приведет мне мальчишку с языком змеи!

А вот мальчишка с языком змеи и не знал, что оценен так дорого. Лаврик все последнее время скучал по своему кораблю. Флот пока что в боях не участвовал, патрулируя побережье и тот рукав Нила, на котором стоял Бильбаис. Сюда его послал княжич, и Лаврик, приставленный помощником к трибуну Виго, командовал в Пелузии артиллерией. А еще он постигал нелегкую науку сидения в осаде. А это, надо сказать, наука не из последних. Ей целый раздел в Уставе посвящен. И самое главное в той науке — не сойти от безделья с ума, найти, чем занять личный состав, и не дать последнему развинтиться, превратившись в дряблую квашню.

Понимали это и воины, когда материли про себя не спускавших и самой малой провинности десятников и сотников. Арабы — воины серьезные. Все уже знали, как Халид и аль-Каака по веревке на неприступную стену Антиохии влезли и караул у ворот порубили. Таких ушлых сюда много пришло, а потому стража неслась неусыпно. Да и как могло быть иначе, когда свирепость бандофора Лавра пугала даже опытных воинов. Они знавали таких, как он, отчаянных до безумия парней, злых до драки. Если живы оставались после десятка битв, из них добрые воины выходили. Но этот помимо умения воинского еще и службу туго знал. Им в Сиротской сотне порядки прочно в башку вдалбливали. А потому караульные, которые в предрассветной мгле могли самую малость задуматься о своем, пару раз чувствовали на шее холод клинка и шепот около уха.

— На первый раз в наряд пойдешь, на второй — месяц без жалования, а на третий — повешу, как собаку. Понял?

— Так тихо все было, пан бандофор, — пытался оправдаться воин. — И зашли вы с нашей стороны. Оттуда арабам нипочем не зайти. Да и двое нас в карауле.

— Я тебе все сказал, — ответил тогда Лаврик. — А ты меня услышал. Таких олухов справный воин положит и не вспотеет.

После этого караулы утроили, а когда на стене зарубили двух арабов, бросивших железный крюк на веревке, то и вовсе все на свои места стало. Воины, подгоняемые озверевшими от бессонницы десятниками и сотниками, рыскали по стене, как голодные волки. Долго ли им тут скучать, не знал никто, кроме трибуна. И вот однажды он позвал Лаврика и заявил:

— Время пришло, бандофор, — сказал Виго, крепкий сорокалетний мужик с серебряной гривной на шее. — Ты вроде бы речь арабов знаешь.

— Немного знаю, — кивнул Лаврик. — За своего не сойду, но по матери послать умею.

— Вот и займись! — не на шутку обрадовался трибун. — Сделай так, чтобы этого старого черта до самых печенок проняло. Только не надо по матери, это воина недостойно. И вообще, вдруг он с самого детства сирота. Задачу понял?

Лаврик задачу понял и теперь видел результаты своего красноречия, катая вместе с воинами передвижной сифонофор, который работал то с одной точки стены, то с другой. Работа с огненной снастью многими за колдовство великое почиталось, а потому Лаврик, владевший им, был у подчиненных в немалом авторитете.

— У третьей башни целая толпа собралась, пан бандофор! — подбежал к нему воин. — Ждут, когда ворота сломают.

— Кати! — крякнул Лаврик и первым ухватился за борт тележки.

Через пару минут расчет стоял там, где в досягаемости выстрела неосмотрительно собрались десятка три арабов, которые целились между бойниц. Они пока не понимали, что за вопли неслись с другого конца поля, только видели какой-то огонь и слышали крики. Впрочем, треск ломающихся досок они слышали тоже и теперь готовились ворваться в город в первых рядах.

— Последний выстрел, и уходим к воротам, — Лаврик утер пот со лба и остановил орудие. — Качай насос!

Через пару минут он рывком развернул сифонофор, высунул его между зубцов и открыл кран. Зловещий гул, с которым вонючая смесь загоралась, пролетая через тлеющий фитиль, заставил его сердце сжаться от восторга. Он до того любил стрелять, что хоть хлебом не корми. Огненная струя упала на воинов ленивой дугой, зацепив почти всех, кто стоял в той толпе.

— Что, суки, не нравится? — азартно заорал он, глядя, как под стеной забегали фигурки в полыхающей длинной одежде. Он повернулся к воинам, которые поглядывали вниз с испугом, словно примеряя на себя злую судьбу тех, кто сейчас кричал внизу от невыносимой боли. Железа воины не боялись, а вот колдовства — очень даже. А что это такое, как не колдовство?

— Всё! — крикнул им Лаврик, утирая кровь на лице. Шальная стрела рванула кожу щеки, и теперь рана обильно сочилась. — Меняй кувшин и кати к воротам. Сейчас всё самое интересное начнется!

И он оказался прав. Началось!

Волна арабов вкатилась в пролом ворот и остановилась в недоумении. Воинам захотелось осмотреться, ведь вместо домов и улиц они увидели стену, которая превратила вход в город в длинный, словно кишка, коридор. В конце его виднелись еще одни ворота, которые были меньше, чем первые, но оказались обиты бронзовыми листами. Разрубить их топорами, нечего было и думать. Особенно под тучами стрел и струями кипятка, который щедро полился им на головы.

Ловушка! — поняли воины. Словенский обычай делать в крепости захаб на Востоке был неизвестен, да и не так уж много крепостей взяли арабы штурмом. Скорее, это было довольно редким исключением. Большая часть городов просто присылала парламентеров и оговаривала условия сдачи. А вот такую затею, достойную Иблиса, они встретили впервые, и теперь пожинали плоды своего незнания. Огромное войско вдавило передние отряды внутрь, еще не понимая, что происходит за воротами, и это стало смертельной ошибкой. Захаб, который был длиной в сотню шагов, набился воинами туго, словно бочка с неизвестной тут селедкой. А вот в тех, кто вошел последним, полетели тучи стрел, копий и камней. Туда же выдохнул свой заряд сифонофор, и это стало приговором для сотен людей. Ворота оказались завалены телами так, что сбежать никто не смог. Да им бы и не позволили. Тот урок, что получили франки при штурме Новгорода, усвоил каждый десятник и сотник словенского войска. Ему учили, разбирая тот день по часам и минутам. А вот здесь печальный поход короля Дагоберта был никому не известен.

Сотни воинов, набившихся в каменный мешок, истреблялись методично и деловито. Редко какая стрела не находила свою цель, и очень скоро узкий коридор превратился в место, где множество людей, погибших и еще живых, сплелись в жутких объятиях. Тела еще шевелились, но это приводило лишь к тому, что туда летела еще одна стрела, или еще один дротик. Очень скоро коридор между стен, что был шириной в двадцать шагов, оказался завален множеством тел, лежавших друг на друге. В воздухе стоял удушливый запах крови и горелого мяса, отчего пробивало в пот даже видавших виды воинов. Жуткое это было зрелище. Жуткое в своей безжалостной правде. Искалеченные тела, раззявленные в бессильном крике рты и воздетые вверх руки. Ведь именно это и есть настоящая война. Именно это, а вовсе не героические битвы, где солдаты красиво умирают, прославив свое имя в веках. Кое-кого из молодых затошнило, и на стене раздались ругательства и матерные пожелания блевать в сторону от сапог старшего товарища. Молодые узрели правду: голод, лишения, гибель друзей, грязь и увечья — вот истинный удел воина.

Войско арабов уже отхлынуло от стен, получая в спину выстрелы из луков и баллист, а озадаченный Виго смотрел со стены на дело рук своих и размышлял вслух.

— Нет, ну мы все, конечно, этот прием на командирских курсах проходили, — пробурчал он, разглядывая обожженные и изувеченные в чудовищной давке тела, — но я и не думал, что это именно так будет выглядеть... Усраться можно!

И он заорал во весь голос, надсаженный до хрипоты командами.

— Бандофора Лавра ко мне! — а когда Лаврик встал перед ним, стукнув кулаком в грудь, скомандовал. — Лезь на стену и ори во весь голос. Обещай этим верблюжатникам, что хочешь, но чтобы до заката они всё это счастье закопали. Если не справишься, мы тут без всякой войны от болезней передохнем.

Лаврик справился, и мусульмане, с опаской поглядывая на стены, вытаскивали тела товарищей, пока остальные воины в лагере копали могилы. Правоверный должен быть похоронен до заката. Ведь так повелел Пророк, да благословит его Аллах и приветствует. Гул из лагеря арабов, где молились по погибшим, напоминал шум моря. Он был какой-то умиротворяющий и спокойный. В нем не было зла. Просто пожелание доброго пути тем, кто погиб за истинную веру. А еще в нем не было страха, была лишь спокойная уверенность в своих силах и сожаление о неудаче. Это чувствовал каждый, кто слышал этот гул. Он пробирал до самых костей.

Утром трибуна разбудил гонец от дежурного сотника. Виго так и заснул прямо за столом, не сняв доспеха, и с краюхой хлеба в руке. Немыслимое напряжение последних недель выплеснулось на него как-то вдруг, придавив его несколькими часами сна. Сна тяжелого, словно камень, без единого сновидения. Он словно провалился в какую-то беспросветную мглу. От той краюхи он даже откусить не успел.

— Уходят! — радостно ощерился воин, толкая в плечо заснувшее за столом начальство. — Арабы уходят, пан трибун! Совсем уходят!

Виго встал и потянулся до хруста, разгоняя кровь по одеревеневшему телу. Снять бы надоевший доспех, да некогда. Он потом его снимет, когда время будет, а пока у него дел невпроворот. Виго поднялся на стену, торопливо жуя, и всмотрелся в горизонт, где виднелись отряды мусульман на конях и верблюдах. Арабы сворачивали шатры и поили своих животных. Они грузили немудреные пожитки и уезжали прочь: род за родом, племя за племенем. В их действиях не было паники и крикливой суеты, приличествующей побежденным. Напротив, воины были деловиты и собраны. А что это значит? Это значит, что посыльный радовался рано. Арабы даже не думали возвращаться домой. Они уходили на запад, в сторону городов Дельты, оставив у себя в тылу мощную крепость. И это было против всех правил, по которым ведется война.

— Всё! Закончилась твоя служба здесь, бандофор Лавр, — сказал Виго, когда ему наскучило смотреть на шлейф пыли, что поднимался вдали чуть ли не до неба. — Иди-ка ты в порт. Там дежурный драккар на рейде ждет. Мчите к префекту Святославу, в Бильбаис. И постарайтесь успеть быстрее, чем эти парни. Чую я, что их такой малостью не проймешь. Подумаешь, полтысячи бойцов за один штурм потеряли. Они ж не боятся ни хрена. Арабы даже завидуют тем, кто уже в раю. Вот увидишь, Лавр, они еще доставят нам немало хлопот. Кровью умоемся, пока выгоним их отсюда.

Глава 32

Март 640 года. г. Братислава.

Ранняя весна! Дурацкое время, когда жизнь в огромной стране замирала на целые недели. Лед рек, что еще совсем недавно служил лучшей из всех возможных дорог, теперь стал сизым и напитывался дурной тяжелой влагой, грозя проломиться под конским копытом или шагом неосторожного путника. В это время князь возвращался домой, чтобы насладиться теплом очага и любовью большой семьи. За множество лет вражды притерлись друг к другу его жены, считая соперницу уже и не соперницей вовсе, а невольной союзницей. Ведь женский век не бесконечен, а многочисленные роды еще никому не добавили ни здоровья, ни красоты. И именно осознание этого обстоятельства бросило обеих княгинь в объятья друг к другу. У них просто выхода другого не оставалось. Они объединились, чтобы совместными усилиями оградить себя от интриг соперниц молодых и дерзких, которые, как на грех, каждый год расцветали в неимоверных количествах. Высокие и низкие, стройные и пухленькие, раскосые кареглазки или, наоборот, словенки и немки с огромными васильковыми глазищами. Всех этих девушек объединяло желание их родни добраться до высшей власти. Ведь что такое две жены для повелителя стольких земель? Да тьфу! Князь, по обычаю, должен был из каждого племени по жене взять, но так и не сделал этого. А вот опасность этого висела над княгинями, словно Дамоклов меч. Доходило до того, что Мария использовала всё свое немалое влияние в Тайном приказе, а Людмила — власть верховной жрицы Богини, чтобы не допустить еще одного брака. Они воевали за спиной у собственного мужа так умело и ловко, что он и не подозревал о тех баталиях, в которых только что кровь не лилась, а всего остального было в достатке. Даже Людмила, которую по праву считали бабой незлобивой и простой, как горшок, начала стервенеть, чуя нешуточную опасность для своего собственного положения и положения своих детей. Что уж тут говорить о Марии, которую простой не считал в Братиславе вообще никто.

Княгине Милице нездоровилось, и преферанс сегодня проходил без нее. Не пришла и Любава, которая родила недавно долгожданного сына. А потому компанию княгиням составили служанки — Ада и Улрике, которая стала пользоваться полным доверием Людмилы, так как ни одного человека в Братиславе не знала, никакой родни, кроме детей, не имела, а потому служила ей верно, как цепная собака. Служанки были молчаливы и сосредоточены. Игра шла по полушке вист, и платили за них хозяйки, что как бы обязывало.

— У боярина Жиряты, который из хорватской земли, дочь в возраст вошла, — негромко сказала Людмила, аккуратно положив карту на стол. — Девка выросла красоты неописуемой, так ее отец по пьяному делу хвалится, что она княгиней станет. Пусть, говорит, старухи подвинутся, не убудет от них. Мне это люди верные донесли, без обмана весть.

— Это мы-то с тобой старухи? — Мария даже губу от обиды прикусила и сделала ответный ход. — Ну да, не пятнадцать лет, конечно. И даже не двадцать... Но старухой величать! Не прощу ему того. Я знаю, что он портянки на армию поставляет, у него ведь мануфактурка своя. И кому он деньги за то заносит, я тоже знаю. Я ему устрою новые подряды. Не получит больше ничего!

Марии шел тридцатый год, и ослепительной красавицей она и в молодости не считалась. Да и просто красавицей не считалась тоже. Она была мила, обаятельна и чертовски умна, именно за это и любил ее муж. Но ведь время-то идет. Вот-вот и у ее глаз лягут первые гусиные лапки, как у княгинюшки, партнерши по преферансу, что была лет на пять старше.

— С девкой что сделаем? — негромко спросила Людмила. — Жирята большие силы собирает, чтобы дочь свою во дворец пропихнуть. Они такое представление готовят, куда там тому театру. Она должна начать тонуть, а муж наш ее спасет... Уже и рубаху подобрали из тончайшего полотна, чтобы облипло получше. Она прижмется к нему своим выменем, похлопает глазками, ну а дальше ты и сама понимаешь, не дура... Боюсь, если такое дело случится, наш муженек может не устоять. Все они одинаковые, не тем местом думают.

— Да врут, — несмело сказала Мария, которая подобной прыти от деревенщины не ожидала. Растут люди! Просто на глазах растут.

— Богиней клянусь! — Людмила поцеловала оберег, висевший на шее. — У меня там ведунья надежная есть. Во лжи не замечена. Нашего мужа под венец, как зверя на копье охотника ведут. Я про его шалости в полюдье знаю, ему каждый староста норовит свою дочь под бок сунуть. Но это для нас с тобой не опасно. Тех девок он единожды в жизни видит. Но еще одна жена... Нам что, четвертый этаж во дворце надстраивать? Мне, подруженька, и тебя за глаза.

— Только скажите, госпожа, — прогудела Улрике, не отрываясь от карт. — Утоплю сучку по-настоящему, и делу конец.

— Нельзя, — с сожалением в голосе ответила Мария, тщательно обдумав поступившее предложение. — Дочь боярская все-таки. Может весьма неловко получиться. Давай-ка, мы ее замуж выдадим.

— За нее вено немалое попросят, — поморщилась Людмила. — Жирята считает, что у его девки это самое место из чистого золота сделано. Тут таких богатых женихов раз-два и обчелся.

— Добавим, — бросила карту Мария. — Или, давай, чтобы золото не тратить, его самого через Приказы прижмем, чтобы небо с овчинку показалось. Любаве скажем, так она его жупанство своими ревизиями наизнанку вывернет. Замажем Жиряту так, что князь побрезгует его дочь за себя брать.

— Я ее за воина одного замуж выдам, — Людмила морщила лоб в раздумье. Карта не шла. — Хороший парень, верный. Годун его зовут.

— Чьих будет? — заинтересовалась Мария.

— Безродный, из хорутан.

Людмила положила карту на стол.

— Из сирот выслужился в полусотники гвардии. Ему такая жена за счастье великое. Я сама сватать поеду. Пусть попробует Жирята мне отказать. Я его в порошок сотру.

— Ишь ты! Толково удумала! — Мария посмотрела на соперницу с немалым уважением и опаской. И куда подевалась клуша деревенская? Вон уже клыки волчьи проглядывают сквозь ангельское обличие.

— С кем поведешься, — пожала плечами Людмила. — Что думаешь?

— Думаю, сгодится, — кивнула Мария. — Все лучше, чем в крови мараться или еще одну жену терпеть. Нам с тобой о своих детях позаботиться нужно.

— Это ты про городок Владимир сейчас говоришь? — с ядовитой усмешкой воткнула шпильку Людмила. — Зря ты, подружка, городок славный. Уже чуть ли не полсотни дворов в нем. Скоро Братиславу обгонит.

— Да все лучше, чем Киев, — в тон ей ответила Мария. — Дыра беспросветная на границе с болгарской степью. Ты, помнится, туда уехать собиралась?

— Нашла дуру, — фыркнула Людмила. — Мне и тут неплохо. А насчет того, чтобы уехать... Молодая была, глупая. Не поеду я никуда, и не надейся.

— Думаешь, твой сын такой доли достоин? — пристально посмотрела на нее Мария.

— К чему ты клонишь? — нахмурилась Людмила, перейдя на степное наречие. Этот язык служанки не знали.

— Уделов подобающих для наших сыновей хочу, — в лоб ей ответила Мария на том же языке. — Как у франков. Вон, Сигиберту Австразию отдали, а Хлодвигу Нейстрию. Кому от этого плохо?

— Само не пойдет на это, — отрезала Людмила. — И не думай. Я все глаза выплакала! Сколько раз просила его и за Берислава, и Кия, да только ему на старые обычаи плевать.

— Может, вместе постараемся, подружка? — испытующе посмотрела Мария на соперницу. — Пусть Святослав на престол сядет, а братья его в своих землях станут королями. Они же из Золотого рода, а не какие-то захудалые герцоги из-за Мааса. Ну? Ты со мной?

— А ты знаешь, что делать нужно? — нерешительно спросила ее Людмила.

— День и ночь об этом думаю, — жарко зашептала Мария. — Только долго это и сложно очень. И на каждом шагу можно шею себе свернуть. Ну? Твое слово?

— Я с тобой, — решительно кивнула Людмила. — Я за старые обычаи, ты же знаешь. Грех великий — собственных детей в наследстве обделять.

— Тогда я тебе расскажу все, как время придет... Может, и не один, и не два года ждать придется, когда случай удачный представится.

— Я подожду, тут спешки особенной нет, — ответила Людмила, нахмурившись над картами. Ей сегодня категорически не везло. — Наш муж крепок, а мальчики еще очень молоды, много воды утечет.

— Если сболтнешь хоть слово, — остро посмотрела на нее Мария, — нам с тобой конец. Мы в ссылку поедем, а наши покои молодые вертлявые девки займут. Они тут же своих сыновей нарожают, а наших со свету сживут. Вот увидишь!

— Я могила, — кивнула соперница и подруга в одном лице. Людмила сбросила карты. — Без двух. Ты ведь уже присмотрела для Владимира лакомый кусок. Я тебя знаю. Ну-ка, рассказывай давай!

Мария наклонилась к ее уху и что-то шепнула, слышное только им двоим. Людмила округлила в удивлении глаза и едва выдавила из себя.

— А ты, Машка, не мелочишься! Я в деле!

Они посидели еще немного, пока скрупулезная Ада подбивала пулю, как вдруг Улрике подняла голову и прислушалась.

— Кричат, госпожа.

— И впрямь! — повернулась Людмила, звякнув массивными серьгами. — Пойди Улрике, узнай, что там.

А там творилось что-то необычайное, страшное и бедным семьям совершенно незнакомое. Душан, княжеский кравчий, наконец-то обожрался так, что его скрутило всерьез. Колики, которые раздирали жуткой болью его многострадальный живот, вырывали из него стоны и крики, когда прихватывало особенно сильно. В памяти еще была свежа история отравления Батильды, а потому охрана, перекрыв все входы и выходы из дворца, известила о происшествии князя и главного лекаря Илью.

— Не похоже это на отравление, — задумчиво посмотрел на кравчего лекарь. — Тут что-то другое. Рубаху снимите с него! Что ел сегодня?

— Ветчину, соленые грибы, кашу овсяную, — торопливо ответил кравчий, которого ненадолго отпустило. — Еще сало, уху, селедку и яблоки с квашеной капустой. И квас... Ой-ой-ой! Кончаюсь!

— Заворот кишок, — уверенно сказал князь, который когда-то, бесконечно давно наблюдал подобное в приемном покое больницы скорой помощи. У него тогда панкреатит приключился, и он провалялся в хирургии целую неделю. Живот кравчего перекосило, он раздулся с одной стороны, как и у того бедолаги, который лежал тогда на соседней кушетке и орал от боли, ожидая осмотра врача. Увидишь такое один раз, и сроду ни с чем не перепутаешь.

— Как это? — поднял на него глаза лекарь. — Разве кишки могут завернуться?

— У этого могут, — кивнул Самослав. — Ведь жрет целый день, что ни попадя. Очень ответственно к своей работе относится. Яблоко с ветки сорвать не даст, сам сначала испробует.

— Надо припарки на живот положить, — задумчиво сказал лекарь. — Я сейчас распоряжусь...

— Резать надо и кишки распутать, — оборвал его князь. — И поскорее, иначе кишки омертвеют, и он погибнет.

— Как турникетный синдром, про который вы рассказывали, ваша светлость? — глубоко задумался Илья. — Да, такое может быть. Но откуда вы это знаете? Всегда хотел поинтересоваться, откуда у вас такие необычные познания в медицине. Впрочем, я это уже спрашивал... Не раз...

— После операции не забудьте живот потуже стянуть, иначе все ваши нитки разорвет к демонам, — сказал князь и потрепал на прощание Душана по плечу. — Держись, дружище! Ты крещен?

— Старым богам молюсь, ваша светлость! — простонал тот.

— Я за тебя в жертву трех быков принесу, — серьезно посмотрел на него Самослав. — Все будет хорошо. Верь мне!

— Неужто трех? — лицо кравчего просветлело. — Тогда да, поправлюсь непременно. Боги обрадуются такой жертве. Небывалая она!

— Чего смотрите? — удивленно взглянул князь на Илью. — В клинику тащите его. И не затягивайте.

— Сейчас, сейчас, — засуетился Илья. — За мастером Немилом сию минуту пошлем, ваша светлость. Он на службе сегодня, в Тайном приказе. Там, говорят, боярин Тур какую-то банду воров изловил. Допрашивают. Ну, для такого дела отпустят его.

Князь пошел к себе, а лекарь мечтательно улыбался в потолок и повторял.

— Гиппократ, Гален, Цельс... Вы просто жалкие неудачники! Я вас сегодня посрамлю. О вас все забудут, а меня будет помнить и через тысячу лет. Только бы этот боров выжил! Господи боже, помоги мне! Не забыть после операции замотать живот бинтами! Да откуда, в конце концов, его светлость это всё знает? Ведь воин, варвар из леса! Просто удивительно! Наверное, он и, правда, колдун, как говорят.

А Самослав вернулся в свой кабинет, чтобы продолжить прерванный разговор. Там его почтительно дожидался пожилой, изрезанный морщинами китаец с пучком волос на затылке, скрепленном заколкой. Он был главой большой работящей семьи, которую купцы каким-то неведомым образом вывезли из танского Китая. Все-таки коррупция — величайшее изобретение человечества, кто бы и что ни говорил. Китаец нашел великолепную глину рядом с городишком Мишны, что стоял в землях крошечного племени далеминцев, и теперь разложил на княжеском столе целый набор посуды, расписанной яркими цветами и странными человеческими фигурками в длинных одеяниях. Тут лежали тарелки, чашки, блюда и вазы разных размеров. Невестки старого Ли Баня расписывали их с поразительным мастерством. Эта семья обошлась казне просто в немыслимые деньги. Самослав отдал Кубрату триста мечей за полтора десятка человек, и не пожалел об этом ни секунды. Самослав бурчал про себя, крутя в пальцах то одно изделие, то другое.

— Вот, Мейсенский фарфор — звучит красиво. А этот какой — Мишновский? Тьфу! И название какое-то гадостное! Хоть город переименовывай. Кстати! А кто, собственно, мне может запретить...

Китаец стоял недвижим, словно статуя, а его лицо не выражало вообще ничего, похожее на какую-то экзотическую маску.

— Предлагаю тебе те же условия, что и остальным княжеским компаньонам, — сказал князь, легонько щелкая ногтем по краю чашки. Раздался чистый протяжный звук. — Десятая доля от чистой прибыли. Ты станешь очень богат, почтенный Ли Бань. И ты передашь свое богатство детям.

— Мне говорить купец, но я не верить, господин, — с непроницаемым лицом ответил китаец. — Я хорошо жить дома. Мне незачем быть уезжать. Они украсть моих внуков, чтобы я поехать сюда. Меня привезти, как раб.

— Ты свободный человек, Ли Бань. Я могу вернуть тебя назад, — усмехнулся Самослав. — Я дам тебе сто золотых и оплачу места в караване до самого порога твоего дома. Ты научишь за год своему мастерству трех человек, и я сделаю богатыми их вместо тебя. Выбирай!

— Назад? — задумался китаец. — Мы ехать сюда почти год. Не хотеть. Степь война. Тюрки резать друг друга. Тоба резать тюрки. Согдов резать и тот и другой. Опасно. Я оставаться тут.

— Тогда иди, Ли Бань, — кивнул ему Самослав. — Ты будешь благословлять тот день, когда принял это решение.

Китаец склонился почти до земли и задом выкатился из княжеских покоев, пугливо поглядывая на повелителя этих земель. Он так и не поверил в то, что произошло. Разве великие разговаривают вот так вот запросто с простым ремесленником? Разве великие делают их своими компаньонами? Великие либо воюют с врагами на поле боя, либо воюют с такими же великими тайно, пытаясь превозмочь их хитростью и изощренными интригами. Простые люди — пыль у них под ногами. Или этот человек не так велик, как о нем говорят люди? Нет, это не так, ван Само почти что бог в своих землях. Наверное, он, Ли Бань, что-то еще не понимает в этой жизни. Или она, эта самая жизнь, здесь устроена совсем иначе, чем в Поднебесной. Что ж, он попробует. В конце концов, он не раб, и у него всегда есть выбор.

Китаец ушел, а Самослав позвонил в колокольчик. Сегодня был напряженный день. Впрочем, дни были такими всегда, когда он жил в Братиславе. За месяцы его отсутствия накапливались горы вопросов, которые никто, кроме него, решить не мог. Точнее, никому не позволялось их решать. И тот вопрос, который будет обсуждаться сейчас, тоже решить никто не мог. Ведь он касался судьбы миллионов людей.

— Боярина Звонимира позовите! — сказал он, и гладкая, блестящая в последних лучах закатного солнца лысина секретаря склонилась в понимании.

Самослав уставился в окно, где под первыми лучами весеннего солнышка обнажилась после зимы мостовая. Мрачная серая масса тесаного камня успокаивала его, даря ощущение надежности. Он хотел было весь замок в камень заковать, да княгиня Милица попросила садик сделать. Ей тяжко в каменном мешке жилось, душно и страшно. Потому-то выезжала матушка в усадьбу за городом, где дышала привычным лесным воздухом. Но в последнее время старая княгиня сдавать начала. Сказывались годы и тяжелая жизнь, а потому выезжала она все реже, большую часть дня проводя в садике, где любовалась цветами и распустившейся сиренью. Эти кусты привезли с гор Фракии, и они неплохо прижились здесь. Сирень цвела в начале мая, распространяя вокруг одуряющий аромат, а Милица с нетерпением ждала этого дня. Она скучала зимой во дворце.

— Вызывал, государь? — Звонимир вопросительно посмотрел на князя и сел, повинуясь взмаху руки.

— Вызывал, — кивнул тот. — Весна наступает. Что слышно из степи?

— Хазары пятитысячным отрядом в набег за горы пойдут, — начал Зван.- Кубрат уговор помнит, нападать не станет. Ждет... Наш гонец вернулся, которого к венграм посылали. Они на союз согласны. Их левый берег Итиля, у болгар — правый. Дельта тоже за болгарами останется. Двести мечей за то просят.

— Дадим, — кивнул князь. — Точнее, продадим Кубрату. Нечего баловать. Сколько всадников у них?

— Тысяч тридцать могут выставить легко, — ответил Звонимир. — Каждый десятый в доспехе и шлеме. Серьезная сила. Кубрат сговорил дочь одного из ханов за старшего сына. Следующей весной, как хазары снова за горы пойдут, готовы ударить.

— Это хорошо, — рассеянно кивнул Самослав. — Это очень хорошо.

— Государь, — осторожно поинтересовался Звонимир. — Хан Кубрат спрашивает, пойдем ли мы с ним в поход.

— Куда? К Волге? В смысле, к Итилю? — поправился он. — Ни в коем случае!

— Почему? — жадно уставился Звонимир.

— Шестьсот сорок первый год от рождества Христова грядет..., — все так же рассеянно произнес он. — Никуда мы, Зван, не пойдем. Ни один эскадрон, и ни одна тагма не покинет границ Словении.

— Что-то произойдет, государь? — сощурился боярин, который такого рода загадкам уже давно перестал удивляться. Они частенько раскрывались с самой неожиданной стороны.

— Произойдет, Зван... непременно произойдет..., — барабанил князь по столу. — Такое произойдет, что небу жарко будет. Не сгореть бы самим в этом пламени. Сколько у тебя людей в Константинополе? Если мало, к следующей зиме отправь туда Косту. Знаю, что в Александрии сейчас сложно, но все решится именно там...

Глава 33

Март 640 года. Египет.

Привычные караванные пути обманули вождей мусульманского войска. Их просто не оказалось на прежнем месте. Там, где арабы раньше водили свои караваны, теперь плескалась нильская вода, что шла от пересохшего в древности Танисского рукава к Горьким озерам. В том месте, откуда теперь начинался расчищенный канал, стоял Бильбаис, могучая крепость, служившая ключом к Дельте. Именно здесь ждал префект Святослав арабское войско, и именно сюда оно пришло. Оно просто не могло миновать Бильбаис, ведь все пути вели к этому городу. Да и затягивать Амр ибн аль-Ас вроде бы не хотел. Если он разобьет зарвавшегося мальчишку в одном сражении, то потом война превратится в методичное истребление разбежавшихся по гигантской стране отрядов. Тут были склады зерна, и отсюда открывался путь на Гелиополис и Вавилон, после взятия которых падение Египта станет лишь вопросом времени.

Самый полноводный из рукавов Нила, Букольский, патрулировали огненосные корабли, что прикрывали все более-менее удобные места для переправы. План сражения был выверен до мелочей, а выбранное поле измерено шагами не раз и не два. Казалось бы, ну что может пойти не так? Но арабы почему-то не нападали, маневрируя вдоль берегов Нила. Они, не отягощенные обозом, были совершенно неуловимы для пешей армии префекта Святослава. И они сами хотели выбрать время и место битвы.

***

— Ведьма!

— Язычница! Дикарка!

— Ведьма проклятая!

— Грешница! Ты виновна!

— Святотатство!

— Камнями побить ее!

Крики раздавались под окнами дворца префекта Египта. Площадь Месопедион была запружена народом. Сюда пришли тысячи. Разъяренные горожане безумствовали, возбуждаясь от воплей друг друга и передавая друг другу свой гнев. Кузнецы и ткачи, горшечники и лавочники, стеклодувы и ювелиры. Все они трясли кулаками, брызгали слюной и сыпали угрозами. Над городом нависла черная туча мятежа, тем более страшная, потому что враг стоял в неделе пути от великого города.

Коста ужом ввинтился в массу людей, порами кожи впитывая гнев просыпающегося зверя. Привычным глазом он шарил по толпе, выискивая самых горластых, и иногда присоединялся к негодующим воплям. Над площадью стоял тяжелый запах пота разгоряченных мужиков. Повсюду он видел перекошенные злобой лица и раззявленные в крике рты. В одной толпе стояли ромеи, иудеи и египтяне, чего не бывало вообще никогда. Только общая ненависть могла сплотить этих людей, резавших друг друга столько лет.

Не успел! Не успел! — билась в голове Косты тревожная мысль. — Слишком мало времени! Кто нас переиграл? Когда? И, главное, как?

— Грешница! — крикнул он и ткнул в бок соседа, гневно трясущего кулаком. Тот, судя по натруженным рукам, перепачканным в глине, еще сегодня утром лепил горшки. — А что случилось-то, почтенный?

— Ты не знаешь? — округлил глаза сосед. — Дитя невинное в жертву принесли мерзкие колдуны-язычники!

— Где? Когда? — неподдельно изумился Коста.

— Не знаю, — тряхнул плечами сосед, выражая этим жестом полнейшее отсутствие интереса к столь мелким деталям. — Люди так говорят.

— А жена префекта тут при чем? — осторожно спросил Коста. — Она, что ли, дитя в жертву приносила?

— Так больше некому! — удивленно воззрился на него горшечник. — Она же дикарка, язычница. И родня ее сущие варвары. Разве может почтенная матрона так на коне скакать? Ты что, на ипподроме не был, когда она забег выиграла?

— Нет, — замотал головой Коста. — Я на юге был, с караваном. Я и не знаю ничего.

— Она это! — убежденно сказал горшечник, снова заходясь в истошном крике.

Коста бродил по толпе, там же бродили его люди, слушая, запоминая и делая выводы. И эти выводы оказались неутешительными.

— Беда, сиятельный! — Коста стоял перед бледным, словно полотно, великим логофетом, который выложил на стол поцарапанный, явно не раз бывавший в деле арбалет.

— Я уже все знаю, — ответил Стефан, показав подбородком на пузатого купца в расшитом шелковом таларе поверх длинного хитона. — Почтенный Роман мне все рассказал.

Торговец стоял, согнувшись в униженном поклоне, а на лице его отпечаталось выражение нескрываемого ужаса. Он то и дело утирал пот со лба. Коста знал этого человека. Глава гильдии откупщиков. Он не первый месяц обивал пороги нового руководства, пытаясь вновь оседлать здешние финансовые потоки. Пока что его усилия не увенчались успехом, потому как княжеская казна конкурентов не терпела. Тем не менее, богатые купцы бунта не хотели, потому что в этом случае они могли потерять вообще все. Слишком много желающих будет восстановить справедливость, поделив чужое добро, спасенное из пламени пожара. От купца разило страхом, потом и благовониями, а его пухлые ручки сновали туда-сюда. Они то прятались в рукава рубахи, то сцеплялись в замок, то снова прятались в рукава. Бывший ростовщик был изрядно напуган.

Великий же логофет Стефан проверял стрелы, разглядывая каждую внимательнейшим образом. Он делал это скорее для того, чтобы хоть чем-то занять свои руки, которые тоже слегка подрагивали. Толпа у входа стояла в одном шаге от штурма дворца.

— Говори, — обронил Стефан. — Что знаешь ты?

— Троих детей убили, — мрачно сказал Коста. — Их тела нашли в городской синагоге, в соборе святого Марка и в церкви святого Петра. Все выглядит, как языческое жертвоприношение.

— Вот даже как? — удивился Стефан. — Всех разом решили поднять на мятеж! И христиан, и иудеев. И кто же у нас такой изобретательный? Не смогли выяснить?

— Нет, господин, — отрицательно покачал головой Коста. — Люди увидели такое святотатство и возмутились. Следов еще не нашли. Я же говорил, мы пока еще очень слабы здесь. Госпожа Елена каждый день ходит в церковь, раздает милостыню, открыла школу, но это все уже забыто. Все считают виновной именно ее. Ее и наследника нужно увезти отсюда.

— Как бы это еще сделать..., — задумчиво сказал великий логофет, взмахом руки отпуская ростовщика. — Ты-то сам как зашел сюда?

— Притворился нотарием и растолкал всех, — сказал Коста, когда Роман вышел и плотно закрыл за собой дверь. — Орал, что мне на службу нужно. Времени у нас очень мало. Стражники едва сдерживают толпу, да и немного их. Все в войске. Если ничего не сделать, их скоро сомнут. Тогда нам всем конец.

— Кто бы это мог быть? — задумчиво бормотал Стефан себе под нос. — Арабы? Нет... Они воины, а не интриганы. По крайней мере, пока не замечены. Константинополь? Для них ссора с князем Самославом смерти подобна... Но отрицать не будем... Потеря Египта — что нож острый. Могут и напакостить, особенно если удастся свалить вину на другого. Франки? Точно нет. Далеко и сложно. Готы? Нет, им это незачем. Экзарх Африки Григорий? Мне доносят, что он хочет отделиться от Империи и править в своем Карфагене. Он не приемлет догматы монофелитов, и он очень опытный человек. Его тоже исключать нельзя. Префекты Ливии Верхней и Нижней? Не исключено. Им тоже хочется стать императорами, но быть властителем кусочка побережья Ливии — это одно, а захватить в придачу Египет — это совсем другое. Но ведь идет война с арабами... Да им плевать! Если Святослав погибнет, они возьмут власть и согласятся на дань(1). Они примут покровительство халифа Умара и его защиту. Да, и это возможно... Кто-то из Братиславы? Хм... Я не все знаю, до меня доносятся лишь обрывки слухов. Это могла бы провернуть княгиня Мария, но для нее это смертельно опасно. Да и зачем? Хотя нет... Устранить в мятеже Святослава и Александра — это шаг к трону для ее сына. М-да! Сколько вариантов! И в конце каждого из них погибает один несчастный евнух, любитель хорошенько покушать... Вот бедный я, бедный. И всем-то нужна моя многострадальная голова. А ведь всё только-только наладилось.

Стефан вздохнул глубоко и сказал.

— Коста! Мы подозреваем всех без исключения. Так уж получается, что этот мятеж выгоден слишком многим. Я выйду к людям.

— Это опасно! — раздался незнакомый голос.

— Ты еще кто такой? — вскинулся Стефан, с неприязнью оглядывая крепкого молодого мужчину, явного словена, судя по внешности. — И что ты тут делаешь? Кто тебя пропустил?

— Это Никита, начальник особого отдела четвертого легиона, — пояснил Коста. — Я говорил вам о нем. У него жетон с вороном, поэтому стража не стала задерживать его. — Он повернулся к гостю.- Но у меня тот же вопрос. Что ты тут делаешь?

— В Бильбаис прискакал гонец из Александрии, — невозмутимо ответил Никита. — Он рассказал о том, что готовится мятеж. Я получил приказ префекта Святослава и поскакал сюда. Но вижу, что опоздал...

— Ты опоздал, — хмуро подтвердил Стефан. — Можешь ехать назад.

— Сиятельный, — почтительно напомнил Никита. — Я не могу уехать, у меня приказ. Госпожа Елена и наследник должны быть препровождены в ставку префекта. Они не должны оставаться в мятежном городе. Мне поручено привезти их под защиту войска.

— Да, мы и сами собирались это сделать, — кивнул Стефан и позвонил в колокольчик. — Берсеня пригласите! — сказал он вошедшему слуге.

Огромный, почти квадратный полусотник вошел в покои и ударил кулаком в грудь. Он выглядел на редкость хмурым и, судя по тому, что расхаживал по дому в шлеме и панцире, ничего хорошего в ближайшем будущем не ожидал. Напротив, он ожидал только самое плохое, превращая дом в неприступную крепость. Полусотня с луками, одетая в доспех, может обороняться здесь до второго пришествия. Если, конечно, дворец не подожгут. А это было весьма вероятно.

— Нужно отвезти госпожу и наследника Александра в Бильбаис, — сказал Стефан. — Никита покажет дорогу. Он прислан самим префектом.

— Слушаюсь, — склонил голову Берсень. — Два десятка могу выделить. И сам поеду.

— Не затягивай, — скомандовал Стефан. — Толпа может вот-вот на штурм пойти. Найди-ка их вожаков. Скажи, что я выйду к ним через час. И пусть госпожа собирается в путь. Нужно протянуть время.

— Я уже готова, — бледная как полотно Юлдуз вошла в комнату. — Вещи собраны, Александр тоже. Карету не выпустят из города. Я поеду на коне, закутавшись в плащ. Сына, по обычаю своего народа, я привяжу за спину.

— Да, это может получиться, — сказал после раздумья Берсень. — Мы уходим немедленно, сиятельный. Госпожу выведем скрытно, в толпе прислуги. Но карета выедет первой и уведет за собой самых буйных. Она будет пуста.

— Я буду ждать у западных ворот, — сказал Никита.

— Мы выйдем, как только толпа уйдет с площади, — ответил ему Берсень. — Пара часов у тебя точно есть.

Бушующий город жаждал крови, балансируя от нее в одном шаге. Если бы у кого-то из стражи сдали нервы... Если бы убили хоть одного крикуна... Или если бы великий логофет, который пользовался у горожан необыкновенным уважением, сам не вышел к толпе... Много если, каждое из которых закончилось бы резней и пожарами, столь привычными в этом городе.

Немногим позже Стефан, вышедший на площадь перед дворцом, вдохновенно вещал. Что за чушь великий логофет нёс в тот момент, он не вспомнил бы и под пыткой. Он клялся и обещал, напоминал и хвалил, грозил и пугал. А потом вновь клялся и обещал, делая красивые жесты и сплетая необыкновенно выразительные кружева из слов. Он говорил чуть ли не час, раскрыв в себе такие таланты оратора, о которых и сам до этого не подозревал. Ведь когда очень хочется жить, ты узнаёшь о себе так много нового.

— Это всё ведьма проклятая виновата! — раздался из толпы одинокий голос, в котором уже не ощущалось прежней уверенности. Его поддержали еще несколько человек, но общий накал страстей понемногу стихал. Стефану удалось слегка утихомирить толпу. По крайней мере, она уже была готова слышать хоть какие-то доводы.

— Если ты сейчас сказал про госпожу Елену, — Стефан укоризненно показал пальцем на говорившего, — то как же может ведьма принимать причастие из рук самого епископа? Да еще и под сводами церкви! Ее же в клочья разорвет от святых даров. Ты что, не знаешь этого? Да это же любой ребенок знает!

— И правда!- зачесали затылки горожане. — Как пить дать, разорвет! Госпожа в храм ежедень ходит. Мы сами видели. И милостыню подает щедро.

— И как она это могла сделать, — с нажимом продолжил Стефан, — если ее и в городе нет? Как, скажите? Она же в Бильбаис поехала, вместе с сыном. Нет ее здесь, Христом богом клянусь!

— Как нет? — удивилась толпа.

— Вот ты! — наугад ткнул в толпу Стефан. — Ты! Ты и ты! Пойдем со мной! Я покажу тебе ее покои. Они пусты! Я клянусь девой Марией и святым Марком, что ее нет в Александрии! И я клянусь, что она этого не делала! Она добрая христианка!

— А кто же тогда это сделал? — выкрикнули из толпы.

— Язычники! — почти взвизгнул Стефан. — Вот кто! Это же языческое жертвоприношение. Значит, это язычники и сделали!

— Я двух персов видел на постоялом дворе! — выкрикнул из толпы Коста. — На том, что у ипподрома! Я и индуса там видел! Бей проклятых нехристей!

— Бей!

— Бей! — подхватили служившие в Тайном приказе.

— Половину подати за этот год прощаю! — заорал Стефан, которого посетило внезапное озарение, спасительное в столь непростой жизненной ситуации. И это стало той соломинкой, что переломила хребет верблюду.

Толпа восторженно заревела, по достоинству оценив щедрый подарок, и покатилась в сторону какого-то постоялого двора за стеной, чтобы убить никому не известных бедолаг, назначенных виновными в этом жутком злодеянии. А Коста, который шнырял в толпе вместе со своими людьми, примечал то одного, то другого крикуна, незаметно показывая на них. Их проводят до дома, а потом вытащат из постели, или что там у них вместо постели будет. Это случится прямо перед самым рассветом. Крикунов начнут колоть, словно спелый орех так, как учили в Тайном приказе. Несколько высококлассных специалистов прибыли из Братиславы не так давно. Они были мастера в этом нелегком деле. Прямо перед рассветом те, кого разбудили ударом в зубы, особенно беззащитны. Они расскажут все, что знают, все, чего не знают и то, о чем еще недавно даже не догадывались.

Тех, кто верил в виновность княжны Юлдуз, в Александрии оставалось предостаточно, а какие-то неравнодушные люди продолжали раздувать пламя слегка утихшего возмущения. Всех этих людей найдут и обезвредят. А потом найдут тех, кто вложил им в головы зловредные мысли. А потом найдут исполнителей, которые оплатили работу тех, кто вкладывал зловредные мысли в головы бедолаг, кто потом орал на площади, приводя в неистовство толпу. Это займет не один день, ведь Тайный приказ в этом городе только-только начал свою работу. Но Коста чувствовал уже сейчас, что до заказчика так просто ему не добраться. Слишком уж хорошо продумано все было, и слишком цинично исполнено. Вместо тех, кто дергал за ниточки, он найдет лишь мертвые тела ничего не подозревавших дураков.

Раз толпа потекла к восточным воротам, то кавалькада, окружившая княжну, укутанную в плащ, поскакала к западным. Арабский бурнус скрывал ее лицо и сына, привязанного так, как это делают все дикари. Карету, отвлекавшую внимание горожан, уже отправили домой, а вещи и немного припасов отряд вез на заводных конях. Стража скакала в полном доспехе, с длинными копьями, которые держали у седла специальные петли, и с массивными фальшионами, кованными под руку этих могучих парней. Эти мечи оставляли тяжелые раны, но почти никогда не оставляли раненых. На поле боя немного шансов прожить с ногой или рукой, висящей на лоскуте из кожи, с перерубленной ключицей или костью плеча. И даже доспех спасал не всегда. Дьявольское оружие, ненавидимое честными воинами, дробило все, что было под ним.

— Почему госпожа едет так далеко от нас? — удивленно спросил Никита, обернувшись назад. Щуплая фигурка княжны, укутанная до глаз в ткань плаща, была почти неразличима за могучими фигурами воинов. До нее была сотня шагов, не меньше.

— Порядок такой! — значительно посмотрел на Никиту Берсень. — Звено спереди, звено сзади на случай нападения. И два звена рядом. За госпожу и княжича мы отвечаем. Тебе в это дело не надо лезть. Ты давай, дорогу показывай.

— Добро, — кивнул Никита и повернулся вперед.

Время Перет, время всходов. Так называли раннюю весну египтяне, для которых седая древность их традиций стояла куда выше новомодных веяний, принесенными римскими императорами. Местным крестьянам не было нужды отличать осень от весны, потому что еще древние боги разделили год на время высокой воды, время всходов и время жары. Так что не было тут никакой осени, и быть не могло, ведь это понятие в Египте не имело ни малейшего смысла. Впрочем, сочная зелень, которая напиталась влагой по самую макушку, покрывала Дельту на неделю пути, а многочисленные каналы, прорезавшие эту землю во всех направлениях, были густо обсижены домиками, вокруг которых наливались поля и цвели сады. Скоро, совсем скоро крестьяне будут петь, срезая серпом густые колосья пшеницы. Они продолжат петь, когда свяжут их в снопы. Они будут петь, когда начнут их молотить. Потому что зерно — это жизнь. А когда они уберут урожай, откуда-то из неведомой дали Нил снова принесет огромные массы воды и ила, и все начнется сначала.

Берсень внимательно смотрел по сторонам. Он никогда не бывал здесь. Впрочем, Египет был одинаков от порогов до самого моря. Везде, куда ни брось взгляд, колосились поля, на которых солнце палило смуглые, почти черные спины крестьян. Скрипели шадуфы, поднимавшие воду выше, туда, где росли сады и огороды. Мычали волы, которых здесь было немного, лишь у самых богатых земледельцев. Эта жизнь не менялась тысячи лет. Ну, разве что крокодилам перестали поклоняться. Все те же египтяне, все те же разбойники ливийцы на своих конях... Ливийцы???

— Тревога! — заревел Берсень. — Защищать госпожу и наследника! И откуда они здесь взялись?

— Это я их привел, — успокаивающе сказал Никита и ударил полусотника мечом в шею.

— Сука..., — прохрипел Берсень, теряя жизнь вместе с кровью. — Вражье семя... Никогда не верил тебе...

1 Изначально договор арабов и ромеев в Египте подразумевал даннические отношения. Таковы были условия, на которые согласился патриарх Кир. Амр ибн аль-Ас боялся не удержать огромную страну и был готов идти на компромиссы. Но император Ираклий с негодованием отверг эти договоренности, подверг Кира опале и отказался платить. Вскоре пала Александрия, а за ней и весь остальной Египет.

Глава 34

В то же самое время. Март 640 года. Окрестности г. Татта, южный Синд (в настоящее время г. Татта, провинция Синд, Пакистан).

Чач из Алора, царь Синда и, впрямь, оказался толковым правителем и полководцем не из плохих. И ведь не скажешь, что он бывший слуга, который заведовал гардеробом последнего царя из династии Рай. Тот умер, не оставив наследника, зато оставил младшего брата, который проиграл борьбу за власть хитрецу Чачу, обольстившему царицу Суханади.

Бывший слуга привел двадцать тысяч воинов сюда, в окрестности Татты. Левый фланг его войска занимали полуголые лучники и копьеносцы со щитами, на правом стояла конница, где богатыми доспехами выделялись отряды индийских князей с севера. А вот в центре...

— Вот дерьмо, — мрачно сказал Надир, оглядывая центр вражеского войска, где стояло пятьдесят слонов, ожидавших команды погонщиков, сидевших у них на спине в каком-то домике. Там же сидели два лучника, защищавших этот танк древности.

— Ничего особенного, мой дорогой зять, — покровительственно сказал тесть. — Мы уже били этих зверей в Персии. Они страшны только тогда, когда идут гурьбой. И непривычные лошади боятся их запаха. Если знать, как с ними обращаться, они не опаснее взбесившейся коровы.

— Тогда бери на себя центр, — прищурился Надир. — А я займусь левым флангом. Там стоит полуголый сброд с копьями. Такой же, как наши джаты. Я поведу те две тысячи, что прибыли из Ямамы в прошлом месяце. Там отборные бойцы. Я с некоторыми из них бился в Сирии и Палестине.

На этот бой Надир привел полные пятнадцать тысяч воинов. Из них четыре — чистокровные арабы, прошедшие множество битв. А вот остальных он нанял за звонкую монету, зерно и обещание богатой добычи. И где же разжился золотом эмир, перед которым еще совсем недавно нависал призрак полнейшей нищеты? А это все вторая жена! Лади начала, наконец, отрабатывать те безумные суммы, в которые обходилось содержание ее самой, ее служанок, прачек, поваров, музыкантов, танцовщиц и держателей опахал.

Надир вспоминал тот разговор с ней...

— Так где взять золото, жена? — он уставил на Лади тяжелый, недоверчивый взгляд. — Мы забрали казну твоего отца. Мы забрали золото из ваших храмов. Резать здешнюю знать я не хочу, мне не нужно восстание за спиной.

— А как быть с теми, кто кланяется тебе, а сам ведет переговоры с Чачем, обещая передать тебя ему? — сказала Лади, глядя на своего жутковатого мужа со спокойной уверенностью. — Как быть с теми, кто перед взятием города утаил большую часть сокровищ из храма Вишну? Ты забрал едва ли четверть того, что там хранилось.

Лади сидела, поджав ноги и положив выкрашенные хной ладони на колени. Ее голубое сари было просто куском тончайшего шелка, расшитого золотой нитью. И оно обвивало пышное тело, заставляя Надира по-охотничьи шевелить ноздрями. Тут, в Синде, женщин учили искусству любви, в отличие от добродетельной Аравии, где такое и в голову никому бы не пришло. На шее его второй жены висело тяжелое ожерелье, украшенное множеством изумрудов, а в ушах звенели массивные серьги, что почти касались ее плеч. Пальцы Лади унизывали перстни, где один камень соревновался с другим по размеру и красоте. В общем, обобрав собственную жену, Надир мог бы на время решить свои материальные затруднения, но что-то ему подсказывало, что делать этого не стоит. И это что-то было скорее здравым смыслом, чем совестью.

— Ты же ненавидишь меня, — заявил Надир ей прямо в лицо. — Тогда зачем помогаешь? И ты уже знаешь ответ на свой вопрос. Я возьму этих людей на пытку, потом казню их и отниму имущество. Так зачем тебе это?

— Такова карма, — Лади отвернулась в сторону, блеснув слезой. — Мы должны достойно пройти свой земной путь, чтобы переродиться в движении колеса сансары. Я дочь князя, а теперь еще и жена князя. Это значит, что множество перерождений моя сущность жила праведной жизнью, угодной богам. А потому они возвысили меня. Когда прервется колесо перерождений, то атман, моя душа, получит спасение. И хоть между нами нет особенного согласия, мой долг дать новую жизнь, оставив ее после себя. Мой священный долг перед лицом богов сохранить эту новую жизнь. Понимаешь, о князь?

— Я ни хрена не понимаю, — наморщил лоб Надир. — Ты попроще объяснить не можешь? Ты беременная, что ли?

— Да, мой господин, — склонила голову Лади. — И я не дам погибнуть нашему нерожденному ребенку под мечами солдат царя Чача. И мой путь тоже не должен закончиться так.

— А-а-а... Не хочешь помирать, значит, — радостно оскалился Надир, которого рассмешили путаные объяснения жены. Он знал про местные верования, но считал их просто нелепой чушью. Он продолжил, глядя на нее с понимающей усмешкой:

— И ты поняла, что со мной твоя жизнь будет прежней, сытой и роскошной. А то, что приходится раздвигать ноги перед тем, кого ненавидишь, не слишком большая цена за это. Да, женушка? Ты не хочешь, чтобы копье какого-нибудь нищего солдата снова отправило тебя в это твое колесо сансары. Вдруг ты в своей новой жизни станешь не царицей, а ослицей! Смешно сейчас сказал, да? Ладно, говори, кто этот предатель? Я повешу его на собственных кишках, а потом скормлю крокодилам!

— Тебе нужен Джаянта. Он глава знатнейшей семьи брахманов, мой господин, — сказала Лади, прикусив губу от досады. Ее супруг, которого она не без оснований считала грубым дикарем и мужланом, оказался довольно проницателен. — Для тебя это выглядит странно, но брахманы стоят выше, чем цари-кшатрии. Боги могут покарать того, кто поднимет руку на их служителей.

— Да плевать я хотел на ваших демонов, — убежденно ответил ей Надир. — И скоро эти брахманы будут у меня стоять так, как я им разрешу. Я помню этого старикашку со сладкой улыбкой. Ведь он подарил тебе на свадьбу это ожерелье.

— Это ожерелье моей матери, — Лади снова повернула лицо в сторону, чтобы спрятать слезу. — Она пожертвовала его храму, а он распорядился им, как своей собственностью. Он показал этим подарком, что по-прежнему стоит выше меня. Он показал, что снова вернет себе власть, и что твоя власть временна тут. Этот подарок — скрытое оскорбление. Не забудь, мой царственный супруг. Когда Джаянта признается в измене, ты вырежешь его род до последнего человека.

— Ты уверена в том, что он сносится с царем Чачем? — спросил ее Надир.

— Уверена! Ведь Чач тоже брахман из знатного рода, — махнула пухлой рукой Лади. — Они оба ненавидит вас, мусульман. Вы подрываете их власть. Но на самом деле неважно, что он делал и делал ли вообще. Важно лишь то, что будет сказано на суде. Казни Джаянту вместе с сыновьями и награди прочих из знати. Тогда они не ударят тебе в спину и дадут свои отряды, когда придется воевать. А вот если ты победишь Чача, они станут твоими навсегда. А пока... А пока они выжидают.

— А ты не такая дура, какой кажешься, — с немалым уважением посмотрел на жену Надир. — И вдобавок злая, как волчица. Не волнуйся, дорогая женушка, я так и сделаю. Я не оставлю за спиной кровных врагов.

Вот так вот эмир Сокотры и южного Синда стал богаче на восемь миллионов драхм. Семья брахманов просто купалась в золоте, ведь цари — кшатрии до этих пор не смели поднять руку на тех, кого защищают боги. А вот Надир посмел, и ни секунды не пожалел об этом. Плевать он хотел на гнев многоруких демонов, он боялся только людей.

Воспоминания покинули его, потому что заревели трубы, и армия Чача сделала первый шаг вперед. Двинулись вперед и слоны, которых погонщики укололи в шею короткой пикой с крюком.

— Сомкнуть строй, во имя Аллаха! — заревел Азиз, подняв над головой меч. — Поджигай!

Длинные шесты, обмотанные пучками соломы и тряпками, политыми маслом, вспыхнули по всему центру. Сотни воинов выставили вперед это немудреное оружие, поджидая, когда огромные животные сделают последние шаги, стремясь растоптать строй смуглолицых людей, скалящих белые зубы в злой усмешке. Но слоны весьма умны, и они не любят, когда им тычут в морду длинную палку с факелом на конце. Они начинают реветь от страха, беситься, и даже уколы погонщиков больше не пугают их.

Десятки слонов, взявших разгон, почти что врезались в строй пехоты. Но воины, прошедшие множество битв, не растерялись. Они разошлись в стороны, позволив этим гигантам прорваться вглубь войска. Погибли немногие, лишь те, кто замешкался, или на кого слон обратил свое особое внимание. Ну, или тот, кто в это день потерял милость Аллаха...

Раздались вопли и хруст костей, когда тяжелые ноги, больше похожие на столбы, начали топтать тела сбитых на землю воинов. Бивни, на которые надели острые железные зубья, протыкали полуголые тела насквозь. Слоны увязли в плотной массе тел, но на этом их успех закончился. Их натиск был остановлен. К мордам несчастных животных устремились горящие факелы, копья безжалостно били в их глаза, а тяжелые мечи подрубали их ноги. Трубный вой пронесся по полю. Слоны привыкли к тому, что ничтожные людишки разбегаются перед ними в страхе. Они ведь так огромны, они не привыкли биться на равных.

А Надир, бросив коня слуге, повел отборных бойцов из Аравии прямо на строй полуголой пехоты. Он, закованный в железо с головы до ног, с тяжелой саблей и в шлеме, закрывающем лицо, был похож на статую бога войны, которая сошла со своего пьедестала. Он так и не научился биться на коне, как пристало знатному воину, и это его неумение многими почиталось как величайшая доблесть. Ведь сам эмир идет в ряду своих воинов, будучи первым из них.

— Вперед, во имя Аллаха! — заорал он, ударив щитом в строй врага.

Копья скользили по его доспеху, не причиняя вреда, и уже через два удара сердца Надир развалил стоявшего перед ним воина почти пополам. Он отдернул саблю и заревел. Голые по пояс копьеносцы, глядя на него, отшатнулись было, но пять шеренг товарищей, подпиравших их сзади, удержали воинов на месте. Они не побежали даже тогда, когда Надир рубанул ближайшего к нему наискосок, отчего голова, левое плечо и рука отлетели в сторону, обдав его товарищей фонтаном крови.

Арабы завыли восторженно и врубились в строй пехоты, который понемногу поддавался натиску, изгибаясь назад, словно сломанное птичье крыло. Голые по пояс индусы не соперники тем, кто сокрушил ромеев и персов.

А на левом фланге войска мусульман стояли джаты, точно такие же полуголые копьеносцы, на которых накатилась конница царя Чача. У джатов не было ни малейшего шанса, но Надир слишком долго общался с величайшими воинами, чтобы сделать глупость, подставив свою пехоту под удар кавалерии. К тому же милостивый Аллах наградил его толикой ума, и то, что казалось слабостью, внезапно стало силой. Джаты отступили за острые деревянные рогатки, из-за которых стали разить копьями коней и их всадников. Конница Чача, собранная из самых знатных воинов, увязла в бою с полуголой пехотой, которую, казалось бы, давно уже должна была растоптать.

— Аллах, помоги мне! — прохрипел уставший, словно молотобоец Надир, увидев, как обезумевший, ревущий от ярости слон несется прямо на него. Левое ухо несчастного животного было опалено огнем, а на месте глаза виднелась кровоточащая яма. Слон уже не разбирал дороги и несся прямо через строй собственной пехоты, топча ее без разбору. Домик на его спине был пуст и сполз в сторону. Точнее, он был почти пуст... Тело погонщика, пронзенное дротиком, свисало вниз и не падало лишь потому, что зацепилось чем-то из амуниции.

Пехота Чача начала разбегаться, ведь обезумевшее животное неслось прямо по телам воинов, не обращая внимания на копья и стрелы. Слон поднял хобот и затрубил, в ярости оглядывая толпы мечущихся перед ним людишек.

— Пошел ты! — прошептал Надир и взял саблю двумя руками, отбросив в сторону ставший бесполезным щит. — Ты всего лишь взбесившаяся корова. Великий Аллах! Я построю мечеть в Банбхоре! Даруй мне сегодня победу!

То, что произошло дальше, он видел словно со стороны. Слон врезался в ряды его людей, а он сам, с абсолютно холодной головой сделал шаг в сторону и нанес чудовищный по силе удар, отрубив слону хобот. Яркая кровь ударила фонтаном, облив его самого, и ярость слона сменилась жалобным стоном. Несчастное животное опустилось на колени. Оно больше не имело сил бороться. Оно умирало, истекая кровью.

— Ты всего лишь огромная корова! — презрительно сказал Надир, вгоняя в оставшийся целым глаз копье, поднятое с земли. — А я эмир мусульман!

Воины, стоявшие вокруг, заревели, приветствуя его, и сомкнули строй. Осталось совсем немного, надо лишь поднажать. Расстроенные ряды индусов опрокинули и погнали в сторону центра. Туда, где стоял царь. Туда, куда побежали обезумевшие слоны, которые испугались факелов, сжегших их уши и морды. Слоны растоптали собственное войско, это была их главная слабость как боевой силы. Стоит лишь напугать их, и они бегут назад, не разбирая дороги. Воины Азиза ибн Райхана с ревом ворвались в лагерь, где закипела форменная резня. Впрочем, ждать осталось совсем немного, ведь прямо в этот момент в спину конницы Чача ударили отряды индийской знати, которую Надир засыпал серебром и золотом, взятым у казненного брахмана. И это все решило.

Днем позже Надир стоял у ворот самого большого и богатого города в южном Синде и колотил по ним булавой.

— Эй! — орал он на ломаном языке синдхов. — Выходи на переговоры! Даю час подумать! Ваш царь разбит и бежал на север, поджав хвост. Я клянусь Аллахом, что возьму выкуп, и тогда тут не тронут ни один дом, и ни одну бабу. А вот если вы, помесь осла и обезьяны, решите сопротивляться, я возьму ваш город, и тогда живые будут завидовать мертвым!

Он развернулся и пошел назад, в лагерь, который его победоносное войско разбило прямо напротив городских ворот. Шатер Чача, взятый в бою, мебель из шатра Чача и даже танцовщицы, ублажавшие царя Чача в этом злосчастном походе, принадлежали теперь ему. Как и музыканты царя Чача, которые трясущимися пальцами и губами терзали свои инструменты, радуя извлеченными из них звуками нового господина.

— Хочешь, я подарю их тебе, уважаемый тесть, — сказал Надир, показывая на музыкантов.

— Не откажусь, — довольно щурился Азиз, с вожделением поглядывая на полуголые тела девушек, извивающиеся в танце. Он ткнул пальцем. — Подари мне этих! У тебя уже целое стадо танцовщиц!

— Забирай! — махнул рукой Надир. — Куда мне их столько! Их же всех кормить надо.

— Идут! — в шатер сунул голову воин, стоявший на страже. — Из города послы идут. Без оружия и с подарками.

— Это хорошо, — удовлетворенно кивнул Надир. — Я люблю подарки. Особенно когда они не входят в сумму выкупа.

Яркие, кричащие одежды знатных горожан резали глаз непритязательным арабам. Цветные шелка, огромные тюрбаны, на которые ушла целая бездна ткани, ожерелья на шеях и браслеты на руках вызывали лишь брезгливые усмешки у воинов. Женщинам прилично так одеваться! Хотя все признали, что бились индусы неплохо, особенно закованная в железо конница. И если бы не другие индусы, ударившие в спину воинам Чача, один Аллах знает, чем бы закончилась эта битва.

— О, величайший из князей! — раболепно склонились горожане. — Твоя храбрость, отвага и мудрость так велики, что весть о них уже достигла гор Бактрии и берегов Ганга. Все дети Синдху благословляют твое имя. Твоя щедрость...

— Заткнитесь! — брезгливо бросил Надир. — Один золотой динар за каждого мужчину, полдинара за женщину и серебряная драхма за ребенка. До заката.

— Но, великий! — с лиц делегатов вмиг слетела умильная улыбка, а сами лица вытянулись, став похожи на огурец и формой, и цветом. — В Татте живет больше двадцати тысяч человек. Это огромные деньги...

— Так у меня и армия огромная, — развел руками Надир. — И ей надо платить! Выбирайте, почтенные. Вы даете столько, сколько я сказал, или я возьму эти деньги сам. Я не обещаю, что те, кто стоит сейчас передо мной, уцелеют, когда воины войдут в Татту. Наоборот, я обещаю, что крови будут очень много. Джаты ненавидят вас, поклонников многоруких богов. Стены домов Татты пропитаются кровью убитых, а женщины проклянут вас за вашу жадность. Напротив, если вы заплатите мне эти деньги, то уже завтра большая часть войска отправится по домам. Джаты и отряды из Банбхора уж точно.

— А остальное войско? — осторожно спросили горожане.

— А остальное войско останется здесь, — успокоил их Надир. — Они получат наделы земли с крестьянами и будут защищать вас от нечестивого царя Чача. Я думаю, он попробует вернуться. Вы же хотите, чтобы вас защищали?

— Э-э-э..., — уважаемые люди издали какой-то невнятный звук. — Хотим! А разве, взяв деньги, вы не уйдете из нашего города?

— Да ни за что! — широко улыбнулся Надир. — Я буду жить здесь, с вами, мои дорогие подданные! Мне требуется дворец побольше, а в Банбхоре становится тесновато. У моей жены просто несметное количество слуг. Так каков будет ваш ответ?

— Мы согласны, — обреченно вздохнули горожане. — Если вы не станете рушить наши храмы.

— Не стану, — кивнул Надир. — Но такая милость тоже стоит денег, почтенные. Впрочем, мы обсудим это позже. А пока я жду свое золото, и горе вам, если в городе окажется больше народа, чем вы мне заплатите. Вы будете жалеть о своей глупости бесконечно долго. Уж я об этом позабочусь.

— Я услышала, что у меня целая толпа слуг? — услышал Надир до боли знакомый голос. — Что-то я не припомню, чтобы на Сокотре у нас была такая роскошь. Или ты называешь толпой ту старуху, что убирается у нас в доме? Ты ничего не хочешь рассказать мне, мой дорогой супруг?