Владетель

Глава 1. Налога нет

Строчка вернулась в половине восьмого, вместе с серым светом над рекой.

Защита зоны: Сборщики — с рассвета до заката.

Никита досидел, пока на том берегу не проступили крыши, и только тогда встал с крыльца. Ночь прошла пусто. Два раза Рыжая поднимала голову на шорох у сараев, и оба раза это была кошка Любиной сестры, рыжая и наглая, которая собаку не боялась совсем. Серёжа спал ступенькой выше, привалившись к перилам и обняв арбалет. Свою смену он отстоял до трёх, а потом отказался идти в дом и заснул прямо тут. Никита снял куртку и укрыл его.

В углу интерфейса, где раньше висел один таймер Центральной, за ночь набралась стопка новых строк, и все начинались со слова «Владетель». Вчера читать их не было сил. Теперь он открыл верхнюю.

Опора «Заречная». Правила зоны не заданы. Задать?

Под окном шёл короткий список: налог с добычи, вход в зону, изгнание, навыки против людей. Напротив налога стоял ноль, напротив всего остального — «по умолчанию». Что Система имеет в виду под «умолчанием», она не объясняла, и Никита закрыл окно. С такими вещами лучше разбираться после чая.

На кухне чай уже был. Мама стояла у плиты в двух кофтах, одна на другой, а Роза Ахметовна сидела за столом над листом в клетку и что-то писала мелким круглым почерком, отодвигая бумагу на вытянутую руку. Тимур напротив неё ел кашу и читал этот лист вверх ногами.

— Это у вас ведомость какая-то? — спросил Никита.

— Это кто что делает, — сказала мама, не оборачиваясь. — Дрова, вода, посуда, стирка. Мужиков восемь человек, если с Серёгой и стариком снизу, а старика я не считаю, он глухой. Ты садись.

— Мам, я тоже могу дрова рубить, у меня Сила восемнадцать.

— Ты не можешь, у тебя башня. — Мама поставила перед ним миску. — Ты там, Никитушка, командуй сколько хочешь, а тут я. И к плите не лезь, Роза Ахметовна видела, что ты вчера с кастрюлей сделал.

— Я её помыл, между прочим, со всех сторон.

— Ты её поцарапал, — сказала Роза Ахметовна и что-то добавила по-татарски, глядя на внука. Тимур покраснел и уткнулся в кашу. Никита спрашивать не стал: судя по Тимуру, это было про него, и вряд ли лестное.

Катя пришла последней, с мокрыми после умывания волосами. Села рядом с Никитой, положила на стол свой блокнот и открыла на последней исписанной странице. Писать при нём она не стеснялась, и ему всякий раз было неловко на это смотреть.

— «Заречная», девять и одна, первые слова Лёхи, — сказала она вслух, выводя буквы. — Я правильно записала?

— Правильно, можешь даже подчеркнуть.

— Ты их совсем не помнишь? Ни одного слова?

— Помню, что они были и что хорошие. Лёха плохих не говорит.

— Говорю, — сказал Лёха из коридора. Он стоял в дверях с охапкой поленьев, а за ним маячила тётя Галя в старом пальто и с пустым ведром. — Мать вон подтвердит.

— Подтверждаю, — сказала тётя Галя и ушла за водой.

Катя записала и это, мелко, сбоку. Никита сделал вид, что не видит.

— Народу у Опоры сколько? — спросила мама, когда Лёха свалил дрова у печки.

— Вчера было человек тридцать, а сколько сегодня, не знаю, мам. Я там с утра не был.

— Вот и узнай. — Она вытерла руки о полотенце. — Котёл у меня один, а людей у тебя теперь полрайона.

Узнавать пришлось сразу. За ночь по Заречному разошлось, что у рыночной башни появился хозяин, и к восьми утра между пустыми прилавками стояло уже под сотню человек. Палатки, два костра, тележка из «Магнита», доверху набитая одеялами, какой-то мужик с козой на верёвке. Коза жевала картонку с надписью «Рыба свежая». Когда Никита подошёл, разговоры стихли, и он почувствовал, как на него смотрят: над головой у него теперь горело «Владетель», и это было видно за сто метров.

Навстречу вышла крупная женщина лет шестидесяти, в мужском ватнике и вязаной шапке, натянутой на брови. Над ней светилось «Ткаченко Т. И. Уровень 3. Засольщица».

— Тамара Ильинична, — сказала она. — Рыбный ряд, тридцать один год. За нас за всех говорю, раз уж больше никто не хочет. Ты, значит, теперь главный?

— Получается, что я, хотя сам ещё не привык.

— Молодой больно, ну да ладно, старых у нас и так полный ряд. Налог какой будет?

— Никакого не будет.

Тамара Ильинична долго молчала, а потом сказала, что так не бывает.

— У Центральной тоже налога нет, можете сходить проверить.

— У Центральной неизвестно кто сидит. А ты вот он, живой. Тебе с чего жить?

На это он ответа не придумал и потому сказал, что разберётся. Позади Тамары кто-то хмыкнул.

Правила он задавал при всех, стоя у проёма, хотя окно видел только он сам. Налог оставил на нуле. Вход открытый. Изгнание по решению Владетеля, это стояло по умолчанию, и тут он подумал подольше, но трогать не стал. А на строчке «Навыки против людей» долго не нажимал: без этого правила в зоне любой седьмой уровень мог сжечь палатку соседа за лишнее одеяло. Потом нажал.

Применение навыков против людей в зоне «Заречная»: запрещено.

Это окно, судя по лицам, увидели все, кто стоял в зоне. Мужик с козой прочитал его, шевеля губами.

— А кулаками? — спросила Тамара Ильинична.

— Кулаками Система не запрещает. Я запрещаю, но меня тут одного на всех не хватит. И ещё. — Никита показал на длинный навес в конце рядов, где раньше продавали картошку. — Дрова все туда. Кто нарубил, тот кладёт, кому холодно, тот берёт. Без записи.

— Растащат, — сказала Тамара Ильинична.

— Может, и растащат, тогда и посмотрим, кто.

Потом спросили про Сборщиков. Спросил парень в спортивном костюме, который стоял поодаль и ближе не подходил: правда ли, что Сборщики ходят по ночам, и правда ли, что позавчера одного такого в бараке на Речной убили. Слухи в Заречном бегали быстрее газели.

— Правда, — сказал Никита. — От тварей Разломов зона защищает полностью, а от Сборщиков только днём. Ночью сидите по домам и без нужды не высовывайтесь. Они ходят не за всеми.

— А за кем тогда ходят? — спросил парень, так и не подойдя ближе.

— За нами в основном, так что к бараку на Речной ночью лучше не подходить.

Он хотел, чтобы это прозвучало шуткой, но вокруг шагнули назад, все разом и не сговариваясь, и между ним и людьми осталось метра два пустого асфальта. Тамара Ильинична оглядела этот асфальт и громко сказала, что кто боится, может идти к Гусеву, там налог десять процентов, а от Сборщиков тоже не спасают. Шутку про налог оценили больше.

Не все. Когда люди начали расходиться по палаткам, к Никите подошёл мужик лет сорока, плотный, в чёрной форменной куртке с надписью «ОХРАНА» на спине, только буквы кто-то закрасил маркером, и вышло не очень. Над ним горело «Жорин Г. Уровень 9. Сторож».

— Георгий, — сказал он и протянул руку. — Я тут на рынке ночным был восемь лет, до всего этого. Ты не обижайся, Владетель, я по делу. Налога у тебя нет, это я понял. А охрана у тебя будет? Тут ночью народ по рядам ходит, у Тамары вчера мешок соли унесли. Я бы взял человек пять, ребята есть, с первого ряда, нормальные. Ночью по рядам с фонарями, днём спим. А ты нам за это долю. Небольшую. С каждой добычи, что люди с Разломов несут, процентов пять. Это не налог, это за работу.

— Это налог, Георгий, только собирать его будешь ты.

— Ну, можно и так сказать. — Жорин не обиделся. — А можно сказать, что у Гусева порядок, а у тебя пока сто человек и мешок соли. Я к тебе первому пришёл, заметь. Мог бы сразу через мост.

Никита сказал, что подумает, и Жорин кивнул и ушёл к своим, к первому ряду, где у костра сидели пятеро мужиков и смотрели в их сторону. Никита подумал, что надо будет запомнить, кто там сидит, и через минуту уже забыл, потому что его догнала Тамара Ильинична.

— Бочки мне нужны, — сказала она без предисловий. — Дубовые, или хоть пластиковые, литров на сто. Река до ледостава ещё неделю будет открытая, рыба идёт, а я её солить не могу, мне не в чем. Соль у меня есть, полмешка осталось, который не унесли. Если сейчас не засолить, зимой жрать будем снег.

— Спросите у Тимура. Он из чего хочешь сделает, хоть из ведра, хоть из газели, если Серёга отвернётся.

— У мальчишки в очках? — Тамара Ильинична поджала губы. — Я у мальчишки просить не буду. Ты Владетель, ты и проси. — Она подумала. — Рыбу потом на всех. И на твою мать тоже. Скажи ему так.

Бочки Тимур сделал к вечеру, четыре, из пластиковых баков из-под воды, которые нашлись в подсобке рыбного павильона. Тамара Ильинична осмотрела каждую, постучала по днищу костяшкой и сказала, что одна будет течь. Тимур покраснел и сказал, что не будет.

Бойко появился ближе к полудню, в той же дублёнке на голое тело, только теперь поверх был обмотан шарф. Над ним горело «Бойко Р. Уровень 12. Торговец».

— Друг! — Он взял Никиту за руку двумя руками. — Поздравляю, от души. Налог ноль — это красиво, это люди запомнят. Слушай, я у лавки палатку поставлю, ну, у самого проёма, торговать. Тебе десять процентов, по старой дружбе.

— Налога нет, Бойко, и с тебя тоже не будет.

— С меня тоже? — Бойко подумал. — Слушай, ты странный Владетель. Но ты мне нравишься. — Он понизил голос. — А у Гусева, между прочим, вчера двоих из зоны выставили, за десять процентов, не заплатили. Один к ночи вернулся, просился обратно, так Кабан его за ворот и за черту. Ты со своим нулём осторожней, друг. Люди считать умеют, и Гусев тоже.

Палатку Бойко поставил в тот же час, у самого проёма, и до вечера оттуда было слышно его «друг». Лавка у «Заречной» была та же, что и до вчерашнего дня, только теперь Никита видел её изнутри, весь список целиком, длинный, с ценами, которые менял не он. Владетелю она не давала ни скидки, ни доли, и это его почему-то развеселило. Кристаллов у него было двести сорок с мелочью, всё, что осталось после «Набата», подвала и поглощения корней. Книги навыков стояли внизу списка, отдельно. Он пролистал их и остановился.

Книга навыка: «Тихий шаг» (обычная). Цена: 900 кристаллов.

В той жизни «Тихий шаг» пришёл к нему сам, на тридцать каком-то уровне, вместе с веткой Следопыта, и пять лет он ходил с ним так, что его не слышали даже собаки. Девятьсот кристаллов — это было четыре Ядра Кочегара. Никита ещё постоял над этой цифрой, закрыл список и купил шесть малых зелий и два мотка стальной проволоки, про которую ещё вечером спрашивал Тимур. Осталось сто пятьдесят.

От проёма Опоры была видна Центральная, белая, над крышами центра. Он не стал на неё смотреть. Вера просила не искать, и пока он честно не искал: просто знал, в какой стороне она стоит, и всё время оказывался к этой стороне лицом.

Под надписью углём у проёма, «ТРИ ОТРЯДА. ВЫШЕЛ ОДИН», появилась ещё одна черта, короткая и косая, проведённая тем же углём. Тамара Ильинична сказала, что вечером её не было, а кто ночью подходил к Опоре, она не видела, потому что спала. Никита постоял над чертой, потрогал её пальцем, и палец стал чёрным. Больше он никого не спрашивал.

До обеда он ходил по зоне. Опору он чувствовал, если не думать о ней специально: полкилометра во все стороны, край, за которым кончалось его и начинался просто Заречный. Барак на Речной стоял у самого края, метрах в двадцати. Внутри этих двадцати метров была кухня с маминым котлом. Если бы его спросили, зачем он брал «Заречную», он бы ответил про лавку и про тварей, но думал он всё время про эти двадцать метров.

Первую драку он увидел в четыре, у навеса с дровами. Двое мужиков тянули одну и ту же охапку: один постарше, жилистый, с седой щетиной, второй совсем молодой, в куртке не по росту. Старший рванул на себя, и над его рукой вспыхнуло и тут же погасло жёлтое, а у обоих перед глазами повисло одно и то же окно.

Применение навыков против людей в зоне «Заречная» запрещено Владетелем.

Старший выругался и ударил молодого кулаком. Пока Никита бежал от проёма, они успели упасть в опилки, подняться и упасть ещё раз. Растащил их Лёха, который как раз шёл к навесу с мотком проволоки для Тимура: поймал одного за ворот, второго за руку и развёл в разные стороны.

— Остыли? — спросил Лёха.

— Он у меня с утра таскает! — Старший сплюнул кровь. — Я рубил, а он жжёт. Я, значит, топором полдня, а он с бабой у костра сидит. Где тут справедливость, Владетель? Ты же у нас главный.

Над ним горело «Мухин В. Уровень 6. Плотник». Молодой молчал и вытирал нос рукавом. Дров под навесом было меньше, чем утром, хотя рубили весь день.

— Сколько у тебя дома людей и рубить ты сам можешь? — спросил он молодого.

— Жена и мать, мать лежит. Рубить могу, топора нет.

Мухин хмыкнул. Никита подумал и сказал, что топор Мухин ему даст до вечера, а дрова тогда будут общие и с его рук тоже. Мухин сказал, что никаких топоров он никому не даст, глянул на Лёху и сказал, что даст, но только до вечера.

— Это сегодня, — сказал Мухин, когда молодой ушёл за топором. — А дальше? Снег ляжет, жрать будет нечего, налога нет, склада нет. Ты с чего их кормить будешь? Я не в обиду, мне интересно.

Никита честно ответил, что не знает. Мухин кивнул и пошёл к своему костру.

Вечером он пересказал это маме. Она слушала, помешивая в котле, и Роза Ахметовна за столом слушала тоже, не поднимая головы от своего листа в клетку. Список на листе стал длиннее вдвое.

— Налога, значит, нет, — сказала мама. — Ну и правильно. — Она постучала половником о край. — Значит, кормить будем с котла. Кто что принесёт из своих Разломов, то и в котёл. Кто ничего не принесёт, тому тоже нальём, только посуду пусть сам моет. Роза Ахметовна, пиши: посуда.

— Мам, их там сто человек, — сказал Никита, пока Роза Ахметовна писала. — Завтра будет двести.

— А в школе было двести с лишним, и ничего, всех накормила. — Мама сняла котёл с огня. — Ты, Никитушка, не мне говори, что сто человек. Ты иди лучше скажи этой своей Тамаре, что завтра с утра она у меня на чистке картошки. Раз она за всех говорит.

Солнце ушло за крыши на том берегу в начале пятого, и строчка про Сборщиков погасла. Первым дежурил Никита. Лёха вышел на крыльцо через час, хотя его очередь была с полуночи, сел рядом и долго крутил в пальцах незажжённую сигарету.

— Владетель, а дежуришь как рядовой, — сказал он наконец.

— У нас налога нет, Лёх, охрану нанимать не на что.

Лёха подумал, хмыкнул и сунул сигарету за ухо.

— Машка сегодня спрашивала, можно ли Рыжую на ночь в дом пустить, — сказал он. — Я говорю: собака на то и собака, чтоб на улице. А она мне: а Кузя? Кузя, говорю, не собака, Кузя пекинес. Обиделась. Легла спать и к стенке отвернулась, со мной не разговаривает.

— И правильно обиделась. Кузя собака, Лёх, я тебе как Владетель официально заявляю. Можешь на меня сослаться, у меня теперь над головой написано.

— Ты Владетель «Заречной», а не собак.

— Это пока. Налога нет, расти мне некуда, буду заведовать собаками. Тоже работа.

Лёха коротко засмеялся, один раз, и замолчал. Посидели. С реки тянуло сыростью, у рынка догорал чей-то костёр.

— Слушай, — сказал Лёха, глядя на пустырь. — Там, в той жизни. Ты Машку видел? При мне?

Никита подумал, прежде чем ответить, потому что тут врать было нельзя совсем. Он сказал, что не видел. Что Лёха про неё рассказывал один раз, на второй год, у костра в подвале: сказал, что у него дочь, сказал, сколько ей лет, и больше ничего. И что он, Никита, тогда не стал спрашивать дальше, потому что у костров про такое не спрашивали.

— Ну и дурак был, что не спрашивал, — сказал Лёха без злости и встал. Уже в дверях обернулся: — Рыжую я пущу. В коридор. Пусть с Кузей сами разбираются, кто из них собака.

Дверь за ним закрылась. Внизу, на первом этаже, дети Любиной сестры спорили, кому сегодня спать с Кузей, и их мать сказала, что Кузя будет спать с ней, а кто ещё раз пикнет, пойдёт спать к деду.

Глава 2. Заборы

Тимур начал утром пятьдесят третьего дня, раньше, чем Тамара Ильинична пришла чистить картошку. Никита вышел на крыльцо и увидел его за сараями: Тимур вбивал в мёрзлую землю обрезок трубы и после каждого удара качал его рукой. На траве рядом лежали оба мотка проволоки, ящик гвоздей и стопка досок от разобранного рыночного прилавка, ещё с ценником.

— Я правильно понимаю, что мы теперь будем жить в огороде? — спросил Никита.

— Это забор. — Тимур ударил ещё раз. — От реки до угла сарая, потом вдоль двора до колонки. Проход один, у колонки, больше никаких.

Доски он прибивал гвоздями наружу, остриями к реке, через каждые три пальца. Никита потрогал одно остриё и убрал руку.

— Забор, значит. С гвоздями наружу, на случай, если к нам полезут соседи за дровами.

— Забор. — Тимур поправил очки и покраснел. — Это не ловушка, я ловушки не делаю. Гребёнка в прошлый раз тоже была забор, только лежачий.

Спорить с ним Никита не стал. На пятьдесят первую ночь Сборщик пришёл со стороны реки, по пустырю, где кроме бурьяна и старой лодки ничего не было, и шёл прямо на кухонное окно. Опора его пропустит: после заката она его не видит. А Тимур, судя по столбам, всё это помнил не хуже.

На кухне вышло хуже, чем с забором. Никита дождался, пока Тамара Ильинична унесёт таз с очистками во двор, и сказал маме, что после заката котёл надо гасить.

— Не будем гасить, — ответила мама, не поднимая головы от лука. — Люди из Разломов затемно приходят, мёрзлые, раненые. Их кто кормить будет, Бойко твой?

— Мам, он придёт за тобой, ты же понимаешь.

— Пусть приходит. В прошлый раз пришёл, и где он теперь? Мешок от него Тимур на свету во дворе вытряхнул. — Она ссыпала лук в кастрюлю и вытерла глаза запястьем. — Я, Никитушка, три года при отце печку не гасила, когда у него спина болела. И тут не погашу.

Роза Ахметовна сказала что-то внуку по-татарски, длинно и сердито, а Тимур, который как раз зашёл за молотком, ответил ей коротко и ушёл обратно.

— Что он вам ответил, Роза Ахметовна? — спросил Никита. — Я по-татарски только «ашарга» знаю, и то от вас, когда к столу зовёте.

— Сказал, что забор будет к вечеру, — ответила Роза Ахметовна. — А я сказала, что если забор не будет к вечеру, я его самого вместо забора поставлю.

В итоге договорились так: котёл горит, а все остальные окна на ту сторону, кроме кухонного, на ночь закрывают фанерой. Сборщик пойдёт на тепло, а дорога к теплу останется одна, через колонку. Никите это не нравилось. Получалось, что мама опять сидит у плиты, а все остальные ждут, кто к ней придёт, и то, что она сама так решила, ничего не меняло.

Болты пришлось искать на стороне. Серёжины Системные болты от Сборщика отскакивали, это все видели ещё в спортзале. Отскочил и болт, который Тимур собрал «Сборкой», а Вериным стрелам, сделанным руками, ничего не мешало. Значит, болты нужны были рукодельные, с ножа, а ножом Тимур работал хуже, чем «Сборкой», и сам это признавал.

Мухин сидел у своего костра на рынке и строгал ложку, а когда Никита протянул ему образец, Серёжин болт, долго вертел его в пальцах и смотрел на свет.

— Болты для арбалета, — повторил он. — Двадцать штук, из сухой берёзы, руками. А навыком чего не хочешь? У меня «Строгание» есть, за минуту десяток сделаю.

— Навыком нельзя. Мне надо, чтобы ты руками, с ножом, медленно и без всякой Системы.

— Чудные вы там, на Речной. — Мухин повертел болт. — А платить чем будешь, Владетель? Налога-то нет, я помню.

— Мама накормит. У неё на всех хватает, даже на тех, кто не просит.

— Это разговор, — Мухин отложил ложку. — Тогда пацана своего мне пришли, пусть оперение клеит, у меня пальцы толстые.

Серёжа просидел у Мухина до сумерек и вернулся с двадцатью двумя болтами в рюкзаке и с пластырем на большом пальце. Первый он испытал во дворе на старой двери от сарая. Болт полетел ниже, чем Системный, и вошёл в доску на два пальца, не дальше. Серёжа выдернул его, осмотрел и сказал, что на десяти метрах попадёт, а на двадцати не обещает.

— На двадцати и не надо, — сказал Лёха. — Он сам подойдёт.

К вечеру забор стоял. Он шёл от реки, огибал сараи и упирался в угол барака, и в нём был один проход, у колонки, шириной в одну дверь. Перед проходом лежала широкая доска, засыпанная листьями. Никита не стал спрашивать, что под листьями. Тимур сам сказал, глядя в сторону, что это просто доска, чтобы в грязь не наступать.

Лёха обошёл забор два раза, по одной стороне и по другой, потрогал столбы, качнул каждый и встал в проходе у колонки, примеряясь. Щит он поставил перед собой, потом убрал, потом опять поставил.

— Я тебе так скажу, — сказал он, когда Никита подошёл. — «Стену» он не видит, «Вызов» не слышит. Я Бастион одиннадцатого уровня, а против него я табуретка. Здоровая, крепкая, но табуретка. Ты мне вот что объясни: мне тогда что делать? Стоять и смотреть, как Тимур гвозди забивает?

— Стоять и не пускать. Щит у тебя Тимуров, с корнями, а корни он чувствует. В бараке ты его корнями к полу прижал, если помнишь.

— Помню. Это щит прижал, а не я.

— Лёх, ты сейчас обижаешься на собственный щит. Я такого даже в той жизни не видел, а я там много чего видел.

Лёха хмыкнул, но щит опустил. Помолчал и сказал, глядя на барак, что Машку он сегодня положил в дальнюю комнату, к матери, и окно там на другую сторону, на дорогу. Если что, мать её в окно подаст, а он внизу поймает. Он это всё продумал ещё днём, пока таскал доски, и теперь рассказывал Никите, чтобы кто-то ещё это знал. Никита сказал, что план хороший. Лёха кивнул и пошёл ужинать.

Дежурили по двое. Никита поставил Серёжу с болтами на угол сарая, откуда проход был виден сбоку, Лёху со щитом у самого прохода, а себя рядом с Лёхой. Алина попросилась тоже. Никита хотел отказать, подумал и разрешил ей стоять на балконе второго этажа: оттуда был виден весь двор, а до земли четыре метра. Катя осталась на кухне с мамой. Тётя Галя молча вынесла на балкон табуретку для Алины и ушла.

До трёх ничего не было. Река шумела у берега, на рынке кто-то долго кашлял у костра и затих. Никита сидел на перевёрнутом ящике, грел руки о кружку и думал о том, что в Заречном сейчас, наверное, сотня таких кухонь, где тоже не погасили печь, только туда Сборщики не ходят.

В начале четвёртого Рыжая встала. Шерсть у неё на загривке поднялась, и она ушла под крыльцо, не залаяв. Через минуту Никита почувствовал запах сухой библиотечной пыли.

Сборщик вышел из тумана над рекой и пошёл по пустырю к бараку, не торопясь и не сворачивая, выше двери, с руками до земли и пустым мешком на плече. Капюшон смотрел на кухонное окно. Никита навёл на него взгляд.

Сборщик. Уровень: недоступно.

Трофей: недоступно.

Он и не надеялся, но проверял каждый раз. У забора он остановился и провёл рукой вдоль досок, и Никита услышал, как гвозди скребут по нему, сухо, с шелестом. Через доски он не полез. Он пошёл вдоль забора направо, к сараям, потом вдоль сараев, и Лёха рядом с Никитой перехватил щит и тихо выдохнул. Тимур строил правильно: Сборщик шёл туда, куда его вёл забор, к колонке.

В проходе он наступил на доску и остановился. Шелест стал громче, и капюшон медленно опустился вниз, к ноге, и тогда с угла сарая щёлкнул Серёжин арбалет. Болт вошёл ему в ладонь и пригвоздил её к стене сарая.

— Лёха!

Лёха шагнул в проход и выставил щит, не «Стену», её Сборщик не замечал, а сам щит, и корни на нём проснулись. Они вытянулись, тонкие, бурые, обвили ему вторую руку от запястья до локтя и потянули к земле. Он дёрнулся. Корни затрещали, но не порвались.

Никита ударил. «Жар топки» раскалил клинок, и клинок вошёл Сборщику в бок на палец, не глубже, а серое по краям раны потемнело и задымилось. Ударил ещё раз и ещё, в одно место. С балкона ударила «Струя», тонкая, в одну нитку, точно в плечо, туда, где мешок, и серое там затлело. Алина била экономно, по секунде, с паузами. Огонь по нему шёл медленно, и всё же он шёл.

Сборщик рванул ногу. Доска поднялась вместе с ней, и он потащил её за собой, шаг, потом ещё. Ладонь с болтом оторвалась от стены сарая, болт треснул. Серёжа выстрелил снова, мимо, в стену, и выругался таким словом, за которое отец в обычный день дал бы ему подзатыльник.

Длинная рука, свободная от корней, поднялась над головой Лёхи и пошла к кухонному окну. За окном стояла мама и мешала в котле. Никита видел её спину, ровную, в двух кофтах. Мама не обернулась.

Тимур выскочил из-за сарая с молотком и горстью гвоздей в зубах. Он упал на колени у ступни Сборщика, приставил гвоздь к доске рядом с ногой, наискось, и ударил. Гвоздь прошёл через край ступни и ушёл в доску, а доска в мёрзлую землю. Второй. Третий. Сборщик остановился, и рука над головой у Лёхи замерла в метре от стекла.

— Руками сделанное держит! — крикнул Тимур, выплюнув последний гвоздь в ладонь. — Он его не видит, гвоздь!

Катя выбежала на крыльцо. Сборщик не бил: он задел Лёху свободной рукой, когда разворачивался к окну, задел мимоходом, и Лёху отбросило к колонке. Катя положила ладони ему на плечо, и плечо засветилось.

Никита ударил в шов между капюшоном и плечами, туда, где у человека шея. «Жар» к этому времени погас, перезарядка десять минут, и он бил голым клинком, без навыков, раз за разом. Серое расходилось медленно, по полсантиметра. Алина сверху била туда же. Тимур, стоя на коленях, загнал в доску четвёртый гвоздь, Серёжа подошёл на пять метров и всадил последний целый болт ему под капюшон.

На двадцатом ударе, а может, на тридцатом, Сборщик начал складываться. Руки у него опустились, он сложился пополам и ещё раз пополам, с бумажным шелестом, и на доске с гвоздями остался лежать серый лист размером с тетрадный. Лист тут же рассыпался пылью. Пустой мешок упал рядом.

Сборщик убит. Опыт получен.

Умение «Владение коротким клинком»: 4.

Полоска опыта у Никиты сдвинулась на палец. Над строчкой опыта, в углу, где висело Наблюдение: усилено, слова мигнули два раза, медленно, и снова стали ровными.

— У меня девятый, — сказала Алина с балкона. — Я не бросила ни одного шара, вы видели?

— Видел. Ты била по секунде, я считал.

— У меня шестой, — сказал Серёжа и повертел в кулаке сломанный болт.

Тимур поднялся с колен, отряхнул штаны и сказал, что у него восьмой ещё с обеда, за забор. Больше ничего не сказал, взял лопату и начал аккуратно, не касаясь руками, переваливать мешок на кусок фанеры.

До рассвета больше никто не пришёл. Когда над рекой посветлело и строчка про Сборщиков вернулась в угол интерфейса, Тимур вынес фанеру с мешком на середину двора, и мешок на свету осел и рассыпался. Пыль ветром унесло к реке. Доску Тимур выдернул из земли и унёс в сарай.

За завтраком Катя ела молча и только под конец сказала, не поднимая головы, что в следующий раз будет дежурить во дворе, а не на кухне. Никита ответил, что она и так дежурила лучше всех: выбежала к Лёхе первой, в тапках, по инею, пока все остальные ещё решали, кто куда бьёт.

— А надо было переобуваться? — Катя положила ложку. — Лёха лежит у колонки, а я в коридоре шнурки завязываю, да?

— Надо было не выбегать вообще. Я тебя на кухню ставил, а не к колонке.

— Ты меня, Ник, ещё в нулевой день из автобуса на мосту переставил, и с тех пор всё переставляешь. — Она снова взялась за ложку. — Так что расстановку свою оставь себе. Я дежурю во дворе. Мам, скажи ему.

Мама сказала, что сначала все доедят кашу, а потом пусть хоть на крыше дежурят, и Катя доела. Никита тоже доел и спорить больше не стал, потому что с кашей и с мамой разом спорить было бесполезно.

В девять пришёл Мухин за оплатой и ел молча, глядя в миску. Потом спросил, сколько ещё нужно болтов. Никита сказал, что сколько успеет, и к вечеру Мухин принёс одиннадцать, два из них кривые.

Глава 3. Генка

Фомин ушёл в старый дом утром пятьдесят пятого дня, за зимними вещами, и через два часа вернулся без вещей. Никита колол дрова у сарая и увидел его у колонки: Фомин стоял с пустым рюкзаком на одном плече и во двор не входил.

— Генка у себя на кухне лежит, — сказал он, когда Никита подошёл. — Я к нему зашёл, а дверь открыта. Он на полу, глаза открытые, и холодный уже, я потрогал.

Поехали втроём, на уазике: Никита, Лёха и Катя, которая сказала, что едет, раньше, чем её спросили. Фомин остался. Он сел на крыльцо и начал перекладывать в рюкзаке что-то, чего там не было.

Старый дом стоял пустой. Дверь их квартиры на пятом кто-то прикрыл и подпёр кирпичом, на третьем у Фоминых висел замок, а на четвёртом дверь Генки была распахнута настежь, и из неё тянуло холодом. В кухне было открыто окно. На подоконнике лежал иней, а поверх инея тонкий слой серой пыли, ровный и тонкий. Никита провёл по нему пальцем и понюхал. Пахло библиотекой.

Генка лежал на спине между столом и плитой, в майке и трениках, одна нога в тапке. Ни крови, ни синяков, ни перевёрнутой мебели. Глаза были открыты и смотрели в потолок, спокойно, без испуга. На столе стояла сковородка с картошкой, нетронутой, и вилка лежала рядом.

Катя опустилась на колени и положила ладони ему на грудь. Руки у неё засветились, свет ушёл в Генку и пропал там, ничего не изменив. Тогда она нахмурилась и попробовала ещё раз, по-другому, и Никита понял, что это «Удержание».

Удержание: цель недоступна.

— Мёртвых я не вижу, Ник, — сказала она наконец, так и не поднявшись с колен. — Совсем, когда лечу, их для меня нет. А его вижу. Только там пусто, никого нет.

Лёха стоял в дверях и в кухню не входил. Никита присел рядом с Катей и закрыл Генке глаза. Веки были холодные и опустились не сразу. Картошка на сковородке была порезана толстыми кружками и с одного края пригорела. Никита нашёл на плите крышку и накрыл сковородку. Зачем, он и сам не понял.

В уазике по дороге назад молчали, пока не выехали на мост. Мост гудел под колёсами, а в середине асфальт заметно проседал, и Никита сбросил скорость.

— Почему он? — спросил Лёха. — У него и печки-то не было. Мать твоя у плиты всю ночь стояла, а Сборщик к ней даже не сунулся, пошёл за реку, к Генке на четвёртый этаж. Чего он там забыл?

— В Ночь Волны в спортзале выжили двести тридцать два человека, — сказал Никита. Он думал об этом с той минуты, как увидел пыль на подоконнике, и придумал только одно, и оно ему не нравилось. — В прошлый раз спортзал прорвали без двадцати три, и легло около тридцати. В этот раз девять. Двадцать один человек живёт сейчас лишний, не по тому, как было. Я их по именам не знаю, я тогда сидел на третьем этаже у лестницы и вниз не спускался. Но Генка весь вечер стоял в зале, у окон, со штангой.

— И Сборщики, значит, знают, кто из них лишний.

— Похоже, знают. И лучше меня. У меня ни имён, ни лиц, одна цифра.

Лёха помолчал, глядя на дорогу, и всё сжимал и разжимал кулак на колене.

— А Машка моя? — спросил он. — Её ты куда пишешь, в лишние или нет? Ты же сам говорил, что в тот раз её не видел.

— Не знаю, Лёх. Честно не знаю. Где она была в тот раз, мне неизвестно, а ты сам не помнишь, потому что тебя того здесь нет.

Лёха ничего не ответил и до самого съезда с моста молчал, только один раз ударил ладонью по приборной панели, не сильно, и бардачок открылся сам собой. Закрывать его Лёха не стал.

Катя на заднем сиденье что-то сказала, но мост загудел громче, и Никита не расслышал. Переспрашивать он не стал.

Генку похоронили к вечеру, под той же берёзой у гаражей, рядом с Валерием Павловичем. Копал Фомин, один, и помогать себе не дал. Серёжа на похороны не пошёл: сидел в бараке на подоконнике с арбалетом на коленях, и Фомин, вернувшись, ничего ему не сказал.

Вечером Фомин сам вышел на крыльцо, где сидел Никита, и сел рядом, на ступеньку ниже. Руки у него были в глине до локтей, отмыть он их не пытался. Долго молчали. С реки тянуло холодом, на рынке за деревьями кто-то рубил дрова, и удары были неровные, с передышками, видно, рубил человек, который этого никогда раньше не делал.

— Он мне удочку был должен, — сказал Фомин. — Летом, ещё до всего, мы на Затон ездили, он свою сломал и мою взял, и тоже сломал. Обещал купить. Я ему каждую неделю напоминал. — Он потёр ладони одну о другую, и глина посыпалась на ступеньку. — Сегодня копаю и думаю: ну всё, Генка, теперь уж точно не купишь. И смешно стало, представляешь. Копаю и смеюсь, как дурак.

Никита не ответил. Фомин посидел ещё и спросил, не поворачиваясь:

— Это из-за тебя его?

Врать Фомину Никита не стал. Он сказал, что не знает точно, но похоже, что да. Что в прошлый раз Генка, скорее всего, не пережил ту ночь в спортзале, а в этот пережил, и теперь за такими, кто пережил, ходят. Что он, Никита, этого не знал, когда ставил шведские стенки на окна, а если бы знал, всё равно бы поставил.

— А Серёжка? — спросил Фомин, не поднимая глаз от своих рук. — Он тоже, выходит, из тех, кто пережил?

— Не знаю, Николай. Правда не знаю.

Фомин кивнул, встал и пошёл в дом. На пороге обернулся.

— Ты Серёжке это не говори, — сказал он. — Он и так на Генку злой был, за топор. А теперь, видишь, и не попрощался. Пусть сам с этим разберётся, без тебя.

Ночью, когда все легли, Никита достал толстую тетрадь. Почти все страницы были исписаны раньше, до нулевого дня, и половина строчек уже ничего ему не говорила: он читал «котельная за школой» и видел только слова. Он открыл чистый разворот в конце и написал сверху: «Кого не должно быть». Потом долго смотрел на эту строчку и начал список.

Первой была Катя. Нулевой день, автобус тридцать восьмой, мост. Второй мама: Раздольное, первая зима, Очаг. Дальше пошло хуже. Валерий Павлович погиб и так, а Маша? Где она была в тот раз, Никита не знал. Фомины, Серёжа? Двадцать один из спортзала, без имён, одной строчкой и цифрой. Алина и трое её одноклассников. Тимур в прошлый раз был жив, но был Механиком, а это, наверное, тоже считается. Лёха тогда дожил до третьего года, значит, Лёхи в списке нет, хотя шрама через бровь у него в этот раз тоже нет, и что из этого следует, Никита не знал. Он дописал «Тимур?» и остановился, потому что за спиной скрипнула половица.

Катя стояла в дверях в его старом свитере, босиком, и смотрела на тетрадь через его плечо. Закрывать он не стал. Он ей обещал не врать, и она это помнила лучше него.

— Я первая, значит, — сказала она.

— По времени первая. Это не очередь, Кать, тут без талончиков.

— А что это тогда? — Катя села рядом на пол, подтянула колени к подбородку и стала читать, шевеля губами. — Мама вторая. Так Сборщик в бараке, выходит, не на суп шёл?

— Не знаю, Кать. Он шёл на кухню, а там в ту ночь были вы обе.

Катя дочитала до «Тимур?» и долго смотрела на вопросительный знак. — Ладно, — сказала она. — Тогда я сплю не у окна, а в коридоре, рядом с тобой, и не спорь. А маме мы скажем?

— Маме я скажу утром, когда она будет с половником. С половником она спокойнее.

— Не скажешь. — Она встала и забрала у него с пола свечу. — Ты ей только скажешь, чтобы окно на кухне закрывала, а она тебя пошлёт. Ладно, я сама скажу. Спи давай, Владетель.

Наутро Никита пошёл к Петру Семёновичу. Магазин на углу Садовой и Лесной стоял с заколоченной витриной, но над дверью висел колокольчик, и он звякнул, когда Никита вошёл. Пётр Семёнович сидел за прилавком в пальто и считал что-то на калькуляторе на солнечной батарее. Над ним горело «Аверин П. С. Уровень 4. Счетовод».

Выслушал он молча, только снял очки и протёр их краем шарфа. Потом сходил в подсобку и вернулся с общей тетрадью в клетку, разбухшей от сырости.

— Ваша мама в школе велела считать, кто сколько съел, чтобы всем хватило, — сказал он. — Я всех и записал, по привычке, по фамилиям. Двести сорок одна строчка. Кого потом не стало, вычеркнул, а кто ушёл, тому галочку поставил. Возьмите, может, пригодится. Я её всё равно уже наизусть помню.

Никита полистал. Фамилии шли столбиком, ровным бухгалтерским почерком, у некоторых в скобках стояло «с ребёнком» или «инвалид». Генка был на четвёртой странице: «Сычёв Г., 4-й эт. над Фомиными».

— Лида против будет, — сказал Пётр Семёнович. — Тут магазин, тут всё. Но я её уговорю. Дочку жалко, знаете, ей одиннадцать, а в двенадцать у неё класс, и тогда уже не Подопечная. — Он помолчал. — У вас там учёт кто-нибудь ведёт? Я видел, у Опоры дрова под навесом лежат просто так, без записи.

— Без записи, — подтвердил Никита. — Это специально.

— Ну, это вы зря, — вежливо сказал Пётр Семёнович и надел очки.

Саня Лопатин отказал. Он жил теперь в гаражах за Товарной, в боксе, где стояла его маршрутка, и Никита нашёл его под машиной, только ноги в Митиных ботинках торчали наружу. Саня выкатился на лежаке, сел и вытер руки ветошью. Митина куртка висела на гвозде у двери, а сам он работал в свитере.

— Я тебе, Никита, за ту ночь по гроб жизни обязан, это ты знай, — сказал он. — Но к тебе не пойду. У тебя Сборщики по двору шастают, я слышал, а у меня в гараже ни одного не было. Ты уж не обижайся, но где ты, там они.

Никита кивнул на куртку на гвозде и спросил, почему Саня в ней не работает: холодно же в боксе.

— Жалко, — сказал Саня. — Митька её берёг. Он её в «Спортмастере» брал, по скидке, три раза ходил мерить, пока скидку не дали, и потом ещё неделю ценник не отрезал, жена его ругала. В ней я по воскресеньям хожу. Ну, когда соображаю, что воскресенье. — Он оглядел свои руки в мазуте. — Тут теперь всё одинаковое, понимаешь, а куртка, она вроде как по воскресеньям.

Никита хотел сказать про Генку, про двадцать один, про список, и понял, что от этого Саня ещё вернее останется в гараже. Сказал только, чтобы на ночь Саня ставил маршрутку к воротам и спал в ней, а не в боксе. Саня пообещал подумать. Из гаража Никита вышел с тем же, с чем пришёл.

К вечеру пятьдесят шестого переехали Аверины с двумя сумками, коробкой консервов и кассовым аппаратом, который Пётр Семёнович отказался оставлять, и ещё одна семья из спортзала, Кравцы, мать с двумя мальчиками. Поселили всех в пустом доме через дорогу от барака, внутри зоны, метрах в сорока от её края. Остальные, кого Никита нашёл по тетради за два дня, остались по домам. Кто-то не открыл дверь, кто-то выслушал и сказал, что подумает, а одна женщина на Лесной сказала через цепочку, что Никиту она в спортзале помнит и за детей своих ему спасибо, но жить рядом с ним не будет.

Ночью Никита дежурил с тетрадью Петра Семёновича на коленях. Он прошёл её всю, от первой страницы до последней, и считал галочки и вычеркнутые строчки. Сходилось не всё. Живых по тетради выходило двести тридцать три, а Система в ту ночь написала двести тридцать два. Никита пересчитал дважды, оба раза вышло одно и то же, и отложил тетрадь до утра.

Глава 4. Депо

Двое с рынка ушли в «Депо» вчера после обеда и не вернулись. Тамара Ильинична сказала об этом утром пятьдесят седьмого дня, ставя на стол таз с картошкой, сказала между делом, и Никита понял, что она нарочно так и рассчитала, чтобы он услышал при всех.

Трещина висела под эстакадой на Товарной, между двумя бетонными опорами, серебристая, в человеческий рост. Под ней на асфальте натекла лужа и замёрзла. Сюда Никита в первый раз пришёл на третьем месяце той жизни, одиннадцатого уровня, с луком из лавки и без единого человека за спиной. Тогда «Депо» открылось позже. Теперь открылось сейчас, и в тетради про это была одна строчка, ещё с нулевого дня: «Товарная, эстакада, Депо, плита».

Разлом «Депо». Рекомендуемый уровень: 12.

— Двенадцать, — сказала Катя. — А у меня одиннадцатый будет, только если повезёт.

— У Системы, как известно, рекомендуемый всегда с запасом, — сказал Никита. — Особенно когда не с запасом.

Катя не засмеялась. Лёха поправил щит на локте, Алина проверила посох, Тимур сунул в карман моток проволоки и стамеску. Серёжа остался на крыльце барака: кто-то должен был сторожить двор, и Никита сказал это так, что спорить Серёжа не стал, хотя очень хотел.

Внутри было депо, большое, кирпичное, с закопчёнными фермами под крышей, с которых свисали цепи. Пять путей уходили в темноту, на двух стояли старые тепловозы, ржавые до бурого, с выбитыми стёклами. Между рельсами чернели смотровые ямы. Пахло мазутом и мокрым железом, а откуда-то из глубины, издалека, шёл звук, ровный и медленный: удар по металлу, тишина, ещё удар.

Первых тварей они встретили у второго тепловоза. Их было четверо, в оранжевых жилетах, которые вросли в кожу, с ломами в руках, и лиц у них не было, только ржавая корка. Ходили они по шпалам, ровно, по одному.

Путеец. Уровень 10.

Лёха принял первого на щит, корни хлестнули путейца по руке, и лом звякнул о бетон. Никита вошёл слева, «Таран», путеец улетел в смотровую яму, и оттуда его достала «Струя» Алины, короткая и прицельная. Второго Никита взял сам, клинком, в шею под ржавчину. Третий достал Лёху ломом по шлему, и Катя тут же положила на него «Перевязку». Четвёртый развернулся и пошёл в темноту, не торопясь, и Никита не стал его догонять.

— Чего он ушёл? — спросил Тимур.

— Не знаю. Может, звать кого-нибудь, а может, у него обед. У путейцев обед строго по расписанию, я в детстве на станции видел.

Тимур присел над убитым путейцем и стал отковыривать стамеской пряжку с жилета и полез к колёсам тепловоза. Никита отошёл к стене, где лежали поваленные стеллажи, и тут Отголосок включился сам.

У дальней ямы, в двадцати метрах, лежал он сам, призрачный, бледный, придавленный по пояс бетонной плитой, и пытался из-под неё вылезти. Рядом валялся лук. Из темноты к призраку шли три твари, и тогда между ними и ним встал кто-то широкоплечий, с золотым щитом, и что-то сказал, не оборачиваясь. Губы шевельнулись. Звука не было, слов тоже не было, было ровное место. Призрак со щитом шагнул вперёд, и картинка погасла.

— Ник, — сказал Лёха у него за спиной. — Ты чего встал?

— Тут ты меня и вытащил. В тот раз. — Никита показал на яму. — Меня плитой придавило, а ты встал вот здесь и стоял, пока я вылезал. Я одного не помню: что ты мне тогда сказал.

Лёха долго смотрел на пустое место у ямы и хмыкнул.

— Раз не помнишь, значит, ничего умного не сказал, — сказал он и пошёл вперёд. — Я умное вообще редко говорю. Мать подтвердит.

Двоих с рынка нашли в конце третьего пути. Один лежал у стрелки с проломленной головой. Второго не было. Был его рюкзак, раскрытый, и банка тушёнки в нём, и длинная полоса на бетоне, к воротам в дальний цех: что-то тащили. Оттуда шёл звук: удар, тишина, удар.

За воротами был поворотный круг, огромный, железный, с рельсами, которые расходились от него в стороны, к стойлам. На круге стоял тепловоз без колёс, а рядом с ним, спиной к ним, Обходчик.

Он был выше Лёхи на две головы и сутулый, в длинной железнодорожной шинели до пят. На голове у него была фуражка путейца, а там, где у человека глаза, торчали две заклёпки, вбитые прямо в лицо. В руке у него был молоток на длинной рукояти, и этим молотком он бил по колесу, которое лежало у его ног, медленно и ровно, а после каждого удара наклонял голову и слушал.

Обходчик. Хозяин Разлома «Депо». Уровень 13.

Трофей: «Простук». Шанс: 19%.

Девятнадцать было неплохо. Под Кочегаром когда-то было меньше.

— Лёха вперёд, — сказал Никита шёпотом. — Алина последняя. Катя за Лёхой.

Обходчик ударил по колесу в последний раз и обернулся на звук его голоса. Обернулся точно, хотя видеть не мог.

Первый удар молотком пришёлся в «Стену». Золотое треснуло сразу, и Лёху сдвинуло на метр по рельсу, хотя он упёрся. Никита ушёл влево, на бетон между путями, и ударил «Тараном» в бок. Обходчик качнулся, устоял, развернулся и ударил туда, где Никита стоял секунду назад: в рельс, и рельс прогнулся.

Алина бросила «Струю» в спину. Обходчик даже не повернулся к ней. Он ударил молотком в рельс у своих ног, и звон побежал по железу во все стороны, по кругу, по путям, и Обходчик наклонил голову. Лёха стоял на рельсе, и следующий удар пришёлся в Лёху, точно, сбоку, мимо щита. Лёха охнул и сел.

— Он по рельсам слушает! — крикнул Тимур от ворот. — Стучит и слушает, кто где стоит! С железа уйдите!

Со всего железа уйти было трудно: рельсы шли от круга во все стороны, и между ними оставались узкие полосы бетона, по полметра. Катя стояла на рельсе. Никита рванул её за руку на бетон, и молоток прошёл там, где она только что была.

Дальше бились на бетоне, между рельсами, по одному шагу. Обходчик стучал, слушал и бил, а если на железе никого не было, бил наугад и промахивался. Лёха вставал на рельс нарочно, когда Обходчик поворачивался к Алине, и принимал удар на щит. Корни на щите почернели и обвисли. Катя лечила его со своей полосы бетона, не сходя с неё, «Кругом», «Перевязкой» и опять «Кругом», и мана у неё таяла быстрее, чем Никита считал.

На второй минуте он ошибся. Отскочил от молотка и наступил на рельс, всего на секунду, но Обходчик уже стучал. Удар пришёлся в тепловоз без колёс у него за спиной. Тепловоз застонал, и с его крыши поехала вниз бетонная плита, которой там лежать было незачем. Никита успел отпрыгнуть наполовину. Плита легла ему на ноги и на поясницу и прижала к рельсам.

Здоровье: 41%.

Он упёрся руками, плита не сдвинулась. Обходчик повернул голову с заклёпками, послушал и пошёл к нему, неторопливо, волоча молоток по бетону.

Лёха встал между ними. — Лежи, не дёргайся, — сказал он через плечо, не оборачиваясь. — Щас достану.

Он поставил «Стену». Молоток ударил в золото, «Стена» лопнула, Лёха отлетел на шаг и снова встал на то же место.

Никита лежал под плитой и смотрел ему в спину. Рельс давил в бедро, от бетона шёл холод, а Обходчик уже поднимал молоток во второй раз.

«Хватка корней», обе цели, обе на Обходчика: руки и молоток. Корни вылезли прямо из бетона, оплели рукоять и запястья, и молоток остановился над головой у Лёхи. Пять секунд. Тимур подскочил к плите с ломом путейца, вогнал его под край и навалился. Плита приподнялась на ладонь, Никита выдернул ноги и откатился.

Три секунды. Обходчик рвал корни. Никита встал, ноги не слушались, и он ударил «Тараном» с места, в грудь, под шинель, и Обходчик упал на спину на поворотный круг. Круг загудел и медленно поехал, вместе с ним и с тепловозом. Никита прыгнул следом и бил клинком в лицо, между заклёпками, раз, другой, пока «Жар» ещё горел. Алина ударила туда же, наконец туда, куда надо. Обходчик дёрнул головой и затих, и молоток выкатился у него из пальцев и звякнул о рельс. Больше никто на этот звук не пришёл.

Обходчик, хозяин Разлома «Депо», убит.

Получен трофей: «Простук» (ослабленный). Удар отмечает слабое место цели на 5 секунд; следующий удар по отметке наносит двойной урон. Перезарядка: 90 секунд.

Ячейки трофеев заполнены. Выберите трофей, который будет утрачен.

Никита сел прямо на поворотный круг, который ещё ехал. «Жар топки», «Таран», «Хватка корней». Таран только что поднял его из-под плиты, а корни остановили молоток над Лёхиной головой. Жар был первым. Кочегар, котельная, пар, четвёртый уровень, Тимур с ожогами на руках. Он выбрал «Жар топки».

Трофей «Жар топки» утрачен.

— Это же который первый был, — сказала Катя, когда он рассказал. Она сидела на рельсе и пила зелье из горлышка. — От Кочегара.

— Он был горячий, но против Сборщиков почти не помогал. А этот против всего, — сказал Никита и сам удивился, что ему жалко. Кочегара жалко не было никогда, а трофея почему-то было.

Катя кивнула и допила зелье. Потом пришли окна про уровни, одно за другим. Лёхе дали двенадцатый, Кате одиннадцатый, Тимуру девятый. Алина сказала, что у неё девятый так и остался, до десятого совсем чуть-чуть, и отвернулась к стене. У Никиты полоска опыта переполнилась и ушла в ноль.

Уровень 15.

Коллекционер: доступен новый навык класса.

«Передача». Передать один трофей союзнику на 10 минут. Союзник получает трофей в том ранге, в котором он у вас. Перезарядка: 1 час.

Два свободных очка он кинул в Ловкость не глядя: ноги после плиты ещё гудели, и ему хотелось только одного, бегать быстрее.

В стойле за кругом стоял сундук, железный, с клеймом МПС на крышке. Внутри оказалось сто восемьдесят кристаллов, три полосы тёмного металла и фонарь, старый, железнодорожный, с красным и зелёным стеклом.

Рессорная сталь (материал) ×3.

Фонарь обходчика (необычный). Свойство: не определено.

Сталь Тимур забрал сразу и прижал к груди, а фонарь вертел долго, открывал и закрывал стёкла, но фонарь не загорелся, и Тимур отдал его Никите. Никита повесил его на рюкзак.

Второго человека с рынка они так и не нашли. Полоса на бетоне кончалась у поворотного круга, и дальше никаких следов не было.

Через шестьдесят секунд Разлом выпустил их на Товарную. Был уже вечер, и у опоры эстакады стоял чёрный внедорожник с работающим мотором. Рядом курил Кабан, в той же кожанке, а с ним ещё двое гусевских, незнакомых.

Кабанов Д. Уровень 15. Боец.

Трещина за их спинами медленно сходилась. Кабан глянул на фонарь у Никиты на рюкзаке.

— «Депо» наше было, — сказал Кабан. — Мы с утра записались.

— Где записались?

— У Константина Андреевича. — Кабан бросил окурок в лужу. — Он Разломы на неделю вперёд расписал, по отрядам. Ты разве не знал? Хотя ты у нас за рекой, тебе не обязательно.

Он сел в машину, двое сели за ним, и внедорожник уехал в сторону Заводской, не включая фар.

До Речной шли пешком, по Товарной, в темноте. Алина шла последней, отстав шагов на десять, и Катя через какое-то время тоже отстала и пошла рядом с ней. Никита слышал их кусками. Алина спросила, бывало ли у Кати так, что руки не идут. Катя сказала, что бывало, в цеху, когда Тимур лежал под корнями: она целую минуту стояла и не могла поднять руки, хотя знала, что надо.

— А потом? — спросила Алина.

— А потом пошли. Сами. Я их не заставляла.

Дальше Никита не слушал. Лёха шёл рядом, со щитом за спиной, и прихрамывал: Обходчик всё-таки достал его в бедро, Катя залечила, но не до конца.

— Слышь, — сказал Лёха. — А в тот раз, под плитой. Ты тоже так ругался?

— Тогда я не ругался. Тогда у меня дыхания не было. Ты на мне одной ногой стоял, пока лук мой из-под плиты доставал.

— Врёшь.

— Вру. Не помню. Но звучит хорошо, можешь Кате продиктовать, пусть запишет как воспоминание.

Лёха засмеялся, громко, на всю Товарную, и где-то во дворе за гаражами залаяла собака. Никита поймал себя на том, что тоже смеётся, и не стал останавливаться.

Глава 5. Лодочная станция

Пятьдесят восьмой день ушёл на овощебазу за Кирпичной. Разлом там был мелкий, рекомендуемый девятый, и внутри оказались одни бесконечные гнилые стеллажи и что-то вроде крыс размером с собаку, а хозяин, Кладовщик, толстый и медленный, умер с третьего «Тарана» и ничего после себя не оставил, кроме ста тридцати кристаллов и запаха прелой капусты, который потом три дня не выветривался из курток. Трофея не выпало. Кате дали двенадцатый, Тимуру ничего, Алина опять не дотянула до десятого самую малость и опять отвернулась к стене. Никита за весь день сдвинулся на треть полоски и сказал маме вечером, что больше в капусту не пойдёт ни за какие кристаллы. Мама сказала, что капусту, между прочим, надо было взять, раз там её столько, и они с Тамарой Ильиничной назавтра сходили бы с мешками. Никита объяснил, что капуста в Разломе была не та. Мама не поверила.

Про лодку Серёжа сказал за завтраком пятьдесят девятого дня, и сказал Кате, а не Никите, поэтому Никита сначала не расслышал. Под утро, в самый туман, по реке шла лодка без мотора, от железнодорожного моста вниз, к лодочной станции, у самого того берега. Гребли тихо, вёсла не плескали. Кто сидел на вёслах, Серёжа не разглядел, видел только, что высокий и в капюшоне.

— А меня почему не разбудил? Я, между прочим, Владетель, мне про лодки положено знать в первую очередь.

— Вы сказали будить, если кто к нам полезет. — Серёжа покраснел до ушей. — А она не к нам, она мимо шла.

«Она» он сказал сам, Никита его за язык не тянул. Катя тоже это услышала, глянула на брата и ничего не сказала. Никита доел кашу и пошёл в сарай к Тимуру.

Весь день он туда не пошёл. Тимур разложил на верстаке в сарае рессорную сталь из «Депо», три тёмные полосы в палец толщиной, и с утра собирался вживить их в Лёхин щит. Никита сказал, что поможет, и Тимур глянул на него поверх очков, но спорить не стал.

Сначала Тимур гнул сталь «Сборкой». Он клал ладонь на полосу, полоса под ладонью шла серыми искрами и медленно, со скрипом, изгибалась по краю щита. Никита подавал ему клещами то одну полосу, то другую и уходить из сарая не собирался. Щит лежал на верстаке корнями вверх, и корни, почерневшие после Обходчика, шевелились, когда к ним подносили железо, и отдёргивались.

— Им не нравится, — сказал Тимур. — Сталь холодная. Они живые, им холодное не нравится.

Первая попытка «Вживления» не вышла. Тимур положил полосу на кромку щита, провёл по ней рукой, искра пробежала, и полоса отскочила от щита и упала на пол, звякнув.

Вживление: материал отторгнут.

Тимур поднял её, осмотрел, снова положил и снова провёл. Отскочила. Тогда он снял очки, протёр их краем свитера, надел и долго смотрел на щит, ничего не делая. Никита ждал. Он знал, что в такие минуты Тимура трогать нельзя, он думает руками, и руки ещё не придумали.

— Их надо согреть, — сказал Тимур наконец. — Корни. Если щит будет тёплый, они пустят. Можно на кухню его, к котлу, на час?

На кухню щит отнёс Никита. Мама сказала, что в её котле щитов ещё не варили, и поставила его на табуретку у плиты, где тепло от очага шло ровнее всего. Через час корни расправились и посветлели, а на одном даже появился тонкий бледный побег. Тимур вживил первую полосу с третьего раза, вторую с первого, а на третьей у него кончилась мана, и он сел на пол сарая, привалившись к верстаку.

«Щит корня»: защита 25 → 29. Кромка усилена.

Умение «Вживление»: 2.

— Третью завтра, — сказал Тимур, не открывая глаз. — Лёхе пока не говорите, пусть сюрприз будет.

Никита сел рядом. Сарай был старый, щелястый, и в щели било солнце, и в солнце висела пыль от стружки. Тимур помолчал и спросил, тоже не открывая глаз, а Катя в той жизни, она тоже была целительница? Никита сказал, что в той жизни Катя никем не была, она погибла в нулевой день, на мосту, в автобусе. Он это Тимуру уже рассказывал, ещё на двадцать восьмой день, но Тимур, видно, тогда пропустил. Тимур открыл глаза и долго смотрел на щит.

— Понятно, — сказал он и встал, отряхивая штаны. — Тогда я вторую полосу переделаю. Она у меня криво легла, я видел.

Вторая полоса легла ровно, Никита проверял. Тимур её всё равно переделал.

Лёха дважды заглядывал в сарай. На второй раз спросил, пойдёт ли Никита, и Никита сказал, что завтра. Лёха спросил, чего завтра-то, когда сегодня сухо, и Никита сделал вид, что не услышал, потому что Тимур как раз попросил подать клещи.

Вечером Катя нашла его на крыльце и села рядом, не спрашивая.

— Лёха говорит, ты завтра пойдёшь, — сказала она. — Лёха говорит, ты то же самое говорил вчера, когда Серёжа про лодку сказал, только тогда завтра было сегодня.

— Лёха у нас теперь календарь.

— Лёха у нас теперь единственный, кто за тобой следит, пока я в коридоре сплю. — Катя подтянула колени. — Ник, это та станция? Где ты тогда?

Он кивнул. Катя долго молчала и сказала наконец, что, если он хочет, она пойдёт с ним, только до забора, а дальше не пойдёт, будет стоять у сетки и ждать, сколько надо. Никита сказал, что спасибо, но не надо. Он хотел ещё что-нибудь сказать в шутку и не стал: Катя бы поняла, что он шутит, чтобы не отвечать, а она этого не любила.

— Тогда иди один, — сказала Катя и встала. — Но иди. Ты два дня на тот берег смотришь, Ник, а берег, между прочим, сам не подойдёт.

Про лодочную станцию в тетради не было ни строчки. Писать про неё не было нужды: он и так помнил её лучше, чем свою квартиру. Эллинги из рифлёного железа, крашенные когда-то в синий, а к пятому году ржавые до бурого. Деревянные мостки на сваях, с которых летом ныряли мальчишки, а зимой ловили плотву. Будка проката с вывеской, где осталось только «ПРОКА». Слип, бетонный, наклонный, уходящий в воду, и перевёрнутая лодка у его верхнего края, за которой удобно встать на колено. Он встал за ней на колено в последнюю ночь пятого года, когда город за спиной уже горел, а Смотритель шёл по набережной, и из колчана одна за другой уходили эпические стрелы, семь штук, все, что были, и ни одна ничего не изменила. В этой жизни он ни разу не ходил в ту сторону дальше железнодорожного моста. Не то чтобы решил не ходить, просто всё время находились дела в другой стороне.

Ночью он не спал. Лежал на полу в коридоре, рядом с Катей, которая сопела в подушку, и слушал реку. Под утро вышел на крыльцо к Лёхе, который дежурил, и сел рядом. Лодки не было, был туман.

Снег пошёл утром шестидесятого дня, первый, мелкий и сухой. Он не таял на досках крыльца, и мама, выглянув во двор, сказала, что рано в этом году, и пошла искать валенки, которых у неё не было. Никита надел куртку и сказал Лёхе у калитки, что к обеду вернётся.

— Если к обеду не будет, иду я, — сказал Лёха. — И Катю беру. И она тебя потом сама, Ник, я заступаться не буду.

Вдоль реки идти было минут сорок. Под железнодорожным мостом он прошёл не останавливаясь. Дальше начинались частные дома с заколоченными окнами, огороды, сараи, потом забор лодочной станции, сетка-рабица, наполовину поваленная. Эллинги были синие, совсем синие, краска только чуть облупилась у ворот. Это почему-то оказалось хуже всего. Он постоял у забора и пошёл дальше.

На мостках сидел рыбак. Старик в ватных штанах и вязаной шапке, с удочкой, на перевёрнутом ведре, и снег ложился ему на плечи. Над ним горело: «Уровень 1. Класс не выбран». Никита и не знал, что так бывает: отказался, значит, выбирать или пропустил свои семьдесят два часа.

— Лодку ищешь? — спросил старик, не оборачиваясь. — Тут ходит одна, по утрам. Без мотора. Я её не трогаю, и она меня не трогает.

— А кто на ней ходит, не разглядели?

— А мне почём знать. Я на поплавок смотрю.

Разлом висел за концом мостков, низко над водой, почти касаясь её, серебристая трещина в два человеческих роста. Вода под ним была темнее, чем вокруг, и не рябила от снега. Никита навёл на неё взгляд.

Разлом «Затон». Рекомендуемый уровень: 28.

Двадцать восемь. Трещину эту он видел ещё на сорок седьмой день, издалека, с того берега, и тогда записал в тетрадь одно слово: «лодочная». Три месяца от сорок седьмого выходило к началу февраля. Он посчитал это и записывать не стал.

Отголосок включился, когда он ступил на слип. Была ночь, и было светло от зарева. За перевёрнутой лодкой на одном колене стоял он сам, седой у виска, в куртке без рукава, и натягивал лук. Стрела ушла, без звука, в Отголоске звука почти никогда не было, и по набережной навстречу ей шло чёрное. Около трёх метров. Огонь в окнах домов вдоль набережной проседал, когда оно проходило мимо. Плащ на нём висел неподвижно, хотя от пожара дул ветер и гнал по слипу пепел. Призрачный Никита выпустил ещё одну стрелу и ещё, стрелы входили в чёрное и пропадали. Последнюю, седьмую, он выпустил почти в упор, когда чёрное уже стояло над ним, и тогда опустил лук.

Смотритель стоял рядом и вниз не смотрел. Из-под края чёрного, там, где у человека была бы рука, виднелся кусок кисти, бледный, с двумя пальцами, согнутыми неправильно, не в ту сторону, в какую сгибаются пальцы. Призрачный Никита начал падать на бок, медленно, и картинка погасла раньше, чем он упал.

Никита обнаружил, что сидит на бетоне слипа, в снегу, и левая ладонь у него раскрыта кверху. Когда-то на ней был шрам от мантикоры, теперь ничего не было, и снег на ладони не таял. Он посидел ещё. Рыбак на мостках не обернулся ни разу, только вытащил пустой крючок, поправил червя и закинул снова.

Лодка лежала под мостками, вытащенная на берег и прикрытая брезентом, присыпанным листьями. Деревянная, старая, просмолённая, с плоским дном. Уключины были обмотаны тряпками, чтобы не скрипели, и вёсла тоже, там, где ложатся в уключину. На корме под лавкой стояла жестяная коробка из-под леденцов. Никита открыл её. Внутри лежали моток лески, катушка суровой нитки и пучок перьев, перевязанный той же ниткой: белые, рыжие, чёрные.

Закрывать коробку он не стал сразу. Под досками на дне стояла вода и успела подёрнуться тонким льдом, больше у кормы, меньше к носу. Корма текла.

Он посидел на борту, взявшись рукой за уключину, и попробовал вспомнить, как они познакомились в первый раз. Где, на каком году, кто кому что сказал. Он помнил персики на крыше, помнил подвал под дождём из Очага, помнил её голос, когда она пела над луком и злилась, что он слышит. А перед этим было ровное место, гладкое, без единой зацепки, и он трогал его, пока не стало противно, и бросил.

Он вырвал из тонкой тетради последний лист и написал карандашом, положив тетрадь на колено: «Корма течёт. Я не ищу, просто мимо шёл. Н.». Перечитал, подумал и ниже приписал «мама» и тут же зачеркнул так, что слова не стало видно, и положил записку в коробку, под перья. Коробку поставил обратно под лавку, брезент натянул, как было, и листья сверху набросал рукой, прикинув, сколько их было.

Когда он поднялся на берег, снег пошёл гуще, и мостки уже побелели. Ведро стояло на прежнем месте, а рядом лежала удочка с леской, уходящей в воду. Рыбака не было. Никита подождал у мостков минуты две, позвал, никто не ответил, и следов на мостках, кроме его собственных, уже не было видно под снегом.

Обратно он шёл быстро и у железнодорожного моста понял, что почти бежит. К обеду он успел. Лёха стоял у калитки со щитом за спиной, и Катя уже была одета.

— Ну? Живой, вижу, — сказал Лёха. — Нашёл чего?

— Лодку нашёл. Её лодка, точно, там её перья. Самой нет, и не будет, похоже, пока сама не захочет.

Катя открыла рот и закрыла. Никита прошёл в дом, на кухню, сел к столу в куртке и так и сидел, пока мама не стянула с него шапку и не поставила перед ним кружку.