Владыка морей ч.1

Глава 1

Конец августа 636 года. Кесария Приморская. Провинция Палестина Прима.

Темное облако страха накрыло римский Восток. После чудовищного разгрома императорского войска ни у кого никаких иллюзий больше не осталось. В этих местах держалось всего лишь два крупных города — Иерусалим и Кесария Палестинская. Арабы могли бы захватить и их, да только слишком мало их было. До того мало, что казалось, они и сами едва верили в свой успех. Еще держались приморские города Финикии и Антиохия, а вот Дамаск осадили повторно, и сомнений в исходе ни у кого уже не оставалось.

Под защиту стен стекались толпы беженцев, измученных бесконечными грабежами и убийствами. Арабы не слишком церемонились с теми, с кем не было договора, с теми, кто не платил джизью. У простых парней из пустыни и головы устроены довольно просто. Ты или свой, или платишь дань, или добыча. И горе тем, кого арабы считали таковой. Если купцы из торговых городов платили выкуп и наслаждались спокойной жизнью, то в сельской местности разверзлись ворота ада. Толпы кочевников приходили из пустыни, грабили, убивали и уводили в рабство тысячи людей. И лишь те провинции империи, что окончательно покорились захватчикам, понемногу приходили в себя. Их жизнь снова начинала налаживаться, иногда с полного нуля. Весь Восток затянуло паутиной липкого, тянущего душу страха. Вот с такой-то толпой одуревших от ужаса людей маленький караван, везущий раненого воина, вошел в городские ворота Кесарии Палестинской и остановился прямо у ворот зажиточного дома, прекрасно известного всем горожанам.

Лекарь Евгений оказался не только очень дорогим специалистом, но и весьма грамотным, к великому удивлению Стефана. Уж кого-кого, а шарлатанов в провинциях хватало с избытком. Еще больше удивился беглый доместик, когда увидел книгу, явно вышедшую из типографии Братиславы под названием: «О трепанациях черепа, при боевых травмах множество жизней воинов спасающих». Автор — какой-то Немил.

— Брей голову вокруг раны, — резко сказал лекарь тому самому рабу, который встретил Стефана так неласково. — И поставь кипятить воду!

Раб хорошо знал свое дело и, пока хозяин обработал рану на ноге, на очаге уже остывал небольшой котелок. Он безжалостно обстриг волосы на правой половине головы и принялся брить кожу вокруг места удара.

— Эта книга обошлась мне весьма недешево, — самодовольно сказал лекарь, заметив любопытный взгляд клиента. — Она вышла из Братиславской медицинской школы. Ту школу сам великий Илья возглавляет. Стыдно говорить, уважаемый Стефан, но мне безумно жаль, что такой врач уехал из столицы куда-то к варварам. Это такой позор! Мы, конечно, и раньше умели делать такие операции, но это просто новое слово в медицине!

— Хорошая книга? — кивнул подбородком доместик.

— Она просто невероятна! Даже у Цельса и Галена нет таких подробностей, — ответил лекарь. — Там такие рисунки, что и малый ребенок разберется. Этот Немил, видимо, ученик самого Ильи. А уж сколько мне обошелся инструмент для трепанаций! Вам лучше не знать, иначе упадете в обморок.

— Я все равно узнаю, когда буду платить, — усмехнулся Стефан. — Это мой друг, я не пожалею золота ради него.

— Странные, однако, у вас друзья, почтенный господин, — удивился лекарь и откупорил горшочек, из которого резкий, но такой знакомый запах ударил в нос Стефану.

Лекарь вытащил оттуда нож с коротким лезвием, прочитал молитву, а потом протер руки спиртом. Он сделал дугообразный надрез и откинул в сторону кожный лоскут. Кровоточащие сосуды эскулап прижег острой проволокой, накаленной в огне, а потом сделал еще один надрез, дойдя до кости.

— Острую фрезу! — резко сказал он, а когда раб подал ему что-то похожее на плотницкий коловорот, приставил его к черепу и начал крутить рукоять.

Сигурд замычал и попытался дергаться, но тут собрались люди опытные. Он был привязан к скамье широкими кожаными ремнями.

— Зубчатый шар! — резко сказал врач и начал сверлить медленно, как будто к чему-то прислушиваясь. — Так я и думал! Гематома!

Из-под сверла вытекла темная, почти черная кровь. Удивительно, но Сигурд задышал ровнее, а врач протянул руку, в которую раб вложил какие-то клещи. Лекарь Евгений просто выкусил куски поврежденной кости и бросил их на пол. Те же, куски, что смог, он бережно выправил и поставил на свое законное место.

— Вода остыла? — спросил лекарь. — Лей!

Сгустки крови были вымыты из раны, а она саму ее зашили редкими швами, куда лекарь зачем-то вставил кусочки ткани.

— Везучий сукин сын, — пояснил он Стефану. — Кровотечение уже остановилось. Везите его домой. Покой, чистота и питье. Пока не придет в сознание — не кормить. Переворачивать и обтирать чистой влажной тряпкой. Я навещу его, а дальше — как рассудит наш милостивый господь. С вас пять солидов, почтенный господин. Моя работа стоит дорого. Сами видите, мне пришлось изрядно потратиться.

***

Следующие сутки Стефан почти не спал, проводя у постели Сигурда все время, по очереди меняясь со своей рабыней Нилуфер. Утром врач вытащил из швов дренаж, а к обеду Сигурд открыл глаза и недоуменно уставился на старуху, которая склонилась над ним.

— Твою мать! — прохрипел он. — Я и не думал, что валькирии такие старые и страшные. Где Хакон, баба?

— Хозяин! Хозяин! — всполошилась Нилуфер, которая не поняла ни слова из сказанного и растолкала Стефана, который прикорнул рядом. — Он очнулся!

— Сигурд! Дружище! — Стефан сел рядом, восторженно глядя на друга. — Ты жив!

— Я жив? Вот дерьмо! — не на шутку расстроился Сигурд и снова закрыл глаза. Недолгое пробуждение стоило ему всех немногих сил, что еще оставались, и он вновь потерял сознание.

— Нилуфер! — Стефан повернулся к рабыне. — Слухи уже поползли по городу. За мной скоро придут. У меня в запасе день, может два! Но придут точно.

— Бог даст, все обойдется, хозяин, — всплакнула Нилуфер. — Может, уже забыли про тебя!

— Не забыли, и не надейся, — покачал головой Стефан. — Мне нельзя было возвращаться сюда, но вот пришлось… Слушай внимательно! Под кроватью, где лежит Сигурд, закопан ларец с деньгами. Возьми себе полсотни солидов. Тебе хватит надолго. Этот дом тоже теперь твой. Остальные деньги отдай Сигурду. А самое главное — перстень. Скажи ему, что это перстень самой императрицы Мартины. Не младшей императрицы Григории, жены августа Константина, а старшей! Запомни, это важно! Он покажет его страже, и его пропустят к ней в любое время.

— Императрицы? — выпучила глаза рабыня. — Хозяин, да ты кто такой? Ты что, нашу госпожу живьем видел? Как меня прямо? И василевса Ираклия тоже видел?

— Видел, конечно, — кивнул Стефан. — Я же во дворце служил. Отдай золото и перстень Сигурду. Пусть идет к ней. Вдруг она смилуется и вытащит меня из темницы. Если, конечно, меня до этого времени не казнят… Передай ему слово в слово все, что я сейчас сказал.

— Передам, хозяин, — всплакнула Нилуфер. — Ты добрый человек, спаси тебя господь. Я все сделаю, как ты велел. И друга твоего я как собственного ребенка выхожу. Всеми святыми клянусь! Беги, хозяин! Беги в порт! Может, успеешь еще уйти!

— Не успеет! — услышали они голос офицера дворцовой стражи, входившего в дверь. — Добегался, сволочь? Взять его! В кандалы! Сам куропалат Феодор ждет тебя в Антиохии, Стефан. Ты рад?

***

Месяц спустя. Антиохия. Сентябрь 636 года. Провинция Сирия Прима.

Стефан покорно ждал у облезлой резной двери. Роскоши константинопольских дворцов в Антиохии не было и в помине. Этот несчастный город слишком много претерпел на своем веку. В Империи не было больше городов, которые чаще брал бы неприятель. А когда не случалось войны то, что отстроили люди после пожаров, рушило очередное землетрясение. Старая кладка римских строений соседствовала со свежими швами, белеющими известью. Так было и здесь, в старом дворце, на долгие годы ставшем резиденцией императора Ираклия.

Куропалат Феодор, пред чьи светлые очи привели Стефана, находился у императора. И обрывки их разговора, который шел за дверью, доносились до бывшего доместика, удивляя того безмерно.

— Ваган? — коротко спросил император, который сидел чернее тучи.

— Убит, — ответил Феодор. — Отряд арабов догнал его почти у самого Дамаска. Те отряды армян, что сумели выйти с ним, погибли тоже. Но зато ушла тяжелая кавалерия. Две трети этого войска спаслось, государь.

— Сакелларий (1) Феодор?

— Убит.

— Григорий?

— Погиб в поединке, — ответил Ираклий.

— Кто из вельмож спасся?

— Никто, — горестно ответил куропалат. — Погибли все, кто старше сотника.

— Горе мне! — Ираклий рванул ворот расшитого платья. — За что ты караешь нас, господи? Чем провинились мы? Неужели наши грехи так велики, что ты решал погубить римлян?

— А может быть, — Феодор негромко сказал то, что долгие годы носил в своем сердце, — может быть, он карает нас за твои грехи, брат? Ты женат на племяннице, мерзкой ведьме!

— Что? — выдохнул разъяренный Ираклий. — Да как ты смеешь?

— Господь посылал тебе знаки! — голос Феодора становился все громче и громче. — Твой сын Фабий умер в пятнадцать! Он с рождения не мог повернуть шею! Феодосий глухой, как пень! Август Константин слаб здоровьем и кашляет день и ночь! Слуги шепчутся, что он сплевывает кровь по утрам. Что еще наш господь должен был сделать, чтобы ты сошел с гибельного пути, брат? Ведь кровосмешение — страшный грех, и ты совершил его! Ты совершил, а гибнут невинные люди! Сама Империя гибнет из-за твоей греховной связи!

— Стража! — взревел Ираклий. А когда воины забежали в его покои, крикнул. — Заковать его! В Константинополь! В темницу! Где мистик?

— Я здесь, ваша царственность, — протолкался через толпу воинов личный секретарь императора, сопровождавший его день и ночь.

— Напиши нашему сыну цезарю Ираклию: куропалата Феодора низвергнуть из звания, лишить одежд и остричь бороду! Он закончит свои дни в заключении! (2)

Когда бывшего куропалата Феодора, слегка растерянного от такого поворота судьбы, протащили мимо Стефана, тот не смог удержаться и задорно подмигнул ему.

— Вместе сидеть будем, сиятельный! Здорово, правда? Может, попустит господь, и мы еще разок в шахматы сыграем.

Впрочем, его юмора тут никто не оценил, и он получил чувствительный удар по почкам. Офицер дворцовой стражи, распоряжение которому давал сам император, наклонился к Стефану и прошипел прямо в ухо.

— Закрой рот и иди, сволочь. В шахматы хочешь поиграть? Ты сыграешь в шахматы с палачом, проклятый предатель! Ты сгниешь в подвале, не увидев солнечного света. Это я тебе обещаю.

***

В то же самое время. Сентябрь 636 года. Братислава.

Проклятая дистанция в две мили уже давалась Бериславу куда легче. За минувшее лето он вытянулся, окреп, а его тощее тельце стало жилистым, с намеком на мышцы. С очень легким намеком, впрочем. Он по-прежнему почти всегда приходил последним, но уже не умирал на руках у своих товарищей, добежав до финиша. Он просто приходил последним… Тот разговор с боярином Хотиславом не шел из его головы, но как решиться на бунт, он даже не представлял. Не представлял до тех пор, пока его не осенило.

— А ведь я кое в чем сильнее, чем все они, — горько усмехнулся он, сложив руки перед иконой святого Георгия-змееборца, покровителя воинов. — Слабость моя и есть моя сила. Святые отцы дали нам свой пример. Господи боже, помоги мне! До чего же страшно…

Он понемногу втянулся в новую жизнь, вспоминая дворец, словно сказочный сон. В этом сне была сестра Умила, единственный человек на свете, который его понимал. Там был владыка Григорий, самый мудрый человек на свете. Там была мама, любящая и всепрощающая. Там был и отец, жестокий воин, суровый и циничный правитель, для которого на первом месте стояли интересы государства, а потом уже все остальное. Даже собственные дети. И он редко бывал дома, а когда все-таки появлялся там, то неизменно оказывался занят. Его постоянно осаждали купцы, ремесленники, степные ханы и мелкие владыки из новых земель на севере. Берислав с отцом за прошлый год хорошо, если раз десять вдумчиво поговорил. А потом он попал сюда…

— Эй! — услышал он ненавистный голос Арни. — Чего расселся, хиляк? Казарма сама себя не выметет.

— Сам мети! — сказал вдруг Берислав, и даже испугался своей смелости. — Сегодня твоя очередь.

— Чего? — растерялся Арни. — Ты что, совсем страх потерял, сявка? Мети, говорю!

— Не стану! — Берислав, дрожа от ужаса, встал и уставился прямо в его глаза.

— А так? — княжич полетел на землю от могучей затрещины.

Берислав поднялся и снова впился взглядом в своего обидчика. Оживленно переговаривающиеся мальчишки обступили их кругом, ожидая драки. Впрочем, они были разочарованы. Драки так и не получилось, потому что слабак Иржи падал раз за разом от ударов крепыша Арни. Он падал, но мести казарму отказывался наотрез. И это было чем-то новеньким.

— Будешь мести! — Арни ударил Берислава кулаком в живот. — Будешь!

— Не буду! — прошептал тот разбитыми губами, но подняться больше не смог.

— Ах ты! — взбешенный Арни занес было ногу для удара, но на его руках повисли мальчишки из их взвода и оттащили назад.

— А ну, остынь! — заорали они. — Не по обычаю! Лежачего ударить хочешь? Да за такое мы тебя самого сейчас отметелим!

Бить лежачего в Сотне считалось недопустимым. Не разрешалось кусаться, бить в глаза, в пах, ломать колени и драться, когда один из бойцов падал на землю и не мог встать. В этом случае конфликт считался исчерпанным. Так уж сложилось здесь за долгие годы. Командиры драки не запрещали, понимая, что в мальчишеском коллективе это совершенно невозможно, но соблюдение несложных правил позволяло свести травмы к минимуму. А драки для будущего воина считались даже полезными.

— Да он…! — Арни водил по казарме разъяренным взглядом. — Да вы за кого вступились? За этого? Да он же урод! Слабак! Мы из-за него вечно на кухне корячимся!

— В прошлый раз первый взвод последним пришел, а не мы, — возразили ему. — Ты его бил, а он все равно мести не стал. Так что не слабак он, Арни! Бери-ка метлу и мети! Иначе мы тебе всем взводом бока намнем.

— Бойся, сучий выкидыш! — отчетливо произнес Арни, потрепав лежавшего Берислава по щеке. — Очень бойся! Ты у меня в ногах валяться будешь, чтобы я позволил тебе казарму вымести. Да только я тебе такой милости больше не дам.

— Пошел ты! — ответил Берислав, едва шевеля губами, похожими на оладьи. — Не выйдет у тебя ничего, сволочь! Я сильнее тебя, просто ты этого еще не понял.

Следующее утро началось с зарядки, как всегда. И вроде день как день, но что-то неуловимо изменилось. Никто не отвесил Бериславу пинка, когда он умывался у рукомойника. Никто не выбил из его руки миску в столовой. К нему вообще никто больше не докапывался. С ним вели себя так, словно он такой же, как все. А ведь подобного еще не бывало. Странно, он же изгой…

В Сотне все еще шли каникулы. Они почти до первого снега были. А это значит, что учебы еще нет, зато целый день мальчишки всех возрастов бегают, прыгают, отжимаются и осваивают разнообразные орудия убийства. Первогодки учатся биться на кулачках и стрелять из слабых луков, натяжение которых усиливалось с каждым годом. Тогда же их сажали на коня, подбирая для этого смирных кобылок. А уж в строй ставили лет после десяти, до изнеможения разучивая перестроения, которые усложнялись с каждым годом.

— Учебная схватка! — крикнул взводный. — Воин Иржи! С кем биться будешь? Кому сегодня у нас в больничке после твоих тумаков ночевать предстоит?

Это была его любимая шутка. Хуже Берислава не дрался никто, и это здесь знали все.

— С ним буду драться! — ткнул рукой Берислав в сторону Арни, и вокруг воцарилось изумленное молчание. Обычно в таких случаях княжич мычал что-то невразумительное.

— Ты чего это, парень? — растерялся взводный. — Головой ударился? Хотя да… Ударился… Вон, морда побитая вся. Не дури, Иржи! Он же тебя покалечит!

— С ним буду драться! — твердо сказал Берислав и прошептал про себя. — Зачем тянуть? Пусть это случится быстрее.

— Пусть дерется, — негромко сказал подошедший командир роты, положив руку на локоть взводного. — Это его выбор, не твой.

— Бойцы, в круг! — крикнул взводный. Старый воин служил здесь не первый год, и все происходящее ему решительно не нравилось. Все шло как-то неправильно.

Берислав вышел и встал в стойку. Арни, который презрительно посмотрел на него, даже рук не поднял. Он уклонился от одного неумелого удара, потом от другого, а потом коротким хуком свалил Берислава на землю. Мальчишки орали и улюлюкали, подбадривая бойцов. По рядам передавали вчерашнюю историю, и пацаны из других взводов хохотали до слез, хлопая себя по ляжкам. На невиданное зрелище подтянулись даже парни из старших рот, и сам воин Дражко, кумир всей малышни, задумчиво смотрел, как слабака- первогодка раз за разом сбивал на землю не по годам рослый и крепкий мальчишка. Берислав вставал и снова бросался на Арни, а потом опять падал на землю, пропустив удар. Арни веселился поначалу и орал торжествующе, но с каждой минутой его торжество гасло. Слишком уж много презрительных взглядов было обращено в его сторону, и слишком много друзей подбадривало своими криками совсем не его, а его противника. И только тогда, когда проклятый слабак больше не смог встать, Арни окончательно понял, что проиграл.

— Бой окончен, — сухо констатировал взводный. — Победил воин Арнеберт.

Арни стоял хмурый и невеселый. Сегодняшняя победа оказалась хуже любого поражения, и эту несложную истину поняли здесь абсолютно все. Берислав поднялся, покачиваясь от шума в голове. Они должны были встать рядом со своим командиром, а тот поднимет руку победителя. Ничего из этого не вышло, потому что Арни, опустив плечи, пошел прямо в толпу, мечтая затеряться среди других и не чувствовать больше уколов насмешливых взглядов.

— Куда пошел, сволочь? — вздрогнул он, услышав за спиной хриплый голос. — Я с тобой еще не закончил!

— Ты проиграл, воин Иржи, — сурово посмотрел на княжича взводный. — А он победил. Таковы правила.

— Тогда завтра я снова бьюсь с ним, — Берислав оскалил лицо, перемазанное кровью из разбитого носа. — Плевал я на правила! Он у меня еще получит!

— И долго ты собираешься так над ним глумиться? — неожиданно для самого себя спросил командир взвода. Ему было совсем не смешно. Его даже немного напугал тот фанатичный огонек, что зажегся в глазах мальчишки.

— Пока он сам не признает своего поражения, — криво усмехнулся мальчишка и сплюнул кровь на жухлую траву. — Только не говорите ему, пусть сам догадается.

— Да за что же мне это? — прошептал ротный, который с трудом осознавал произошедшее на его глазах. Ведь он, в отличие от командира взвода, точно знал, кто именно стоит перед ним, сплевывая на траву тягучую кровяную слюну. — Это на сколько же лет мне такое счастье привалило? Напьюсь! Пойду к боярину и вместе с ним напьюсь. Я знаю, у него точно есть…

1 Сакелларий — высокий придворный титул, который позже трансформировался в должность хранителя императорской казны и финансового контролера.

2 Брат Ираклия Феодор после обвинения императора в кровосмешении был подвергнут публичному унижению и умер в этом же году. Причина его смерти неизвестна.

Глава 2

Октябрь 636 года. Братислава.

Немалое стадо коров, которых князь велел продать на столичном рынке, почти растаяло. Скот купили у степняков задешево и пригнали своим ходом в Братиславу. Поначалу коров покупали по четырнадцать рублей, потом по тринадцать, потом по двенадцать… А через пару месяцев такой торговли цена на скотину опустилась до привычных девяти, которые равнялись трем ромейским солидам. Инфляция, которая подняла голову в крупных городах, была посрамлена, не выдержав борьбы спроса с предложением. Десяток голов прикупила по дешевке и Сиротская сотня, которая теперь называлась такой только в просторечии. Она давно уже носила гордое звание военного училища. Сирот тут с каждым годом становилось все меньше, ведь туда теперь в основном брали детей знати и воинов. Выбиться даже в сотники неграмотному стало почти невозможно, все места занимали на славу выученные парни из первых выпусков. Да и давно уже не сотня здесь была, ведь одних воспитанников далеко за тысячу душ. А еще преподаватели, конюхи, кузнецы, плотники, стряпухи и прочий люд. Огромное хозяйство, которое становилось еще больше. Теперь тут учили не только воинов. Добавились лекари, толковые мальчишки, списанные из-за немощи из линейных рот. Тупых, сильных, но к воинскому делу неспособных, выпускали санитарами и саперами. В отдельную касту выделили судовую рать, разделили мечников и лучников, клибанариев и кирасир. Самых крепких мальчишек из детей княжеских гвардейцев готовили к службе вместо отцов. Не было почетней службы, чем в княжеской гвардии. И брали туда только парней из хорутанских родов, для которых князь и его семья считались своими, родичами.

Многое поменялось в Сотне, а теперь сделали еще и вот это…

Святослав, Вячко, Айсын и Лаврик стали первыми слушателями командирских курсов. Раньше с воинами, начиная от сотника и выше, тоже занимались, требуя умения читать карты, составлять донесения и вести учет имущества и добычи. Но теперь государь велел организовать обучение так же, как оно было организовано в университете. А потому целый десант из десятка высоколобых умников долго мучил самого князя, боярина Деметрия, а также легатов, трибунов тагм и даже сотников. Их знания записывались, перепроверялись и сверялись с показаниями других командиров. В ход шли все военные трактаты, начиная с «Записок о Галльской войне» Юлия Цезаря и заканчивая самым свежим из всех — «Стратегиконом» императора Маврикия. Так, постепенно была составлена учебная программа, которую вколачивали в будущих командиров день и ночь. А сегодня они разбирали построение, разработанное лично князем специально для борьбы с арабами. Построение это было крайне сложным в исполнении. Оно требовало изнурительных тренировок и невероятной слаженности подразделений. Но иначе победить отважных до безумия фанатиков, не положив при этом половину армии, просто не представлялось возможным. Государь скромно умолчал, что разработана эта тактика была полководцами Македонской династии, которая в его прошлой жизни правила империей ромеев на триста лет позже.

— Сотни строятся в прямоугольник, — сам боярин Деметрий водил мелом по черной доске. — Между ними промежутки для прохода конницы. Они прикрыты стрелками, которые спрятаны за рогатками. Видите? Командующий в центре. Рядом с ним стоит конница, резерв и сотня пикинеров, которая может перемещаться на любой участок. Эти пики по десять локтей в длину. И с их помощью можно отразить атаку кавалерии. Вопросы?

— Воин Айсын, господин наставник! — степняк встал и задал единственный волнующий его вопрос. — А наша конница как воевать будет?

— Конница, воин Айсын, тоже будет воевать по-другому, — пояснил боярин. — Она строится в клин на пятьсот четыре всадника. Это неполный кавалерийский полк на три эскадрона. Четвертый эскадрон в резерве. Каждый ряд на четыре воина шире, чем предыдущий. Первый два ряда ударного клина — тяжелые клибанарии, потом конные стрелки, потом кирасиры. Понял, почему так?

— Понял, боярин, — кивнул Айсын. — Клибанарии разрывают строй, а стрелки выбивают конницу врага или догоняют бегущих. Тяжелая кавалерия сзади страхует от удара с тыла или разворачивается, расширяя пролом в строе.

— Молодец! — кивнул Деметрий и нарисовал клин. — Легкие стрелки — вот здесь, и при необходимости они просачиваются сквозь строй, обгоняют тяжелых всадников и бьют конницу врага. В чем опасность арабской конницы? Вот ты ответь!

— Воин Вячеслав, господин наставник, — Вячко встал для ответа. — Лошади у них очень резвые и выносливые. Они быстро изматывают тяжелую конницу постоянными наскоками. Клибанарии не могут разбить их строй, потому что они просто уходят от прямого удара.

— Да, — кивнул Деметрий. — Поэтому хваленые персидские и ромейские всадники арабам проигрывают вчистую. А чем еще опасны арабы? Ты!

— Воин Дражко, господин наставник! — по молчаливому соглашению Святослав носил прежнее имя. Все делали вид, что ничего не знают, но отношение к княжичу изменилось сильно. Только малышня из младших рот все еще пребывала в счастливом неведении.

— Говори! — посмотрел на него боярин.

— Арабы сильны своим духом, — ответил Святослав. — Они воюют за то, во что верят. И они не боятся умереть точно так же, как даны и свеи, ведь после смерти им будет куда лучше, чем при жизни.

— И это самое скверное, — кивнул командующий. — На завтра всем читать книгу доместика Стефана. Последние главы, про битву при Аджнадайне. Разберем это сражение детально. И не забываем, что у арабов есть слабости: плохие пешие лучники и еще худшие лучники конные. Болгарский или аварский всадник бьется гораздо лучше. К завтрашнему дню приготовить на разбор план сражения с учетом их сильных и слабых сторон. Вячко и Айсын играют за арабов, Дражко и Лавр — за нас. Потом меняетесь. Вопросы?

— Никак нет! — ответили ребята.

— Свободны!

***

— На! На! Получи! — клубок из двух мальчишеских тел катался по полу до тех пор, пока их не растащили слуги и не отвели к князю.

Шестилетний Кий и пятилетний Владимир снова подрались. Кий на год старше, но и Владимир рос не по годам сильным и крупным, а потому брату не уступал ни в чем. Чем дальше, тем чаще они колотили друг друга, и теперь снова стояли перед отцом, обиженно хлюпая носами. Кий был резок и зол в драке, беря верх быстротой и абсолютным бесстрашием. Он рос худощавым и голубоглазым, со светло-русыми волосами, напоминая Людмилу точеной правильностью черт. Владимир же, напротив, уже сейчас рос коренастым, обещая пойти сложением в дядю Никшу. Волосы у него густые, непослушные и темные, как у матери. В мать у него удались и глаза, цвета темного ореха. И он был куда осторожнее, чем его старший брат.

— А чего он ко мне лезет?

— А он сам виноват!

Это стало самым вразумительным объяснением из всего, что Самослав услышал от своих сыновей. Объяснение всегда оказывалось примерно одним и тем же, но агрессор все время менялся.

— Он мою маму черноногой назвал, — неохотно выдавил из себя Кий, и это было что-то новенькое. У бесконечных драк, наконец-то, нашлась явная причина. — А моя мама-богиня! И я старше, значит я главный!

— Моя мама — королева! — гордо подбоченился Владимир. — А твоя — служанка простая! Я главнее!

— Мать твоя приблуда бургундская, — буркнул под нос Кий.

— А кто тебе сказал, что княгиня Людмила служанка? Мама? — как бы невзначай спросил младшего сына Самослав.

— Я и сам знаю, — вытер тот нос рукавом и вызывающе уставился на отца. — Да все это знают!

— Ясно, — холодно сказал князь. — Ты наказан на неделю, Владимир. Конных прогулок не будет, стрельбы из лука не будет, сладкого не будет. Зато будет много занятий с учителем, и если я узнаю, что ты снова отлыниваешь, то будешь наказан еще на неделю. Можете идти.

Мальчишки вышли из княжеских покоев. Кий показал Владимиру язык, а тот ему — кулак, обещая скорый реванш. Примерно так это каждый раз и заканчивалось. Но когда отца дома не было, все проходило гораздо хуже, потому что матери решить эту проблему по-справедливости оказались решительно неспособны. Драки сыновей неизменно переходили в склоку княгинь. Хотислав, который присутствовал при этом разговоре, продолжил.

— Бойкие мальчишки растут, государь, — степенно сказал он. — Добрые воины будут. Не хуже старших.

— Старших? — поднял на него взгляд князь. — Ты про моего сына Берислава сейчас говоришь, или мне послышалось?

— И про Берислава тоже, — кивнул боярин. — Воин из него не выйдет, стать не та. Но характер у мальчишки стальной, мы все даже удивились.

— Ну-ка, ну-ка! — не на шутку заинтересовался князь. — Ты точно про моего сына говоришь?

— Точнее некуда, государь! — кивнул Хотислав. — Над ним парнишка один взялся глумиться, прислуживать себе заставлял. На редкость здоровый пацан для своих лет. Когда в возраст войдет, любого твоего гвардейца одной левой уделает. Я в таких вещах не ошибаюсь, княже, много их через меня прошло. Так княжич его каждый день на бой вызывал, пока тот сам поражение не признал.

— Не понял, — князь немного завис. — Как это поражение признал? Мой сын что, в драке его победил?

— Наоборот, — покачал головой Хотислав. — Тот парень сначала его каждый день в кровь бил. Бьет он княжича, бьет, а над ним самим уже потешаются все. А Берислава наоборот, все больше и больше уважать начали. Ведь его колотят без пощады, а он встает и снова лезет в драку, пока силы есть. Еще и кроет врага по чем зря. Его тот парень потом просто отталкивать стал, не хотел он больше с Бериславом драться. А затем и вовсе отказался биться и свое поражение при всех признал. Он же посмешищем стал для всей сотни. Его уж и дразнить начали за то, что такого громилу слабосильный мальчишка ни во что ставит. Железный характер у нашего княжича оказался, государь.

— Вот оно как… — Самослав долго переваривал услышанное. — Воспитывал я, значит, сына, воспитывал, и ничего-то у меня не вышло… А вы вот за полгода справились.

— Он не воин, государь, — снова предупредил Хотислав. — И никогда им не будет. И стать не воинская, и желания особого нет, и от крови нос воротит. Настоящий воин, он хорошую драку любит. Вон, как те двое… Воин битвой наслаждаться, как красивой бабой должен. На то он и воин. А наш княжич… Он как мученик у христиан, понимаешь?

— Понимаю, — нахмурился князь. — Очень хорошо понимаю. Не знаю даже, радоваться мне или печалиться. В лекари думаешь его перевести?

— Думаю да, государь, — ответил Хотислав. — В учебе лучше него и нет никого. Куда до него остальным! У меня, честно говоря, некоторые наставники сами учиться начали. Он как вопрос какой-нибудь на уроке задаст, так они и не знают иногда, куда деваться. Так что лекарь из него получится просто отменный.

— А с этими двумя сорванцами что посоветуешь сделать? — испытующе посмотрел на боярина князь. — Дерутся ведь непрерывно. И я уверен, что это матери им в головы свои мысли вкладывают. Как бы родные братья врагами не выросли.

— Так тебе, государь, нужно сделать так, чтобы они вместе кого-нибудь били, — с легкой улыбкой ответил Хотислав. — А еще лучше, чтобы били их самих. Так им волей-неволей подружиться придется.

— Гениально! — искренне восхитился князь. — К хану Шебе их отправлю, в кочевье! Пусть на кошме спят, блох кормят и коней пасут. Летом там, а зимой здесь! Нет! Не будем время терять. Прямо после Нового Года и поедут, пока лед крепкий. А как годы подойдут, в сотню их отправим. Надо их от баб отрывать, они от них только плохому учатся.

— Государь, — Звонимир просунул голову в дверь. — Ты совещание по весенней операции назначал. Все в сборе.

— Заходите, — приглашающе махнул рукой Самослав, когда Хотислав откланялся и ушел. — Есть новости с Востока?

Горан с сыновьями степенно уселись за стол и сжали пальцы в замок. Они были похожи даже в мелочах, крепкие, как дубы, основательные и неторопливые. Сел рядом с ними и Звонимир, который начал свой доклад.

— Викарий Дамаска Мансур ибн Серджун сдал город Халиду, сыну аль-Валида (1), — ответил Звонимир. — Ну, тот самый Мансур, с которого император Ираклий двести тысяч солидов за эту должность выбил. Причем, люди говорят, что выбил лично, кулаками и посохом. Наверное, тот Мансур затаил зло на своего василевса.

— Вот ведь сволочь! — восхитился князь. — Сначала ромеям служил, потом персам, потом снова ромеям. Теперь вот арабам богатейший город подарил. Удивительный человек! Интересно, у него хоть намек на совесть есть?

— Нет у него никакой совести, — покачал головой Звонимир. — Когда Мансур охранную грамоту у Халида взял, так он сам в ней первым прописан был, за ним его родня, а потом уже остальные горожане.

— А воины? — поднял брови князь.

— А насчет воинов он договариваться не стал, — развел руками Звонимир, — и арабы их перебили почти всех. Мало кто ушел, он же все ворота сразу открыл. Его за это все патриархи Империи анафеме предали.

— Да ему чихать на эту анафему, — отмахнулся Самослав. — Он уже, наверное, обрезание сделал. Вот ведь люди! Сколько лет на свете живу, а все не перестаю человеческой подлости удивляться. Кстати, как там твой грек, который в Кесарию поехал? Вестей про моего брата еще нет?

***

В то же самое время. Кесария. Провинция Палестина Прима.

Страх! Страх витал в воздухе древнего города, так любимого еще Иродом Великим. Римский город в середине земель упрямых фанатиков иудеев, это был вызов пыльной старине. Ирод украсил этот город, но теперь от прежней роскоши остались одни лишь воспоминания. Цирк, театр, общественные здания… Все это пришло в запустение и не знало ремонта долгие десятилетия. Коста бывал здесь, и теперь впитывал порами кожи тот ужас, которым прокоптились насквозь горожане и набившиеся под защиту стен жители окрестностей. Затравленные взгляды мужчин, плачущие женщины, сидевшие у стен портовых складов, и беззаботные маленькие дети, игравшие прямо под ногами прохожих. Дети еще не понимали страха своих отцов и матерей. Их родители были такими же детьми, когда этот город осадили персы. Тогда здесь было точно так же, страшно и тоскливо. К Косте тянулись десятки рук, а сотни голодных глаз смотрели умоляюще. Люди осадили церкви, в которых растерянные священники кое-как пытались выкроить хоть кусок лепешки для страждущих.

Коста вошел в церковь, чтобы помолиться за удачное окончание пути. Святые на фресках и иконах смотрели на него укоризненно, так, словно они знали его самую сокровенную тайну. Парень поежился под пристальными взглядами старцев со скорбными лицами и бросил в церковную кружку полтинник. Словенское серебро здесь уже знали и принимали его без вопросов. Добрая монета с твердой пробой, чего уж ее не принять.

До дома доместика Стефана оставалось всего ничего, и Коста, отвесив последний поклон, вышел на воздух, где свежий ветер унес в сторону то горе, что несчастные люди непрерывно несли в церковные стены. Он шел резво, привычно бросая взгляды по сторонам, но опасаться было нечего. Лиходеев, подобных столичным, здесь не водилось. Слишком уж маленький город. Все люди как на ладони. Только высунься, тут же в железо закуют и в Трапезунд отправят, на рудники.

— Есть кто? — Коста постучал в дверь. Ему не ответили, и он решительно вошел внутрь. — Доместик Стефан? Вы здесь?

Небольшой домишко с земляным полом, простая мебель и одно крошечное оконце под низким потолком, который давил даже на голову Косты. Чего уж говорить о гиганте, который сидел на койке, даже в таком положении занимая весь объем небольшой комнаты.

— Сигурд? — безмерно удивился Коста.

Он не рассчитывал увидеть здесь императорского гвардейца. Тем более, увидеть в таком виде. На его левой стопе была повязка, пропитанная гноем, а половина головы оказалась острижена. Свежий дугообразный шрам справа начинал зарастать короткой светлой порослью, стремясь закрыть постыдную плешь. Дан по-прежнему оставлся широк в плечах и безмерно могуч, только исхудал неимоверно, превратившись в тень прежнего Сигурда. Из-под мокрой от пота рубахи торчали костлявые ключицы, а его щеки ввалились, обтянув скулы. Видимо, он еще не начал есть нормально, измученный постоянной лихорадкой.

— Видишь, я теперь лысый, как последний трэлль (2), — невесело усмехнулся Сигурд.- Стефан не дал мне умереть в бою. Вот скажи, зачем он это сделал? Разве друзья так поступают? Хакон ждет меня в Валхалле вместе с парнями. Они уже сидят по правую руку от Одина и пируют вместе с другими храбрецами. А я чуть не подох в постели, словно последний трус. Какой позор!

— Так, может быть, твой земной путь еще не окончен? — прямо сказал ему Коста. — Это воля богов, Сигурд! Тебе суждено свершить еще многое. Баба! Горячую воду, чистые бинты и соль! И сними эту дурацкую повязку! Ты разве не видишь, дура старая, что у него нога гниет?

— Сию минуту, господин! — радостно сказала старуха, щеголявшая персидским акцентом. Она была безумно счастлива, что пришел кто-то и примет решение за нее саму.

Уже вскоре Коста любовался на опухшую ногу с уродливой раной в центре стопы, из которой тек гной. Рана казалась скверной, но хоть сладковатого зловония не ощущалось, а значит, еще оставался шанс.

— Господи, благослови князя Самослава! — прошептал Коста. — Меня ведь немного и этому научили. Век не забуду тебя, государь! Пригодилась мне твоя наука!

— Потерпи! — сказал он Сигурду.

— А я чем тут занимаюсь, как думаешь? — ухмыльнулся тот. — Режь! Я знаю, что нужно делать.

Коста прокалил в огне нож и секанул стопу вдоль, прямо через пламенеющую багряной краснотой опухоль. В таз плеснуло гноем и кровью, но рана внутри напоминала плотный карман, и это было хорошо.

— Воду лей, баба! — скомандовал Коста, промывая чистой тряпкой полость раны. — Я не лекарь, но так точно будет лучше.

Сигурд скрипел зубами, но молчал. Молчал он и тогда, когда Коста неумело забил рану тряпкой, смоченной в соляном растворе, а потом замотал ее повязкой.

— Бинты постирать и прокипятить, — сказал он старухе, которая смотрела на него обожающими глазами, мокрыми от слез.

— Спасибо тебе, добрый человек, — заплакала она. — Я ведь господину обещала, что выхожу его друга, а не смогла, глупая старуха. Меня ведь к лекарю даже на порог не пустили. Я денег сулила, а они насмехались только, не верили мне.

— А когда доместик Стефан придет? — опомнился вдруг Коста. — Я ведь за ним приехал.

— Забрали его, — заплакала Нилуфер. — Стража забрала. Сказали, что сам куропалат Феодор в Антиохии ждет его.

— Проклятье! — Коста даже сел на скамью от неожиданности. — Неужели я опоздал?

— Вот тебе и воля богов, парень! — слабым голосом ответил Сигурд. — Собирайся, мы едем в Антиохию.

1 Вариантов взятия Дамаска описано несколько, и все они абсолютно разные. Даже даты оспариваются. Одна из правдоподобных версий (Медников) такова, что Дамаск арабы осаждали дважды, до битвы при Ярмуке, и сразу после нее. Именно поэтому разнятся описания и сроки.

2 Трэлль — раб в Скандинавии. Одним из главных отличий рабского состояния были короткие волосы, либо намеренно уродливая прическа. Свободные люди носили длинные волосы и бороды, о красоте которых тщательно заботились.

Глава 3

Ноябрь 636 года. Братислава.

— Выпьем, шурич! — Вацлав сдвинул кубки с братом жены.

— Выпьем, — согласился Вуйк.

Их дома стояли рядом, прямо на той улице, что шла от главных городских ворот к княжескому замку. Цитадель построили на неприступной горе, прямо у берега Дуная. Нобили княжества с каждым годом сплетались все теснее. Власть дьяков усиливалась, когда те роднились с богатыми купцами, а возможности владельцев мануфактур возрастали многократно, когда их сыновья брали за себя младшую дочь третьей жены какого-нибудь боярина. Представители торговой, чиновной и воинской аристократии как-то очень быстро поняли, как надо вести дела и, будучи опорой князя, превратилась в непреодолимый щит между ним и остальным народом. Они сами стали Засечной чертой, которая сплелась намертво, не пропуская сквозь свои тенета даже луч света. Вуйк даже удивлялся порой, понимая, как ему повезло. Ведь сейчас любой лакомый кусок хватали тут же, как голодные чайки выхватывают друг у друга рыбу из клюва. Теперь пробиться в этот круг простому мастеровому — нечего и думать. Слишком много денег стало у нобилей, и слишком много историй успеха было вокруг, чтобы не сделать правильных выводов. А правильный вывод возможен только один — конкуренция не нужна. Конкуренция опасна для тех, кто вырос в курной избе, но внезапно стал белой костью. Слишком шатко положение тех, кто не защищен традициями и высоким происхождением.

Любой каприз князя исполнялся незамедлительно и со всевозможным старанием, без раздумий и споров. Хочет государь корабельную доску получить — сделали! Все, как он сказал! Сначала кору снимали у нужных деревьев, потом через пару месяцев валили и замазывали комель густой смолой. Затем в воде полгода морили, притопив бревна тяжелым грузом. И только потом, переложив крест-накрест те лесины под крышей, сушили два года на том месте, где пожаром сводили лес. Дивился Вуйк, но выполнил княжье наставление до последней запятой. И на своих лесопилках, и на пражской, которую за сестру в приданое отдал. Глупо было упираться. Не он, так другой с охотой к князю в компаньоны пойдет. Да и лес тот не простой получился. Куда меньше трещин в нем было, чем раньше. А уж как сортировка леса шла на корабельную доску! Вуйку порой снились те доски проклятые, ведь он каждую обнюхивал, как голодный пес, боясь пропустить лишний сучок или трещину.

— А кто на самом здоровом корабле плавать будет, а? — спросил Вуйк у шурина. — Мы чуть не год корячились, пока каждую деталь досочку к досочке сложили и обозом в Тергестум отправили. Ко мне на лесопилку даже сама княгиня Мария приезжала. Вот я удивился тогда!

— Этот корабль она княжичу Святославу подарить хочет, — пояснил изрядно пьяненький Вацлав. — Но ты остерегись сюда свой нос совать, и больше никому никаких вопросов про это не задавай. Понял? Это дело мутное, из-за него сама княгиня у государя в опалу попала. Он ее аж в Испанию услал, а тебе так и вовсе башку оторвет, как курёнку. Княгиня горы свернула, чтобы свою вину загладить. Но ты не трепли языком об этом. Я и сам про это не все знаю, и даже знать не хочу.

— Чур меня! — перекрестился Вуйк, который недавно сменил веру. — Я ни звука никому. Пусть Перун меня молнией убьет, если я хоть слово сболтну!

— Княжич скоро уедет из Братиславы, — сказал Вацлав, — и я с ним уеду. Надолго! Государево дело.

— А куда едешь? — жадно спросил Вуйк.

— Не положено о том болтать, — неожиданно трезвым взглядом посмотрел на него шурин.

— Да ладно тебе, — примирительно поднял руки Вуйк. — Что же я, без понятия совсем? Нельзя так нельзя! Что там насчет внучки боярина Горана, не узнавал? Отдадут ее за меня?

— Узнавал, — ответил Вацлав. — Вено (1) хотят в тысячу ромейских солидов.

— Немало так-то! — поморщился Вуйк. Сумма была заоблачная, даже для боярской внучки. — Рублями возьмут?

— Только золотом в монете, — покачал головой Вацлав. — Или посудой по весу.

— Да… — задумался Вуйк. — У меня столько золота нет. Да и светить свой интерес неохота. Государь ромейскую монету не слишком жалует. Ему такое точно не понравится. Поможешь?

— Со Збыславом поговорю, — кивнул Вацлав. — У него точно есть. Он свою толику возьмет, конечно, но немного. Мы же с ним в друзьях.

— Сделай милость, — преданно посмотрел Вуйк на шурина.

Удивительно, но простой боярский сын, который носил не самый высокий чин в Тайном Приказе, по своим возможностям далеко превосходил его самого, одного из богатейших людей княжества. И как такое могло получиться?

***

В то же самое время. Тергестум (2).

После тщательного размышления, на которое ушло минут семь, не меньше, Марк решил перевести операции княжеского Торгового дома в Истрию. Он едва успел осмыслить все, когда пропыленный гонец в невероятно роскошном кафтане и короткой кольчуге постучал в его дверь. Государева почта! Любой дурак знает, что если тронуть такого гонца, то за тобой придут княжеские егеря в каракулевых папахах с серебряной кокардой в виде волчьей головы. Пара особенно непонятливых словенских деревень во Фракии, разоренных вчистую, убедили в этом даже упрямцев из Семи племен. И теперь всадники в цветастых одеждах, резавших глаз своей пестротой, скакали по дорогам спокойно, провожаемые лишь долгими задумчивыми взглядами.

В этот раз послание было устным, до того оно оказалось важным. Покушение на государя! Людей и товар вывезти незамедлительно. Людей — особенно! Впрочем, Марку никто и не думал препятствовать. Белые, как снег императорские чиновники тоже получили послание из Словении. И веяло от того послания еще одной войной, которой разоренная бесконечными поражениями империя могла просто не выдержать. Полсотни купеческих обозов ждало разрешения на выезд из Словении, и дано будет то разрешение не ранее, чем последний горшок с медом и последний слуга из Торгового дома его светлости Самослава Бериславича покинут Константинополь. Так оно и вышло. Марк вывез товар и семью, а потом и сам сел на корабль, который пошел в Тергестум, сопровождаемый княжеским дромоном. Слишком опасно было огибать Пелопоннес, ведь в Монемвасии и на острове Китира обосновались словенские пираты, не пропускавшие одиночные корабли.

Тергестум разрастался на глазах. Княжеское войско еще летом пробило коридор в Истрию, и теперь держало эти земли, расселив здесь пять сотен отставников- однодворцев. Немного, конечно, но пока больше и не требовалось. Их задачей было связать осадой нападавших, пока не придут на помощь аварские всадники и драгунские тагмы из Паннонии. На руинах античного города Эмона княжеские мастера уже вовсю возводили острог, получивший название по протекавшей рядом с ним речке — Любляна. Местные хорутане пошли под руку князя, и лишь самые упрямые роды откочевали на юг, пытаясь найти свое счастье в ромейских землях.

От вассального Словении княжества Крн до Тергестума всего-то полтораста миль, неделя пути для купеческого обоза. И вот теперь и этой территорией приросла держава князя Само, смирив дикие когда-то земли военным походом. И это был еще не конец. По слухам, князь готовил большой поход, которым хотел отодвинуть южную границу на линию Салона-Белград, и тем обезопасить торговые пути, ведущие из морских ворот княжества в сердце страны.

В Тергестуме было тепло, примерно так же, как в Константинополе, и бухта у порта не замерзала никогда, даже в самую стужу. Потому-то именно здесь начали строить княжеские корабли, два десятка которых уже стояло на рейде. Корабли были двух типов — привычные дромоны, украшенные непонятными башенками на корме, и огромные пузатые баржи, догадаться о назначении которых Марк так и не сумел. Схожие корабли, только поменьше, везли из Александрии пшеницу и ячмень, но зачем они нужны здесь? Зерно из Словении на сторону не продавали, а привозить его в Тергестум смысла не имело. Истрия уже давно кормила себя сама.

— «Владыка морей» — прочитал Марк надпись на борту самого большого дромона, у которого, ко всему прочему на носу были странные отверстия, окованные вокруг бронзовым листом. Он никогда не видел ничего подобного. К удивлению купца, среди матросов оказалось множество александрийских греков, выговор которых он прекрасно знал. — Чудеса какие-то!

Марк никогда еще не видел, чтобы корабли имели имена, словно люди, но сама идея ему понравилась. Ведь и у коней тоже есть прозвища, так почему бы не иметь своего названия кораблю, тем более, такому большому и красивому.

«Берсерк», «Неарх», «Фемистокл», «Молот Тора», прочитал Марк, догадываясь, что не все экипажи для княжеской флотилии набирались из греков. Тут же стояли десятки драккаров из Дании и Норвегии, экипажи которых пришли сюда зимовать.

— Да что же тут происходит? — несказанно удивился Марк, но подумав, справедливо рассудил, что скоро все узнает.

Он ошибся. Тут никто ничего не знал. Все просто ждали весны.

***

В то же самое время. Селевкия Пиерийская (в настоящее время деревушка Чевлик. Турция).

Корабль высадил их в руинах древнего порта. Морские ворота Сирии, ключ к великой Антиохии превратились в развалины после чудовищного землетрясения 526 года. С тех пор город так и лежал грудой камней, а восстановить его у Империи уже не было ни денег, ни сил, ни охоты. Отсюда до Антиохии всего пятнадцать миль, и Коста решил нанять повозку. Ходок из Сигурда оказался еще тот. Наконечник копья перебил кости в стопе, но лежать в постели дан отказывался наотрез и отправился в путь, как только из раны перестал течь гной. Сигурд не жаловался, но каждый раз, когда он наступал на ногу, по его лицу пробегала едва заметная гримаса боли, которую дан прятал за каким-нибудь затейливым ругательством.

— Монастырь, — сказал вскоре Коста, когда впереди показались зубчатые стены великого города. — Нам нужен монастырь. Ты сможешь притвориться христианином, Сигурд?

— Легко, — кивнул дан неровно обросшей башкой. — Я ведь два раза уже крестился. У меня и крест где-то валялся.

— Как это? — изумился Коста, для которого сказанное было просто немыслимым кощунством.

— Мне в первый раз за крещение красивый плащ подарили, а во второй напоили так, что я ходить не мог! — похвастался Сигурд и даже глаза прищурил, улыбаясь приятным воспоминаниям. — А это, я тебе скажу, встало тем монахам весьма недешево. Я ведь им посоветовал еще и Хакона заодно крестить. Гы-гы-гы! Так что я Христа почитаю, ты не сомневайся.

— Ну, тогда ладно, — недоуменно посмотрел на него Коста. Он был слегка шокирован услышанным, если не сказать больше. Коста верил совершенно искренне, и лишь концепция справедливости приняла у него слегка гипертрофированный характер. Но, с другой стороны, а что в этом плохого? Разве не об истинной справедливости говорил Иисус в Нагорной проповеди?

— Я найду странноприимный дом, — сказал он Сигурду, — там поживем немного, а я поищу куропалата Феодора и нашего доместика. Думаю, они должны быть где-то рядом.

Крошечная келья, которую монахи отдали под ночлег путникам, оказалась так мала, что Коста, который лелеял надежду выспаться с дороги, расстался со своей мечтой сразу же. Стены монастыря содрогались от богатырского храпа императорского гвардейца, а потому парень дремал какими-то урывками, просыпаясь вновь и вновь, как только Сигурд испускал особенно удачную руладу. Говорят, что прервать храп можно, если повернуть спящего на другой бок, но не тут-то было. Коста попробовал и, устыдившись своего слабосилия, вышел на улицу, чтобы вдохнуть прохладный рассветный воздух.

А ведь тут необыкновенно красиво, — отстраненно подумал он, разглядывая уютную долину, чуть прикрытую дымкой утреннего тумана. — Лучше места для жизни и не придумать. Если бы эту землю не трясло все время, и сюда не лез враг каждые полсотни лет, просто живи и радуйся. И впрямь, плодородная низина, где протекала река Оронт, была окружена горами со всех сторон. От того-то здесь не знали привычных сирийских суховеев, принесенных из аравийской пустыни. Напротив, климат тут был мягким и умеренным, а изобилие воды превращало долину в поистине райское местечко, сплошь покрытое садами. Здесь прекрасно росло зерно, а потому Антиохия оспаривала у Дамаска звание житницы Востока. Урожаи тут получали просто необыкновенные. «Царская дорога»(3), Дорога пряностей», «Дорога благовоний», все они сходились тут, принося сюда вместе с многочисленными караванами неслыханное процветание. От римских времен, когда в Антиохии жило полмиллиона человек, сейчас осталась едва ли десятая часть. Но даже этот ничтожный огрызок, изуродованный войнами и не раз стертый с лица земли движением горной тверди, был куда больше, чем словенский Новгород и Братислава. Они теперь казались Косте просто крошечными по сравнению с бывшей столицей Селевка Никатора, полководца великого Александра.

Солнце выглянуло из-за гор, и Коста вернулся назад, зябко поводя плечами. Чай, не лето, и ветерок был уже довольно холодным, воровски забираясь под сукно плаща. Надо будить Сигурда. Они должны отстоять утреннюю службу, иначе богобоязненные монастырские братья погонят их со двора взашей.

Следующие три дня Коста провел там, где обычно собирал новости и сплетни, то есть в харчевне, что стояла неподалеку от резиденции государя. Он не спешил задавать свои вопросы. Он привык сначала выслушать то, что говорят люди, и таким образом вызнать побольше. Ведь сказанное невовремя куда чаще приводит к большой беде, чем благоразумное молчание. Он приходил в харчевню в полдень, а уходил оттуда почти перед самым закатом, забирая с собой целый куль еды и пару кувшинов вина. У Сигурда, над которым смилостивилась, наконец, изнуряющая лихорадка, проснулся просто волчий аппетит, к вящей радости содержателя харчевни. Скудная кормежка в странноприимном доме насытить такую тушу не могла совершенно. Тем более, когда широкая кость воина вновь стала обрастать пластами могучих мышц, истаявших за время болезни. Вот потому-то каждый вечер Коста волок в келью то бараний задок, то два-три больших пирога, то целого гуся. Он сидел, привалившись к стене, и с улыбкой наблюдал, как могучий дан крушит крепкими желтоватыми зубами хрупкие птичьи косточки или высасывает мозг, расправившись с запеченной бараниной. Утробное урчание, издаваемое Сигурдом, отпугивало даже бродячих собак, которые сбегались, чтобы сожрать то немногое, что оставалось после императорского варанга. Два кувшина вина, которые водопадом проливались в бездонную глотку дана, окончательно примиряли того с окружающей действительностью и приводили к тому, что он извлекал из себя очередной образчик северной поэзии, который приносил Косте просто немыслимые страдания. Он терпеть не мог стихи, тем более такие ужасные. Так проходил очередной вечер, который плавно перетекал в ночь, наполненную храпом, ревом и свистом, издаваемым стремительно идущим на поправку Сигурдом Ужасом Авар.

На четвертый день Косте повезло. Точнее, не совсем повезло. Он наконец-то нашел правильного собеседника, которым оказался дворцовый стражник, и напоил его до полусмерти, притворившись, что хочет попасть на прием к куропалату Феодору по торговым делам. Тогда-то он и узнал всю ошеломляющую правду. В тот вечер, оказавшийся для них последним в великой Антиохии, Коста унес с собой двойной запас еды.

— Завтра уходим, — бросил он, входя в келью. — Я купил место в караване, который идет на север. Стефана увезли в Константинополь.

— Вот дерьмо! — совершенно искренне расстроился Сигурд. — Если бы знать раньше! Мы бы уже были там, если бы поплыли туда прямо из Кесарии! А сейчас начались шторма. Теперь придется бить задницу на верблюде! Ненавижу верблюдов! От них воняет, как от моего дяди Бьёрна после двухнедельного запоя! И они плюются!

— Дерьмо совсем не в этом, — задумчиво произнес Коста. — Дерьмо в том, что, скорее всего, Стефан в темнице, которая расположена в подвалах Большого Дворца. Я даже не представляю, как его можно вытащить оттуда.

— Зато я представляю, — Сигурд оскалил в усмешке крупные, как у лошади зубы. — Я знаю этот сраный дворец лучше, чем содержимое собственных штанов. Если Стефан там, то поверь мне, парень, я его найду и вытащу оттуда.

1 Вено — выкуп за невесту у славян.

2 Тергестум — современный Триест. Салона — современный хорватский Сплит.

3 Царская дорога — торговый и почтовый путь, проложенный Дарием I по территории Персидской империи.

Глава 4

Январь 637 года. Константинополь.

Как и предполагал Коста, искать Стефана ему было не с руки, требовалась помощь. Множество купцов, с которыми он мог пообщаться, уехали из Константинополя, а к остальным он не совался сам, понимая, что на него тут же донесут, как на шпиона. Ведь он, как-никак, трудился в торговом доме словенского князя, и многие помнили тощего пронырливого приказчика. Коста отрастил бородку, которая сильно изменила его, он горбился при ходьбе и носил плащ, подбитый изнутри толстой тканью, пытаясь казаться не таким худым. Небольшие валики за щеками и синева под нижними веками сделали его невидимым, и даже Миха едва узнал старого товарища, когда встретил.

— Хозяин! — вздрогнул он, когда увидел Косту. — Это ты? Сигурд? А сказали, что варанги погибли все до единого!

— Я это! Я! — Коста выплюнул валики, делавшие его лицо округлым. Он добавил раздраженно. — А кто же еще? И Сигурд живой. Сам не видишь, что ли? Да зайди ты в дом, наконец! Нас же вся улица видит!

— Ах, да! — спохватился Миха, пропуская их внутрь. Он теперь жил в бывшем доме Марка. Тот не успел его продать и пустил Миху пожить. Все лучше, чем если там обоснуются какие-нибудь бродяги. — Есть будете? Тут неплохая таверна неподалеку.

— Неси сюда, — покачал головой Коста, и Миха понятливо мотнул башкой, убежав за едой. Ее требовалось много, ведь Сигурд изрядно проголодался с дороги.

— Что в городе слыхать? — сыто откинулся Коста, когда съел горшок каши и большую краюху хлеба, запивая все это вином.

— Про заговор слыхать, — усмехнулся Миха. — Я тут кое-кому из прислуги плачу, так порой такое слышу, что уши в трубку сворачиваются.

— Заговор — это хорошо! — деловито кивнул Коста. — Кто участвует?

— Знатные армяне и магистр Феодор, — пояснил Миха. — Это который сын бывшего куропалата Феодора, племянник государя.

— Брат императора здесь? — остро посмотрел на Миху Коста.

— В подвале Большого Дворца сидит, в тюрьме, — кивнул Миха. — Его опозорили при всех, бороду и волосы остригли, одели в рубище и в темницу бросили. Весь город о том судачит. Он государыню Мартину ведьмой назвал, а государя в кровосмешении обвинил.

— Это я уже знаю, — Коста барабанил пальцами по столу. — Так что там с заговором?

— Болтают, что пока государь на Востоке, они хотят посадить на престол его внебрачного сына, Иоанна Аталариха. И ты знаешь, многие патрикии за него. Они считают, что за грехи государя проклятые агаряне наши земли терзают.

— Сигурд! — толкнул Коста блаженно жмурящегося дана, который снял сапог с больной ноги. Та снова начала опухать. — Ты завтра идешь во дворец!

— К кому? — лениво спросил дан.

— К императрице Мартине, — пояснил Коста. — Перстень у тебя?

— У меня, — кивнул тот, отвечая по-гречески. Миха не понимал наречия данов. — Но мне он не нужен есть. Я и так пройти легко. Но сначала на рынок. Мне купить красивая одежда нужно и повязка на голову. Я не могу пойти к госпоже, как оборванный трэлль.

Он многозначительно поднял палец.

— Баня! И масло для борода! И гребень! Красный штаны, зеленый плащ и синий рубаха! Сигурд красивый к госпожа пойти! Стыд иначе!

***

В коридорах Большого дворца царила зловещая тишина. Государь был на Востоке, куропалат Феодор — в тюрьме, а младший август Константин, нарядной куклой сидевший на троне, мало кого интересовал. Весь дворец знал, что нипсистиарий, высокопоставленный евнух, заведовавший ритуалом умывания василевса, каждое утро выплескивал кровавые сгустки, которые оставались в его золотом тазу. Про заговор здесь знали все, ведь тайные службы в империи функционировали вполне исправно, а заговорщики, как это часто водится, были бестолковы и болтали при собственных слугах, не считая их за людей. И этот заговор бросил в объятия людей, которые прежде ненавидели друг друга. Впрочем, они ненавидели друг друга и сейчас. Просто в данный момент им было по пути.

— Патрикий Александр, — милостиво склонила голову Мартина.

— Кирия, — низко поклонился тот.

Патрикий был вполне доволен своей жизнью. Понемногу младший август Константин все больше и больше становился покорен его воле, а корпус варангов, охранявший других детей императора Ираклия, сгинул в битве при Ярмуке. Теперь дворец охраняли преданные лично ему люди, и он стал почти всесилен. И лишь небольшая осечка, когда его посланцы так и не смогли отравить князя Словении, омрачала существование протоасикрита. Хотя, если быть до конца честным, это была не осечка, а чудовищный провал, последствия которого ему еще предстояло предотвратить. Ну, или ответить за них, если предотвратить не удастся. Потому-то патрикий больше не выходил из дворца иначе как окруженный небольшой армией. Его родители умерли, брат и сестра жили под надежной охраной, а сам он старался больше не вспоминать того парня с короткой бородкой и жутким, леденящим душу взглядом.

— Что там наши заговорщики? — лениво спросила Мартина, которой устранение Иоанна и Феодора было на руку. — Шумят?

— Шумят, госпожа, — усмехнулся патрикий. — Мы пока наблюдаем за ними, выявляем все связи.

— Может, уже пора их взять? — недовольно протянула императрица.

Годы не пощадили ее. Она родила десять детей и изрядно располнела, став не по годам тяжела на подъем. Вместо молодой красивой женщины сидела измученная борьбой за власть, ненавидимая всеми волчица, защищающая свой выводок. А еще Мартина очень устала, оставшись совершено одна. Муж воевал где-то далеко, а верные даны погибли. Ее нервы были натянуты, как струна. Она теперь даже спала плохо, вздрагивая по ночам от каждого звука.

— Что это за шум? — недовольно повернул голову патрикий. — Кто посмел?

Прямо за дверью раздался грохот, потом придушенный вопль, а потом створки распахнулись, и в покои императрицы ввалился Сигурд Ужас Авар собственной персоной. И императрица, и патрикий так удивились, что даже немыслимая дерзость дана так и осталась без ответа. На него просто смотрели недоуменно. Ведь такого просто не могло быть, потому что не могло быть никогда. Никогда и никто не входил в покои императриц без высочайшего на то дозволения.

— Я к госпоже хотеть пройти! — сказал он, глядя прямым детским взглядом. — А меня не пускать! Я перстень показать, а меня все равно не пускать! Проваливать, говорят, варвар! А я точно знать, что у кого этот перстень есть, тот может к госпожа пройти. Ну, я этот глупый дурак, который порядки не знать, немного бить и сам к госпожа прийти. Госпожа этот неуч наказать! Да, госпожа?

— Что? — Мартина захохотала в голос, до слез, до колик в животе. Ей давно не было так весело и спокойно, словно с этим придурковатым громилой вернулась ее прошлая жизнь, когда перед женой императора-победителя пресмыкался весь мир.

— Наказать? — она даже всхлипывала от смеха. — Сигурд, ты что, жив? Да как ты посмел вломиться в мои покои? — она снова согнулась от смеха, не замечая странного взгляда протоасикрита Александра, который погрузился в глубокую задумчивость.

— Госпожа! Мы спасем вас! — закричал офицер дворцовой стражи, который привел два десятка схолариев. — Руки поднял, варвар! На колени!

— Это мой слуга! — махнула рукой Мартина, вытирая слезы. — Пропускать его ко мне всегда, в любое время! Можете идти!

Схоларии удалились, а Сигурд, глядя все так же прямо, произнес.

— Я прийти, потому что про заговор знать, госпожа! Поэтому тот дурак бить и в дверь вломиться. Я знать, что нельзя! Но я тебя спасти! Ломать дверь — малая беда.

— Надо же! — неприятно удивилась Мартина. — Все сегодня хотят меня спасти. Удивительно даже! Я же тебе сказала, Александр, что их пора брать, — ледяным тоном добавила императрица, которую тут же покинуло веселье. — Если об этом уже судачат в тавернах, то ты рискуешь сильно опоздать.

— Я хотеть принести тебе их головы, госпожа, — преданным взглядом смотрел на нее Сигурд. — Но сначала спросить разрешения у тебя. Это знатный армяне, которые к нам от персов перебежать и Иоанн, император сын. И Феодор младший с ними. Я в таверне быть, там слышать. Пьяный дурак болтать.

— Убивать никого не нужно, Сигурд, — ответила Мартина, глядя на него почти что сматеринской нежностью. — Возьми десяток тех бездельников, которых ты побил, и притащи изменников во дворец. Государь скоро будет здесь. Мы ждем его со дня на день.

— Слушаюсь, госпожа! — рявкнул Сигурд и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

— Откуда у него ваш перстень, кирия? — недоуменно посмотрел на императрицу Александр. — Зачем вы дали его простому наемнику?

— Так было нужно, — поморщилась Мартина, которой пришел в голову тот же самый вопрос. — Так было нужно, патрикий. Это вас совсем не касается. Я вольна раздавать своим слугам все, что пожелаю.

***

Два василевса империи и две императрицы сидели в тронном зале, кричащая роскошь которого резко контрастировала с унылым состоянием государственной казны. Разряженные схоларии, которые вновь появились во дворце, блестели золотыми цепями, расположившись в красивых позах около порфировых колонн. Языческие статуи Победы, которые никто даже не подумал убрать, презрительно смотрели на заговорщиков, стоявших на коленях перед императорской семьей.

— Мартирос Багратуни… Давид Сарухани… — задумчиво произнес император Ираклий. Его могучая стать расплылась под грузом лет. Он был стар и выглядел безумно уставшим от навалившихся на него несчастий. — Вам-то чего не хватало?

— Прости, великий, — робко заглядывая в глаза, произнес Мартирос, бывший сасанидский правитель Армении. Он уже один раз предал своего повелителя, шахиншаха, а вот теперь предал второго. — Наваждение бесовское! Пощади! Век буду господа молить за тебя!

— Тебя-то я пощажу, — все так же задумчиво произнес император. — Грех великий лить кровь армянских князей. Поскольку ты поступил так же по отношению ко мне и не захотел окунать свою руку в мою кровь и кровь моих сыновей, я не стану тянуться к тебе и твоим сыновьям. Иди, куда я тебе прикажу, и я помилую тебя (1).

— Что с ним прикажете сделать, ваша царственность? — почтительно спросил патрикий Александр.

— В Африку, в ссылку, до конца жизни, — с каменным лицом произнес император. — И всю его семью тоже. А вот с остальными…

В Империи не принято было казнить заговорщиков, церковь жестко выступала против этого. А потому их участь становилась куда горше, ведь смерть легкая и быстрая заменялась на смерть мучительную и долгую. В этом куцем огрызке оставшейся жизни вместе с силами человека постепенно таяла его надежда, разъедая душу ржавчиной лютой тоски. Император молчал, обводя тяжелым взглядом собранных перед ним людей. Что он читает в их глазах? Страх! Страх! Мольба! Страх! Ненависть! Сын брата Феодора, племянник, обласканный им сверх всякой меры. Он тоже решил покуситься на божественную власть. И сын Иоанн… Пусть незаконнорожденный, но сын… Знал, но не донес, а потому виновен. Жажда власти затмила его разум.

— Он! — император показал на Иоанна Аталариха. — Отрезать нос и руки. Он неблагодарный, как собака, поэтому и есть теперь тоже будет, как собака, лакая из миски. Выслать его на остров Принкипо (2). Не давать теплой одежды, дров и жаровни.

— А остальные? — почтительно осведомился Александр.

— То же самое, — махнул рукой император. Только разошлите их всех в разные места, и куда-нибудь подальше.

— Проклинаю! — одними губами произнес Феодор, и это не укрылось от взгляда Ираклия, который даже вздрогнул от того потока ненависти, что исходил от такого родного еще недавно человека.

— А этого выслать на остров Гаудомелете (3), — ткнул Ираклий рукой в племянника. — А по приезду пусть ему отрежут еще и ногу. Пусть лекари следят, чтобы он не умер! Пусть изменник, получивший жизнь, благодарит господа за нашу доброту. Суд окончен.

Мартина, которая была полностью удовлетворена состоявшимся судилищем, встала и пошла в свои покои. Сигурд, который вновь железной башней прикрывал ее спину, дарил ей невероятный, почти забытый покой. Она не стала опускаться до того, чтобы спрашивать у своего цепного пса, откуда он взял перстень опального доместика, сидевшего в подвале дворца. Он все расскажет сам, и скажет очень скоро. Она не сомневалась в этом.

А Сигурд, напротив, шел невеселый и хмурый. Коста, который говорил, что ему надо делать, очень надеялся, что удастся первыми донести о заговоре и выпросить жизнь Стефана у госпожи. Но их мечта была слишком наивной, императрица уже все знала.

— План Б, — брюзжал про себя Сигурд, идя за своей госпожой. — Что такое план Б? Вечно этот Коста любит напустить туману. Вечно у него все сложно. Нет, чтобы просто пойти, и проломить кому-нибудь голову!

***

Через две недели.

— Мы просто пойдем и проломим кому-нибудь голову, но это будет в самом крайнем случае, — сказал Коста, когда Сигурд смог, наконец, вырваться из дворца. Императрица даже спать его заставляла у входа в свои покои, пока он не взмолился.

— Госпожа, от меня уже вонять, как от дядя Бьёрн! — умоляюще смотрел Сигурд на невысокую женщину в расшитой жемчугом и камнями головной повязке.

— Что еще за дядя? — недоуменно спросила императрица, которая последнее время пребывала в необыкновенно благодушном настроении.

— Брат отца, — пояснил Сигурд. — Он пить половину луны дней, а потом идти в хлев со свиньями спать. Дерьмо вонять, фу! Его вся деревня стыдить и бабы не давать совсем! А у Сигурд одежда красивый, и он мыться всегда, — дан гордо посмотрел на повелительницу вселенной и подбоченился. — Сигурд все бабы давать! Сигурд даже никогда шлюха не платить. Сигурд подойти и сказать: пойдем, баба, сено валяться! И баба идти! Вот!

— Что? — Мартина совершенно растерялась, а потом расхохоталась от всей души. Она и не подозревала, что Сигурд сейчас отчаянно врал. Не гуляют так откровенно женщины в германских деревнях, где каждую курицу знают в лицо. Но зато ей, зажатой в безжалостные тиски дворцовых церемоний, еще никогда не доводилось слышать ничего подобного. И любой другой за это жестоко поплатился бы, но только не этот здоровяк, который смотрел на нее наивным взглядом голубых глаз. Он даже не подозревал, что за подобные слова, сказанные в присутствии госпожи мира, ему положено сейчас махать киркой на серебряных рудниках.

— Иди, помойся, конечно! — всхлипывала она. — Господи, я же сейчас умру от смеха! И ведь рассказать-то об этом никому нельзя!

Она хохотала так еще несколько минут, чем привела в совершеннейшее недоумение своего нового протовестиария (4), который сменил недавно умершего старика. Евнух еще не знал, что этому недалекому варвару-охраннику позволительно вести себя подобным образом в присутствии царственной особы.

— Стой! — сказала она уходящему дану. Он посмел повернуться к ней спиной. Еще одно немыслимое нарушение церемониала, которое сходило с рук только ему. — Ведь ты хотел меня о чем-то попросить! Ведь так?

Вместо ответа Сигурд снял шлем, размотал цветастый платок и стыдливо обнажил неровно обросшую голову.

— Вот! — показал он пальцем на висок. — Араб булава ударить. Тут в кость дырка есть. И в ноге две раны. Меня Стефан спасать. Ему нельзя быть в Кесария идти. Он ведь знать, что его в цепи заковать в Кесария. А он все равно пойти. Из-за меня пойти. К лекарю везти Сигурд, день и ночь везти. Жизнь спасать. Сигурд долг есть перед Стефан. Госпожа отдать Стефан Сигурд?

— Так вот откуда у тебя этот перстень, — нахмурилась императрица. — Я не могу отпустить Стефана. Он изменник. Он жив только потому, что… Впрочем, это тебя уже не касается. Он умрет в заключении, Сигурд. Такова воля нашего повелителя.

— Еда отнести! Вино немного! — Сигурд смотрел на нее таким умоляющим взглядом, что головная повязка, расшитая драгоценными камнями, качнулась вниз. Императрица Мартина дарует эту милость своему верному слуге, но он должен ее заслужить. Ведь уже много дней она спала, как младенец, зная, что ее покой охраняет этот человек, не знающий ни страха, ни сомнений, готовый отдать жизнь за другого. Ведь тут, в Константинополе, больше не осталось подобных людей. Мартина, которая проникала в души людей своим звериным чутьем, знала это совершенно точно. Вокруг нее крутилась одна гниль, которая предаст, как только переменится ветер. И тут повелительница мира поймала себя на мысли, что жутко, до скрежета зубовного завидует неверному доместику, отчаянному игроку, не раз ставившему на кон свою собственную жизнь. Ведь у него есть брат, готовый начать за него войну, и друг, который готов за него умереть. Непрошеные слезы пробежали по щекам, прорезанными горькими складками у рта.

— Соберись! — прошептала она сама себе. — Мы государи, нам не дозволено человеческое. У нас есть наш долг. Он превыше всего!

— Сигурд как пес служить, — преданно смотрел на нее дан. — Сигурд умереть за госпожа. По одному слову умереть.

— Умирать за меня не надо, — жестко сказала императрица. — За меня надо убивать. Сможешь убить того, кого страшится убить сам василевс?

— Я убью даже змея Йормунганда, если госпожа велеть, — уверил ее Сигурд.

— Есть один человек, — сказала императрица с каменным лицом. — Он должен умереть. Если ты сможешь убить его так, что не останется следов, то я разрешу тебе увидеть Стефана и отнести ему еды.

— Я закрыть ему нос и рот, и немного подождать, госпожа, — кивнул Сигурд. — Никто ни о чем не догадаться. Когда его убить?

— В начале весны, — произнесла Мартина. — Тогда государь уедет в Антиохию. А пока держись подальше от темницы, Сигурд, иначе угодишь туда сам. И не делай такое лицо. Ты не такой дурак, каким хочешь казаться. Я вижу тебя насквозь.

Сигурд вышел, а она долго смотрела ему вслед. Ей было безумно жаль. Неужели придется лишиться такого преданного слуги? Ну что же! Оно того стоит. Она уже приняла свое решение.

1 Цитата из армянского историка Себеоса, оставившего жизнеописание императора Ираклия.

2 Один из островов в Мраморном море, пригород Стамбула.

3 Один из островов Мальтийского архипелага.

4 Веститоры — евнухи, заведовавшие императорским гардеробом. Протовестиарий — старший из них. Также он отвечал за личную казну императрицы.

Глава 5

Январь 637 года. Братислава.

Заканчивалась новогодняя неделя, в которую честной столичный люд гулял как в последний раз, славя каждый своих богов. Языческий праздник Солнцеворота и Рождество Христово праздновали все вместе. Как-то так случайно получилось, что зороастрийский Хоррам руз тоже выпадал на это время, как и праздник молодого Солнца у митраистов. Правда, митраистов в Братиславе не наблюдалось, зато персов-огнепоклонников хватало. Они понемногу приезжали сюда и оставались в Словении навсегда. На их родине сейчас жилось весьма несладко.

Рождественский пост закончился, а потому народ гулял, веселился и водил хороводы вокруг нарядно украшенных елок, будучи в слегка приподнятом настроении. Государь не препятствовал, и таверны работали допоздна, возвращая серебро из карманов обывателей обратно в казну. Загулявших сверх меры и приличия горожан стража, в зависимости от социального статуса, либо приводила в чувство ударом под дых, либо почтительно провожала до дому, получая от жены уважаемого купца или дьяка положенный в таких случаях гривенник. Любили стражники на Новый год службу нести.

А вот небрежно сколоченный деревянный сарай, стоявший в одном из лучших мест города, приводил всех в недоумение. Это еще что такое? Ведь перед неказистым зданием стояли санки всех трех княгинь и боярские выезды, запряженные тройками рослых коней.

— Чегой-то здесь происходит, уважаемый, а? — интересовался слегка подпивший мастеровой у воина из охраны, переминавшегося у входа с ноги на ногу.

— Театр тут! — важно отвечал тот. — Премьера! Царь Эдип! Понял?

— Не-а! — честно крутил башкой мастеровой. — Я кроме слова «понял» ни слова не понял! Ты, служивый, сейчас со мной говорил-то?

— Коли не понял, деревня, то и иди своей дорогой, — гордо отвернулся воин, который тоже не понимал значения им самим произнесенных слов, но виду не показывал, сохраняя торжественную важность.

— Ишь ты! — удивлялся народ. — Царь какой-то! Премьера! Знать бы еще, чего это такое! Видать, какая-то новая господская забава. С жиру бесятся бояре наши!

А внутри сарая, который отапливался железными печами, труппа, приехавшая летом из Александрии, осуществила свою самую заветную мечту — поставила Софокла, одного из трех великих трагиков. Мелочиться не стали, и начали с Царя Эдипа, который был «наше всё» в античной литературе. Зашли с козырей, так сказать. Ведь если и «Царь Эдип» не зацепит публику, то и вовсе на театральном деле можно будет ставить крест. Останется одни только похабные пантомимы на ярмарках разыгрывать.

Когда труппа лицедеев приехала в Братиславу, перед этим неплохо заработав на Большом торге, развлекая купцов, Самослав сначала не понял, чего от него хотят. Но, обдумав предложение как следует, решил дать лицедеям шанс. Почему шанс? Да потому, что живьем старые пьесы не ставили уже несколько столетий, и культура античного театра была утрачена полностью. Говоря откровенно, восстанавливать ее особого смысла князь не видел. Все эти маски, которые менялись в зависимости от поведения персонажа, казались ему невообразимой глупостью. Он поставил условие — играют без всяких масок, женщины играют женщин, а мужчины — мужчин. Иначе не поймут люди греческих изысков. Тут пока, слава богам, греческих изысков не наблюдалось. По старинке люди жили. К его великому удивлению, труппу взялся опекать сам епископ Григорий, который, стыдливо пряча глаза, засыпал князя цитатами из Аристотеля, который данного автора ставил весьма высоко. Организацию будущего представления его преосвященство взял на себя. Лицедейство в империи считалось делом презренным и святыми отцами порицаемым, но в здешних лесах отцу Григорию дать укорот было просто некому. Папа Александрийский Вениамин прятался где-то в египетской пустыне. Папа римский Гонорий сидел в разоренной Италии и не высовывал носа за стены Вечного города. Ему сейчас не до театра. Тем более не до театра было патриарху Софронию, который прямо в данный момент командовал в осажденном арабами Иерусалиме. С патриархом Константинопольским Сергием Григорий пребывал в контрах, не разделяя его доктрину о единой божественной энергии, а в Антиохии в то время патриарха вообще никакого не было.

В общем и целом, к намеченному сроку лицедеи управились. Премьера удалась на славу, а потому князь хранил вежливое молчание. Он откровенно скучал, глядя на неумелые кривляния актеров. Ему все происходящее казалось неимоверно пафосным, наигранным и неискренним действом, но вот многих из присутствующих оно проняло всерьез. Видимо, здешняя публика сама дорисовывала в своем воображении недостающие детали, ведь декорации были откровенно убоги. Княжна Юлдуз рыдала в голос, когда жена главного героя убила себя, узнав, что она его мать. Святослав обнимал свою невесту, а она горько плакала, уткнувшись ему в плечо. Рядом всхлипывали все три княгини. А беспомощно шагающий Эдип, который выколол себе глаза, крича, что недостоин смерти, вырвал из зрителей всеобщий вздох ужаса. По настоянию князя использовали куриную кровь, которой актер незаметно вымазал себе лицо. Получилось до того похоже, что народ поверил, что он это взаправду с собой сделал. Все-таки, люди тут были предельно неискушенные, в театре разбирались плохо, а вот в крови, наоборот, хорошо. Потому-то окончание пьесы зрители встретили восторженным ревом, свистом, топотом ног и стуком по подлокотникам кресел. Научить бояр выражать свои эмоции аплодисментами князь Самослав как-то не додумался. Горящие восторгом глаза епископа Григория убедили князя еще в одной несложной мысли — ему придется строить постоянное здание театра.

— Збыслав! — негромко позвал он боярина, который сидел впереди и утешал своих рыдающих жен. Они не могли пережить такого накала страстей. А вот сам боярин не впечатлился. Он был слишком циничен и рационален, чтобы пропустить множество логических огрехов в этой истории. Ну, на кой, спрашивается такому видному парню за себя старую бабу брать, если вокруг молодых полно?

— Все понял, княже, — отозвался Збых. — Все вскорости обсчитаю. Лицедеев задаром кормить не будем. Пусть казне аренду платят. Лет за десять здание отобьем, а потом в плюс выйдем. Я уже все обдумал, пока эту муть смотрел.

— Ах, ты ж! — невольно крякнул князь, припоминая кое-что из прошлой жизни. — Вот молодец! А то я бы им сейчас… Им тогда вон чего, а они, сволочи… Э-эх!

***

Февраль 636 года. Третье жупанство Префектуры Норик. Бывшее жупанство Моимира. Бывшие дулебские земли. Граница с Баварским королевством.

— Да куда ж ты снова собрался, Любимушко! Холод же собачий!

Жена Цветана пустила было пустую бабскую слезу, хотя знала, что дело это бесполезное. Муж ее ни за что объезд своих земель не пропустит, пусть хоть даже сотня оружных варнаков захочет взять приступом их усадьбу. Варнаков отгонит, а потом все одно поедет. Муж ее до работы весьма злой был. Хотя тут имелась и другая причина, объясняющая повышенную тягу к труду. Любим давно уже не мог обходиться без почтительных взглядов родовичей, которые начали ломать шапку перед знатью. Раньше не бывало такого, а теперь вот есть… Начал народец вежество понимать, сознавая, кто есть в этой жизни пан Любим, а кто есть они, кость черная. Цветана снова была непраздна, как будто разрывает ее в лютую стужу рожать. Вот и первого сына она в самый мороз принесла. Так думал Любим, с привычным удовольствием лапая пышные женины телеса. Краше его жены никого во всем жупанстве нет. Двести пятьдесят фунтов (1) белого, нежного боярского тела, с рождения не знавшего труда. Слаще и быть ничего не может для того, кто в вонючей от едкого дыма землянке рос. Рос до шестнадцати весен, пока в княжеское войско не попал.

Ритуал сборов был привычен, ведь любой жупан мотался по своей земельке, словно голодный волк. Иначе никак нельзя. Ленивых из жупанов выгоняют с треском, ведь желающих ой как много! И сотники из армии увольняться стали по ранениям, и у набольших бояр свои собственные дети подрастают, голодной пастью щелкая.

— Руку хоть дай разомну! — всхлипнула Цветана, которая каждый вечер делала ему массаж раненой руки. Его показал когда-то ромейский лекарь. Сухая почти рука понемногу отживала, а мертвые, немые пальцы иногда пробивало легким игольным колотьем.

— Мни, и поеду я, — согласился Любим, который слова князя про горячую соль и разогрев раненой в бою руки помнил так, словно вчера это случилось. Он верил в князя истово, словно в бога, тем более, что результат был налицо. Левая рука его понемногу становилась живой, хоть биться со щитом он бы сейчас не смог.

— Все, поехал, любушка моя, — клюнул он жену в щеку легким поцелуем и вышел на мороз, запахнувшись в толстенный тулуп.

Тут, в Словенских землях не то, что у дремучих германцев. Там до сих пор в плащи кутаются, пытаясь скрыться от злющих щупалец холода, пробиравшихся к телу. А про валенки только-только узнавать стали, хотя тут у Любима даже кучер в них сидит, навернув для тепла толстую суконную портянку. А ведь раньше в поршнях зимой ходили! Бр-р! Любим даже вздрогнул от жутких воспоминаний. Дядька его сгорел в одночасье, когда в дрянной обуви на охоте обморозился. Да, поднялись купчишки в Драгомирове, которые у обров шерсть в работу забирали. И обры те тоже озолотились, продавая теплую обувку по всем землям севера. Ее саксы и тюринги возами с Большого торга увозили. У них ту обувку с руками отрывали, ведь шерсти столько и нет там. Всю даны выкупают, которые из нее ткань для своих парусов ткут. Впрочем, и он, Любим, не промах весьма. Мануфактурку ему князь дозволил построить, и на пеньковые канаты большой заказ сделал. Особливо повелел в те канаты красную нить вплести. Не понял сначала Любим, для чего это, а потом догадался, когда за тот канат вора на правеж поставил. Очень уж удобно с той нитью вора искать. Нипочем княжеский канат со свойским не спутать.

— Н-но! Пошла, родимая! — кучер щелкнул кнутом, и лихая тройка взрезала полозьями саней мерзлый наст. Любим, который завернулся в медвежью полсть, от удовольствия глаза прикрыл. Ему даже наяву виделись толстые бухты пеньковых канатов, которые он отгрузил по осени в Братиславу. Добрые канаты, без гнили. Волокно к волокну староста Тишила, компаньон его, отбирал. Сам государь похвалил тогда Любима, в пример другим ставя. И ларец, который Любим набил серебром, совсем не лишний в его казне будет. Копеечка к копеечке липнет, это любой дурак знает! Там вот еще что! Государь предложил на паях мануфактуру создать и все заказы на флот через нее гнать. С одной стороны — у Любима всего-то десятая доля останется, зато с другой… Неужто он, как кузнец Лотар богат станет? И близ самого князя будет держаться? Любим погрузился в сладкие мечты…

***

В то же самое время. Февраль 636 года. Иерусалим.

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Обязательство Умара.

Это обещание безопасности от раба Аллаха, Умара, повелителя правоверных, жителям Элии (2). Обещание безопасности их жизни, собственности, храмов и крестов, больным, вылечившимся и другим людям. Их храмы не будут заняты или разрушены, и у них не будет отнято какое-либо имущество, кресты или собственность. Христиан не будут презирать за их веру, и никому из них не будет причинён какой-либо вред. Никому из иудеев не будет дозволено жить с ними в Элии. Жителям Элии следует платить налог на веру подобно тому, как его платят жители других городов. Им следует изгнать из города римских чиновников и воров. Жизнь и имущество всех изгнанных будет охраняться до тех пор, пока они не окажутся в безопасности. Если же кто-нибудь из них решит остаться в Элии, то он должен будет платить налог на веру, как и остальные жители Элии. Если же кто-нибудь из жителей Элии решит уйти со своим имуществом за римскими чиновниками, оставив свои церкви и кресты, то его жизнь, церкви и кресты будут охраняться до тех пор, пока он не окажется в безопасности. Те же из них, кто останется в Элии, будут платить налог на веру, как и другие жители Элии. Каждому будет позволено уйти вместе с римскими чиновниками или вернуться к своим семьям. С него ничего не будет спрошено, пока он не соберёт свой урожай. В том, что содержится в этом договоре с теми, кто платит налог на веру, — обещание Аллаха, покровительство его Пророка, халифов и правоверных.

О том свидетельствуют Халид ибн аль-Валид, Абд ар-Рахман ибн Ауф, Амр ибн аль-Ас и Муавия ибн Абу Суфьян.

Записано и объявлено в 15-й год Хиджры. Умар ибн аль-Хаттаб (3).

— Вроде бы все верно, пресвященный, — битрик, так назывался у ромеев комендант крепости, вопросительно посмотрел на патриарха Софрония, который и являлся фактическим руководителем города. — Все, как договаривались. Неужто сдать город придется? Это измена ведь!

— А ты что предлагаешь? — сурово посмотрел на него патриарх. — С голоду помереть? Ведь уже четыре месяца в осаде сидим! Или ты хочешь, чтобы тут резня была, как в Дамаске? Халид этот — зверь лютый, отродье адово.

— Но слово свое он держит… — задумчиво произнес битрик.

— Как им, агарянам проклятым верить? — покачал головой патриарх. — Посылай гонца. Скажи, что только их халифу город сдадим. Не спокойно что-то на сердце у меня.

***

Месяц спустя.

— Преосвященный! Преосвященный! Халиф Умар лагерем встал у ворот! Нас с тобой к себе требует (4). — битрик спешил так, что даже запыхался.

— Да, я сейчас, — кряхтя поднялся патриарх Софроний.

— Прикажете повозку подать? — преданно посмотрел ему в глаза комендант.

— С ума сошел? — горестно вздохнул старец. — Мы же еретикам город сдаем. Пешком пойдем, словно грешники кающиеся.

Софроний и битрик пошли к воротам, провожаемые умоляющими взглядами горожан. Голод, страх, отчаяние, надежда… Целая гамма чужих чувств свалилась на старца, придавив его плечи к земле. Он шел пешком, выражая смирение перед божьей волей. Милосердный господь попустил дикарям из пустыни овладеть священным городом. Как он, многогрешный иерей, может противиться его воле? Он может только принять его повеление, сохранив по возможности свой город и свою паству.

Шатер халифа был в двух перестрелах от городских ворот, и он не выделялся ни размерами, ни роскошью. Софроний прекрасно помнил, как входил в город василевс Ираклий, даже его покоробила тогда кричащая роскошь императорской свиты. Покоробила потому, что три четверти города лежали в руинах, а люди в нем пухли от голода. Императорские мытари, которые появились сразу же, как только город оставили персидские отряды, не дали поблажки ни вдове, ни погорельцу. Вновь заходила римская плеть по спинам палестинских тружеников. Так было последние семь столетий…

Да кто же из них халиф? — недоуменно думал Софроний, разглядывая толпу нарядно одетых арабов. Только один из них выделялся скудостью своих одежд, и взгляд патриарха скользнул было мимо, но снова упал именно на этого человека. Грубая домотканая шерсть, которую пряли женщины этих варваров, покрыта пылью дорог, и не раз чинилась. Еще один из присутствующих тоже одет довольно просто, но он явно не араб. Широкоплечий здоровяк с окладистой бородой походил на людей севера, но здесь он явно считался своим. Да кто же из них халиф? Да вот же он! Рыжая борода, окрашенная хной, богатырская фигура и жесткий взгляд. А еще простота одеяния. Умар был аскетом, презиравшим роскошь. Именно так рассказывали о нем люди. Потому-то все, кроме русоволосого здоровяка, выглядели смущенными. Видимо, тот хорошо изучил вкусы своего повелителя. Софроний, когда подходил к шатру, слышал, как полководцы оправдывались перед своим господином, который отчитал их за роскошные одеяния. Даже Халид и Муавия, великие воины, склонили головы и признали свою вину. Умар в молодости трудился пастухом, а затем торговцем, как все курайшиты. И вот теперь он вознесен на самую вершину могущества, но оно никак не изменило его. Он был совершенно равнодушен к мирским благам. И именно это пугало в нем больше всего.

— Город твой, халиф, — склонился патриарх. — Прими его людей под свою руку и правь мудро и справедливо.

Вместо ответа Умар склонил голову в знак согласия.

— Пойдем, слуга бога, — произнес он. — Я хочу помолиться рядом с тем местом, где вознесся на небо пророк Иса.

— Ты хочешь поклониться гробу его и кресту, на котором он был распят? — сказал Софроний.

— Я не войду туда, — покачал головой Умар, — иначе мусульмане сделают из этой церкви мечеть. А я уже дал свою клятву. Она у тебя в руках.

Часом позже, когда халиф и сопровождавшие его воины вознесли молитву перед Храмом Гроба Господня, халиф повернулся к патриарху и спросил.

— Укажи нам место, где можно построить мечеть. Только это место должно быть лучшим из всех. Святым местом! Понимаешь?

— Такое место есть, халиф, — ответил патриарх. — Оно на Храмовой горе. Но… там горы мусора и камней…

— У меня хватит сил, чтобы таскать камни во имя Аллаха милосердного, — спокойно ответил Умар. — Веди нас!

Софроний повел новых хозяев этой земли туда, где годами бросали всякий сор. И он невольно подслушал разговор, который шел прямо за его спиной.

— Позволь внести пожертвование на строительство этой мечети, величайший, — почтительно говорил русоволосый здоровяк. — Аллах дал хорошую прибыль в мой последний поход в Индию. Мне не жаль денег на такое благое дело.

— Ты добрый мусульманин, Надир, — благосклонно ответил ему Умар. — И твои успехи на море вдохновляют других. Купцы Йемена благословляют твое имя. Наши воды безопасны как никогда.

— Мне бы сотен пять воинов, величайший, — торопливо сказал здоровяк. — А лучше тысячу.И тогда я очищу от пиратов дельту Инда и принесу туда свет ислама. Не лучше ли нам обратить в истинную веру идолопоклонников востока, чем терзать войной людей Книги?

— Мы обсудим это позже, — кивнул халиф. — А сейчас нам нужно таскать камни, Надир. Я возьму вот этот…

1 Речь идет о римской либре — 327,5 гр. Жена Любима весила 82 кг.

2 Римское название Иерусалима — Элия Капитолина.

3 Подлинность именно этого текста оспаривается. Есть мнение, что он более поздний, чем оригинал. Но, тем не менее, подобный договор был заключен.

4 Расхожую историю о том, что халиф Умар скакал в Иерусалим из Медины на одном верблюде, попеременно с собственным слугой, и вошел в город пешком, ведя животное на поводу, автор посчитал легендарной и здесь приводить не стал. Это было бы чересчур даже для Умара. Ранняя история арабских завоеваний носит чрезвычайно романтический характер.

Глава 6

Март 637 года. Константинополь.

— За что тебя сюда сослали, бедолага? — сочувственно спросил напарник у Сигурда. — Ты же самой госпоже служишь! Это все знают!

— Это все бобы! — обреченно повесил голову Сигурд. — У меня от бобов всегда брюхо пучить. А госпоже не нравится вот. Говорит, глупый деревенщина я. А что в этом плохо есть? Мне что, ветры в себе держать? У нас в Дании это дело обычный, никто косо не смотреть. У нас там свободный страна. Каждый пердеть, когда его душа просить. И для здоровья полезно есть, и в доме куда теплей, если вся семья бобы есть. У нас в доме больше двадцать человек жить. И коровы, и свиньи, и очагов пять штук. И дядя Бьёрн еще … Это все так вонять, что бобы даже не заметить никто. Я недолго тут быть, госпожа скоро простить меня. Я ей много лет служить. Она добрый, она ко мне привыкнуть уже.

Напарник как-то странно посмотрел на Сигурда, но не сказал ничего. Дан был единственным человеком на свете, который считал доброй императрицу Мартину, которую весь остальной Константинополь проклинал. Ее высокомерие и жестокость, вдобавок к кровосмесительному браку сделали ее самой ненавидимой из всех жен императоров за тысячу лет существования Восточного Рима.

Тюрьму, которая расположилась в необъятном подвале Большого Дворца, охраняли одни неудачники. Почетна была служба во дворце, да только тогда, когда красивый, завитой схоларий в алом плаще и с непременной золотой цепью на шее охраняет императорский выезд. Завистливые взгляды молодок прожигали дыру в таком бравом молодце, заплатившем немалые деньги за право получить эту непыльную службу. Как боевая сила схоларии были полным нулем, но, к счастью, императоров еще окончательно не покинул разум, и реальную службу по охране государей нес полк мечников, которых называли экскубиторами. Пять тысяч горцев-исавров с оружием обращались довольно лихо, и бойцами были умелыми. И, как водится в жизни, где, как известно, нет справедливости, получали исавры куда меньше, чем красавцы-схоларии.

Вот такой вот горец, который еще пару лет назад пас коз в горах Анатолии, сидел напротив Сигурда и, развесив уши, слушал его рассказы про дальние земли, славные битвы и злосчастные бобы, из-за которых такого знаменитого воина отправили сторожить пленников в подвале. Нести службу, нюхая всю стражу вонь факелов и немытые годами тела, что сидели за дубовыми дверями, было довольно тоскливо, а потому волей-неволей парни сдружились.

— Я спать, ты сторожить, — сказал Сигурд напарнику. — Потом я сторожить, ты спать.

— Не положено, — воровато оглянулся воин. — Десятник увидит, шкуру спустит.

— А ты сказать, что я замки проверить, — посоветовал ему Сигурд. — Ты громко сказать, я услышать и проснуться.

— Ты голова! — просиял мечник. — Ложись, а я потом. Куда они отсюда денутся?

Десятник в ту ночь не пришел. Да и как бы он пришел, если к нему заявился сам полусотник с кувшином вина, и они засиделись до утра. И впрямь, парни на посту опытные. Чего их проверять лишний раз.

Горец захрапел, улегшись на топчан в свободной камере, а Сигурд пошел дальше по коридору, где сидел тот, чью жизнь он должен взять по приказу своей госпожи. Он отодвинул засов и приоткрыл дверь, поморщившись от потока спертого воздуха, царившего в крошечной клетушке. Там не было окна и не было воды, чтобы умыться. Там вообще не было ничего, кроме топчана и ведра, которое уносили раз в день. Есть и пить давали тоже раз в день, а свет проникал сюда из маленького отверстия в двери, куда падали блики факелов. Впрочем, на стене еще висела икона. И именно общением с господом занимались здешние узники, пока окончательно не сходили с ума. Немногие покидали это место, если только их родня не вымаливала прощение у мстительных императоров. Или не покупала его…

— Проклятье! — даже тусклый свет масляной лампы, который ворвался в камеру, ослепил несчастного узника, который привычно зажмурил глаза и прикрыл их рукой.

Сигурд аккуратно поставил лампу на топчан и ударом кулака в темя погрузил заключенного в беспамятство. Дан нежно подхватил упавшее тело и бережно уложил его на пол. Он сел на грудь узника и, сжав его грудь коленями, накрыл рот и нос огромной ладонью. Тело под ним подергалось пару минут и затихло. Все было кончено. Сигурд положил убитого им на топчан и критически посмотрел на дело рук своих. Госпожа будет довольна. Бывший куропалат Феодор, которого сложно узнать в этом изможденном, всклокоченном оборванце, выглядел совершено обычно. Так, словно умер во сне, как часто здесь случалось. Никого не взволнует эта смерть, ведь именно для этого людей сюда и сажали. Сажали тех, кого страшно отпустить даже на острова, лишив глаз и носа. А вот Стефана здесь не оказалось. Он не должен был умереть. Слишком уж ценен он в долгой игре государей, словно старший козырь, приберегаемый умелым игроком до самого конца.

***

В то же самое время. Братислава.

Странное это было совещание. Вот спрашивается, ну что может общего у боярина Збыслава, ростовщика-язычника и княжеского казначея, и стремительно набирающего вес во всем христианском мире архиепископа Григория Братиславского? Епархия разрасталась, и уже нужно назначать новых епископов. Отдавать это право кому бы то ни было князь категорически запретил, прямо на границе развернув пару раз каких-то напыщенных личностей, которые трясли грамотами из Константинопольской патриархии. Проблема решилась просто и эффективно. Небольшое вспомоществование вечно голодающему Риму, и вуаля! Волей папы епископ Братиславский Григорий стал архиепископом, что ставило его на один уровень с митрополитами Галлии.

Так что свело вместе настолько разных людей? Особенно, когда они внимательнейшим образом читают евангелие от Матфея.

— Ага… — задумчиво протянул Збыслав, водя пальцем по строке, — теперь понял. Владыка Исидор вот на это место ссылается. Глава 25, стих 26 и далее…

— Господин же его сказал ему в ответ, — на память продекламировал Григорий, -лукавый раб и ленивый! Ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал; посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью; итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет, а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубовный. Сказав сие, возгласил: кто имеет уши слышать, да слышит!

— Сурово! — удивился Збыслав. — Он так-то неплохо с остальных своих слуг заработал. Аттический талант — 125 фунтов. И если в серебре… Ого! Какой жадный человек, однако!

— Ты не понимаешь, — поморщился Григорий. — Епископ Исидор сильно упрощает. Эта притча совсем другой смысл имеет. Ее отцы церкви не раз уже разобрали по буквам. Это о духовном богатстве, а не о земном.

— Ты, владыка, сейчас не в церкви, — жестко ответил Збыслав. — И мне вот это вот задвигать не нужно. Ты это для дурней прибереги. Тебе твой бог прямо написал: надо деньги в рост давать, и это хорошо.

— Плохо это, — покачал головой Григорий. — Я тебе еще десяток мест в евангелии найду, где это прямо осуждается. Но небольшая лазейка все-таки есть…

— Так что там Исидор написал? — нетерпеливо спросил князь, которому эти препирательства уже изрядно надоели. Он слушал их второй час.

— Он безусловно запретил ростовщичество, — пояснил Григорий, — но сказал, что сами деньги могут быть товаром. И если деньги даются в рост торговцу, то не лихва это библейская, а просто сделка. Лихва — это когда ты людям в голодный год под процент зерно ссужаешь. Лихоимство — это грех великий. Он за это предлагает анафеме предавать.

— Поддерживаю, — кивнул князь. — Можем даже в Уложение наказание за это внести. Это покойный епископ Исидор правильно написал. Так какие варианты придумали? — спросил князь.

— Да несколько вариантов есть, государь, — степенно ответил Збыслав. — Первый — беспроцентная ссуда под конкретную сделку. Нам потом отдают часть прибыли, но не менее оговоренной суммы. Второй! Можно продавать слиток золота, подписывать договор купли продажи и тут же выкупать его назад за вычетом процентов. Сумма оставшегося долга по первому договору и есть наш заработок. Третий! Можно делать два встречных контракта. Один — инвестиционный, а второй — продажа прибыли с него за оговоренную сумму. Плюс можно подключать страхование.

— Каким из вариантов будешь пользоваться? — с любопытством спросил князь, в голове которого забрезжило такое прочно забытое понятие, как «исламский банкинг» и «ломбардцы». Но что из перечисленного было этим самым банкингом, а что имело отношение к ломбардцам, он не сказал бы даже под угрозой смерти. Он не сказал бы даже, имело ли все сказанное отношение к чему бы то ни было вообще.

— Всеми будем пользоваться, — кивнул Збыслав. — По обстоятельствам.

— Тогда работаем! — удовлетворенно сказал князь. — Остались какие-нибудь вопросы?

— Остались! — владыка Григорий воинственно выставил вперед бороду. — Казна епархии тоже будет участвовать. Святая церковь внесла свою лепту в это дело, княже, и хочет получать средства на строительство храмов и помощь бедным. На подаяния прихожан собор не построишь! А церковную десятину ты взыскивать запретил!

— А откуда у тебя деньги появились, владыка? — сощурился князь.

— Помнишь вдову боярина Николая? — спросил Григорий. — Который Ремесленным Приказом командовал? Он еще помер прошлым летом.

— И что? — недоуменно спросил князь.

— Соборовал ее третьего дня, — признался епископ. — Она тоже вот-вот богу душу отдаст. У нее родни нет. Она завещание на церковь оставит.

— Там много? — постучал в задумчивости князь.

— Много, — стыдливо отвел глаза епископ.

— Значит, крали у меня, — все так же задумчиво произнес Самослав, — а завещают тебе. Тебе, владыка, никакой изъян в этой схеме, случайно, не видится?

— На благое дело пойдет! — решительно отрезал епископ. — Святой церкви тоже средства нужны, государь. У меня собор не достроен.

— Хрен с тобой, — махнул рукой князь. — Договорились! Достраивай свой собор. Збыслав, по морскому страхованию что?

— Не раньше следующего лета, государь, — извиняющимся тоном ответил Збыслав. — Нам хорошая морская база нужна. Иначе никто ничего платить не будет.

— Угу, — задумался князь. — Может, и не управимся за год. Ладно, отложим пока.

Он позвонил в колокольчик и спросил у вошедшего стражника.

— Княгиня Мария где?

— Все княгини и княжны на охоту уехали, государь, — пояснил тот. — Виноват, не доложили вовремя. Не хотели беспокоить. Государыни велели передать, что к ужину будут.

***

Необычно ранняя весна высушила дороги не по-мартовски. А потому первую охоту ждали с нетерпением, ведь птица уже прилетела домой из теплых краев и угнездилась в привычных местах до осени. Соколиная забава вошла в моду совсем недавно, и ввела ее, как и всегда, княгиня Мария. Она была законодательницей новых веяний в этих землях. Скука дворцовой жизни, церковь, карты и перебранки с другими женами надоедали знатным дамам за зиму безумно, а потому выезд на природу воспринимался ими, как долгожданная отдушина и элемент зарождавшейся в Братиславе светской жизни. Театр тоже становился такой отдушиной, и Царь Эдип шел с аншлагом который месяц. Уже и мастеровые с лавочниками сходили поглядеть на новую забаву, когда цену на вход сбросили с рубля до пятачка.

На охоту поехала и Людмила, и княжна Умила, которая через два года должна будет уехать к мужу в Баварию, и малютка Радегунда, и даже старая княгиня Милица, которая безумно скучала в каменном Граде, стоявшем на Замковой горе. Вся ее жизнь теперь проходила в стенах крепости, и это ей, много лет прожившей в степи и лесах, ужасно не нравилось. Ей было тесно и душно там. Следом за княгинями потянулись жены нобилей, накупившие ради такого случая породистых коней, пошившие новые платья, шляпы и вуали. Рядом с ними ехали слуги, которые несли на руке, одетой в плотную кожаную перчатку, ловчих птиц. Многие из них и не понимали, почему такая охота, столь обычная у германцев и галлов, стала вдруг уделом элиты. Наверное, из-за того, что никто из этой самой элиты и не думал потом есть свою добычу. Элита просто развлекалась.

Два десятка знатных дам, взвод конницы из хорутанской гвардии и толпа слуг толкались на лужке, где уже накрывали столы, ставили серебряную посуду и закуски.

— Охти мне, Агриппина! — шептала лучшей подруге и заодно ненавистной сопернице Эльфрида, Лотарова жена. — Да за что нам муки эти! Того и гляди с коня упаду. Непривычная я к такой езде.

— Да я и сама… — сказала негромко, сквозь зубы, худая, желчная римлянка, жена кузнеца Максима. — Не женская это забава. А мой-то! Всю голову пробил, чтобы я поехала на охоту эту проклятущую. Ему большого труда стоило договориться, чтобы меня пустили сюда. Говорит, надо почаще около княгинь тереться. А сегодня ярмарка. Я такой ковер присмотрела! Персидский! Ну, хоть плачь!

— Да, душенька! — сочувственно посмотрела на нее лучшая подруга, которая перехватила этот шедевр ткацкого производства еще вчера вечером. — Так и упустить ковер можно! Персидские ковры нынче просто с руками отрывают.

— Х-ха! — резко крикнула княжна Юлдуз, которой никакие слуги не требовались. Она сняла колпачок с головы своего кречета и подбросила его в воздух. Невдалеке показалась стая гусей.

Птица взлетела куда-то в немыслимую даль, превратившись в крошечную точку. Она заложила огромный круг, словно привыкая заново к солнечному свету и отсутствию привычных пут на ногах. Птица была рабом человека. Знаком рабства служили кожаные кольца на лапах и бубенцы на хвосте. И охотницы, и слуги стояли, задрав головы вверх, и напряженно следили за полетом небесного хищника. Из безумной дали привезли его сюда, откуда-то из-за гигантского озера Нево (1), о котором здесь знали только по карте в кабинете князя. Стоила такая птица больше, чем боевой конь, а потому дамы попроще охотились с ястребами и беркутами, привычными в этой земле. Знатно горячит кровь ястреб, бьющий зайца или лису, не дающий спрятаться добыче даже в кустах. Да только никому не сравниться с ловчим соколом, который берет птицу только на просторе, по-княжески брезгуя зарослями. Только соколы летят из-за тучи и разят ничего не подозревающую птицу сверху. Разят беспощадно и метко, словно аварская стрела.

— А-ах! — выдохнула толпа, когда, брызнув в стороны перьями, упал вниз дикий гусь, переворачиваясь в воздухе, и бессильно ворочая крыльями. Он уже не мог лететь. Тяжким камнем соколиной тушки выбита из него искра жизни.

По знаку княгини сокольничий поскакал в ту сторону, куда упала птица. Там же был и бесценный кречет, который звоном хвостового бубенца подавал знак человеку.

— Ты вчера крестилась? — поджав губы, спросила Людмила у невестки, подъехав к ней поближе. — Ты отринула старых богов своего народа?

— Я приняла того же бога, что и мой будущий муж, матушка, — спокойно ответила княжна. — Вы не знали об этом?

— Не знала, — побледнела княгиня. — Он тоже? Когда?

— Прямо перед отъездом в Тергестум, — пояснила княжна. — И все его друзья крестились вместе с ним.

— Почему ты не поехала с ним? — спросила Людмила, которая не могла пробиться через тенета секретности, которые туманом опутывали будущую судьбу ее старшего сына. После неудачного покушения все буквально помешались на безопасности. А новый кравчий и вовсе ходил за княжеской семьей по пятам, пробуя все, что попадало им в рот. Он уже в дверь скоро перестанет входить, до того его разнесло вширь.

— Я жду брата, матушка, — ответила княжна. — Альцек (2) со своими людьми придет, как только вода станет теплой. Никто не захочет погубить коней, переправляясь через реки ранней весной. Мой брат поедет со мной. Степь становится слишком тесной для моего народа. Слишком долго в степи царит мир. Наш государь предложил новые земли для поселения, и мой отец принял его предложение. Следующим каганом после него станет мой старший брат Батбаян. Отец отринул старые обычаи. Он не даст разделить земли болгар. Он не допустит того, чтобы после его смерти на наших пастбищах пасли своих коней презренные хазары.

1 Озеро Нево — Ладожское озеро. В это время славянские племена еще не дошли в те земли. Культурные и торговые связи с ними были минимальными.

2 Альцек — один из сыновей Кубрата, который в реальной истории ушел на поселение в Италию. Потомки этого рода живут в коммуне Челле-ди-Булгерия, регион Салерно (в 400 км южнее Рима).

Глава 7

Апрель 637 года. Константинополь.

— Сигурд! Все кости мне переломаешь, медведь такой! — Стефан снова плакал, но на это раз от радости.

За месяцы, проведенные в одинокой тишине, бывший доместик уже начинал медленно сходить с ума. Его разместили куда лучше, чем покойного куропалата Феодора. Подвал на вилле императрицы имел даже крошечное окошко под потолком, забранное частым переплетом железных прутьев. Его давно уже перевели из темницы Большого Дворца, и это решение императрицы Мартины странным образом совпало с просьбой Сигурда отдать ему Стефана.

— Стефан! Друг! — ревел Сигурд, который принес в одной руке мешок с харчами, а в другой — немалый кувшин вина.

Он подошел к столу и вывалил на него каравай свежего хлеба, жареную курицу (три штуки), пирог с почками, жареную рыбу и еще один каравай хлеба, который достал с самого дна своего мешка.

— У-ум! — закатил от восторга глаза Стефан, когда впился зубами в безжалостно оторванную куриную ногу. — Никакая пулярка не сравнится с этим! — мычал он, жадно чавкая и шумно отхлебывая из кувшина. — Никогда бы не подумал, что простая крестьянская курица может быть такой вкусной! Божественно!

Минут через десять он сытно откинулся к стене, в то время как Сигурд смотрел на него лучистыми голубыми глазами и улыбался в бороду. Дан почти поправился, только правая нога все еще болела. Видно, перебитые кости никак не хотели заживать. Он с трудом снимал вечером сапог, до того отекала стопа.

— Ну, рассказывай, за что тебя сюда посадили? — спросил его Стефан.

— Меня? — удивился Сигурд. — Меня никто не сажал! Я попросил госпожу отнести тебе еды и вина. И она разрешила.

— А ты просил ее отпустить меня? — задумчиво спросил Стефан.

— Да, — понуро качнул головой Сигурд. — Меня Коста потом сильно ругал. Он меня совсем другому учил, да только я сам вот решил такое сказать. Не отдала она тебя, только разрешила еды отнести. Кстати, Коста знает, что я увижу тебя. Только про это место он ничего не знает. Но ничего, я ему завтра скажу! Он ждет меня. Мы вытащим тебя отсюда, дружище!

— А как ты думаешь, друг мой, — вкрадчиво спросил его Стефан, — зачем мне вчера принесли сюда второй топчан?

— Не знаю, — несказанно удивился Сигурд и с проворством, невероятным для такой туши, метнулся к двери. — Заперто! Закрыли меня тут!!! Убью это отродье Локи!!! — заревел он раненым медведем.

Низенькая дверь оказалась непростой, из выдержанного в воде дуба. Коробка ее была врезана в камень, а потому толстое, в ладонь, полотно даже не шелохнулось. Не поддались и прутья, которые оказались в палец толщиной и вделаны в стену были весьма основательно. Как ни качал их могучий дан, он не почуял слабины.

— Вот ведь выкидыш Ётуна! — растерянно сказал Сигурд. — Так это ловушка! А я еще оружие на входе отдал. Мне сказали, что сюда нельзя с оружием.

— Ну, а чего ты хотел, — примирительно ответил Стефан. — Ты плохо знаешь нашу госпожу. Ее разум тоньше иглы, она сразу же все поняла. Кстати, она не поручала тебе чего-нибудь необычного?

— Да вроде нет, — встопорщил в задумчивости бороду Сигурд. — Только вот Феодора, брата императора придавил по-тихому. Но об этом не знает никто.

— Ты убил брата императора по приказу жены императора, — задумчиво протянул Стефан. — Значит, она и эту проблему решила, побоялась, что он его простит. Да, действительно, ничего необычного. Такое каждый день происходит. Что же, у нас есть и хорошие новости.

— Это какие же? — насупился Сигурд. — Что мы подохнем в этом подвале?

— Наоборот, мой друг, наоборот, — весело ответил ему Стефан. — Это значит, что мы скоро выйдем отсюда. Она прислала тебя сюда, чтобы я объяснил тебе, что делать дальше. Ей что-то очень нужно, дружище. Так нужно, что она готова рискнуть. Именно для этого меня и схватили. Она будет торговаться.

— Так что это было? — почесал кудлатый затылок дан.

— Это было приглашение на разговор, — подтвердил его догадку Стефан. — Она не может попросить об этой встрече сама, это будет слишком унизительно. Но, поверь, дружище, ей очень нужен мой брат. Я, конечно, могу ошибаться, но это легко проверить.

Стефан подошел к двери и негромко постучал в окошко, которое незамедлительно открылось после лязга засова.

— Чего тебе? — с ленцой спросил стражник.

— Когда ты его выпустишь? — спросил Стефан.

— Утром уйдет, — пояснил тот. — А дверь я запер, потому что знаю его. Он же когда пьяный, совсем дурак становится. Еще хуже, чем трезвый. Вино нести?

— Неси!

Стефан повернулся к изумленному Сигурду и добавил.

— Ну, вот видишь, завтра утром ты проспишься и пойдешь к Косте. Скажешь, пусть идет к госпоже. Она его ждет. А сюда не суйтесь. Меня, скорее всего, уже завтра увезут отсюда. И во дворце больше не появляйся. Сразу после этого разговора тебя убьют.

— Кого убьют? Меня убьют? — выпучил глаза Сигурд. — Я же служу самой госпоже! Кто посмеет?

— Она сама и прикажет тебя убить! — развел руками Стефан. — Ты можешь проболтаться. Таковы правила, дружище! Ни моя жизнь, ни твоя ничего не стоят в этой игре.

— Вот ведь лживая сука! — почесал затылок Сигурд. — А если они не договорятся?

— Тогда я подохну в этом подвале, а тебя все равно зарежут, — развел рукам Стефан. — Или отравят. Так что скажи Косте, пусть хорошо продумает этот разговор. Если он допустит ошибку, то следующей рассвет мы с ним встретим вместе, вися на соседних дыбах. И мы будем, захлебываясь от усердия, рассказывать палачам все, что знаем. Императрица Мартина очень хитра и очень опасна. Так ему и передай. А ты, друг мой, найди такую дыру, где сможешь залечь на дно. Нужно переждать. В позорной смерти нет чести.

— И долго мне на этом дне лежать? — хмуро спросил Сигурд.

— Не знаю, — поморщился Стефан. — У меня слишком мало информации. Я слишком долго сидел взаперти. Но сердце подсказывает, что недолго. Кони судьбы совсем скоро понесутся вскачь, разбивая своими копытами головы неосторожных дураков. Поэтому, я тебя прошу, дружище. Хоть раз в жизни прояви осторожность. Ты еще выпил не все свое вино и сочинил не все свои висы.

— Я только что сочинил одну! — просиял Сигурд. — Хочешь послушать?

— Да кто ж меня за язык дернул? — простонал Стефан на латыни. — Ведь была же надежда, что все обойдется! — И он перешел на греческий. — Ну, конечно, хочу, дружище! Наливай!

***

Пару недель спустя.

Почтенный Иона, протовестиарий императрицы Мартины, шел по коридору, привычно семеня ногами. Он вырос в этом дворце, почти никогда не покидая его. И даже когда семья императора была на Востоке, он оставался здесь, чтобы присматривать за делами. Он нес свою службу добросовестно, и кирия возвысила его за это. Дела! Дела! У него скопилась целая гора дел. Новые ткани, заказ украшений, поступления из провинций, где у его госпожи были земли. Все это навалилось в последнее время так, что некогда даже поспать после обеда. Он любил раньше, откушав, подремать в закоулках покоев своей хозяйки. Да и сама госпожа отдыхала обычно в это время. Но в последнюю пару недель она словно с цепи сорвалась. После того, как громила дан бесследно пропал, она вставала чуть свет и долго смотрела в окно, потом мерила комнату шагами и снова смотрела в окно. А что такого можно увидеть, выглянув из окна дворца Буколеон? Только море, одно только опостылевшее море, и ничего больше. Зачем она это делала? Этого протовестиарий императрицы, невысокий рыхлый толстячок, понять решительно не мог. Тут была какая-то тайна.

— Почтенный Иона? — путь ему перегородил схоларий в алом плаще.

— Это я, — удивленно посмотрел на воина евнух. Странно, молоденький совсем, даже бороды нет. Но вид благообразный, и подстрижен красиво. Прямо так, как любят в этой игрушечной страже. Неужели в схоларии стали мальчишек брать?

— Передай госпоже, что к ней придут завтра в полдень, — негромко сказал воин. — Монах с Афона. Ты встретишь его у колонны Юстиниана и проведешь к ней. Если ты будешь не один, встреча не состоится. Скажешь госпоже, что она услышит пророчество князя Севера про нее и про ее детей.

— Да кто ты такой? — протовестиария пробил холодный пот. — Ты не схоларий!

— Я посланник, — спокойно ответил парень. — Остальное значения не имеет. Неужели ты думаешь, что сложно сделать подобное там, где все продается и все покупается. Даже плащ того, кто охраняет священные особы. Ты можешь поднять крик, Иона, и меня возьмут на пытку, но тогда ты тоже умрешь. Остаток жизни ты проведешь, пугаясь каждой статуи в этом дворце. Беги к госпоже, слуга императора. От тебя сейчас зависит судьба этого мира.

Иона проглотил слюну, глядя в спокойные, уверенные глаза совсем молодого еще парня, и поверил ему. Поверил каждому его слову. Он знал про первое пророчество, когда императрица Мартина вознеслась на вершину власти. Ведь сказал тот колдун: император будет победоносен, пока его жена рядом с ним. Так оно и вышло. И вот опять империя на краю гибели. Неужели проклятый дикарь снова спасет ее? И полный, страдающий одышкой человечек, изуродованный в раннем детстве, побежал в покои госпожи, едва не путаясь в полах длинных одежд. Он принесет ей долгожданную весть.

На следующий день он стоял у колонны Юстиниана, крутя по сторонам головой. Не было здесь никакого монаха. Неужели его обманули? Это будет скверно, ведь госпожа придет в неописуемую ярость. Она так ждала эту встречу…

— Эй, ты! За мной иди, — какой-то мальчишка лет десяти дернул его за полу расшитой далматики.

— Но мне сказали тут ждать, — растерялся евнух.

— Размечтался, — ухмыльнулся пацан. — Вдруг ты хвост привел. Пройдемся немного, а умелые люди за нами присмотрят. Если за тобой следят, ты покойник, кастрат.

Они сделали немалый круг по площади, от городских терм до Консистория и от Ипподрома до Большого Дворца. Иона, поминая всех святых, бродил в толпе праздной черни, опасаясь потерять спину юркого мальчишки, что вел его к цели. Целью оказался худой, словно палка, молодой мужчина с едва наметившейся бородкой, в скромном монашеском облачении. Он рассеянно благословлял людей, которые подходили к нему, и его совсем не смиренный, очень острый взгляд впился в Иону, когда тот появился в поле зрения.

— Ну и зачем это все? — укоризненно спросил Иона у монаха. — Не стыдно гонять меня по всей площади, словно мальчишку. Если будет нужно, тебя схватят во дворце.

— Береженого бог бережет. Веди, — ответил сказал монах, и не произнес больше ни слова, пока они шли по блистающим немыслимой роскошью коридорам малого дворца, где обычно жила императорская семья. Никто не обратил внимания на еще одного монаха. Божьи люди были частыми гостями во дворцах василевсов.

***

Коста стоял, склонив голову, перед самой могущественной женщиной мира. Он много раз видел ее издалека, стоя в толпе ликующего простонародья. Но сегодня он впервые увидел ее как человека, как обычную женщину, измученную постоянным страхом. Даже ногти на ухоженных, не знавших труда руках были обкусаны до мяса. Немыслимо для любой знатной дамы Империи. Ей около сорока, но лицо ее уже пробороздили морщины, а фигура стала грузной, что вовсе неудивительно для матери десяти детей.

— Говори, — негромко произнес протовестиарий. — Госпожа ждет. Здесь больше никого нет, а стража далеко.

— У меня две вести, благочестивая августа, — собрался, наконец, с духом Коста. — Первая касается вашей судьбы и судьбы ваших сыновей. Предсказанное случится тогда, когда рухнет могучий дуб.

— Его срубит человек? — жадно впилась в него взглядом императрица. Неслыханное нарушение протокола, от которого стоявший рядом Иона даже поежился. Не разговаривают венценосные особы с простыми людьми, кроме самых близких.

— Дуб рухнет под гнетом лет, — покачал головой Коста. — Люди не посмеют срубить его. Ведь он держит своими ветвями весь мир.

— Иона, оставь нас! — резко сказала императрица, а на лице евнуха расплылась блаженная улыбка. Меньше всего на свете ему хотелось услышать то, что сейчас будет сказано, ведь остаться в живых после такого ему не суждено.

— Когда? — сжав губы, спросила Мартина, как только счастливый слуга, пятясь задом, выкатился из ее покоев и плотно прикрыл за собой двери. Она понимала, что ее муж умрет существенно раньше нее самой. Ведь он уже был довольно стар и постоянно болел. — Когда это случится?

— Не менее трех, и не более пяти лет, — ответил Коста. — И именно тогда начнется самое страшное.

— Рассказывай, — махнула рукой эта несчастная, измученная женщина. — Это все равно не страшнее моих кошмаров. Ты думаешь, мы сами не понимаем, что будет с нашей царственностью, когда мир лишится своей опоры.

— Тогда слушайте, госпожа, — склонился Коста в поклоне. — Я выучил пророчество своего господина наизусть.

***

14 сентября 641 года. Константинополь. Реальная история.

Ее муж умер в феврале. Могучий воин, мудрый правитель, величайший из императоров. Он один держал на своих плечах римский мир. И вот его не стало…

Мартина крутилась, как белка в колесе, присвоив себе верховную власть. Именно она, в нарушение всех традиций, зачитала на Ипподроме завещание Ираклия, которое давало ей право на регентство. Но народ отверг ее. Чернь вопила и улюлюкала, выкрикивая имена ее пасынка Константина и сына Ираклия. Она тогда ушла во дворец, опозоренная. Многие из знати отвернулись от нее сразу же.

Муж оставил ей два миллиона солидов, чудовищную сумму, которую спрятал у себя ее верный сторонник, патриарх Пирр. Она почти уже удержала власть, маневрируя между презирающими ее группировками аристократов, как случилось то, чего она жаждала всей душой. Умер император Константин III, ее ненавистный пасынок. Умер своей смертью, от туберкулеза, но именно это стало для нее началом конца. Перед смертью император конфисковал ее наследство, и она осталась почти без гроша. Империи нечем теперь платить своим воинам. Знать, которую она подкупала этими деньгами, предала ее тут же, а в народе нарастал гнев и ярость. Весь Константинополь, до последнего водоноса, был уверен, что это именно она отравила молодого августа. Они знали, что он харкает кровью, но все равно верили в это. А потом она поддержала патриарха Пирра, который ввел догмат о единой божественной воле, и это еще больше все запутало. Монофелитство не без оснований считали тяжкой ересью, и многие епископы отшатнулись от нее. Она держала власть из последних сил, пока Валентин, командующий войском армян, не поднял восстание. Голодные воины разграбили Анатолию, собрав там урожай, и пошли на столицу. Сам Валентин объявил себя защитником Константа, сына покойного Константина (1). Когда его войска подошли к столице, чернь восстала…

— Ищи ее! Лови ведьму! — восторженный рев собственных стражников Мартина слышала, зарывшись в какие-то тряпки. Ее бросили все, даже самые верные слуги, неприлично обогатившиеся при ее правлении. Они торговали ее волей, набивая свои карманы, а вот теперь бросили ее на произвол судьбы.

— Вот она! Сюда все! — восторженно завизжал какой-то евнух, игнорируя ее умоляющий взгляд. Она бросилась на колени перед ним, этим ничтожеством, а он лишь усмехнулся, торжествующе глядя на поверженную владычицу мира.

Удар по лицу сбил ее с ног…

***

Ноябрь на Родосе — это еще не зима. Снег тут выпадает редко, но в тесной хижине, где трое одетых в жалкое рубище людей греются только собственным дыханием, было неимоверно холодно. Мартина смотрела на своих сыновей с каменным лицом. Она больше не плакала. У нее просто не осталось слез. Ираклону, ее льву, ее гордости и надежде, отрезали нос. Давиду Тиберию, вдобавок к носу, отсекли его мужское естество. Мартин, самый младший, умер под ножом палача. Ему повезло, он погиб быстро, истекая кровью. А она… А она слышала его крики. А потом она слышала их каждую ночь, когда проживала во сне тот день заново, по минутам и секундам. Ее малышу не было и десяти.

Дочери Мартина, Августина и Феврония пропали бесследно. Наверное, им тоже повезло, и теперь они в монастыре, замаливают грехи матери. Она жестом показала сыновьям, что пойдет на улицу. Вдруг, она разжалобит стражу, и ей разрешат развести огонь. Порой воины позволяли им это. Ведь она изрядно веселила их, показывая раздвоенный, словно у змеи язык. Это была последняя шутка сенаторов. Они не посмели убить ее, но жестоко надругаться над ней они смогли. Они всегда считали ее ведьмой, а потому повелели искуснейшему из палачей разрезать ее язык вдоль так, чтобы она не захлебнулась собственной кровью. Мартина со стоном встала, с трудом разогнув больную спину, и вышла на улицу. Одно она знала точно. Она не умрет, пока живы ее дети. Она будет заботиться о них до самого конца, когда бы он ни настал. Она будет зубами держаться за каждый миг, что у нее остался, ведь она не потеряла своей железной воли. Случившегося оказалось слишком мало, чтобы сломать ее.

***

— А что будет потом? — тихо спросила у Косты Мартина, глотая бессильные злые слезы. Именно такое снилось ей в кошмарах. Изуродованные дети, отрезанный язык… Она много лет просыпалась в поту, не смея никому рассказать о своих снах. Мартина знала, что так будет, она была слишком умна, чтобы не понимать очевидного. У нее будет земля гореть под ногами после смерти мужа. Без сильного союзника ей придет конец.

— Точно неизвестно, — пожал плечами Коста. — Но вам не уйти оттуда никогда. Вы все умрете на том острове, величайшая. Таково пророчество.

— А если мы договоримся? — с безумной надеждой посмотрела на Косту императрица. — Я подарю князю его брата! Он жив и здоров, и недавно пил вино вместе со своим недалеким дружком. Пусть князь Самослав убьет моих врагов, и я щедро вознагражу его. Пусть он поддержит моих сыновей, когда… когда все случится. Я дам ему много золота! Очень много! Я буду платить столько же, сколько платили аварскому кагану!

— Если вы отдадите Стефана целым и невредимым, то закончите свою жизнь в покое, — посмотрел на нее Коста исподлобья. — Это мой господин обещал твердо. Вы умрете своей смертью, в собственной постели, окруженная всеобщим почетом. Вы отдадите одну из дочерей за его сына, а сами после смерти мужа будете покорны его воле. Другого предложения для вас сегодня не будет.

— Но почему? — выдохнула Мартина.

— Так предопределено свыше, госпожа, — ответил Коста. — Империи суждено жить, а вы ее погубите. Этого его светлость допустить не может.

— А власть моих детей? Он поможет сохранить ее?

— Он обещает спасти их самих, госпожа, но не их власть, — так же твердо ответил Коста. — Так вы готовы отдать брата его светлости? Выбор за вами.

— Из чего я должна выбрать? — горько усмехнулась Мартина. — Стать игрушкой в руках варвара или умереть? Передай своему господину, что его предложение не принято! Я буду драться до конца, а Стефан останется у меня как заложник. Ты сказал, что у тебя две вести. Какая вторая?

— Империя ромеев совершила вероломное нападение на его светлость, — продолжил Коста. — Его хотели отравить, и за это придется заплатить. За это преступление великий князь в качестве виры конфискует у империи Египет. Ну, а что касается вас, госпожа, то сделанное мной ранее предложение отзывается. Вы его не приняли, и это было ваше собственное решение. Когда вы будете умолять спасти ваших детей, следующее предложение будет гораздо хуже, и сделают его ровно тогда, когда у вас уже не останется времени на торг. Тогда я снова приду сюда, и донесу его волю. Таковы слова моего господина.

— Ты забываешься, — лицо Мартины почернело от злости. — Кто помешает мне позвать стражу и отдать тебя палачу?

— Может быть, вам помешает вот это? — ткнул рукой в окно Коста. Там вставали на якорь словенские дромоны. — Именно поэтому я не пришел сюда раньше. Люблю, знаете ли, договариваться, имея сильную позицию. Я забыл сказать, что его светлость, Святослав Самославович… Какие, однако, трудные имена у словен… Короче, его светлость лично прибыл за своим дядюшкой. Он ждет, когда его с почетом приведут к нему на корабль. И если, благочестивая августа, молодой князь не получит почтенного Стефана, то словенская эскадра пройдет по всем гаваням Константинополя, не оставив там ничего крупнее рыбацкой лодки. Все купеческие корабли, все склады с товаром и даже этот дворец будут сожжены. Сожгут любой корабль, который повезет сюда зерно. Город будет блокирован с моря и взят в осаду. Болгары хана Альцека, словенская пехота и аварские ханы сейчас добивают княжество хорватов в Далмации. Достаточно только одной команды, и это войско встанет у стен города. Итак, каков будет ваш ответ?

— Мой ответ — нет! — выкрикнула Мартина, лицо которой перекосилось в гневной гримасе. — Вам не взять Константинополь! А твоего Стефана я лично прикажу разрубить на куски на Бычьем форуме! Никто не смеет разговаривать так со мной! Никто! Все исполняют мои повеления, а не ставят мне унизительные условия!

— Тогда мы будем договариваться с другими, госпожа, — пожал плечами Коста. — Жаль, у вас был неплохой шанс спастись. Если я хоть что-то понимаю в морском деле, то огнеметные расчеты уже заняли свои места. Вы видели когда-нибудь, как драконы изрыгают Дыхание Хель? Я вот тоже еще не видел, но те, кто видел, говорят, что это незабываемое зрелище. Полюбуйтесь!

— Царица небесная, спаси нас! — императрица всплеснула руками, придя в неописуемый ужас. Она подбежала к окну и вцепилась в каменный подоконник так, что побелели ее унизанные перстнями пальцы.

Залп из кормовой башни ударил в ромейский кораблик, на котором чересчур ретивый, но не слишком умный портовый чиновник приплыл для досмотра. Огненной свечой вспыхнул парус, а уцелевшие моряки с воплями ужаса попрыгали в ледяную воду. Дерево корабля жадно лизали языки огня, пока эта посудина не превратилась в один большой пылающий костер. Императрица Мартина, словно завороженная, смотрела на невиданное зрелище и молчала. Именно этого она опасалась больше всего, когда глядела на море из своего окна. Именно этого…

— Наследник Святослав со своим флотом! — прошептала она. — Он все-таки пришел… Александр докладывал мне о нем… Владыка морей! Эти варвары что, дают имена своим кораблям? — И она, опомнившись, завизжала. — Стража! Взять его!

Императрица подбежала к двери, не понимая, что уже опоздала. В ее покоях было пусто, а за дверями нарастал шум. Корабли уже увидели все, и теперь дворец готовили к обороне. В поднявшейся суматохе Коста ускользнул. Облачение монаха было брошено в каком-то коридоре, а из дворца в толпе обезумевших от ужаса служителей выбежал ничем не примечательный нотарий в потертом таларе поверх застиранной туники. Он бежал туда же, куда и все. Подальше от дворца, который варвары вот-вот атакуют с моря.

1 На самом деле всех четырех императоров звали Ираклиями. Но уже при жизни Ираклия Константина называли Константином, Ираклия II — Ираклоном, а Ираклия младшего — Констанс (будущий Констант II).

Глава 8

Апрель 637 года. Константинополь.

Слабым местом всех римских городов был именно порт. Как правило, укрепления там строили смехотворные, ведь даже в Константинополе так называемые «морские стены» были куда ниже и тоньше, чем Феодосиева стена. А еще в этих укреплениях пробили множество ворот, по которым непрерывно везли товары и зерно, и это не лучшим образом влияло на оборону города. Помимо всего прочего императорские дворцы примыкали к этим стенам вплотную и служили их продолжением. Почему? Да потому, что никому и в голову не приходило всерьез опасаться нападения с моря. Римский флот решал эти вопросы вполне успешно, а течение Боспора таково, что стать здесь на якорь совершенно невозможно. Mare Nostrum, «Наше море», таким в Империи считали эти безбрежные голубые просторы. Оно было вполне безопасно, за исключением берегов Греции и Далмации, но с тамошним герцогом все, кому надо, уже договорились. Времена лихих пиратов-вандалов давно прошли, а будущие арабские корсары еще не стали мусульманами. Они пока считали себя финикийцами и греками и занимались морской торговлей, не помышляя о разбое.

Гавань Элевтерия, где стояли немногочисленные суда императорского флота вперемешку с судами купеческими, охватила паника. Искусственная дамба, проведенная от острого мыса, превратила небольшой залив в кольцо с узким горлышком. И прямо сейчас выход из порта перекрыли три корабля, на борту которых купцы прочитали названия, написанные латынью — Берсерк, Молот Тора и Фемистокл. Корабли приготовились к атаке, а с их палуб послышались резкие отрывистые команды. Ничего хорошего это не предвещать не могло, а потому люди беспорядочной толпой повалили в город, пока не закрыли ворота. Только самые любопытные, глупые и смелые увидели, как из отверстий на носу словенских кораблей показались металлические желоба, из которых с гулом вылетели странные шары. Шары эти ударили в борта императорских дромонов, расплескиваявокруг себя брызги огня и осколки обожженной глины. Парочки таких шаров хватало, чтобы жадное пламя тут же начинало пробовать на вкус сухое дерево. Один выстрел, другой, третий… Одуревшие от ужаса моряки прыгали в воду или на пирс, пытаясь удрать подальше от этого ужаса. Лишь единицы из них пытались спасти свои корабли. Закончив стрельбу, нападавшие пошли на веслах, медленно разрезая тихую воду прибрежной бухты. А там уже занимался нешуточный пожар. Какие-то суда горели ярким факелом, а на каких-то пламя еще только разгоралось. Были и такие, где команды не растерялись и начали тушить свои корабли, и тогда эти смельчаки узнали на своей шкуре, что такое гнев богини Хель. Дыхание демоницы севера превратило римский флот в пылающие факелы. С ним же сгорели и те купеческие корабли, которым не повезло стоять рядом. Они разделили его судьбу. Корабли наследника блокировали и гавань Юлиана, но в той стороне сейчас было спокойно. Там шли переговоры.

— Ваша светлость! — патрикий Феофан коротко поклонился Святославу, который принимал его на палубе корабля, огибавшем город с юга. — Я прислан великими и непобедимыми августами Ираклием и Константином, чтобы засвидетельствовать вам их дружеское расположение. Ваш отец, архонт Самослав, любим нашим повелителем как собственный сын. Василевс так дорожит дружбой с правителем склавинов, что пожаловал ему сан патрикия. Высочайший сан из всех возможных! Так к чему этот налет? Зачем вы сожгли беззащитный корабль портового коммеркиария? Ведь он всего лишь выполнял свой долг. И как вы смогли пройти сюда? Ведь наши корабли патрулирует море…

— Ваши корабли догорают в пятнадцати милях отсюда, — спокойно ответил Святослав. — Они решили преградить нам путь. Это было смелое, но глупое решение. Ваши лохани не соперники нам. Они решили, что лучники на борту и горшок с углями на длинной палке им помогут. Я тебя расстрою, ромей! Так воевали на море еще пятьсот лет назад, но с сегодняшнего дня так больше не воюют.

Патрикий замолчал, переваривая услышанное. Он ежился под насмешливыми взглядами воинов и старался не смотреть на десяток человек, которые стояли на табуретах с петлей на шее. Паруса были спущены, а с реи спускались веревки, завязанные затейливым узлом. Корабль покачивало на волнах, и на лицах перепуганных людей застыло выражение неописуемого ужаса. Не так страшна сама смерть, сколько ожидание того, что она может наступить в любой момент, когда внезапный порыв ветра ударит волной в борт корабля.

— Где мой дядя, ромей? — Святослав резко прервал полившийся было поток цветистых славословий. — Если его не приведут ко мне немедленно, я буду каждую четверть часа вешать по одному из этих людей, а потом спалю все, до чего добьют мои огнеметы.

— Ваш дядя, сиятельный? Я не знаю, где он, — побледнел патрикий, который только что разглядел, кто стоит перед ним с веревкой на шее. — Господи помилуй! Патриарх Александрийский Кир… Вы не посмеете… Но как он оказался здесь? Эпарх Александрии тоже здесь… Святые угодники! — до него внезапно дошла вся жестокая правда, и вельможу ощутимо закачало. И вовсе не морская волна была тому причиной. Перебои с поставкой египетской пшеницы означали голод и бунт в столице.

— Да, я только что взял Александрию, — любезно пояснил Святослав. — Теперь Египет принадлежит Словении по праву войны. Это будет наказанием для тех, кто пытался отравить моего отца. Когда сюда приведут моего дядю, я отдам вам и этого епископа, и эпарха, и всю эту братию. Они мне без надобности.

— Но великие августы Константин и Ираклий… — промямлил патрикий. — Вам надлежит испросить…

— Левый борт! — рявкнул Святослав в бронзовую трубу, уходившую вниз, под палубу. — Дворец Буколеон, третий этаж, второе окно слева. Одиночным, огонь!

— Есть! — раздался глухой голос из трубы.

Из отверстия в носовой части высунулся какой-то металлический желоб, и вылетел глиняный шар, который разбился о стену дворца, забрызгав ее липкими пятнами жидкого пламени. Промазали. Корабль все-таки довольно ощутимо качало.

— Пошел вон! — сказал Святослав бледному как мел патрикию. — Даю вам времени до заката.После этого я буду вешать ваших чинуш и топить ваши корабли. Тот, кто попытается улизнуть из портов Константинополя, будет сожжен сразу же, как вон тот хеландий! — и Святослав ткнул пальцем в горизонт, где «Неарх» выплюнул струю пламени в какого-то купца, который решил убежать из гавани Юлиана.

— Но…!!! — патрикий трясущейся рукой ткнул в затухающее пятно на стене дворца. — Умоляю! Там же…!

— Да, я знаю, там личные покои твоих императоров, — с удовлетворением ответил Святослав. — И я с большим удовольствием сожгу их к чертям собачьим. Я спалю дворец Буколеон, я спалю дворец Юстиниана, а потом спалю вообще все, что будет в досягаемости выстрела моих баллист. А они бьют на тысячу локтей. Если ты не готов тушить свой собственный дом, патрикий, то приведи сюда моего дядю. Если ты не знаешь, где он, спроси у императрицы Мартины. Уж она это знает точно. Все понял? Тогда выметайся с моего корабля!

Патрикий спешно отплыл, а в гаванях столицы началась суета и паника. Из складов тащили товары и грузили их на телеги. Кое-кто попытался поживиться в поднявшейся сутолоке, и на берегу завязались настоящие бои между купцами, стражниками и всякой швалью, охочей до чужого добра. Так прошло пару часов, и солнце медленно, но верно клонилось к горизонту. В море не было ни души, ведь даже рыбаки спешно ушли в безопасные места. Залив Золотой Рог, омывавший город с востока, перекрыли толстой цепью, а гавани на западе города блокировали княжеские корабли. Облако ужаса накрыло Константинополь, не забывший еще прошлую осаду, и его тяжесть чувствовалась даже здесь, на борту корабля. Тем больше удивился Святослав, когда навстречу словенским дромонам стрелой помчалась небольшая лодчонка. Она буквально взлетала над водой, когда ее пассажир делал могучий взмах веслами. Это было так любопытно, что Святослав поднял руку, останавливая лучников, которые уже приготовились стрелять.

— Эй! — гребец бросил весла, встал во весь рост и заревел, как раненый тур. — Я Сигурд Эйнарсон, именуемый Ужас Авар! Кто тут конунг Святослав? В городе только и разговоров, что он пришел сюда войной! А раз так, то я тоже в деле! Ненавижу этот город! Ненавижу этот лживый народ! Болли Эйнарсон, это твою удивленную рожу я вижу на борту?

— Дядька Сигурд! — охнул княжич. Этот громила качал его когда-то на коленях. — Не стрелять! Лестницу сбросить!

— Сигурд! — заревел Болли, пока его брат лез на борт. — Ты жив, что ли? Мы с отцом и братьями тебя уже раз десять похоронили!

— Болли! — орал Сигурд, облапив куда более низкорослого и щуплого брата. — Когда я уходил из дома, ты еще совсем пацан был. — Где Стефан?

— Мы ждем, когда его привезут, — сказал Святослав, который, как и все здесь, с любопытством разглядывал легендарного воина.

— Если его не отдадут, я вырежу сердце этой лживой суке, — ткнул Сигурд в сторону императорского дворца.

— Отдадут, — спокойно ответил Святослав, который вглядывался вдаль, козырьком приложив ладонь ко лбу. — Уже отдают. Вон он, садится на лодку. И ты знаешь, либо ему переломали ноги, либо он вдрызг пьян. Его несут на руках.

Святослав оказался прав. Вина Стефану давали сколько угодно, кормили отлично, а потому все время после ухода Сигурда он провел в бесконечном алкогольном дурмане. Императрица до самого последнего момента не оставляла надежды использовать князя варваров, чтобы удержать свою власть. Но только Стефан не питал ни малейших иллюзий на ее счет. Он слишком хорошо знал свою госпожу, и ему было дико, до обморока страшно. Ей ничего не стоило превратить остаток его жизни в ад, сделав из него глубокого старика за какие-нибудь несколько месяцев. Она могла и вовсе показательно казнить его, если это хоть немного помогло бы в ее интриге. Она вообще не считала его человеком. Он стал всего лишь хорошей возможностью поправить дела, словно и не живое существо он был, а кубик в игре в кости. Так что бывший доместик императрицы последние две недели беспробудно пил, пытаясь утопить в вине свой страх перед будущим.

— Воду на него лейте! — услышал Стефан знакомый до боли голос собственного племянника. На его многострадальную голову обрушился поток ледяной забортной воды. — Ну, здравствуй, дядюшка! Ты рад нашей встрече?

— Я? Я это… Я рад! — потряс Стефан похмельной головой и оглянулся вокруг.

Он очнулся на корабле непривычной конструкции, и с любопытством огляделся по сторонам. Рядом стоял Святослав, одетый в шелковую рубаху и мягкие сапоги. Рядом с ним радостно скалились его дружки, прекрасно знакомые доместику по индийскому походу. Только они сильно возмужали за это время. Им уже лет по шестнадцать, тот самый возраст, когда воин возвращается из своего первого похода. Крепкий грек с разбойным лицом свистнул в серебряную дудку, и на реях взмыли паруса, которые начал осторожно трепать свежий ветерок. Толпу каких-то унылых личностей тычками и пинками гнали вниз, в лодку, где их уже ждали гребцы и богато одетая свита. Стефан понемногу осознавал, что все это ему не снится.

— А этот что тут делает? — показал Стефан на епископа Кира. Доместик прекрасно знал его, ведь раньше преосвященный частенько бывал во дворце. — Я всё еще пьян или вы уже взяли Александрию? Да-а… Судя по твоей довольной физиономии, Святослав, вы ее все-таки взяли.

Стефан обнял больную голову и простонал.

— Вот до чего докатилась эта страна! Раньше римские провинции завоевывали такие титаны, как Аттила, Аларих, Теодорих и Шапур Персидский. Они все стали великими уже при жизни! А что мы видим теперь? Богатейшие земли отбирает у императора какой-то мальчишка, которому собственная мачеха подарила кораблик в честь окончания школы. Позор на мою голову! Ну что за тупые ничтожества правят империей ромеев! И этим людям я служил столько лет! Принесите вина! Мне нужно опохмелиться.

— Вина нет, дядя, — развел руками княжич. — Мы в походе. По Уставу не положено.

— Тогда лейте воду мне на голову, — обреченно ответил Стефан. — Раз я еще не умер от стыда, так хоть дайте мне шанс умереть от простуды. Рассказывай все по порядку, Святослав!

***

Три недели назад. Александрия.

План был выверен до мелочей. Подробнейшая карта Александрии, ее пригородов и порта лежала на столе каждого командира корабля. Каждый сотник из штурмовой тысячи, каждый полусотник и десятник знали свой участок и свой маневр. Известны были казармы стражи, дома командиров и расписание патрулей. И только тогда, когда план утвердил сам князь, из гавани Тергестума отчалили первые корабли. Помимо дромонов, удивляющих хищными обводами корпуса и странными башенками на корме, из Тергестума вышло полсотни драккаров с данами и норвежцами. Вышло и две тагмы нового легиона, воины которого разместились в тех самых пузатых баржах, вид которых так удивил когда-то купца Марка.

Свет Александрийского маяка указывал верный путь за десятки миль, и именно он стал причиной того, что в бухту Большого порта столицы Египта зашли десятки кораблей, которые выплеснули из своей утробы отряды пехоты. Стража в портах неслась из рук вон плохо, и даже если бы она неслась хорошо, то у наряда пузатых дармоедов, привыкших доить купцов, не было ни малейшего шанса выстоять против настоящих солдат.

Воины рассыпались по городу, занимая улицы, перекрестки и городские ворота. Привычного буйства не было, напротив, все шло скучно и деловито. Скучали и наемники-скандинавы. Данам и норвежцам платили чистым серебром, а потому любой ярл знал, что за каждый сожженный дом он ответит собственным карманом. Воины скрипели зубами, но терпели. Богатейший город лежал у их ног, а они поклялись Тором и Одином, что не тронут даже медной пуговицы взамен на премиальные, которые им выплатит конунг Святослав. Они заключили контракт перед лицом богов, и это теперь не город, который они взяли на копье, а то самое место, куда нищие парни с окраины Ойкумены были наняты на службу. И да, местных баб почему-то тоже трогать нельзя… И это уже совсем странно. Баб-то почему? Убудет от них что ли…

Дома знати и дворец епископа Кира оцепили и взяли почти без сопротивления, а в казармах солдат небольшие стычки закончились малой кровью. Офицеров не выпустили из собственных жилищ, а биться с превосходящим врагом наемники из городского гарнизона оказались не готовы. Да и было их, положа руку на сердце, все-то сотни три. В Вавилоне и Пелузии, прикрывавших Дельту с востока, войск стояло куда больше.

На следующее утро во дворце префекта Египта собрали лучших людей города. Точнее, их привели… А некоторых даже притащили, вытаскивая их из сундуков, погребов и кладовых. Лучшие люди, перепуганные до икоты, смотрели на совсем еще юного воина, окруженного такими же юными друзьями, и не знали, что и думать. Обычно, когда в город приходит враг, в лучшем случае приходится очень, очень, очень много платить. В худшем — в городе начиналась резня, имущество его жителей подвергалось разграблению, а сами жители шли гуськом на рабский рынок. Но юный воин смог их удивить.

— Итак, — сказал он, когда смог справиться со своим волнением. Эту речь они с отцом репетировали десятки раз, оттачивая каждое слово в ней. Как часто говорил великий князь, у вас никогда не будет второго шанса произвести первое впечатление.

— Итак! — сказал Святослав. — Я собрал вас, чтобы сообщить следующее. Город Александрия и префектура Египет переходят под руку его светлости великого князя Самослава. Навечно. Я, наследник престола Словении, принимаю на себя власть префекта в этой земле.

В зале установилась гробовая тишина. Целая гамма чувств пробежала по лицам ремесленников и торговцев. Понурились менялы и ростовщики, злобно уставившись в пол. Они знали про словенские порядки. Да где это видано, чтобы благородный правитель отбивал хлеб у честных людей. Варвары — они и есть варвары.

— Первое! — продолжил Святослав. — Главой церкви Александрийской и местоблюстителем престола святого Марка по-прежнему будет святейший патриарх Вениамин. Его святейшеству не нужно больше скрываться. Он скоро прибудет в город и займет подобающее ему место.

Зал взорвался криками. Тут собралось много сторонников константинопольской церкви. На весь Египет тридцать тысяч прихожан были халкидонитами, остальные же пять миллионов жителей придерживались монофизитских воззрений.

— А иудеям что делать? — раздались выкрики из рядов.

— А тем, кто верует, как их отцы заповедали и патриарх Кир?

— Каждый пусть верит так, как просит его душа, — ответил Святослав. — Не дело князей лезть в дела божеские. Денег, как арабы, я у вас за это не попрошу, но и резать друг друга за веру тоже не позволю. Тут у меня будет тишина, порядок и все подати вовремя. За бунт — казнь, за предательство — казнь, за взятку — казнь. Ну, или ссылка на соляные копи. Но я вас уверяю, почтенные, лучше казнь. Просто поверьте на слово.

Зал ошеломленно замолчал. Это было что-то новое и, определенно, требовало осмысления. А еще, это решало очень многие проблемы, которые столетиями заметались под ковер.

— Второе! — крикнул Святослав. — Налоги здесь будут те же, что и в Словении, а это примерно вдвое ниже, чем сейчас. Снижены будут и налоги на земледельцев. Вскоре последует запрет рассчитываться зерном. Только твердой монетой и солью, когда они появятся в нужном количестве. Рынки Словении откроют для вас без ограничений, цена на соль будет снижена вдвое, а внутренние пошлины отменяются навсегда.

— Третье! Никто не тронет ваши дома, ваше добро, ваших жен и дочерей. Они теперь под защитой закона.

— Четвертое! Канал Фараонов будет расчищен. Судя по вашим лицам, почтенные, вы не знаете, что это. Я поясню. Это канал, который ведет из Средиземного моря в Красное, через Горькие озера. Товары из Индии снова пойдут через Александрию, как при императоре Траяне.

— Пятое! Кто не хочет оставаться здесь, тому путь чист. Он волен забрать свое имущество и покинуть Александрию в любое время.

— Хм-м, — вышел вперед глава гильдии стекольщиков. — Мы, пожалуй, останемся, сиятельный архонт. Только ты не взыщи, у нас от таких новостей малость голова кружится. Ты, сделай милость, дай подумать, а потом выслушай нас, не гони.У нас накопилось множество вопросов. И решения их мы не видим уже много лет.

— Все важные вопросы вы обсудите через месяц, с великим логофетом Египта, — ответил ему Святослав. — Мое же дело — оборона страны. Мне еще нужно привести к покорности города Дельты, Вавилон и Пелузий, а потом и Верхний Египет, до самых порогов.

— Великий логофет Египта? — зашептались купцы. — А это еще кто такой?

***

— Да, племянник, — не на шутку заинтересовался Стефан. — У меня тот же вопрос. А это еще кто такой? Я его знаю?

— Знаешь! — без тени улыбки ответил Святослав. — Это ты, дядюшка! Неужели ты думаешь, что мой отец отдаст целую страну шестнадцатилетнему парню? Да во всей Словении раз в десять меньше народу, чем в новой префектуре Египет. Так что приходи в себя и пойди, съешь чего-нибудь. Твоим дыханием можно заряжать мои огнеметы. А потом, когда поешь, спускайся в каюту. Там тебя уже ждет референдарий прошлого префекта. Он вроде толковый малый, и я не стал его прогонять. У него уже собрался целый мешок обращений, наказов, просьб, жалоб и доносов. Я не смог отбиться от просителей. И я уже устал выслушивать всех этих людей. Они идут днем и ночью. Теперь это твоя работа, дядюшка.

— Вот бедный я, бедный! — Стефан пока не знал, печалиться ему или радоваться. — Еще утром я боялся, что меня казнят на Бычьем форуме как государственного преступника, а в обед я уже правлю Египтом. И вина мне тут не дают. А как можно совершать измену императору на трезвую голову? Никак! Вот проклятье! А впрочем… хм… Разве не этом я мечтал всю свою жизнь?

Глава 9

Май 637 года. Западные Балканы. Бывшие земли племени хорватов. Бывшая имперская провинция Далмация.

Молодое княжество хорватов, которое только-только начало становиться на крыло, было безжалостно разгромлено войсками князя и герцога Истрии Виттериха. Пришли легионы, пришла аварская конница, и даже тысяча болгар, которая искала себе новых земель, не удержалась и поучаствовала в этой войне, изрядно набив свои переметные сумы. Словенские дьяки хорошо платили за семьи с детьми. Княжеский род хорватов истребили под корень. Братья Клук, Ловел, Косендзис и Мухло были убиты. Убили даже их сестер Тугу и Вугу вместе с мужьями и детьми. Убиты были все, кто не сложил оружие, а остальные склонили головы перед новой властью.

Римская Далмация оказалась дикой мешаниной из народов и языков. Тут жили потомки римлян, иллирийцев, греков, даков, гетов, фракийцев, македонян, хорватов, сербов и тьмы тьмущей мелких словенских родов. И все это великолепие располагалось в густо заросших лесом горах и долинах, ловить в которых небольшие отряды мстителей можно было до второго пришествия Бога, которого почитали бывшие владельцы этой земли.

— Смотри, Виттерих! — князь Самослав развернул карту новых земель перед герцогом. Он провел линию от Салоны до Белграда. — Вот эти земли постепенно будем чистить от непокорных родов. Года два-три понадобится, может больше. Тут добрые места, земли плодородные, а на юге даже оливковое дерево растет.

— Ты мне это зачем говоришь, государь? — подозрительно посмотрел на него Виттерих. — Я подручник твой. Что скажешь, то и делаю. Или ты мне предложить чего хочешь?

— Уступи мне Тергестум, — негромко сказал князь.

— Тергестум… — обиженно засопел герцог. — Не отдам! Вся торговля там. Все деньги. Не годится так. Я, конечно, тебе обязан всем, но ты меня просто раздеть хочешь. Что взамен даешь?

— Взамен отдаю всё южнее Дравы и до самой Салоны, — прочертил еще одну линию князь. — Тут земель раз в десять больше, чем у тебя сейчас. У тебя останется Пола, Витополис, Ядера и Салона (1). И это только порты. Плюс десятка два городков в новых землях. И это все твое.

— Это же в руинах все, — поморщился Виттерих. — И воевать еще за эти земли не один год. Дикие места, разоренные в дым. Эту землю обустраивать придется годы и годы.

— Долги спишу, — продолжил торг князь. — А это тридцать тысяч солидов. Доходы с этой земли тебе с лихвой прибыль от одного порта перекроют. Ты пойми, Виттерих, торговля в Тергестуме вся моя. И порт мне свой нужен, а не чужой. Не отдашь Тергестум, я соседнюю Аквилею у герцога Гразульфа куплю, и все корабли уйдут туда. У меня просто выбора нет. Сам подумай, мы вот с тобой друзья, а будут ли друзьями наши дети и внуки?

— Ну, не знаю, — теребил в задумчивости бороду Виттерих. — Тут крепко подумать надо…

— Жить будешь в старом дворце Диоклетиана, — намекнул князь. — Представь, там римский император жил, а теперь вот ты жить будешь.

— Да! — мечтательно поднял глаза Виттерих. — Старый дворец хорош.

— И королевская корона вдобавок ко всему этому, — добил его Самослав. — Тебя папа римский коронует, я с ним договорюсь. Король Далмации Виттерих первый. Ну, как тебе?

— Звучит неплохо, — все так же задумчиво протянул герцог. — Есть, что сыну оставить.

— Нет, — покачал головой Самослав. — Далмацию ты оставишь моим детям.

— А мои дети тогда что получат? — исподлобья посмотрел на него Виттерих.

— Испанию они получат, — пояснил Самослав. — Тамошний король Свинтила умер год назад, а начавшаяся война за трон только что закончилась. Герцог Хиндасвинт, дед твоей жены, стал новым королем. Ему наследует сын Реккесвинт, а уже ему — Виттерих младший. Таков договор, подписанный в присутствии трех епископов.

— Ну, ничего себе, — Виттерих был ошеломлен. — Испания? Ого!

— Мне кажется, это неплохая цена за один город и кусок римской дороги, Виттерих, — спокойно сказал Самослав. — Так что, отдашь мне Тергестум?

— Да забирай! — махнул рукой Виттерих. — Вот ты все-таки продуманный, государь! Я никак понять не мог, почему ты мне золото без счета даешь. Я на эти деньги стены и порт отстроил. А теперь получается, я все это строил для тебя?

— Ну как ты мог такое обо мне подумать? — с укоризной, и даже с обидой посмотрел на него Самослав. — Ну, вот скажи, откуда бы я мог знать, что твой родственник станет королем Испании? Это все божий промысел, Виттерих! Просто набор счастливых случайностей! И заметь, счастливых прежде всего для твоей семьи.

***

Месяц спустя. Июнь 637 года. Александрия.

Пузатые баржи сновали от Тергестума до Александрии без отдыха. По большей части они везли воинов III Иллирийского Легиона, а потом несметное множество коней, на которых эти самые воины должны будут служить. Но вот сегодня завсегдатаи порта, которые уже пообвыклись при новой власти, увидели что-то новенькое…

— Глянь, какая девка! — восхищенно присвистнул портовый грузчик, когда задняя стенка корабля с грохотом упала на причал, и оттуда вышел вороной конь неописуемой красоты. Его вела под уздцы какая-то молоденькая девчонка крайне непривычного для этих мест вида. Конь заметно нервничал, прядая ушами. Он отвык от солнечного света и теперь с опаской оглядывался, кося по сторонам крупными влажными глазами. Тут было жарко и солнечно, куда жарче, чем в тех местах, где он жил раньше. Ему тут не слишком нравилось.

— Да, девка огонь! — согласился его собеседник, прихлебывая из кувшина мутное местное пиво. — Все при ней. Я бы ей присунул разок-другой.

— Да куда тебе! — заржал первый. — Тебе даже шлюхи портовые по двойной цене дают. Ты же урод, каких поискать.

— По роже бы врезал, чтобы не кобенилась, а потом присунул, — с вожделением пялился на девчонку его товарищ. — Девка-то из варваров. Небось, и по-нашему ни бельмеса не понимает. Смотри, в штанах ходит, потаскуха. Ей за честь будет с приличным человеком лечь.

Девчонка птицей взлетела на коня и повернула его грудью к говорившим. Ее хорошенькое личико исказила гримаса гнева.

— Ты что сказал, грязь? — брезгливо произнесла она по-гречески с заметным акцентом. — На колени!

— Да пошла ты! Ты еще кто такая? — сплюнул первый из говоривших. Он не почувствовал удар локтем своего товарища, который судорожно тыкал пальцем в сторону корабля. А из его бездонной утробы один за другим выходили какие-то парни диковатого вида, каждый из которых вел своего коня, что-то ласково шепча ему на ухо.

— Х-ха! — взвизгнула девчонка и перетянула грузчика плетью, отчего поперек лица у него вздулся багровый рубец.

— Зарежу суку! — заревел тот и вытащил нож.

— Бежим отсюда! — взвизгнул второй. — Убери нож, придурок! Это же воины нового префекта! Нас сейчас на ремни распустят!

Девчонка подняла коня на дыбы, и тот, зло всхрапнув, ударил нападавшего железной подковой в лицо, превратив его в кровавое месиво. Нос несчастного провалился куда вглубь, а передних зубов не осталось вовсе. Они брызнули в стороны мелким крошевом, выбитые тяжелым ударом конского копыта. Тело грузчика отлетело назад, а сам он разметался в пыли, глядя на небо стекленеющими глазами. Он был мертв. Его товарищ, заверещав от ужаса, задал стрекача, но девчонка догнала его и, нещадно хлеща плетью, погнала по причалу под гогот всадников. Резвый конь не давал уйти, и петляющий зайцем грузчик то и дело попадал под плеть озверевшей девчонки, оказавшейся самой княжной Юлдуз. Все это напоминало бы какую-то игру, любимую степняками, если бы на причале не лежал уже один покойник.

— Убьешь ведь дурака! — хохотал крепкий низкорослый воин, который всю эту сцену наблюдал с самого начала. — Оставь его, сестра!

— Думаешь, стоит? — с сомнением посмотрела Юлдуз на грузчика, который упал на колени, закрыл голову руками и теперь глядел на нее умоляющими глазами, негромко поскуливая. Он даже кровь, текущую из рассеченной головы, боялся утереть.– Хорошо, Альцек, пусть живет! Надо будет у Святослава спросить, что тут делают с простолюдином, который хочет взять силой дочь кагана. Я думаю, уж палок-то ему точно дадут. Пошел вон!

— Госпожа! — стукнул кулаком подъехавший словенский всадник в кольчуге. — Полусотник гвардии Берсень. Следуйте за мной. Вас ждут во дворце. Служанки уже прибыли и приготовили ваши покои.

— А мой брат и его люди? — Юлдуз показала подбородком в сторону болгар, которые продолжали выводить на пристань своих коней.

— Им будут предоставлены земли за стеной, — пояснил Берсень. — Овес для коней они получат уже сегодня.

— Зачем им овес? — непонимающе посмотрела на него Юлдуз. — Коням нужна свежая трава. Они питались овсом всю дорогу от самого Тергестума.

— Это Египет, госпожа, середина лета, — извиняющимся тоном сказал воин. — Время Жары, месяц Мисоре. Тут сейчас непросто найти свежую траву, а вот зерна, наоборот, в достатке. Хорошая трава будет тут через полгода, когда спадет разлив Нила.

— Ну, что же, — качнула головой Юлдуз. — Я еще разберусь во всем этом. Проводи меня к мужу.

— Да, госпожа, — склонил голову Берсень. — Я для этого и прибыл.

Десяток гвардейцев взял княжну в кольцо, и отряд поскакал в сторону центра, где в районе, именуемом Брухий, и располагалась резиденция префекта. Тут было совсем рядом, ведь греки всегда жили у порта. Юлдуз с любопытством крутила головой по сторонам и постепенно на ее лице первоначальное любопытство сменялось удивлением и разочарованием.

— Скажи, Берсень, — спросил она. — Почему тут так грязно? Почему столько домов разрушено?

— Этому городу весьма сильно досталось, госпожа, — ответил воин. — Сиятельный Стефан пояснил нам, что за последние триста лет его несколько раз брали штурмом и сжигали почти дотла. То римские императоры Каракалла, Аврелиан и Диоклетиан, то персы, а то и сами горожане, когда устроили настоящую войну с новым епископом.

— А что они не поделили? — удивленно захлопала густыми ресницами княжна.

— Да кто ж их разберет, — поморщился полусотник. — Сиятельный Стефан объяснял несколько раз, а я все равно не понял, что им не понравилось. В общем, они бунт устроили, когда император Юстиниан прислал епископа и целую армию с ним. Горожане епископа того не приняли, ну и сожгли полгорода, пока выясняли, как правильно бога почитать нужно. А потом еще иудейский квартал сожгли. Это на востоке города, за стеной.

— А его зачем? — княжна нахмурилась. Все это было как-то нелепо в ее понимании.

— Да тоже что-то по божественной части не поделили, — развел руками воин. — Не могу понять, чего им не живется спокойно. Буйный тут народец, госпожа и не любят друг друга. Греки — египтян, египтяне — греков, а все вместе терпеть не могут иудеев. А я тех иудеев видел — люди как люди. Две руки, две ноги и одна голова, как у нас с вами. Вот так вот тут и живут, а за грехи им бог наказания присылает. Старый город после землетрясений под воду ушел. Почитай, ничего от прежней красоты не осталось.

— Улица какая широкая! — удивилась Юлдуз. — Куда шире, чем в Братиславе!

— Это улица Канопик, госпожа, — пояснил воин. — В ней шестьдесят шагов ширины. Она идет с востока на запад. От ворот Солнца до ворот Луны. И построено тут все было толково, прямо как у нас в Братиславе. Никаких кривых улиц, все прямое, как стрела. И простреливаться тоже будет хорошо, если что…

Полусотник замолчал, думая о чем-то своем. Его отрядили сюда обеспечивать безопасность княжеской семьи, и он день-деньской изучал этот город, пытаясь проникнуть в хитросплетение мыслей местных жителей. И если греков, живущих в Брухии, он с горем пополам понимать начал, то живущие в районе Ракотис египтяне оставались для него загадкой. Они были хозяевами этой земли, только земля эта уже больше тысячи лет им не принадлежала. Эту страну захватывали гиксосы, ассирийцы, нубийцы, персы, македоняне, римляне, снова персы, и снова римляне. Новый князь-словен был всего лишь еще одним захватчиком, от которого они не ждали ничего хорошего, и пока что смотрели волком. И только патриарх Вениамин, вернувшийся из пустыни, вел свою проповедь, примиряя паству с новой властью. Там, где проходил он или его проповедники, страна успокаивалась, словно море после бури.

Не меньшей загадкой остались для Берсеня иудеи, живущие замкнуто, и фанатично преданные своей вере. Их в крупных городах было великое множество, как и во всем Средиземноморье. Иудейский квартал сожгли христиане, и теперь они тоже выжидали, размышляя, остаться на родине или податься к мусульманам, которые относились к ним более чем терпимо. Только плати джизью, и никто тебя не тронет.

Дворец префекта особенного впечатления на Юлдуз не произвел. Она жила в подобном здании, только в Братиславе окна закрывали стекла, а здесь их не было и в помине. От вездесущего в этой стране песка люди спасались ставнями и занавесями. Окошки здесь делали крошечные, а у простонародья их и вовсе не имелось, отчего копоть была постоянным спутником местных жителей. А еще дворец Братиславы не нес на стенах столько следов прошедших войн. Пятна пожарищ тщательно мыли и терли, но все равно, старое римское здание из плоского кирпича-плинфы, который чередовался в кладке со здешним известняком, показалось ей мрачным и унылым. Даже колонны и вставки из цветного камня не красили его.

— Вот ты какая! — услышала княжна высокий мелодичный голос.

Высокий нескладный мужчина с гладко выбритым лицом смотрел на нее с любопытством. Он оказался чем-то неуловимо похож на самого князя, только воином он не был точно. Великий князь никогда бы не надел длинное, в пол, расшитое львами шелковое одеяние. Он смотрелся бы в нем невероятно смешно. А вот этот человек носил свою далматику с изяществом и спокойным достоинством. Он вовсе не казался смешным. Напротив, от него веяло властью. То самое ощущение, которое не спутать ни с чем. От него исходила уверенность человека, повелевающего судьбами тысяч людей.

— Святослав много рассказывал о тебе, Юлдуз, — с легкой улыбкой сказал он. — Да что я такое говорю! Он только о тебе и говорил, девочка моя!

— Дядя Стефан! — княжна присела в поклоне. Дворцовые порядки вбили в нее намертво, и она даже сама не поняла, насколько комично смотрелась сейчас, будучи в штанах.

Впрочем, Стефану было все равно. Он смотрел на девчонку с непонятной ей нежностью. Ведь он видел ее впервые. Впрочем, все стало ясно тут же.

— Знаешь, Юлдуз, — он взял ее под руку и повел по дворцу, провожая в приготовленные покои. — Я ведь евнух. У меня никогда не будет своих детей. И я даже подумать не мог, что когда-нибудь увижу своих родных. А теперь у меня есть братья, мама, племянники. И ты вот теперь тоже у меня есть! Я буду молиться, чтобы милосердный господь позволил мне взять на руки ваших детей. Они станут моими внуками, и я буду любить их, как своих собственных. Вы еще не думали, как назовете старшего сына?

— Нет! — щеки Юлдуз заалели. — Я еще не ношу ребенка, дядя. Я не думала об этом.

— Зато я уже обо всем подумал, — с удовлетворением сказал Стефан. — Я не хочу навязывать тебе свое мнение, но подумай об имени Александр. В имени заложено многое, Юлдуз. Имя — это знак. Это призыв и обещание великих дел. Этот город заложен самим Александром. Государя с таким именем примут здесь с восторгом.

— Мне нравится, — ответила Юлдуз, немного подумав. — Но я все равно не могу это решить без моего мужа. А где он, кстати?

— Он в двухстах милях отсюда, — пояснил ей Стефан. — Осаждает Пелузий.

— Я поеду туда! — вскинулась Юлдуз.

— Даже речи быть не может, — покачал головой Стефан. — Ты останешься здесь. Это приказ самого Святослава. Но я скажу тебе по секрету, моя дорогая, он довольно скоро будет здесь. Эта осада не продлится долго.

— Откуда вы знаете? — удивилась княжна. — Осада сильной крепости может длиться годами!

— Тебе уже приготовили покои и ванну, — уклонился от ответа Стефан. — Служанки заждались тебя, моя дорогая. Вода стынет. Тут не так хорошо, как в Братиславе, но вполне пристойно. Уверен, тебе понравится. Приведи себя в порядок с дороги, а потом я жду тебя к ужину. Я нашел здесь отличного повара. Ты когда-нибудь пробовала свинину в остром соусе с овощами? А запечённых дроздов? А жареную на решетке свежую рыбу, взятую на огонь прямо из рыбацкой сети? Никаких специй, только соль! Ты многое потеряла, моя дорогая! Я тебя угощу на славу. Пальчики оближешь!

Стефан замолчал на полуслове, потому что в покои вбежали два алаунта самого свирепого вида и уставились на него недобрым взглядом. Он застыл, не смея двинуться, ощущая, как что-то внизу живота настоятельно зовет его в то место, в котором даже великие логофеты Египта находят свое уединение. Он не шевелился, и правильно сделал. У псов приподнялась верхняя губа, обнажились крупные, чуть желтоватые клыки, а сами они издали низкое утробное рычание.

— Это еще что такое? — еле слышно прошептал он.

— Это мои пёсики, — весело ответила Юлдуз, — мне их жупан Горазд подарил. Он их сам натаскивал. Он говорит, они лучшие, что у него были за все время. Эта пара бегущего тура останавливает. Правда, они милашки, дядя Стефан? Я вас сейчас познакомлю.

1 Современные города Пула, Риека, Задар и Сплит в Хорватии.

Глава 10

В то же самое время. Май 637 года. Окрестности Пелузия. Сейчас — небольшая деревушка в 30 км восточнее Суэцкого канала.

Этот город служил щитом Египта больше тысячи лет. Пелузий должен был защищать страну от нападений с востока, но он довольно скверно справлялся с этой ролью. Его брали все, кто шел сюда с серьезными намерениями. Разве только мелкие шайки арабов он мог удержать. Арабы и вовсе не умели толком брать крепости. Хотя… Сейчас многое изменилось.

Армия нового хозяина Египта обложила крепость плотно, отрезав его от порта. Со стен видели усатых словен с римскими скутумами. Видели разрисованных татуировками данов, видели каких-то диких парней на низких, мохнатых лошадках, и даже отряды египтян из Дельты, вооруженных одними копьями. Египтян было много, так много, что воины невольно ежились при виде этого зрелища. Египтяне ненавидели солдат императора. Ненавидели за все годы гонений их веры, ненавидели за пытки и убийства священников — монофизитов, ненавидели за то, что императоры железной рукой взыскивали все подати в голодные годы, оставляя истинных владельцев этого зерна погибать от голода. Они кормили константинопольскую чернь, пока дети этих людей умирали, жалобно глядя на своих плачущих от горя матерей. То один, то другой египтянин подходил к стене и, глядя на солдат с фанатичной ненавистью, водил ребром ладони по шее. Не по себе воинам становилось от всего этого.

Самый восточный из рукавов Нила, на котором и построили когда-то Пелузий, был мутным от несметного количества песка, что несли сюда ветры пустыни. А потому портовый город отстоял от моря уже в трех милях, а здешние причалы пустели. А ведь когда-то эта гавань была весьма оживленной. Оживленной настолько, что вспыхнувшая именно здесь в правление императора Юстиниана чума разнеслась по всему обитаемому миру, убив каждого третьего. Превосходный лен, выращиваемый в этих землях, охотно вывозился во все концы Империи, и это стало причиной настоящей беды.

— Город крепкий, княже, — Вячко склонил голову перед бывшим однокашником. — Гарнизон — полных три тысячи. Если на стены полезем, кровью умоемся. Надо требушеты ладить и гуляй-город.

— Обождем, — спокойно ответил Святослав. — Здесь одни ворота, Вячеслав. В них-то мы и войдем. Готовь две сотни отборных бойцов. Ты поведешь.

— Я чего-то не знаю? — испытующе спросил Вячко.

— Ты чего-то не знаешь, — согласно кивнул Святослав. — Но узнаешь первым, как только придет время. Готовь две сотни. И глаз с ворот и стены не спускать. Спать в доспехе, оружие при себе.

— Так это… — понимающе оскалился Вячко.

— Может случиться в любой момент, — усмехнулся в ответ Святослав.

***

Десятник Никита делал обход своего участка. Воины — ленивая скотина. Тупая, ленивая скотина! Они всегда будут дрыхнуть на посту, даже если враг стоит у ворот. Особенно сейчас, перед самым рассветом. Особенно если они набраны из сирийцев, италийских греков и палестинцев. Этим дай волю, они будут и днем спать, скрываясь от лютой египетской жары. Горцы из Анатолии и балеарские пращники куда лучше, да только их тут почти нет. Да! Он так и думал. На посту бардак. Два барана, охранявших ворота, болтают, не особенно глядя по сторонам. У них и выхода нет. Если не болтать, сон сморит тут же. Наверное, прикидывают, сколько жалования они получат, когда с города снимут осаду. Если снимут, и если выплатят… Жалование выдавали довольно давно, и воины были изрядно злы. А тут еще и Александрию варвары захватили, что отодвигало перспективу получения денег куда-то в заоблачную даль. Никита поднялся на стену, встал между зубцами и, воровато оглянувшись по сторонам, зажег маленькую масляную лампу. Он взял ее в руку и сделал круг, потом второй, потом третий. Вот оно! Со стороны лагеря он увидел ответный сигнал. Никита затушил лампу и неспешно пошел вниз, проверяя ход ножа в ножнах. Хороший нож, ухватистый. Тот парень сказал, что германцы зовут его Искатель душ. Он вспоминал…

***

— Ты Хонза? — смуглый, худой, как палка грек, обросший молодой бородкой, смотрел на него с усмешкой, проникая острым взглядом в самую душу.

— Я больше не Хонза, — хмуро ответил он, с легким ужасом отмечая, что грек говорит с ним по-словенски. — Хонза умер, а я теперь Никита. Это имя дали мне при крещении. Кто ты и что тебе нужно?

— Ты давал клятву верности государю, — посмотрел на него грек. — Ничего не изменилось, Хонза, сын предателя?

— Я искупил грех своего отца, — с каменным лицом ответил он тогда. — Сначала каторга, а потом четыре головы лангобардов, которые я принес Вацлаву Драгомировичу. За это нам позволили уехать. Правда, завезли в Египет, будь он проклят.

— Вацлав Драгомирович помнит тебя, Хонза, — улыбнулся грек. — Он шлет тебе свой привет. Готов ли ты принять государеву службу? Оплата — номисма в месяц.

— Готов! — он тогда чуть не расцеловал этого парня, ведь взятое с собой уже закончилось, а никакой работы и торговли здесь и близко не оказалось. Тут все было поделено давным-давно между гильдиями. И гильдии эти не горели желанием пускать в свои ряды пришлых чужаков. Да и денег на крупное дело у него не было. Тут даже клочок земли нельзя взять для запашки. Здесь не бескрайня пустая Словения. Это Египет, где даже ногу поставить некуда, чтобы не отдавить еще чью-то ногу. Перед небольшой словенской общиной замаячила перспектива голодной смерти.

— Что делать нужно? — жадно спросил он.

— Для начала наймешься воином, а через год станешь десятником, — пояснил ему худой парень. — Ты должен попасть в Пелузий. Все понял?

— Ничего я не понял, — зло ответил он тогда. — Тут без взятки даже курицы не несутся. Как я все это проверну?

— Так это же прекрасно, будущий воин императора, — тонко улыбнулся грек. — Вот если бы курицы тут неслись бесплатно, все было бы гораздо сложнее. А так, пара пустяков!

Грек бросил ему глухо звякнувший кошель, и он ловко поймал его.

— Тут три номисмы серебром, — сказал грек. — Твоя оплата за первый месяц и деньги на взятку. Постарайся уложиться в эту сумму. Казна не бездонная.

— А когда десятником надо будет стать? — исподлобья посмотрел он на него. — Тоже ведь деньги понадобятся. И немалые.

— Тогда и получишь, — бросил грек, уже уходя. — Не затягивай, Хонза. И купи своим сестрам новые платья. Невесты уже, а смотреть стыдно, до чего обносились. Ты же хочешь их за достойных людей выдать?

Он понял не слишком тонкий намек сразу же и склонил голову, приняв службу государя. Вот так он здесь и оказался…

Никита сплюнул презрительно, глядя на горе-вояк, что неохотно встали при виде своего десятника. Воины смотрели волком. Варвар, выслужившийся в начальство, драл с них три шкуры. Они его ненавидели, а вот сотник, наоборот, ему благоволил. Слухи ходили, поит его этот десятник вином и подарки дарит. И откуда только деньги берет, сволочь проклятая?

— Ты, оборвыш! — десятник презрительно смотрел на воинов, зло поигрывая желваками. — Ты в этой обуви биться собрался? Я тебе еще вчера сказал новые сандалии надеть. В этой дряни ты себе ноги вмиг собьешь.

— Да на какие деньги я новые куплю? — хмуро ответил воин. — Жалование когда еще дадут! Я эти сандалии сварю скоро, так жрать охота. Новые мне взять негде.

— Да меня не волнует, где ты их возьмешь! — злобно прошипел Никита. — Купи, укради, убей кого-нибудь, но чтобы через полчаса был в нормальной обуви! Скоро сотник пойдет посты проверять, он меня из-за тебя с дерьмом смешает.

— Да что же мне делать! — чуть не плача, сказал воин. — Ну нет у меня другой обувки! Да у многих ее нет. Ты же сам знаешь! Жалования три месяца не давали!

— Вали отсюда! — махнул рукой Никита. — Я за тебя отстою. Два часа нашей стражи осталось, потом смена. Скажу, заболел ты брюхом от дурной воды.

— О! — радостно ответил воин, не поверивший своему счастью. — Спасибо, господин декарх. Век бога молить буду! Неохота на сотника нарваться!

Воин убежал, сверкая пятками, чтобы урвать свои два часа сна, а Никита, дождавшись, когда его товарищ начнет клевать носом, вытащил нож и вогнал ему прямо в горло. Воин всхлипнул и закатил глаза, а его десятник, оттащив в сторону бездыханное тело, отпер ворота, откинув створки настежь.

— Надень это! — появившаяся из безлунной темноты фигура бесшумно подошла к нему и накинула на шею цепь со звездой. — А то еще прирежут в темноте, не разобравшись. В лагерь иди, к палатке князя, и там жди. Дальше мы сами.

***

К полудню все закончилось. Трехтысячный гарнизон крепости был перебит или бросил оружие, когда новый префект Египта принес клятву на иконе Георгия-змееборца. Треть воинов погибла, не успев взять в руки оружие, еще треть сложила голову в коротких кровопролитных стычках, а остальные просто сдались, поняв, что сопротивление уже бесполезно. Монолитный строй пехоты шел, тесня солдат императора к центру, загоняя их в дома и казармы. Сзади злобились египтяне, которые, вырываясь из-за спин словен и данов, с холодящим душу воем обрушивались на врага, мстя ему за годы унижений и грабежа. Тех, кто не сдавался, запираясь в казармах, забрасывали глиняными шарами, и упрямцы сгорали заживо или выбегали на улицу, где повисали на копьях.

— А добро местные дерутся, — одобрительно сказал Вячко, который тщательно вытирал пучком соломы окровавленный меч. — Не хочешь легион из них набрать?

— Тоже об этом думаю, — кивнул головой Святослав. — Больше людей нам не видать. Отец сказал, что страна эта большая и богатая. В общем, сказал, крутись, как хочешь. Он мне тысячу дал из третьего Иллирийского. Там ветеранов едва половина. Его тоже из первых двух собирали. У многих и борода не брита еще.

— Сегодня сбреют, — усмехнулся Вячко.

— У нас две полные тагмы, — продолжил Святослав. — А нужно десять. Нужны кони, нужны люди. Отбери пока тысячу из местных холостых парней, из самых злых. Лучше из тех, что в войске императора служили и знают, с какого конца за копье держаться. Будем легион комплектовать. Ты сначала первую тагму примешь, а потом возглавишь легион. Через два года.

— Не рано, княже? — испытующе посмотрели на него Вячко.

— А у нас выбор есть? — повернулся к нему Святослав. — При мне государевы советники сидят, да только они назад потом уйдут. Не будут нас тут до старости за руку водить. Спасибо дяде Стефану, он гражданские дела на себя взял. И патриарху Вениамину спасибо. Где его люди проходят, сразу порядок наступает. Ты так на меня смотришь, потому что опыта воинского у нас кот наплакал. Так не спеши горевать, друг. У нас впереди Вавилон Египетский, Гелиополис и Бильбаис. Если мы эти крепости не возьмем, нам арабов не удержать. А вот когда возьмем, Верхний Египет сам в наши руки упадет, а за ним приедет черед Верхней и Нижней Ливии, а потом и Нубии.

— Так Нубию императоры бросили давным-давно, — непонимающе посмотрел на Святослава Вячко.

— Золота там много, — ответил княжич. — Заберем ту землю под свою руку. Нельзя ее эфиопам оставлять. Слишком слабы они сейчас. Так что через пару лет у нас этого самого опыта будет столько, что не будем знать, куда складывать.

— Айсын? — вопросительно посмотрел на него Вячко.

— Конницу возглавит, — пояснил Святослав. — А Лаврик на флоте останется. Ромеи скоро с моря придут. У них другого выхода нет. Без египетского зерна им конец придет.

— Не придет! — услышали они звонкий девчоночий голос. — Мой отец им зерно продаст.

— Юлдуз? — нахмурился Святослав, который с недоумением разглядывал собственную жену. — Кто тебе позволил сюда приехать?

— Дядя Стефан позволил, — Юлдуз заразительно засмеялась. — Я его уговорила. Точнее сказала, что у него выбора нет. Либо я еду сюда с охраной, либо одна и без охраны. Вот так я тут и оказалась. Со мной обоз с едой для воинов и полусотня гвардии во главе с Берсенем. Не волнуйся, он глаз с меня не спускал. Я ведь чуть с ума не сошла в четырех стенах.

— Насчет зерна я что-то не понял (1), — совершенно растерялся Святослав от свалившихся на его голову новостей. Он жестом отпустил Вячеслава и тот, коротко поклонившись, побежал по делам.

— Государь с моим отцом недавно договорились, — пояснила Юлдуз. — Старый порт Ольвии заново отстроят, специально для вывоза зерна. Мой отец на хорошие земли словен нагнал, а князь даст им плуги добрые и знающих людей из Киева.Я так поняла, что прибыль они пополам делить будут.

— Что еще за Киев? — несказанно удивился Святослав.

— Городок крошечный сейчас ставят, вроде бы брату твоему в удел готовят, — пожала плечами Юлдуз. — Я не знаю точно, где это. Кажется, на реке Борисфен, который словене Днепром называют.

— Может, и в честь брата Вовки уже город назвали? — потрясенно спросил Святослав.

— Назвали! — захохотала Юлдуз. — Владимир! Княгиня Мария выпросила, представляешь? Так государь его в землях закарпатских дулебов велел срубить. Острог на четыре башни! Сто шагов наискосок! Там лесовики — волыняне мех на соль меняют.

— Так это же такая дыра! — удивился Святослав, по достоинству оценивший тонкий юмор отца.

— Княгиня Мария неделю надутая ходила, как гусыня, — хохотала Юлдуз. — Над ней же потешались все. Думали, ее сыну самый бедный удел достанется.

— Надо же, — невесело усмехнулся Святослав. — А в честь меня вот ничего не назвали.

— Тебе целую страну дали, — укоризненно посмотрела на него Юлдуз. — И ты наследник, второй человек после князя. Ты можешь хоть пять городов в свою честь назвать, когда завоюешь. Кстати, — заговорщицки посмотрела на него Юлдуз. — Ты знаешь, какое имя у нашего сына будет?

— Какое? — немного смутился Святослав.

— Александр, — торжествующе посмотрела на него жена. — Здорово, правда? Я, если честно, ради того, чтобы это сказать, сюда и приехала.

— Только ради этого? — прищурившись, посмотрел на нее Святослав.

— Нет, конечно, — с детской непосредственностью пожала плечами Юлдуз. — Ты все время в походах, а дети, муж мой, сами собой не заводятся. Тут изрядно потрудиться придется. Вот прямо сегодня ночью и начнем. У тебя есть свой долг перед страной, а у меня свой. И я его выполню.

— Хм-м… — еще больше смутился Святослав.

Впрочем, смущение его быстро прошло, потому что к нему вели пленного комита, командовавшего гарнизоном, и командиров тагм и сотен, оставшихся в живых. Воины императора выглядели растерянными и унылыми. Мощная крепость была взята за неделю, и взята с помощью предательства изнутри. Как тут не впасть в уныние?

— Мы сдаем город, — хрипло ответил командир гарнизона. — Я комит Артемий. Пощади людей, архонт. Я слышал, ты не агарянин, а христианин. Со мной можешь делать, что пожелаешь.

— Хорошо, что ты просишь не за себя, — приветливо кивнул ему Святослав. — За это я дарю тебе свободу. Что ты будешь делать с ней, комит Артемий?

— Я пока не знаю, — растерялся тот. — Я думал, нас сейчас перебьют всех. Наверное, уплыву в столицу. Я присягу императору давал.

— Не уплывешь, — усмехнулся Святослав. — Александрия пала. Впрочем, есть еще Вавилон и его гавань. Ты можешь уйти туда и снова воевать со мной.

— Зачем тебе это? — сжал скулы Артемий.

— Я отвечу тебе на этот вопрос, когда возьму тот город, — уклонился от ответа Святослав. — Возьми любых из своих командиров и уходи. Ты получишь охранную грамоту. Твои воины останутся здесь.

— Ты их убьешь? — насупился Артемий. — Тогда убей и меня.

— Я их не убью, — спокойно ответил Святослав. — Я сделаю им предложение, от которого невозможно отказаться. Уже до заката они будут служить мне. Ведь я выплачу им все жалование, что должна им казна императора, и заплачу за месяц вперед.

— От любого предложения можно отказаться, — непонимающе смотрел на него комит. — Что ты сделаешь с теми, кто не примет твои условия?

— Убью, — не изменился в лице Святослав. — Я не оставлю за спиной живого врага. Только они не сразу умрут. Сначала поработать придется.

— А я? — совсем запутался комит.

— А ты мне не враг, — успокоил его Святослав. — Просто ты еще сам об этом не знаешь. Не может быть моим врагом тот, кто готов умереть за своих людей. До встречи в Вавилоне, комит Артемий. Ты уйдешь туда завтра на рассвете. Ты передашь командующему Феодору мое письмо.

— Тебя дядя Стефан такому научил? — укоризненно посмотрела на Святослава жена. — Воины, когда узнают, что ты сдавшихся пощадил, воевать не захотят.

— Отец научил, — неохотно признался Святослав. — Он перед отъездом меня совсем от себя не отпускал. Говорил, говорил и говорил… Я за всю прошлую жизнь от него столько слов не слышал.

1 В реальной истории после арабского завоевания Египта выпадающие поставки зерна компенсировало именно Северное Причерноморье.

Глава 11

Начало июля 637 года. Окрестности Вавилона Египетского (в настоящее время развалины в Старом Каире).

Вавилон Египетский, первоклассная крепость, построенная чуть ниже того места, где могучий Нил разбрасывал во все стороны множество рукавов. Он служил ключом к Верхнему Египту, потому что его гавань была полна кораблей, в которые могли погрузиться солдаты и подавить бунт голодных крестьян. Он служил ключом и к Красному морю тоже, потому что именно отсюда в незапамятные времена прорыли Канал фараонов, он же «река Траяна», названная так в честь императора, который повелел ее расчистить. Когда-то Октавиан Август именно здесь разместил командование легионов, державших в повиновении эту богатейшую провинцию Империи. Египет являлся личной собственностью этого чертовски скромного правителя. Такой же собственностью, как загородная вилла под Римом, только это была целая страна с миллионами людей.

Уже начался разлив Нила, то самое время, когда местные крестьяне день деньской поднимают воду кожаным ведром на шесте, чтобы оросить свои сады и огороды. Туда, где росли деревья, вода обычно не доходила. Крестьяне будут трудиться до самого ноября, пока жирный ил не покроет их земли, разделенные на земляные клетки. Воду великой реки запрут в этих клетках на целых сорок пять дней, и она просочится в почву, напитав ее до отказа живительной влагой. И тогда крестьяне вернутся на свои поля, чтобы бросить в плодородный ил первое зерно. Все будет происходить именно так, как происходило последние несколько тысяч лет. Именно этот порядок вещей охранял Вавилон Египетский.

Стены высотой в сорок без малого локтей исключали штурм полностью. Никакая лестница не выдержит тяжесть человеческих тел на такой высоте. Дерево просто сломается, похоронив под собой воинов. Да и с деревом тут было не так, чтобы хорошо. Это ведь Египет, а не Словения. Великие императоры древности сделали это место неприступным. Они учли все, кроме одного. Это одно было словенской эскадрой, которая зашла сюда со стороны моря и оцепила гавань Вавилона, став на якорь. У причала города пришвартовалось три сотни судов различного калибра. И корабли, и людей префект-августал (1) Египта Феодор стянул сюда со всего Нижнего Египта, оголив тамошние города (2). Залп огнемета, произведенный с борта «Владыки морей» произвел нужное впечатление на гарнизон, который грустно смотрел со стены, любуясь на то, как догорает зерновоз. Этот корабль должен был доставлять провиант в осажденную крепость. Даже самым недалеким салагам, по глупости и малолетству нанявшимся в войско Феодора, стало понятно: дело дрянь. Они тут просто подохнут от голода, и случится это очень и очень скоро.

На этом неприятности не заканчивались, ведь в город прибыл бывший комит Пелузия со своими людьми. Верный императору служака привез не только письмо для Феодора, но и весть о том, что тысяча его уцелевших бойцов присягнула новому хозяину Египта, получив при этом все жалование, что задолжал император, и оплату на месяц вперед. Голодные воины, которые видели, как тают припасы в амбарах, глухо ворчали. Им тоже не платили жалование, и они совсем не горели желанием умирать, когда есть возможность жить. Сюда набилось восемь тысяч солдат, собранных отовсюду. И многие из этих людей были египтянами, а не ромеями. Им плевать на императоров-халкидонитов, они просто хотели есть. Нужна целая прорва зерна, чтобы прокормить и солдат, и горожан. Несколько сотен мешков каждый день… Целый корабль, который должен был бы разгружаться в городской гавани. Примерно такой, какой только что сгорел у всех на глазах. А еще в стане ромейской знати не и тени согласия. Августала Феодора тут крепко не любили. И именно поэтому он вывел войско из крепости (3), у него просто не осталось другого выхода. Наступало время Ахет, и очень скоро большая часть Египта превратится в огромное озеро.

***

— Только бы не спугнуть! Только бы не спугнуть! — шептал про себя Святослав, который подвел непосредственно к стенам едва ли половину имеющихся сил.

Юный командующий повел себя совсем не так, как ожидали от него многоопытные советники. Он оставил в тылу Гелиополь и Бильбаис, и ускоренным маршем пошел прямо к Вавилону, где собрались основные силы ромеев. У него тоже не было выбора. Начался разлив, и совсем скоро осада станет весьма затруднительной. Окрестности города превратятся в болото, а там, где до горизонта разольется Нил, вовсе не останется нормальной питьевой воды. Вот такой вот парадокс. Ту мутную жижу, что текла сейчас вместо реки, с опаской пили даже местные. Нужно быстро разбить августала Египта и перерезать страну пополам. Тогда Верхний Египет, где войск мало, а население боготворит патриарха Вениамина, покорится его власти очень быстро. Именно поэтому он написал то письмо… Лист папируса, переполненный хвастовством юнца, который придет сюда с двумя тысячами пехоты, чтобы взять в осаду неприступную крепость. Остальные его силы якобы станут приводить к покорности города Дельты. Именно это послание повез в Вавилон бывший комендант Пелузия. Комит Артемий своими ушами слышал, как египтяне, не жалея бранных слов, ругали неразумного мальчишку за это решение.

— Получилось! — прошептал Святослав, не веря глазам своим. — Путь войны — это путь обмана! Спасибо тебе, отец! Век не забуду твоей науки!

Ворота крепости отворились со скрипом, и оттуда повалило разношерстное ромейское воинство. Тяжелая пехота, набранная во Фракии и в горах Анатолии, пращники с островов Средиземного моря и лучники-нубийцы, легкая египетская пехота и готы-катафрактарии из Южной Италии. Так воевали императоры уже сотни лет, собирая звоном золота армию после любого разгрома. Ведь желающие заработать на собственной крови не переводились никогда. И здесь, в Вавилоне, собралась треть всего войска, что имелось в наличии у августала Феодора. Его было не слишком много, потому что с незапамятных времен пятимиллионную страну держало в повиновении чуть больше двадцати тысяч профессиональных военных. Больше просто не нужно.

Словенское войско спешно строилось для битвы. Две тагмы пехоты и скандинавы, ставшие по родам. Их было так мало, что ромеи воспрянули духом. Они разобьют наглого мальчишку, в этом нет ни малейших сомнений.

— Переговоры! — со стороны словен поскакал всадник с пучком веток в руке.

Символ мира был священен, и он подъехал прямо к строю ромеев.

— Сдавайтесь! — проорал Вячко. — Сложите оружие! Кто станет на колени и поднимет руки, останется жив. Кто будет биться, умрет!

— Наглый щенок! — рыкнул Феодор. — Я распну тебя уже до заката!

— Поединок! — заорал Вячко. — Выставляйте своего лучшего бойца! Сам бог скажет сейчас свою волю! — И он поскакал назад, чтобы занять свое место в строю.

Из шеренги ромеев вышел мерарх, командир полка из трех тысяч солдат. Рослый, почти квадратный вояка, прошедший не одну кампанию. Горец из Галатии, он выслужился из рядовых солдат. Он прошел не один десяток таких поединков, и почти не волновался. Но сегодня был не его день. Из строя словенского войска вышел человек, которому он едва доставал до подбородка.

— Сигурд! Сигурд! Сигурд! — заорали в словенском войске.

Мерарх поежился, впервые в жизни ощутив перед боем не пьянящий кураж, а тоскливое, глухое чувство безнадежности. Его сердце сжала ледяная рука страха. Гигант, с которым ему предстояло биться, был закован в доспех с головы и до самых пят. Даже чудовищного размера сапоги оказались обшиты сверху железными пластинами. Торс спереди оказался защищен железными квадратами, вплетенными в кольчугу, а лицо закрывала маска, изображавшая злобного демона с выпирающими вперед клыками.

— Не бояться, ромей! — услышал он глухой голос из-под маски. — Я тебя быстро убить! Ты даже не почувствовать ничего. Сигурд обещать!

— Пошел в задницу, порождение дьявола! — сплюнул мерарх. Он попробовал мечом защиту этого парня. Нет, не вышло! Для такой туши дан двигался довольно быстро. А его чудовищный топор, казалось, и вовсе не весил ничего, так легко он отбивал им удары меча.

Слева! — мерарх сделал обманный финт, чтобы подловить громилу и ударить в ногу, защищенную лишь спереди. Нет! Меч звякнул о лезвие топора. Сбить шлем! Оглушить! Не получается! Дан увел меч в сторону и ответным даром развалил пополам его щит. Проклятье! Мерарх кружил вокруг гиганта, даже через маску увидев насмешку, которая плескалась в его глазах. Да он же играет с ним! Эта сволочь хочет победить красиво! Черта с два! Его топор очень тяжел. Нужно выбрать момент, когда он устанет махать двадцатью фунтами железа и дерева. Вот сейчас! Алебарда на миг застыла внизу, и ромей, издав звериный рев, вложил все силы в свой последний удар. Он ударил сверху вниз, чтобы если не разрубить кольчугу, то хотя сломать кости ключицы и забить ставшую беззащитной тушу. И лишь в самый последний момент, когда он провалился в ударе, мерарх понял, что попал в ловушку. Глаза Сигурда блеснули удовлетворением, и острый шип на конце топора вошел прямо под нижнюю челюсть ромея.

Сигурд крепко уперся ногами в землю и рывком поднял обмякшее тело над головой так, как крестьянин поднимает вилами сноп ржи. Оба войска выдохнули. Тело командира трех тысяч воинов было отброшено, словно детская кукла, а Сигурд, взревев, поднял руку вверх. Он снова победил. И даже бессильная стрела, выпущенная с той стороны в нарушение всех обычаев, ушла в сторону, звякнув о пластину доспеха. Дан ее даже не заметил.

— Каре! — прокричал Святослав, и войско встало в квадрат, ощетинившись во все стороны копьями.

— Интересно как! — удивился Феодор, который не видел раньше такого построения, и дал команду. — Лучники!

В сторону словен полетела туча стрел и камней, которые, впрочем, не принесли особого вреда. Воины подняли щиты и склонили головы, укрытые странными, похожими на шляпу шлемами. Их широкие поля прикрывали шею и плечи, а потому стрелы, пущенные навесом, не убили почти никого. Десяток данов, слишком поздно поднявших щит, упало на землю, а у словен лишь ранили несколько человек, попав в стопу или бедро.

— Клибанарии!

Три сотни тяжелых готских всадников, обходивших казне просто в немыслимые деньги, потрусили быстрым шагом в сторону пешего войска, но исход этой схватки был уже ясен. Этот враг умел держать удар при кавалерийской атаке, а кони никогда не пойдут на плотный строй, ощетинившийся жалами копий. Кони — не люди, они просто побоятся. Особенно сейчас, когда ряды словен и данов раздвинулись, и первый ряд заняли воины с копьями длиной в десять локтей. То тут, то там жалобно заплакали лошади, раненые в ноги, повалились в пыль первые всадники, пропустившие удар в шею или в лицо. А со стороны словен полетели сотни стрел и плюмбат, почти каждая из которых находила свою цель. Доспешной пехоты у ромеев не было и половины.

— Вперед! — скомандовал Феодор и повел войско на врага, уходя все дальше и дальше от ворот крепости. У него ведь больше людей! Больше настолько, что он сможет окружить вражеское войско и перебить их всех, прижав к реке. Сбитое в квадрат войско варваров попятилось назад. Оно стало отступать с боем, не теряя порядка, все дальше и дальше. И только когда августал Египта всем телом ощутил, как дрожит позади него земля, он понял, что проиграл. Отряды египтян, потрясавших копьями, строились позади его войска, но не это было самым скверным. Тысяча конных лучников отрезала ромеев от их собственной крепости, закрутив привычную степную карусель, из которой полетели жадные до крови болгарские стрелы.

Смерть… Смерть… Смерть… Изматывающий обстрел шел уже час, и воины императора падали десятками, убитые и раненые. И, когда они пошли назад, в отчаянной попытке прорваться назад в крепость, по ним ударила тяжелая конница, которую вел молодой парень с уродливым черепом. Он надел шлем прямо перед атакой, а та сотня воинов, что шла за его спиной, расплескала центр ромейского войска, разорвав его пополам, словно гнилую веревку. Длинные копья разили издалека, и пехоту императора прижимали к каре, ощетинившемуся пиками. Пехота сильна только в строю. А когда нет строя, то нет и войска. Конники неторопливо отошли, собираясь для новой атаки, а в прорыв уже лезли полуголые египтяне, до дрожи пугавшие солдат своей ненавистью. Болгарские стрелы и короткие удары тяжелой кавалерии развалили непривычное к такой битве войско на отдельные отряды. Всем уже всё было ясно…

Воины из войска августала Феодора начали вставать на колени, поднимая руки вверх. Они не хотели умирать. Они хотели есть и регулярно получать жалование. И им было плевать, кто его заплатит. Особенно египтянам и нубийцам. Только готская конница, укрытая железом, пошла на прорыв. Они дойдут до Гелиополиса, но это будет позже. А пока что армия императора развалилась на куски, и это стало ее концом.

— Что же, комит Артемий, — Святослав серьезно посмотрел на вновь попавшего в плен ромея, — ты уже понял, зачем я отпустил тебя?

— Да что уж тут непонятного, — стыдливо опустил голову тот. — Половина воинов только и думала, как бы сдаться половчее. Египтяне — схизматики все как один. Они нас, ромеев, ненавидят люто.

— Служить пойдешь ко мне? — спросил его Святослав.

— Пойду, — прямо посмотрел на него комит. — И многие пойдут теперь. Особенно если я с ними поговорю. Меня многие знают.

— Так иди и говори, — повел рукой Святослав. — Греки, фракийцы и горцы твои. Кто из них мне присягу принесет, будут под твоей командой служить.

— А остальных убьешь? — глянул на него исподлобья комит.

— Канал расчищать будут, — покачал головой Святослав. — К следующей осени первые корабли должны в Красное море пойти. Люди нужны, много людей.

— Корабли! В море! — Артемия словно пыльным мешком по голове ударило. Он и не знал, что это за канал такой. Но сердце его не обманывало. Оно верило этому крепкому парню с усталым взглядом взрослого человека.

— Ну, чего расселись, бездельники? — орал Артемий, проходя через толпу понурых пленников, сидевших прямо на земле. На него смотрели недоуменно, не понимая, как это офицер императора, не из последних, судя по красному плюмажу и богатому поясу, ходит здесь с оружием и без охраны.

— Кто хочет жить? Кто хочет свое жалование получить? Кто соскучился по шлюхам и вину? — орал Артемий. — Власть поменялась, парни! Бог отвернулся от римского императора! Не иначе, за то, что он десять раз подряд обрюхатил собственную племянницу!

— Чего делать-то надо, господин комит? — с надеждой уставились на него воины. — Нам в рабство ой как неохота идти. Говорят, кандалы нас ждут. Будем какой-то канал чистить, пока не сгинем все до единого в этих проклятых песках.

— Кто хочет сдохнуть с лопатой в руках? — орал Артемий. — Отходи влево. А кто хочет снова стать воином? Отходи вправо! Кто будет служить новому государю, уже до заката получит котел каши и жалование! Я Артемий, комит Пелузия! Вы меня знаете! Я с вами в Палестине в одном строю стоял и стрелам не кланялся! Я не дворцовая шлюха, которую прислали поиграть в солдатиков! Я воюю с тех пор, как мамкину сиську бросил! На мне ран столько, что места живого нет! Верьте мне, люди! Мои парни уже в этом войске! Думай быстрее, верблюжья отрыжка! В моем полку уже места заканчиваются!

По толпе пленных пошел неровный гул, и комит Артемий с удовлетворением смотрел, как поднимаются воины и все как один подходят к нему, глядя с жадной надеждой. И на всех без исключения лицах Артемий прочитал одни и те же несложные мысли. Эти люди хотели быть воинами и не хотели работать. Они любили власть, которая давалась оружием. Не для того они уходили из дома в пятнадцать лет, чтобы снова пахать как мулы. Лучше уж получить копьем в брюхо, чем такая жизнь! А император? Да плевать на него! Вот скажите, зачем он за себя родную племянницу взял! Разве поступают так добрые христиане? За его грехи теперь простые люди страдают! Они согласные новому государю служить! Где тут кормят и жалование дают?

— Бодрый парень, княжич! — Войцех, командир тагмы, приставленный князем к сыну, ткнул рукой в сторону ромея, горланившего в толпе пленных. — Так, глядишь, мы из них целый легион сколотим.

— На то и весь расчет, — кивнул Святослав. — Государь сказал, чтобы людей здесь искали. Мне прямо сейчас тысяч десять нужно, не меньше. А через два года — двадцать. Иначе мы эту страну не удержим. Нас арабы и ливийцы (4) с двух сторон разорвут.

— Куда теперь? — почтительно спросил Войцех.

Он был категорически против того, чтобы оставлять в тылу сильные крепости, но его никто не послушал. И вот теперь опытный воин осознал правоту безусого мальчишки. Дельта Египта, его житница, оказалась взята в клещи с севера и юга. Навигация по реке блокирована полностью. А это значит, что города Нижнего Египта скоро падут один за другим. Они не выстоят без подвоза зерна.

— Гелиополь и Бильбаис, — подтвердил его мысли Святослав. — Теперь куда легче пойдет. Мы этого Артемия пошлем. Смотри, Войцех, какой он мастак горло драть. У нас таких говорливых и нет больше. Глядишь, и договорится, чтобы ромеи крепости добром сдали.

— Не боишься, что в спину ударят? — прищурился Войцех. — Перебежчики — люди ненадежные. Как бы в самый ответственный момент не предали нас.

— Боюсь, — серьезно ответил Святослав. — Очень боюсь. Тайный Приказ уже начал свою работу в войске. Будут смотреть и слушать. Смутьянов выявят и тихо обезвредят. Крокодилам, Войцех, тоже жрать что-то нужно.

1 Титул, равный проконсулу. Августалу подчинялись префекты остальных провинций Египта. На пике их было девять.

2 Именно так он поступил и в реальной истории, когда к городу подошло войско Амра ибн аль-Аса.

3 В реальной истории византийское войско вышло из города, было разбито, а его остатки сдались после осады. Префекты Египта активно интриговали и ссорились, пока их по одному громили арабы.

4 Ливийцами называли современных берберов, которые регулярно нападали на Египет из пустыни.

Глава 12

Август 637 года. Братислава.

Что он делал в это время в Братиславе? Как он мог оказаться в столице, в то время как прямо сейчас Второй Дакийский и Третий Иллирийский, совсем недавно заслуживший собственное имя, зачищали Далмацию от непокорных словенских родов? Отряд хорватов в последней отчаянной атаке пробился к знамени, где была ставка князя, и до последнего человека полёг под ударами копий хорутанской гвардии. Закованные в железо могучие парни приняли удар на себя, но малый отряд смертников все-таки сумел прорваться через их ряды. А ведь у них чуть было не получилось. Удар палицы пришелся в левую ногу, чуть ниже поножи. Огромный, лохматый, как медведь хорват пошел на верную гибель, чтобы сбить его с коня. А его товарищи пошли на гибель, чтобы добить своего врага, пока он будет вставать. С коня его не сшибли, но нога теперь ни к черту. Перелом лодыжки.

— Тащите князя в госпитальный шатер! — резко крикнул лекарь Илья, который отправился с ним на эту войну. Слишком много всего нужно было проверить пытливым умам, слишком многих молодых лекарей нужно обучить. А где еще учить, как не на поле боя, где учебного материала хоть отбавляй?

— Маковый отвар! Палку в зубы! Быстро! — услышал князь отрывистую команду и механически выпил то, что поднесли ему в кубке.

— Я первый? — усмехнулся он, показывая на широкие бинты, которые помощник Ильи обильно пересыпал истертым в тонкий порошок гипсом.

— Опробовали уже, ваша светлость, — почтительно ответил Илья. — Одному воину плечо булавой раздробили, а второй ногу в сусличьей норе сломал. Это просто чудо какое-то. Раньше ведь, при старых императорах, из гипса всякие украшения резали. Я даже и не представлял, что его можно для лечения переломов приспособить.

— Откуда гипс? — спросил князь, хотя в голове его уже изрядно помутилось. Он прикусил палку, догадываясь, что сунули ему ее в рот не просто так. Он сжал зубы покрепче, чтобы не опозорить себя криком.

— На окраине Парижа есть карьер, государь, — услышал он. — С незапамятных времен гипс там добывают. В тех катакомбах первые христиане прятались. И святой Дионисий там погиб, ему язычники голову отрубили. Ложитесь и постарайтесь заснуть, ваша светлость. Мне надо будет вашу ногу вытянуть сначала, чтобы ровно срослась. Будет немного больно…

— Немного больно! — буркнул себе под нос князь, поежившись от воспоминаний. Лекарь не обманул, он тогда чуть палку не перекусил. — Да чтоб вы провалились, коновалы проклятые!

Самослав присутствовал на ежегодном сборе ремесленников, который обычно пропускал из-за какого-нибудь очередного похода. То ляхи, то Дакия, то сербы-лужичане. А тут, оказывается, вон сколько всего интересного происходит. Дочь Умила сидит рядом. Лицо каменное, важное, и не скажешь, что пигалица еще совсем. В ее тринадцать лет многие детей имеют уже, а она к мужу только через два года поедет. Теодон, жених ее, воин изрядный, но как государь весьма недалек и простоват. Любит хорошую драку, охоту на кабана и пиры с дружиной по поводу окончания того и другого. Ему государыня обученная нужна, с пониманием, а не обычная баба для продолжения славного рода Агилольфингов. У него такого добра в каждой деревне по три штуки. Уже и бастардов немало наплодил баварский король, дело-то человеческое. Да только не признал он никого из своих сыновей, несмотря на поднявшийся ропот знати. Боится он будущего тестя. Боится и уважает.

— Великий государь! — вперед вышел глава ювелиров, самого зажиточного и уважаемого сообщества среди братиславских мастеров. Кичливое дурновкусие новой словенской знати обогатило этих людей. — Мы просим позволения создать гильдии, как в Империи.

— Цель? — коротко спросил князь.

— Так будет лучше для всех, — удивленно посмотрел на него мастер. — Расценки регулируются, оплата наемных работников, подати опять же.

— Правильно ли я тебя понимаю, почтенный мастер Акинфий, — усмехнулся князь, переставив затекшую ногу, прикрытую от любопытных глаз парчовой тканью. Нога под гипсом чесалась просто безумно. И ведь не сделаешь ничего. — Ты хочешь заставить всех по твоей команде держать цены, снижать зарплаты подмастерьям и выбивать из меня поблажки?

По залу пронеслись усмешки, только усмешки те были невеселые. Именно об этом здешние мастера и мечтали. Рынок многих товаров конечен, и этот конец уже был виден совершенно отчетливо. То, что вначале казалось всем необъятным, очень быстро поделили между собой крупные игроки. И дальнейший заработок мог быть либо при расширении рынков, либо при поднятии цен. Мастера из Словении прочно заняли нишу средних по качеству и цене продуктов, не стремясь обогнать императорские мастерские. Да и невозможно это было. Рынок предметов роскоши крепко держали мастера из Константинополя. И основной сбыт этих предметов тоже находился там. Не доросла еще здешняя знать до перегородчатой эмали и резьбы по камню. Ей требовались золотые цепи потолще, да такие, чтобы не каждая собака порвала. Вкус к красоте вырабатывается многими поколениями. Не было его пока у молодой словенской элиты.

— Если ты так хочешь, почтенный Акинфий, — продолжил князь, — то мы позволим существовать таким гильдиям. Именно так, как это делается в Империи. Ты уверен в этом? Ведь сказано: бойся своих желаний, они могут сбыться.

Зал замолчал в тревоге. Тишину можно было резать ножом, а из несчастного ювелира как будто воздух выпустили. Не этого он хотел, совсем не этого! Императорские чиновники держали гильдии за горло, да так прочно, что многие отрасли прямо принадлежали августейшей семье. Выделка шелка, например. Главные мастерские располагались в подвалах Большого Дворца, под охраной гвардии. Евнухи определяли цену на сырье, уровень зарплат наемных работников и даже цену на конечный товар, оставляя мастерам совсем немного. Редко кто из владельцев мастерских мог содержать больше двух помощников. Нечем кормить их было. А потому Словения, где на беглых ромеев пролился серебряный дождь, стала для многих из присутствующих землей обетованной. Но, как это обычно и бывает, люди быстро привыкают к хорошему, считая это само собой разумеющимся, и начинают желать несбыточного.

— Ну, зачем так сразу, ваша светлость? — промямлил ювелир. — Надо ведь делать лучше, а не хуже… А я же как лучше для всех хочу.

— Я пока не увидел ничего хорошего в твоем предложении, Акинфий, — резко ответил князь. — Тем не менее, гильдиям быть, они будут отвечать за качество произведенной продукции. А за ценовой сговор буду карать без пощады. Кстати, о сговоре… Боярин Петр, — повернул князь голову к главе Ремесленного Приказа, назначенного на место покойного Николая. — Сколько новых мастерских открыто в прошлом году?

— Две, государь, — побледнел боярин, который не выполнил план по развитию производства. — У нас их в достатке.

— Где образцы марли, которые я велел изготовить? — спросил князь.

— Вот, государь, — с готовностью ответил боярин, и махнул рукой. В зал внесли несколько кусков ткани, которую подали князю. Впрочем, он ее в руки не взял.

— Кто изготовил? — спросил он.

— Мануфактура почтенного Георгия, — еще сильнее побледнел боярин.

— Сват твой? — с ласковой улыбкой посмотрел на него князь, и от той улыбки многим стало не по себе. Самослав хлопнул в ладоши. — Сына боярского Ворона сюда!

— Здесь я, государь! — кряжистый, заросший густой бородищей глава тайной полиции вышел вперед. Он смотрел из-под мохнатых бровей, сурово оглядывая притихшее почтенное общество.

— Говори, — отрывисто сказал князь.

— Ткань эта сделана в мастерской Евгения, который недавно к нам из Фессалоник переехал, государь, — сын боярский погладил окладистую бороду. — Патент он уже год как получить не может, как ни старался. Когда было объявлено, что Лекарский приказ будет марлю закупать, он ее соткал и к боярину Петру понес. Тот ему и объяснил, что ткать он ее и дальше будет, да только получит третью часть от заработка. Ее у него будут нужные люди забирать, и от своего имени на армию поставлять. Евгений согласился для виду, а сам «Слово и дело» сказал. Не стерпел обиды.

— Да-а… — протянул князь, глядя на потекшего, словно свечной воск боярина. — Ну, ничему вас, дураков, жизнь не учит. Мое решение следующее, почтенные. Боярина Петра с должности долой, его имущество в казну, семью в Солеград под надзор. Сам боярин поедет на пять лет соль рубить, а потом, если жив останется, пойдет в крестьянскую весь на вечное поселение. Увести!

Когда шум в зале улегся, князь внимательно оглядел притихших мастеров. На лицах их читалась вся гамма чувств — смятение, задумчивость, страх, злорадное торжество, удивление и даже неприкрытый ужас.

— Мастер Георгий в этом воровстве участвовал? — негромко спросил князь у Ворона.

— Да, государь, — кивнул головой Ворон. — От его имени вся партия пошла. До того обнаглел, что сам ткань эту даже в работу запускать не стал. Просто телегу за товаром присылал и деньги платил. Треть себе забирал, треть боярину Петру относил, а остальное отдавал Евгению. Тот из своей доли еще и хлопок закупал. Цены, само собой, завысили, чтобы всем досталось.

— Ну что же, — подумал князь. — Значит, и мастера Георгия соль рубить вслед за родственником отправьте. Мануфактуру забрать в казну, а Евгения поставить управляющим. Долю положенную назначить, как государеву компаньону. Десятую часть от прибыли. Запиши!

Лысый как коленка, евнух-секретарь, рекомендованный лично Стефаном, старательно заскрипел грифелем. Прямо под Новгородом недавно нашли залежи графита, и теперь карандаш постепенно завоевывал свое место под солнцем.

— Век бога буду молить за тебя, великий государь! — низенький щуплый мастер, приведенный в зал Вороном, бросился на колени и потянулся поцеловать край одежды.

Самослав отбросил ткань, скрывавшую гипс на ноге, и по залу разнесся изумленный вздох. Евгений замер в недоумении, и его рука повисла в воздухе. Белый сапог, плотно обнявший княжескую ногу, удивил его своим непривычным видом.

— Здесь твоя ткань, видишь? — постучал князь по гипсу. — Хорват палицей ударил. Если бы не марля твоя, ходил бы я сейчас в деревянном лубке. Того и гляди, хромым бы остался. А так — месяца три, и как новый буду.

— Век бога… — мастер смотрел на князя полными слез глазами и не верил своему счастью. Он ведь почти что за еду работал. День и ночь, без отдыха. — Молебен за твое здоровье закажу, великий государь!

— Что тебе нужно для работы, Евгений? — спросил князь у мастера.

— Хлопок нужен, государь, — твердо сказал тот, стерев с лица глуповатое восторженное выражение. — Но уж больно далеко и долго его из Индии везти. А так материал отличный! Грех его на марлю изводить. Из него же ткань просто замечательная получится. Только дорогая очень.

— Да, пока замены индийскому хлопку у нас нет. Его еще в Персии растят, но им сейчас не до нас, — князь задумчиво барабанил по подлокотнику кресла. Он повернулся к секретарю.

— Напиши эмиру Сокотры, чтобы в следующий раз привез семян хлопка и знающих мастеров из Индии. В детали не вдавайся. Его этим… хм… делам учить не надо. Он лучше меня знает, как это провернуть. Потом напиши великому логофету Египта Стефану, чтобы подыскивал места для посева. Хлопок в Египте будет расти просто замечательно. И префекту Египта Святославу напиши! Как только возьмут крепости Дельты, пусть расчищают Канал фараонов и восстанавливают порт Клисма на Красном море. Наши корабли из Тергестума прямо в Индию поплывут.

Зал зашумел, загудел, замахал руками. В саму Индию! Да неужто возможно это?

— А камни? — жадно спросил ювелир Акинфий, который даже задрожал от нетерпения. — А камни привезут оттуда? Там же изумруды лучшие из всех добывают! И нефрит китайский! И…. И!

— Повезут, — кивнул головой князь. — Заказ делай в Посольский Приказ. Они весть на Сокотру передадут. Будут тебе камни, Акинфий. А мы в Индию твои изделия из янтаря повезем. Там такого камня нет, он у них за великую редкость почитается. Удивим заморских богатеев. Но для начала мой старший сын должен Вавилон и Гелиополис взять. А это крепости очень серьезные.

Князь задумался на минуту. Ведь в ТОЙ его жизни Амр ибн аль-Ас, покоривший Египет, расчистил канал всего за полгода. Мекка и Медина очень нуждались тогда в египетском зерне. Арабы! Проклятие! Брат Никша получит еще одно послание, только устное. Уж больно важное и тонкое дело ему придется провернуть.

— Коста уже приехал из Константинополя? — повернулся князь к секретарю. А когда тот утвердительно кивнул головой, добавил. — Через два часа чтобы был у меня. Он и боярин Звонимир.

***

Рабочий кабинет князя оказался очень прост. Коста, который никогда здесь не был, тайком косился по сторонам и удивлялся. Он думал, что увидит здесь что-то вроде императорского дворца, который посетил недавно. Но не тут-то было. Простой, без малейших украшений стол, заваленный бумагами. Голые каменные стены и потолочные балки, несущие на себе тяжесть третьего этажа. Камин, пустая и глупая игрушка, пожирающая зимой кучу дров. Из украшений — только огромная карта на стене, сшитая из нескольких коровьих шкур. Впрочем, Коста слышал, что не весь государев дворец так прост, как его рабочий кабинет. Ходили слухи, что стены в покоях княгинь затянуты обоями из шелка. Обе государыни отнюдь не отличались тягой к аскетичной жизни. Скорее напротив, они старались перещеголять друг друга в одежде и украшениях. Это весь город видел, когда государева семья на прогулку выезжала.

— Не согласилась императрица, значит, — задумался князь, поглаживая по головке девчушку лет трех, которая пару минут назад с грохотом влетела в покои и влезла к нему на колени. Княжна Видна! Косту предупредили об этом заранее, а потому он сумел не перемениться в лице, как и его начальство, боярин Звонимир. Юной княжне прощалось абсолютно все. Отец в ней души не чаял и, тем не менее, уже сговорил ее за будущего испанского короля Виттериха.

— Не согласилась, государь, — почтительно ответил Коста. — Железная баба. Сама понимает, что конец и ей, и ее детям, а все равно надеется в будущей драке победить.

— Значит, забудем про нее пока, — махнул рукой князь. — Так даже лучше. Мы выйдем к ней со следующим предложением, но это случится уже после смерти императора Ираклия. Пока есть дела поважнее, чем амбиции какой-то глупой бабы.

У Косты молоточками застучало в висках. Для него, ромея, сказанное было неслыханным кощунством. Василевс — представитель бога на земле. Именно так трансформировался языческий римский культ императора на Востоке. Государь из живого бога стал его заместителем по земным делам, а потому отблеск святости лежал не только на самом василевсе Ираклии, но и на всей его семье. Впрочем, Коста совсем недавно говорил с самой августой и нашел ее особой весьма надменной, хитрой, но чрезмерно упрямой и недальновидной. Бывший уличный мальчишка отчетливо понимал, что для нее чудом будет остаться в живых после смерти мужа. Ведь ее ненавидели в Константинополе до дрожи, до скрежета зубовного. Может быть, и ему стоит немного по-другому смотреть на всё это?

— Ты поедешь в Египет, — поднял на него взгляд князь. — Передашь наше послание великому логофету Стефану и княжичу Святославу. Потом возьмешь у него корабль, отряд данов для охраны и отправишься в Аксум.

Кофе? — прочитал князь во взгляде Косты.

— И кофе тоже, — князь как будто услышал его безмолвную мысль, и усмехнулся в усы. — Но главное — это доклад о тамошних делах. Подробный доклад! Ты пройдешь через те места и переправишься на Сокотру. Мой брат еще в походе, он вернется только весной. Ты должен успеть.

— Что я должен передать вашему брату, государь? — спросил Коста.

— Первое, что нужно передать, — ответил Самослав, — это то, что скоро в Палестине начнется чума, и она перекинется с караванами на Аравию и Йемен. В том свитке, что тебе передадут, будут описаны меры, которые помогут ему и его людям уцелеть. Остров для этого подходит как нельзя лучше. Но до того, как начнется эпидемия, ему предстоит сделать еще кое-что очень важное… — князь надолго замолчал. Он смотрел куда-то вдаль отсутствующим взглядом и гладил по спинке крепко прижавшуюся дочь.

— Что же? — не выдержал Коста, когда молчание совсем уже затянулось. Ему так хотелось узнать ответ, что даже уничтожающий взгляд Звонимира не помешал ему совершить эту вопиющую бестактность.

— Моему брату предстоит развернуть натиск арабов на восток, — вымолвил, наконец, князь. — Это будет весьма непросто, но я думаю, что это возможно. Если у него получится, это спасет миллионы жизней, а сам он станет несметно богат. Ты скажешь ему вот что…