Владелица Пустых земель

Глава 1

«Пустые земли прокляты самими богами, - утверждала летопись, которую я держала в руках. – Никто никогда не сможет вырастить на них ни урожай, ни потомство. Даже орки, чьи племена кочуют по степям, обходят стороной Пустые земли. Бесплодие – вот что отличает этот край».

Я провела пальцем по сухой, шершавой странице, и пыльца веков осела на подушечке. Кожа на кончике пальца стала серой, будто я прикоснулась к пеплу давно потухшего костра. Летопись пахла плесенью, сухим клеем и чем-то ещё, отдалённо напоминающим полынь, — тот самый горький привкус, что витал в воздухе за стенами дома. Запах был густым, осязаемым, он оседал на языке и нёбе, смешиваясь с пылью, что поднималась от страниц каждый раз, когда я переворачивала их. Кожаный переплёт, потрескавшийся от времени, лежал на моих коленях тяжестью давно ушедших лет, и я чувствовала, как сквозь ткань платья проникает его холод — плотный, неподвижный, словно сама земля за окнами. «Пустые земли прокляты самими богами», — прочитала я вновь, и где-то в груди шевельнулось не то чтобы принятие, а скорее тихое удивление. Голос внутри меня, тот, что читал эти строки, был ровным, спокойным, будто я говорила о погоде или о том, что хлеб сегодня вышел черствым.

Тридцать пять лет земной жизни, а теперь — один год здесь. Всего двенадцать месяцев, а казалось — целая вечность. Я помнила свой первый день на этой земле: солнце было чужим, не таким ярким, и небо казалось слишком низким, почти давящим, как потолок в тесной комнате. Помню, как смотрела на свои ладони и удивлялась, что они не изменились — те же линии, те же ногти, коротко остриженные, — хотя всё вокруг стало другим. И за этот год я успела убедиться: боги, если они вообще существуют, действительно обошли этот край стороной. Земля под ногами была сухой, рассыпчатой, она не держала влагу, не родила ничего зелёного, и даже сорняки здесь росли чахлыми, бледными, будто стесняясь своего существования. Но почему-то это не пугало. Только настораживало, как настораживает непривычная тишина после городского шума — когда уши ещё ловят эхо несуществующих звуков, а в груди разрастается пустота, которую нужно чем-то заполнить.

Страница мелко задрожала в моих пальцах, когда снизу донёсся звук — тяжёлый, глухой удар, а следом басовитое, с хрипотцой, ворчание Грисса. Древесина подо мной отозвалась на этот звук лёгкой вибрацией, и я ощутила её подошвами ног. Я закрыла фолиант, оставив на его обложке влажный след от ладони — отпечаток пальцев, который начал медленно высыхать, съёживаясь и исчезая, как утренний туман, — и поднялась. Старое кресло, в котором я провела последние три часа, жалобно скрипнуло — рассохшееся дерево жаловалось на каждый мой вздох, и я слышала, как его ножки царапают пол, оставляя невидимые следы на досках, истёртых сотнями лет. Я ещё не привыкла к этому звуку. За год он так и не стал родным — каждая жалоба дерева казалась мне чужой речью, которую я учила, но не выучила до конца. Пол под ногами был холодным, даже сквозь плотные шерстяные носки, связанные Ариссой ещё месяц назад, когда я впервые пожаловалась на озноб. Она сидела вечерами у очага с двумя спицами и клубком тёмно-серой шерсти, и её пальцы, короткие и сильные, двигались с удивительной лёгкостью, будто они не принадлежали гномке, привыкшей к молоту и наковальне, а были частью какого-то иного существа, рождённого для мягкого. Носки были грубоватыми, с крупной вязкой, но они держали тепло так, как не могла ни одна земная вещь, — будто в каждую петлю Арисса вплетала частицу огня, который горел у неё в груди.

Доски — широкие, тёмные, с выщербленными краями — лежали неровно, с заметными зазорами, в которые пробивался слабый свет из комнаты внизу, и я видела сквозь эти щели движущиеся тени от очага. Древесина была старой, почти чёрной от времени, с глубокими продольными трещинами, расходящимися по волокнам, как паутина. На некоторых досках я замечала следы прежних обитателей: вмятины от кованых сапог, круглые отметины от тяжёлой мебели, тёмные пятна, которые могли быть чем угодно — от пролитого вина до засохшей крови, въевшейся в поры дерева за десятилетия. Поверхность была шершавой, местами неровной, будто доски не строгали никогда, а только обтесали грубо топором, и я чувствовала эту текстуру подошвами, даже через плотную вязку носков. Некоторые участки пола казались влажными на ощупь — не от воды, а от той сырости, что поднималась из земли сквозь фундамент, оставляя на дереве тёмные разводы, похожие на карты неведомых земель. Носки впитывали эту влагу, и к вечеру они становились тяжелее, прохладнее, и я замечала, как от ног поднимается едва заметный запах сырой древесины и земли — тот же запах, что витал в подвале, куда я спускалась всего раз и больше не решалась заходить.

Доски поскрипывали, и я уже выучила их голоса: третий от двери всегда оседал, если наступить с пятки, и тогда звук был низким, жалобным, почти живым; а крайний у стены издавал протяжный вой, когда я проходила мимо, — долгий, тонкий, похожий на стон, который я слышала в степи по ночам. Маленькое знание, которое давало мне иллюзию контроля над этим чужим миром, но каждый раз, когда я ступала на четвёртую доску, я замирала на мгновение, проверяя, не обманула ли меня память, и каждый раз она оказывалась права.

Спускаясь по крутой, скрипучей лестнице, я слышала, как внизу возились мои товарищи. Лестница была узкой, с высокими ступенями, вырезанными из цельного бревна, и на каждой из них я насчитывала по семь глубоких выбоин — следы от сапог тех, кто спускался здесь задолго до меня; когда я ступала, моя нога проваливалась в эти углубления, не до конца, но достаточно, чтобы чувствовать чужое присутствие в каждой доске. Перила, грубо отёсанные и неровные, дрожали под моей ладонью, передавая вибрацию от шагов, и я чувствовала, как они отзываются в костях запястья мелкой, почти незаметной дрожью.

Запахи ударили в нос одновременно: сырая, чуть болотистая шерсть тролля — она пахла мокрой землёй и прелыми листьями, и этот запах всегда оседал на языке густым, влажным комом, который я ощущала ещё несколько минут после того, как оказывалась рядом с Гриссом; тёплый металл гномьего доспеха — кованое железо с медными вставками, нагретое телом Ариссы, и в этом запахе я слышала что-то домашнее, уютное, как звон молота о наковальню, доносившийся из кузницы её отца, о которой она рассказывала по вечерам; и — тонкая, почти неуловимая нота — кровь. Свежая, терпкая, с металлическим привкусом, который я распознала бы среди тысячи других, потому что он всегда появлялся, когда охотники возвращались с добычей, и каждый раз я задерживала дыхание на мгновение, позволяя этому запаху осесть в лёгких, прежде чем привыкнуть к нему.

Кровь пахла оленем — молодым, лесным, я различала этот оттенок после того, как Грисс однажды объяснил мне, что кровь степного кабана тяжелее, с дымным привкусом, а лесного оленя — слаще, с ноткой осенних яблок. Я замерла на нижней ступеньке, вглядываясь в полумрак первой комнаты. Свет из очага падал на пол неровным оранжевым кругом, и я видела, как его отблески танцуют на стенах, высвечивая трещины в штукатурке и тёмные пятна, оставленные временем и сыростью. Сердце билось быстрее обычного — за год я так и не научилась спокойно встречать охотников. Каждый раз думала: а вдруг не вернутся? Вдруг останутся там, в степи или в лесу? Эта мысль поднималась во мне, как холодная вода из глубокого колодца, и я не могла её прогнать, даже когда видела их силу, их опыт, их уверенность в каждом жесте. В такие мгновения я чувствовала тяжесть в груди, которая мешала дышать полной грудью, и только когда мои глаза находили их обоих, целых и невредимых, эта тяжесть начинала медленно таять, оставляя после себя тупую, ноющую пустоту, к которой я ещё не привыкла.

Грисс стоял у самого порога, снимая с плеча тушку молодого оленя. Порог был каменным, тёмно-серым, и от него тянуло холодом, который я ощущала даже на расстоянии; на камне я заметила тёмные полосы — следы крови от предыдущих охот, которые въелись в породы и не смывались ни дождём, ни временем. Зелёная кожа Грисса, покрытая мелкими, как старая кора, наростами, блестела от пота, и на левом плече, где ремень копья натёр кожу, я заметила светлую полосу — шрам, о котором он рассказывал только раз, в первую нашу охоту вместе. Тогда я чуть не расплакалась от страха, увидев, как он разрывает кабана голыми руками. Я помнила тот день до мельчайших подробностей: как кричал кабан, как земля под ногами дрожала от их борьбы, и как Грисс потом сидел на траве, тяжело дыша, и на его ладонях была кровь — чужая, но я всё равно боялась, что он ранен. Теперь я просто смотрела, и внутри разрасталось тёплое чувство — доверие? Или усталая благодарность? Я не могла отделить одно от другого, и в груди становилось тесно от этих двух чувств, переплетённых так плотно, что я переставала различать их края.

Тролль тяжело дышал — я видела, как вздымаются его широкие, могучие плечи под грубой кожаной безрукавке, застёгнутой на медные пряжки. Пряжки были тёмными от времени, с выбитым на них узором — три волнистые линии и точка, — и я знала, что это клеймо мастера из горного клана, того самого, что выковал эту безрукавку для Грисса сорок лет назад, о чём он упомянул однажды, когда мы чинили порванный шов. Он поймал мой взгляд и коротко кивнул, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что у меня на миг отпустило напряжение в плечах. Его жёсткие чёрные волосы, собранные в низкий хвост, растрепались, и несколько прядей прилипли к высокому, скошенному лбу, а из-под них выступали тупые, чуть выступающие роговые наросты — признак возраста, как я поняла из его редких рассказов. Эти наросты были тёмно-серыми, почти чёрными, с гладкой, отполированной временем поверхностью, и я заметила, что на правом из них появилась новая царапина — тонкая, светлая, будто кто-то провёл по нему остриём ножа, — и я задумалась, где он успел её получить, но не стала спрашивать, потому что знала: Грисс расскажет сам, если сочтёт нужным.

— Мы принесли, — пробасил он, и его голос, низкий и рокочущий, всегда напоминал мне далёкий гром, который катится по степи, но с мягкой, почти отеческой нотой. Слова выходили из его груди с усилием, будто он выталкивал их из глубины лёгких, и я слышала, как вместе с ними вырывается воздух — тёплый, влажный, смешанный с запахом усталости и ещё чем-то горьким, что я не могла определить. — Маловато, но на два дня хватит.

Арисса, стоявшая рядом, фыркнула и принялась расстёгивать кожаный пояс с множеством тусклых медных пряжек. Её коренастая фигура казалась почти квадратной в тени, падающей от единственного масляного светильника, что висел над очагом, и я видела, как её силуэт отбрасывает короткую, плотную тень, которая почти не двигалась, когда она шевелилась, — такая же приземистая и устойчивая, как сама гномка. Гномка была ниже меня на голову, но в её руках чувствовалась такая сила, что она могла одним ударом сломать рога взрослому оленю — я видела это своими глазами, и тогда у меня перехватило дыхание. Я помнила, как её кулак, сжатый в тёмной перчатке с металлическими вставками, обрушился на рога, и раздался сухой, звонкий треск, будто ломалась старая ветка, только громче и глубже, и олень рухнул, даже не успев взреветь. Её густые, пепельно-рыжие волосы были заплетены в тугую косу, и на висках я заметила седину — тонкие серебристые нити, которые она не скрывала и не красила, потому что, как она говорила, седина — это карта, которую каждый носит на своей голове, и стыдиться её так же глупо, как стыдиться своего имени; а короткая, аккуратно подстриженная бородка — в три тонкие косички с медными бусинами на концах: традиция её рода, как она объясняла в один из вечеров, когда мы сидели у огня и я слушала, раскрыв рот. Бусины были старыми, с потускневшей поверхностью, и на каждой я различала едва заметный узор — переплетённые круги, символ клана, который, по её словам, насчитывал уже семьсот лет и сохранился даже после того, как их горы пали под натиском северных племён. Сейчас бусины звенели при каждом её движении, и этот сухой перезвон смешивался с её ворчанием — незлым, скорее привычным, как скрип половиц или шум ветра за окном, и я уже научилась различать оттенки этого ворчания: когда она сердита по-настоящему, звук становится выше и резче, а сейчас он был низким, ровным, почти усталым.

— Лесник поставил новую ловушку, — сказала Арисса, снимая через голову перевязь с топором. Топор был тяжёлым, с широким лезвием, на котором я заметила свежие зазубрины, и когда она положила его на стол, деревянная столешница глухо охнула, и по её поверхности побежали мелкие трещинки, которые я видела только под определённым углом, когда свет падал на них сбоку. — На западной тропе, у старого дуба. Магическая, на разрыв. Мы едва ушли, хорошо, что Грисс почуял запах настойки, которой её пропитали. Пришлось обходить через болото. Полдня крюку.

Она говорила так, будто речь шла о дожде или ветре, — без гнева, без обиды. Только усталость, глубокая и липкая, стояла в её жёлтых, как янтарь, глазах, и я заметила тёмные круги под ними — синеватые, почти фиолетовые, с тонкой сетью мелких морщинок, расходящихся от внешних уголков глаз, будто лучи старой звезды. Её лицо, обычно румяное и живое, сейчас казалось бледнее обычного, и я видела, как на скулах проступили розовые пятна — следы ветра, который бил ей в лицо всё время, пока они шли через степь. Арисса перевела дух и опустилась на табурет у очага, протягивая к тлеющим углям свои короткие, но крепкие руки, покрытые сетью мелких морщин и мозолей. Её пальцы слегка дрожали — от холода, от напряжения, от долгого пути, и я заметила, как под ногтями забилась тёмная земля, та самая, которая въедается в кожу и не отмывается потом.

Арисса сидела прямо, но плечи её были опущены, и в том, как она держала спину, чувствовалась не обычная гномья выправка, а скорее привычка не показывать слабость, даже когда силы оставляли её. Я подошла ближе и молча подвинула к ней кружку с тёплой водой — травяной настой, который я заварила ещё утром, когда Грисс и Арисса только ушли на охоту, и который всё это время стоял на краю очага, впитывая жар углей и сохраняя своё тепло. Кружка была глиняной, толстостенной, с неровным краем, и на её боку я видела трещину, заклеенную смолой, — память о том, как Арисса уронила её в прошлом месяце и долго ругалась на свою неловкость. Она благодарно кивнула, и этот простой жест сделал меня почти счастливой — я чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и тихое, похожее на свет, который зажигается в груди, когда ты понимаешь, что нужен кому-то.

Я подошла к столу, провела ладонью по его шершавой, залитой воском поверхности. Воск был старым, потрескавшимся, и под пальцами я чувствовала неровности, впадинки и бугорки, которые оставили доски, прежде чем мы их покрыли, — некоторые из них были глубокими, как старые раны, другие — мелкими, похожими на паутину. Стол был грубо сколочен из досок, которые мы нашли в заброшенной сторожке на краю леса, — я помнила тот день, когда мы вчетвером тащили их через степь, обливаясь потом, и как мои ладони покрылись волдырями от жёстких краёв, и как Грисс потом натирал их мазью, которую Арисса приготовила из жира и коры, и я сидела, не шевелясь, пока он втирал её в кожу, и его пальцы, грубые и тёплые, двигались осторожно, будто я была хрупкой вещью, которую он боялся разбить. На столе всегда лежала скатерть — выцветшая, с вышитыми эльфийскими рунами, которые, как уверял Миранель, должны привлекать удачу. Миранель говорил это с лёгкой улыбкой, но я знала, что он верил в каждое слово, потому что его пальцы, когда он касался этой скатерти, становились мягче, почти благоговейными. Скатерть была синей, с серебряными нитями, которые вышивали неведомые руки много лет назад, и под моими пальцами я чувствовала их рельеф — гладкие, холодные стежки, которые не нагревались даже от тепла комнаты.

Эти нити напоминали мне вечернее небо над моим старым городом, тем, что остался на Земле: звёзды, проступающие сквозь синеву, и тишину, которая спускалась на улицы вместе с сумерками. За год я так и не привыкла к тому, что его больше нет, но эта скатерть — маленький якорь, который не давал мне уплыть, и я часто задерживала на ней взгляд, когда мне становилось слишком тоскливо, находила в узорах знакомые линии и позволяла себе на мгновение поверить, что я всё ещё там, в той жизни, которая теперь казалась сном.

— Потомство, — тихо сказала я, обводя взглядом комнату.

Голос мой звучал ровно, и я сама удивилась тому, как спокойно я произнесла это слово, будто оно не имело веса. Свет очага падал на стены, и я видела, как тени от нашей мебели — табуретов, стола, полок с горшками — ложатся неровными пятнами, создавая карту, которую я уже научилась читать: вот длинная тень от стойки с оружием, вот круглая от котла, висящего над огнём, и мои глаза перебирали эти формы, успокаиваясь на знакомых очертаниях. Я обвела взглядом каждый угол: тёмный проём кладовой, где на полках стояли глиняные горшки с засоленным мясом, пучки сухих трав, которые висели под потолком и покачивались от сквозняка, даже когда окна были закрыты, и старый ковёр на полу — вытертый, с дырами, но всё ещё тёплый.

Грисс поднял на меня глаза — большие, тёмно-карие, почти чёрные, с вертикальным зрачком, который сузился, когда он вглядывался в моё лицо. В них светилось спокойное любопытство, без насмешки, и я почувствовала, что могу говорить дальше.

— Летопись, — пояснила я, кивнув в сторону лестницы. — «Никогда не сможет вырастить ни урожай, ни потомство». Я здесь всего год, но я уже заметила: мои волосы не секутся, кожа не сохнет, хотя мы живем впроголодь и спим на жёстких лавках. Мои ладони, которые раньше трескались на морозе, оставались гладкими даже после того, как я помогала колоть дрова — и я помню, как смотрела на них по ночам, при свете свечи, удивляясь, что они не выглядят так, как должны были бы выглядеть руки женщины, которая живёт в этом мире уже целый год. На Земле в мои тридцать пять я бы уже чувствовала спину после такой жизни — каждый вечер, ложась спать, я бы ощущала тупую, ноющую боль в пояснице, которая напоминала бы мне о возрасте и о том, что тело не вечно. А здесь — ничего. Только лёгкая усталость, которая уходила после нескольких часов сна, и я просыпалась с чувством свежести, которого не помнила уже много лет. Я старею медленнее. Может быть, поэтому они ошибаются. Или это не проклятие вовсе.

Арисса хмыкнула, отпивая настой, и её пальцы на мгновение замерли на горячей кружке — я видела, как они сжались, когда горячая глина обожгла подушечки, но она не отдёрнула руки, только прищурилась, давая коже привыкнуть к жару. Пар от настоя поднимался над кружкой густым, белым облаком, оседал на её бровях, на пепельно-рыжих волосках, которые от влаги потемнели и стали почти медными, превратив её лицо в маску старого, уставшего воина, согревающегося у огня. Её пальцы, испещрённые сетью мелких белых шрамов — следов от работы с металлом, от ножей, от случайных ударов молотом, — слегка дрожали, и я заметила, как на суставах проступили красные пятна, там, где кожа была самой тонкой и чувствительной.

— Ты слишком много читаешь, человечка, — сказала она беззлобно, и её голос, чуть более высокий, чем у Грисса, но всё же с хрипотцой, звучал тепло. В её голосе не было осуждения, только усталая, привычная забота, та, что приходит после долгих лет жизни, когда ты уже перестаёшь удивляться чужим странностям и принимаешь их как часть мира, как дождь или снег. — Книги делают людей уязвимыми. Они начинают искать смысл там, где есть только земля и ветер. Но ты здесь всего год. Подожди пять, и, может быть, ты перестанешь искать.

Я улыбнулась. Уголки губ дрогнули, и я почувствовала, как улыбка теплеет, касаясь щёк, разглаживая те мелкие морщинки, которые появились у меня за последние месяцы — вокруг глаз и на лбу, от частого прищура, когда я смотрела в степь, где солнце било прямо в лицо, и не было ни деревьев, ни тени, чтобы укрыться. Арисса была права — книги часто становились моим убежищем, особенно в первые месяцы, когда я просыпалась по ночам и не понимала, где нахожусь. Тогда я садилась на постели, прижимая ладони к груди, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, и воздух вокруг казался чужим и тяжёлым, и только когда мои пальцы находили на тумбочке томик летописи, я начинала дышать ровнее. Я перелистывала страницы, не читая, просто чувствуя их под пальцами, вдыхая запах старой бумаги и клея, и это помогало мне вспомнить, что я жива, что я здесь, что мои руки — это мои руки, и что мир не рухнул. Но за этот год я научилась не прятаться в них, а находить в словах опору — теперь я открывала летопись не для того, чтобы убежать, а чтобы найти в ней что-то, что могло бы объяснить мне этот мир, его законы, его странности, его тихую, упрямую жестокость и такую же тихую красоту.

Я перевела взгляд на оленя, лежащего на широкой лавке возле двери. Лавка была старой, с обломанным краем, и доски её были тёмными от времени и от крови, которую мы смывали, но она въедалась в дерево, оставляя на нём разводы, похожие на карты неведомых земель. Его шкура была серой, с серебристым подшёрстком — я видела, как он переливается в свете очага, когда я подошла ближе, — и на шее виднелась глубокая рана, нанесённая копьём Грисса. Края раны были ровными, почти хирургическими, и я подумала о том, сколько раз его рука проделывала этот путь, чтобы двигаться так уверенно, без колебаний. Кровь уже начала темнеть, сворачиваться, становясь густой и вязкой, и по комнате разливался горьковатый запах железа и влажной шерсти — тот запах, который я уже научилась узнавать за год, но который каждый раз по-новому оседал в носу, смешиваясь с дымом от очага и сухим ароматом трав на стенах. В животе заурчало — голодно и требовательно, и звук этот прозвучал в тишине комнаты так отчётливо, что я почувствовала, как на щеках загорается румянец смущения. Я ещё не привыкла к этому чувству, к тому, что оно становится спутником почти каждый день, к тому, что пустой желудок напоминает о себе не просто тихо, а настойчиво, заставляя мысли крутиться вокруг еды, когда я пытаюсь думать о другом.

— Сегодня я сделаю похлёбку с кореньями, — сказала я, подходя к очагу, и голос мой прозвучал увереннее, чем я ожидала. Огонь в очаге трепетал, и я видела, как его отблески ложатся на мои руки, делая их золотистыми, почти прозрачными, и на мгновение мне показалось, что я вижу сквозь собственную кожу тени моих костей. — У нас осталось немного сушёного лука и три горсти овсяной крупы. Я проверила запас сегодня утром, когда вы ушли, — я перебирала мешки, и крупа была старой, но ещё годной, и лук пах так же, как и в тот день, когда мы сушили его осенью, — Этого хватит, чтобы растянуть мясо на три дня, если добавить болотной травы. Она горькая, но терпимая. Я уже пробовала её в прошлом месяце, когда мы остались без припасов и я набрала её у старого болота, там, где земля была мягкой и пахла тиной, — и тогда я долго вымачивала её в трёх водах, прежде чем добавить в котёл, но горечь осталась, тонкая и настойчивая, как память.

Грисс одобрительно качнул своей массивной головой и начал разделывать тушу. Его большие, с тремя суставами, пальцы двигались с удивительной лёгкостью — я залюбовалась на мгновение, как он умел сочетать грубую силу и почти ювелирную осторожность. Я видела, как нож в его руке, казавшийся в его ладони игрушечным, скользил вдоль позвоночника, отделяя мясо от кости, и как его пальцы, покрытые твёрдой, как кора, кожей, не сжимали рукоять, а держали её почти невесомо, будто он боялся повредить ткань. Шкура отошла единым пластом, почти без звука — только тихий, влажный шелест, когда нож отделял её от мышц, — и я увидела розоватое, ещё тёплое мясо, которое парило в прохладном воздухе комнаты, выделяя тонкую струйку пара, поднимавшуюся к потолку и таявшую в тенях. Запах свежей крови ударил в ноздри — густой, металлический, с ноткой сладости, которую я всегда чувствовала только в первые мгновения после того, как вскрывали тушу, — и я почувствовала, как рот наполняется слюной. Стыдливо отвернулась, чтобы никто не заметил, как я сглотнула, как мои губы сжались, чтобы сдержать это неприличное, животное желание, но Арисса тихо хмыкнула и подмигнула мне. Гномка видела всё, но никогда не осуждала — я знала этот взгляд, и в нём не было насмешки, только понимание.

Я взяла большой нож, подаренный мне эльфом, и начала резать лук. Лезвие было тонким, почти невесомым — я чувствовала его баланс в своей ладони, как будто он был продолжением моей руки, лёгким и послушным, — и каждый раз, когда я брала его в руки, я чувствовала тепло — не физическое, а то странное чувство, будто Миранель оставил частичку своей души в этом металле. Рукоять была выточена из светлого дерева, гладкого и тёплого, с тонкой резьбой, которую я узнавала под пальцами: переплетающиеся линии, напоминающие листья, и в центре — крошечный цветок с пятью лепестками, символ его дома, как он объяснил мне в тот день, когда протянул нож и сказал: "Тебе нужен острый нож, маленькая. Твои руки не созданы для тупого железа". Я помню, как его длинные пальцы, бледные и почти прозрачные, легли поверх моих, показывая, как правильно держать рукоять, и его голос, тихий и певучий, звучал как музыка, которую я слышала только во сне. Лук пах резко, горько, и слёзы защипали глаза — они навернулись внезапно, и я моргнула, чувствуя, как влага стекает по щекам, оставляя на коже тонкие дорожки, которые тут же высыхали от тепла очага, но оставляли после себя ощущение солёной свежести. Я не стала их вытирать. Пусть текут — это были слёзы не от слабости, а от той простой человеческой радости, что я могу делать привычное дело: резать, мешать, солить, чувствовать под пальцами шершавую кожицу лука, слышать, как нож входит в твёрдую мякоть с глухим, сочным звуком, видеть, как прозрачные кольца разъезжаются по доске и я укладываю их в горшок, где уже дымится вода, брошенная на угли. За год это стало моим ритуалом, моей маленькой победой над бесплодной землёй — каждый раз, когда я опускала руки в муку или чистила коренья, я чувствовала, что не просто существую в этом мире, а живу в нём, оставляю свои следы, как оставляли их те, кто жил здесь до меня.

— Где остальные? — спросила я, не оборачиваясь, чтобы голос не дрогнул. Я смотрела на свои руки, на ломтики лука, которые ложились на доску, и чувствовала, как воздух в комнате становится гуще, когда я нарушила тишину своим вопросом.

— Миранель пошёл к роднику, — ответил Грисс, и его низкий голос разливался по комнате, как гул старого колокола, глубокий и ровный, касаясь стен и задерживаясь в углах, там, где свет не доставал. — Сказал, что хочет проверить, не отравили ли его дроу. Опять ему кажется, что в воде кислинка. — Он помолчал, и я услышала, как его нож остановился, потом снова заскользил по мясу, и звук был мягким, почти бархатным. — Горгулья на крыше, как всегда. Говорит, что чует движение со стороны степи. А оборотень… — он пожал плечами, и я услышала, как хрустнули его суставы, словно сухие ветки под ногой, — хруст был сухим, отрывистым, и я вздрогнула от этого звука, хотя знала, что для него это обычное движение, как для меня — потянуться или зевнуть. — Келл ушёл в лес ещё на рассвете. Сказал, что хочет побыть один. Может, к ночи вернётся.

Я кивнула, хотя он не мог меня видеть — я стояла к нему спиной, и руки мои продолжали двигаться, резать лук, складывать его в горшок, и я слышала, как вода начинает закипать, пуская по поверхности мелкие, дрожащие пузырьки. Келл часто уходил, и я уже знала, что вопросы здесь неуместны. Его шаги я слышала только тогда, когда он хотел, чтобы его слышали, и его глаза, жёлтые и внимательные, всегда смотрели куда-то вдаль, туда, куда я не могла заглянуть. За год я поняла главное: каждый из нас носит в себе свой груз, и границы между нами существуют не для того, чтобы их нарушать, а чтобы уважать. Я чувствовала эти границы как невидимые линии, которые мы все держим в своём сознании, и когда я подходила слишком близко, кто-то из них отступал на шаг, и я училась улавливать этот отступ, не обижаясь, а понимая, потому что сама носила свою границу внутри, там, где лежали воспоминания о доме, которого больше не было, и о людях, которых я никогда не увижу.

Арисса тихо запела — старую гномью песню о горах, что лежат под землёй, о золотых жилах и вечной темноте. Её голос был невысоким и чуть хриплым, но в нём чувствовалась такая глубокая нежность, что у меня сжалось горло — я почувствовала, как мышцы шеи напряглись, и комок поднялся откуда-то из груди, тёплый и колючий, застревая где-то в основании языка. Песня лилась медленно, и я слышала, как в каждом слове дрожит древняя боль, смешанная с гордостью, как вода смешивается с маслом, не сливаясь до конца, а оставаясь рядом. Я помню, как в первый раз услышала эту песню — тогда я сидела в углу и плакала от тоски по дому, сжимая ладони в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и как слёзы текут по лицу, смешиваясь с пылью, которая оседала на ресницах. Тогда Арисса сидела напротив меня и смотрела куда-то сквозь стену, её пальцы лежали на коленях неподвижно, и я видела, как её губы двигались, но звук доходил до меня словно сквозь толщу воды. Теперь я слушала и ощущала, как тоска превращается в тихую, спокойную печаль, которая не давит, а просто присутствует рядом, как тёплый свет лампы, оставляющий за собой длинные тени, но не пугающий, а успокаивающий.

Грисс, закончив с разделкой, вытер руки о тряпицу и подошёл к очагу. Тряпица была старой, серой, с выцветшими краями, и на ней остались тёмные, влажные следы, которые быстро впитались в ткань, оставляя разводы, похожие на карту неизведанной земли. Я почувствовала, как рядом со мной встала огромная тень — я видела, как она упала на пол, на доски, на горшок с похлёбкой, закрывая собой свет, и на мгновение в комнате стало темнее, но это не давило, а, наоборот, создавало ощущение защищённости, как если бы я стояла у подножия старого дуба в бурю, когда ветер ломает ветки вокруг, но ты знаешь, что ствол выдержит. Я чувствовала тепло его тела, которое исходило от него волнами, и этот жар смешивался с жаром очага, создавая вокруг нас двоих маленькое, уютное пространство, где я могла дышать ровно. Он молча протянул мне горсть сухих трав — чабреца и дикого укропа, которые мы сушили ещё прошлым летом, до моего появления здесь, — и я видела, как они лежат на его широкой ладони, тёмно-зелёные, почти серые, с мелкими, крошащимися листочками, которые ломались от одного прикосновения. Я взяла их, и мои пальцы на мгновение коснулись его кожи — она была шершавой и сухой, как кора старого дерева, но тёплой, и я ощутила под подушечками, как она нагрелась от его тела, будто он сам был живым очагом. Пахло степью и солнцем — я вдохнула этот аромат глубоко, и он наполнил мои лёгкие теплом, смешанным с горчинкой сухой земли и ещё чем-то сладковатым, неуловимым, что я не могла назвать, но узнавала каждый раз, когда открывала мешок с травами.

— Пустые земли, — тихо сказала я, помешивая в горшке нарезанное мясо и коренья. Деревянная ложка скрежетала о чугунные стенки, и я чувствовала этот звук кончиками пальцев, которые сжимали рукоятку, — скрежет был низким, настойчивым, он проходил сквозь руку и поднимался к локтю, заставляя мышцы плеча слегка напрягаться. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом лука и трав, и я видела, как он поднимается вверх, к тёмным балкам, и там рассеивается, оставляя на дереве капли влаги, которые начинали поблёскивать в свете очага, как роса на паутине. — Прокляты богами. Бесплодие… Но у нас есть очаг. Я смотрела на пламя, на то, как оно лижет чугунные стенки, оставляя на них тёмные следы, и слышала, как дрова трещат, разбрасывая искры, которые взлетали вверх и гасли, не долетев до трубы. Мы есть друг у друга.

Мой голос стал мягче, и я почувствовала, как он теряет свою прежнюю напряжённость, становясь глубже, ровнее, как разговор с собой. Есть книги, которые пахнут старым деревом. И я здесь всего год, но я уже чувствую, что это — не бесплодие. Это просто другая жизнь.

Грисс повернул ко мне голову, и я увидела улыбку на его широком, с выступающими скулами лице. Его скулы были острыми, почти режущими, и под кожей, когда он улыбался, проступали твёрдые линии мышц, которые двигались медленно, будто он не привык растягивать их в эту редкую, непривычную гримасу. Улыбка была редкой, этой улыбкой, и оттого ценной, как первый подснежник среди вечной мерзлоты — она появилась не сразу, а пробивалась сквозь грубые черты его лица медленно, уголками губ, потом разглаживая морщины вокруг глаз, и наконец осветляя всё лицо тёплым, почти детским светом, который я видела так редко, что каждый раз он заставлял моё сердце биться чуть быстрее. Его тёмные глаза на мгновение потеплели — я видела, как в их глубине, в той тёмной, почти чёрной бездне, зажглась мягкая искра, похожая на отражение дальнего огня, и эта искра сделала его взгляд человечнее, ближе, будто он на секунду снял с себя тяжёлую маску, которую носил всегда, — и он положил свою тяжёлую ладонь на моё плечо — легко, почти невесомо, чтобы не причинить боли. Я чувствовала, как его пальцы, широкие и твёрдые, легли на мою ключицу, и их тяжесть была ощутимой, но мягкой, как если бы на плечо опустился сухой лист, только тёплый и живой, и я ощутила, как от его кожи исходит сухое, живое тепло, которое просачивалось сквозь ткань рубахи и оседало на коже, разливаясь по плечу и спускаясь вниз, к лопатке, согревая то место, где обычно скапливалась усталость, и внутри меня разлилось что-то похожее на покой — глубокий, тихий, как вода в старом колодце, который не тревожили много лет.

— Ты странная, человечка, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни жалости, только ровное, как степной ветер, принятие. Его слова прозвучали низко, почти шёпотом, и я слышала, как они вибрируют в его груди, проходя через связки и выходя наружу тёплым, чуть хриплым звуком, который оседал в воздухе и держался там, не рассеиваясь, как дым над костром. — Но я рад, что ты здесь. Даже если прошёл всего год.

Я опустила глаза в горшок, чтобы скрыть влагу на ресницах — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, тёплые и солёные, и как они собираются в уголках, готовые скатиться по щекам, и я моргнула, чтобы удержать их, глядя на тёмную поверхность похлёбки, на пузырьки, которые поднимались со дна и лопались, оставляя на поверхности маслянистые круги. За окном ветер гнал по степи сухую траву — я слышала, как она шуршит, ударяясь о стены дома, и как стебли, ломаясь, издают сухой, ломкий звук, похожий на треск старой бумаги, и где-то далеко кричала ночная птица — её голос был тонким, пронзительным, он разрезал тишину степи, как нож, и затихал, оставляя после себя пустоту, которая заполнялась шумом ветра. Я не знала её имени, как не знала имён многих здешних существ — я слышала их голоса по ночам, видела их тени на горизонте, но никогда не спрашивала, потому что знала, что некоторые имена не предназначены для того, чтобы их произносили вслух. Но здесь, в маленьком доме, пахло мясом и луком — запах был густым, насыщенным, он оседал на языке и нёбе, смешиваясь с дымом очага и сухими травами, которые висели под потолком, — дымился очаг, и я чувствовала, как старые доски пола согреваются под ногами, отдавая тепло моим ступням, и это тепло поднималось выше, к коленям, к животу, согревая меня изнутри. Год — это мало. Но этого года хватило, чтобы понять: проклятие — это не земля. Проклятие — это одиночество. А у нас его не было.

Глава 2

Я смотрю на свои руки — они всё ещё помнят ту жизнь. Тонкие пальцы, которые когда-то перебирали бумаги, пробивали накладные, нажимали кнопки старого факса — я вижу их сейчас перед собой, и в свете очага они кажутся чужими, будто принадлежат другой женщине, той, что осталась на Земле, в той жизни, которая теперь снится мне по ночам, как чужой, давно просмотренный фильм. На Земле меня звали Красавина Анна Валерьевна. Я чувствую это имя на языке, когда произношу его про себя, — оно звучит чётко, официально, как подпись на документе, и в нём нет тепла, только буквы, выстроенные в строгом порядке. Друзья называли меня Аннушкой — ласково, с той лёгкой снисходительностью, которую дарят только те, кто знает тебя ещё со студенческой скамьи, кто помнит, как ты боялась выступать на семинарах и краснела, когда тебя вызывали к доске, и чей смех звучал в коридорах университета, смешиваясь с запахом мела и старой бумаги.

Родня… родни у меня не было. Родители погибли в автокатастрофе, когда мне исполнилось двадцать. Я помню тот день: серое утро, когда небо было низким и тяжёлым, как мокрая вата, и воздух пах бензином и мокрым асфальтом; звонок из больницы, который разорвал тишину квартиры резким, пронзительным звуком, и я помню, как мои пальцы, дрожа, сжимали трубку, и голос на том конце был ровным, безжалостным, как приговор; и потом — бесконечная, выбеленная тишина квартиры, которая вдруг стала слишком большой, слишком пустой, и я слышала, как тикают часы на стене, и каждый удар маятника отдавался в груди тупой, ноющей болью. Других родственников я не знала — бабушки и дедушки умерли раньше, когда я была ещё ребёнком, и я помнила их лица только на старых фотографиях, где они стояли в саду, и их улыбки были размытыми и далёкими, — и с тех пор слово «дом» для меня значило просто четыре стены, где можно переночевать, где есть кровать и стол, и где тишина не пугала, потому что я уже привыкла к ней.

Я жила в режиме «работа-дом-работа». Каждое утро я просыпалась в одно и то же время, пила остывший чай из старой кружки с трещиной на ободке, собирала сумку, проверяя, на месте ли ключи и телефон, и выходила на улицу, в серый, шумный город. Этот треугольник стал моей вселенной, и я не пыталась разорвать его — в нём было что-то успокаивающее, предсказуемое, как движение стрелок по циферблату, и я знала, что в каждом углу этого треугольника меня ждёт одно и то же, и это знание давало мне иллюзию контроля, пусть и хрупкого. Дожив до тридцати пяти лет, я так и не встретила того мужчину, который пришёлся бы по сердцу, — я помню их лица, смутные, как отражения в мутной воде, и их голоса, которые стирались из памяти через несколько недель, оставляя только лёгкое, почти незаметное сожаление. Были короткие романы — весенние, как лужи после дождя: они кажутся яркими, но быстро высыхают, оставляя на асфальте только тёмные, влажные пятна, которые исчезают под солнцем уже через час. Были вечера в кафе, где я сидела напротив улыбчивых, но чужих лиц, и чувствовала, как между нами течёт пустота, как вода течёт между пальцами, и я смотрела на них, слушала их голоса, и внутри меня разрасталась тихая, спокойная уверенность, что это не моё, что я жду чего-то другого, чего-то, чему даже не могла дать имя. Я перестала искать.

Детей тоже не имелось — мысль о них приходила редко и уходила быстро, как тень облака, пробегающая по полю, оставляя после себя только свет, который тут же сменялся привычной серостью. И потому, возвращаясь в пустую квартиру, я мысленно называла себя старой девой — без горечи, просто констатируя факт, как констатируют погоду за окном, когда смотришь на дождь и думаешь: «Сегодня сыро» — не больше, не меньше. И отдавалась вся работе, как отдаются привычному, понятному ритуалу, в котором нет места неожиданностям и страхам, только повторяющиеся действия, которые успокаивают и дают чувство завершённости.

Работала я обычным офисным клерком, «подай-принеси», в небольшой фирме, занимавшейся поставками канцтоваров в магазины города. Наш офис находился на третьем этаже старого здания. Я сидела на открытом пространстве, за столом, заваленном папками с накладными, и каждый день пересчитывала позиции: ручки, карандаши, бумага для принтеров, скрепки — я помню их названия, помню, как они лежали на полках склада, ровными рядами, как солдаты перед строем, и каждый раз, когда я открывала очередную папку, мои пальцы находили знакомые корочки документов, и я чувствовала, как подушечки привычно скользят по шершавой бумаге. Пахло офисной пылью — она поднималась каждый раз, когда я перелистывала страницы, оседая на язычке и нёбе сухим, горьковатым налётом, — кофе из пластикового автомата, который был кисловатым, с привкусом горелого зерна, и тем особенным, сухим теплом, которое исходит от копировальной техники, когда она работает долго и непрерывно, нагревая воздух вокруг. Мои коллеги — две женщины и мужчина, все старше меня, все с семьями, — иногда шутили, что я живу на работе, и я слышала их смех, лёгкий и беззлобный, и видела их улыбки, за которыми угадывалась снисходительная жалость, смешанная с любопытством. Я улыбалась и не спорила — я знала, что они правы, и в этом знании не было боли, только усталое принятие.

Дома меня ждал только старый, продавленный диван, на котором я читала по вечерам, уткнувшись в книгу, и чувствовала, как пружины впиваются в спину, оставляя на коже красные следы; выцветший плед, который помнил мамины руки — я помню, как она вязала его, когда я была маленькой, и как её пальцы двигались быстро и уверенно, создавая узор из тёплых, шерстяных нитей, — и стопка книг у кровати — те, что я начинала, но редко дочитывала, потому что между страницами я часто засыпала, и утром находила их на полу, раскрытыми на той же странице, где остановилась накануне.

Каждое утро я выходила из подъезда в одно и то же время, когда дворники ещё сметали прошлогоднюю листву — я слышала, как их мётлы шуршат по мокрому асфальту, оставляя за собой влажные полосы, и видела, как листья, прилипая к земле, собираются в небольшие кучи, тёмные и блестящие от утренней росы. Запах мокрого асфальта — тяжёлый, с ноткой битума и остывшей ночной сырости — поднимался от земли и оседал на одежде, смешиваясь с запахом кофе и выхлопных газов; гул троллейбусов, которые проезжали по улице с мерным, электрическим шумом, и их дуги искрили на проводах; торопливые лица прохожих — я видела их каждый день, но не запоминала, они сливались в серый, текучий поток, как вода в реке, и я была частью этого потока, двигалась вместе с ним, не пытаясь выбиться из русла, — всё это было настолько привычным, что я перестала замечать.

Я покупала кофе в ларьке у метро — маленьком, железном, с облупившейся краской и продавщицей, которая всегда улыбалась одной и той же усталой улыбкой, протягивая мне стаканчик, — брала горячий стаканчик, прижимала к ладоням, чувствуя, как тепло проникает сквозь картон и согревает замёрзшие пальцы, и пока ехала в переполненном вагоне, прижатая к чужим плечам и сумкам, я смотрела на отражение в тёмном стекле: женщина с убранными в небрежный пучок волосами, из которого выбивались тонкие, седые пряди, которых я не замечала при дневном свете, в простом пальто, с уставшим, но добрым лицом, и под глазами у неё залегли тени, которые я уже не пыталась скрывать.

Иногда я ловила себя на мысли, что эта женщина — не я. Что есть где-то другая Анна, которая путешествует, любит, смеётся без повода, у которой в квартире пахнет свежей выпечкой и цветами, и которая не боится пустоты, потому что её жизнь наполнена до краёв. Но мысли уходили, как уходит дым от остывшего кофе, оставляя на дне стаканчика только горький осадок, который я выплёскивала в урну перед входом в офис.

Два раза в месяц, по выходным, я встречалась с университетскими подругами, — Леной и Катей, — уже семейными, с детьми, с бесконечными рассказами о мужьях, которые не выносят мусор, и о том, как сыновья наконец выучили таблицу умножения. Лена была высокой, с короткой стрижкой и всегда чуть взволнованным голосом, она говорила быстро, перескакивая с темы на тему, и часто смотрела на часы, боясь опоздать к ужину; Катя, наоборот, была спокойной и рассудительной, с мягкой улыбкой и тёплыми, карими глазами, она слушала больше, чем говорила, и иногда я видела, как она смотрит на меня с той лёгкой жалостью, которую я давно научилась не замечать. Мы сидели в маленькой кондитерской на окраине города — там всегда пахло ванилью и свежим хлебом, а на витрине стояли пирожные с кремовыми розами и шоколадной глазурью, — я заказывала чёрный чай с лимоном, они — пирожные и латте, и я слушала, как их ложки звенят о фарфоровые тарелки, как они смеются над своими же историями и как за окном проезжают машины, и их фары на мгновение освещают столик, оставляя на скатерти жёлтые, мимолётные пятна. Я слушала их жалобы, внимательно, с искренним участием, и в то же время где-то внутри ощущала лёгкое, почти бесплотное облегчение: мне не приходилось беспокоиться о чужих носках, о школьных собраниях, о том, что ужин остыл и его придётся подогревать, потому что муж задержался на работе. Моя жизнь была тихой, предсказуемой, и в этой предсказуемости была своя, почти забытая, красота — я чувствовала её в вечернем свете настольной лампы, в тишине, которая окутывала меня, когда я возвращалась домой, и в том, что никто не ждал от меня подвигов и изменений.

А потом я возвращалась в свою двухкомнатную квартиру, доставшуюся от родителей. Квартира на пятом этаже хрущёвки — я помнила каждый пролёт лестницы, каждую выбоину на ступенях, и как пахло в подъезде: сыростью, кошачьей мятой и старым деревом, — с узкой кухней, где на подоконнике всегда стояла герань — я поливала её, потому что мама любила цветы, и когда я подходила к окну, я видела, как её листья, зелёные и мясистые, тянутся к свету, и как на подоконнике остаются влажные круги от горшка, которые я вытирала каждый вечер. В гостиной висели выцветшие обои в мелкий цветочек — я помнила, как мама выбирала их в магазине, долго водила пальцем по рулонам, и как мы клеили их вместе, и на моих ладонях оставался клей, который не отмывался несколько дней, — и я не переклеивала их уже много лет, потому что боялась, что вместе с ними исчезнут последние следы той жизни, которая была до меня, до моей тишины и одиночества. Каждый вечер я включала настольную лампу на стареньком письменном столе — абажур был зелёным, с потёртостями по краям, и свет от него падал мягко, создавая вокруг меня маленький, безопасный круг, — садилась в кресло, поджимала ноги, чувствуя, как ткань платья натягивается на коленях, и читала. Иногда — книги по истории, иногда — детективы, иногда просто листала журналы с рецептами, которые никогда не готовила, потому что готовить для одной себя казалось бессмысленным, и я смотрела на глянцевые фотографии пирогов и запечённого мяса, как на картинки из другого мира.

За окном шумел город — я слышала его гул, приглушённый стёклами, далёкий и ровный, как шум моря, — но в моей комнате было тихо. Только тикали часы на стене — мамины, с кукушкой, которая уже два года не вылетала, потому что я боялась её сломать окончательно, и их тиканье стало для меня ритмом, по которому я измеряла время, и когда я ложилась спать, я слышала, как секундная стрелка движется по циферблату, и этот звук успокаивал меня, как голос старого друга, который всегда рядом.

Я засыпала под светом уличного фонаря, который пробивался сквозь неплотные шторы — его жёлтый, ровный свет ложился на стену полосой, которая медленно двигалась по обоям, когда ветер качал ветки деревьев за окном, и я следила за этим движением, пока веки не становились тяжёлыми, а мысли начинали путаться, теряя связь с реальностью. В такие минуты я часто думала о том, что, наверное, есть какой-то другой путь — я видела его перед собой, как тропинку, уходящую в туман, и знала, что она существует, что кто-то по ней идёт, и что у тех, кто идёт, жизнь звучит иначе, полнее, с голосами и смехом, которые не затихают до утра. Что жизнь могла быть иной — громкой, запутанной, тёплой, с запахом свежего хлеба на кухне и с чьими-то руками, которые обнимали бы меня, когда я возвращалась домой. Но эти мысли были похожи на дальний свет маяка: я видела его, мерцающий на горизонте, тёплый и зовущий, но не знала, как плыть к нему, потому что вода вокруг была тёмной и глубокой, а у меня не было ни карты, ни компаса, ни даже лодки. И потому я просто продолжала жить — тихо, аккуратно, стараясь не оставлять следов, потому что боялась, что если оставлю, то никто их не заметит, и они исчезнут, как исчезают следы на мокром песке, смытые следующей волной. Потому что в моём мире не было никого, кто бы их заметил.

А потом, однажды, возвращаясь вечером с работы, я оступилась. Это случилось на лестнице, ведущей к моему подъезду — ступенька, которую я перешагивала сотни раз, и каждый раз моя нога находила её край с уверенностью привычки, но в тот вечер она вдруг показалась выше, словно кто-то приподнял её на несколько миллиметров, и моя нога, обутая в осенние ботинки с протёртой подошвой, соскользнула, и я почувствовала, как теряю равновесие, как мои руки взлетают вверх, пытаясь найти опору, и как пакеты в них тяжелеют, вырываясь из пальцев. Я взмахнула руками, чувствуя, как воздух обтекает мои ладони, и мир перевернулся — я видела, как небо и земля поменялись местами, как жёлтый свет фонаря метнулся в сторону, и как ступеньки, серая бетонная лестница, с которой я упала, начала приближаться с пугающей быстротой. Помню резкий удар затылком о бетонный край — я услышала его скорее, чем почувствовала, глухой, сухой звук, который отдался в висках, и вспышку белого света, ослепительную, как взрыв, а затем — глухую, ватную тишину, в которой не было ни боли, ни холода, ни даже страха, только странное, текучее ощущение, будто моё тело растворилось в воздухе, оставив только сознание, которое парило где-то высоко, наблюдая за собой со стороны. Только чувство падения, бесконечное и мягкое, будто я проваливалась сквозь облака, и они обнимали меня, влажные и прохладные, и я не чувствовала тяжести, не чувствовала времени, только движение вниз, которое было одновременно движением вверх, как в странном, тягучем сне.

Я очнулась на траве. Не на асфальте, не на холодном бетоне, и не на мокрой земле у подъезда — на траве, которая пахла иначе, чем та, что растёт у моего подъезда, и этот запах ударил в ноздри сразу, как только я сделала первый вдох. В этом запахе было что-то пряное, почти сладкое, с примесью сухих степных трав и далёкой воды, и я чувствовала, как он оседает на языке, горьковатый и свежий одновременно, как ветер, который дует с бескрайних равнин, не зная преград. Я лежала на спине, чувствуя, как трава касается моего затылка и щёк, влажная и прохладная, и как её стебли щекочут шею, когда ветер шевелит их, и надо мной раскинулось небо — не московское серое вечернее небо, с редкими звёздами, которые едва проглядывали сквозь городскую дымку, а глубокое, фиолетово-синее, с россыпью таких ярких звёзд, что они казались живыми и дышащими, и я видела, как они мерцают, пульсируют, словно у них есть свои сердца, которые бьются в такт с моим. В ушах звенела тишина — не городской гул, не шум машин, который я привыкла слышать даже ночью, и не звук лифта, который поднимался и опускался в моём подъезде, — а настоящая, первозданная тишина, которую нарушали только стрекот каких-то насекомых, похожий на перезвон маленьких колокольчиков, и шелест ветра в высокой, по пояс, траве, и я слышала, как он несётся над степью, сгибая стебли и заставляя их шептаться друг с другом, создавая ту самую песню, которую я никогда не слышала на Земле.

Я лежала и смотрела в это чужое небо, чувствуя, как под пальцами перебираю мокрые от росы травинки, гладкие и упругие, и как роса оседает на коже, оставляя холодные дорожки, которые тут же высыхали от тепла моего тела. Рядом, в траве, валялись мои вещи — два плотных полиэтиленовых пакета с продуктами, которые я купила в супермаркете за час до того, как упасть, и я видела, как их белая поверхность поблёскивает в свете звёзд, и как на них осела роса, собираясь в крупные капли, которые скатывались по складкам и падали на землю. Обычные продукты: буханка чёрного хлеба в целлофане — я чувствовала её запах, тёплый, дрожжевой, который пробивался сквозь упаковку; упаковка куриных бёдер, плотная и холодная, с красной наклейкой и ценой, которую я запомнила, стоя у прилавка; четыре яйца в пластиковом лотке, которые я проверила, перевернув лоток, чтобы убедиться, что они не треснули; пакет гречневой крупы, рассыпчатый и шуршащий; банка томатной пасты, тяжёлая и круглая, с металлической крышкой, на которой я видела отражение звёзд; пара огурцов, покрытых мелкими пупырышками, которые я помнила на ощупь; пучок зелени — укроп и петрушка, — который лежал отдельно, завёрнутый в бумажное полотенце; сыр в вакуумной упаковке, жёлтый и плотный, с ровным краем; и пол-литра молока в тетрапаке, который я купила на завтра, потому что закончилось. Всё это лежало в траве, влажное от росы, и светилось в звёздном свете какими-то нереально яркими, чуждыми этому миру красками, будто я принесла с собой кусочек другой вселенной, которая не должна была оказаться здесь.

Я медленно села, и голова закружилась. Не от удара — от того, что я не узнавала ничего вокруг. Я провела ладонью по лбу, чувствуя, как кожа под пальцами прохладная и влажная от росы, и как мышцы шеи напрягаются, удерживая голову, которая казалась слишком тяжёлой, будто наполненной свинцом. Впереди, в двадцати шагах, стоял дом. Я различала его в звёздном свете — невысокое, крытое тёмной черепицей строение из грубо тёсаного камня и тёмного дерева, и я видела, как стены сложены неровно, с широкими швами, заполненными мхом, который серебрился в темноте, и как черепица лежит внахлёст, кое-где покосившись от времени, но всё ещё держащаяся на своих местах. Окна были маленькими, прямоугольными, и за ними горел тёплый, маслянистый свет — не электрический, ровный и холодный, а живой, колеблющийся, с язычками пламени, которые танцевали за стеклом, отбрасывая на землю перед домом неровные, жёлтые пятна. Дом казался одновременно и старым, и прочным, будто он стоял здесь столетиями и не собирался никуда уходить, вросший в землю, как старый дуб, чьи корни держат его крепче любого фундамента. У двери, приоткрытой, виднелась массивная дубовая створка, обитая полосами кованого железа — тёмные, широкие полосы, скреплённые заклёпками, на которых я различала едва заметные следы ржавчины, и от них, даже на расстоянии, пахло металлом и холодным камнем.

Я не понимала, что случилось. Может быть, я умерла? Мысль пришла и ушла, оставив после себя только странную, пустую звенящую тишину в голове, как после того, как заканчивается звук колокола, а в ушах всё ещё дрожит его эхо. Может быть, это посмертие? Я огляделась вокруг, чувствуя, как взгляд скользит по незнакомым очертаниям, по тёмным холмам на горизонте, которые угадывались только по отсутствию звёзд на их фоне, и по бескрайней степи, которая расстилалась вокруг, колыхаясь под ветром, как море травы. Но продукты — они были настоящими, я чувствовала их запах, когда потянулась к пакетам и неловко сжала их в руках, чувствуя, как полиэтилен шуршит, скользит под пальцами, и как внутри что-то перекатывается — круглое, тяжёлое, с глухим стуком ударяясь о другой предмет. Хлеб был свежим — я вдыхала его аромат, тёплый и дрожжевой, и он поднимался от него даже сквозь целлофан, смешиваясь с запахом травы и сырой земли, и этот запах был настолько привычным, земным, что у меня внутри шевельнулось что-то похожее на надежду. Я сидела в траве, сжимая пакеты, и не могла пошевелиться — колени дрожали, и я чувствовала, как трава касается моих лодыжек, влажная и прохладная, и как подошвы моих ботинок утопают в мягкой, податливой земле, которая не была похожа на городской асфальт, но была живой, дышащей.

Дверь дома скрипнула — я слышала этот звук, низкий, протяжный, как стон старого дерева, и на пороге появилась фигура. Сначала я не разглядела — только высокий, широкий силуэт, который заслонил собой свет изнутри, и я видела, как его тень легла на землю, длинная и тёмная, достигая моих ног. Фигура шагнула вперёд, и я увидела его: огромный, зелёный, с массивными плечами и низким, выступающим лбом, на котором я различала тёмные, тупые наросты, похожие на старую кору. Тролль. Я знала их по играм, по книгам, по тем картинкам, которые мелькали на экране, и я видела их в своём воображении, но здесь, наяву, он был таким большим, таким реальным, что у меня перехватило дыхание, и я почувствовала, как сердце забилось быстрее, отдаваясь в висках глухим, настойчивым стуком. Он смотрел на меня спокойно, без угрозы, и в его тёмных глазах, глубоких и почти чёрных, отражался звёздный свет, разбиваясь на мелкие искры, которые двигались, когда он моргал.

— Новая? — спросил он глухим, тягучим голосом, который разливался по степи, как звук старого колокола, и я слышала, как он оседает на траве, на камнях, на моей коже, и я не могла вымолвить ни слова — только смотрела на него, заворожённая и испуганная одновременно.

Он не удивился моему появлению, не всплеснул руками, не отшатнулся. Просто спросил, как спрашивают о погоде, и в этом вопросе было что-то настолько обыденное, настолько простое, что на мгновение я забыла, где нахожусь, и почувствовала, как паника, поднимающаяся из груди, медленно оседает, оставляя только тихое, настороженное любопытство.

Из-за его спины выглянула коренастая фигура пониже — я видела, как её голова появилась из-за массивного плеча тролля, и как её глаза, светлые и внимательные, сверкнули в отблеске света из дома, — женщина с рыжими волосами, заплетёнными в косу, и короткой бородкой, унизанной мелкими бусинами, которые позвякивали, когда она шевелилась, и я слышала этот сухой перезвон, как звук старого колокольчика, который носят на шее. Гномка. Она прищурилась, разглядывая меня, и я заметила, как её нос, широкий и чуть приплюснутый, дрогнул, втягивая воздух, — она принюхивалась ко мне, к моим пакетам, к тому запаху, который я принесла с собой из другого мира, и хмыкнула — низко, гортанно, с ноткой удивления, смешанного с любопытством.

— С продуктами, — сказала она, и в её голосе послышалось что-то похожее на одобрение, и я видела, как её глаза скользнули по пакетам, задерживаясь на каждом предмете, будто она могла видеть сквозь полиэтилен. — Это хорошо. Заходи, не сиди в траве. Здесь по ночам холодно.

Я не понимала их языка, но я понимала всё, что они говорят. Слова звучали странно — я слышала их как перекатываемые камни, как шуршание сухих листьев, — но мой разум улавливал смысл, как если бы я всю жизнь знала этот язык, как если бы он был спрятан где-то глубоко в моей памяти и ждал только мгновения, чтобы всплыть на поверхность. Я поднялась на ноги, сжимая пакеты, чувствуя, как холодный полиэтилен прилипает к моим ладоням, и, шатаясь, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и как моя голова всё ещё кружится от этого странного перехода, направилась к дому.

Трава шуршала под ногами, влажная и высокая, и я чувствовала, как она касается ткани моих штанин, оставляя на них мокрые следы, и как капли росы скатываются с листьев и падают на мои ботинки, и я чувствовала, как земля под ней — мягкая, тёплая, совсем не такая, как мерзлая московская земля, которая хрустела под ногами в октябре, — была живой, дышащей, и я ощущала это дыхание под подошвами, как биение чужого, но не враждебного сердца.

Внутри дома было тесно и уютно. Стены были сложены из тёсаного камня, и я видела, как между ними пробивается сухой мох, и как на балках под потолком висят пучки трав — сухие, с выцветшими листьями, которые покачивались от сквозняка, когда дверь закрылась за мной. Пахло сухими травами, старыми, с горчинкой, и я вдыхала этот запах, смешанный с ароматом старой древесины, которая нагревалась от очага, и печной золы, осевшей тонким слоем на камнях. В очаге тлели угли, разбрасывая оранжевые блики по стенам, и я видела, как они прыгают по камням, высвечивая трещины и выбоины, и как тени от мебели — стола, табуретов, полок — ложатся на пол, создавая причудливый узор, который менялся с каждым движением пламени.

За столом сидели ещё двое: худой, с острыми ушами эльф в потёртом сером плаще — я видела, как ткань его плаща, тонкая и выцветшая, лежит на плечах, и как его руки, длинные и бледные, лежат на столе перед ним, неподвижные, как у статуи, — и существо, которое я сначала приняла за статую — оно сидело неподвижно в углу, серокаменное, с крыльями, сложенными вдоль спины, и я видела, как на его плечах лежит пыль, и как его лицо, с острыми чертами и глубокими глазницами, застыло в вечной неподвижности. Горгулья. Она повернула голову, и я услышала сухой скрежет камня о камень, и увидела блеск её глаз — янтарных, внимательных, которые смотрели на меня с той настороженностью, с которой смотрят на незваного гостя, но без враждебности, только с ожиданием.

— Шестая, — сказала горгулья, и голос её был как сухой шелест камня, который трут о камень, и я слышала, как этот звук оседает в комнате, как песок на дне реки. — Последняя. Теперь полный дом.

Эльф — Миранель, как я узнала позже — молча кивнул мне, не вставая, и лишь чуть приподнял бровь, глядя на мои пакеты, и я видела, как его бровь, изогнутая и тонкая, поднялась на пару миллиметров, и как его глаза, светлые, почти прозрачные, скользнули по моим рукам, по тому, что я держу, и на его лице мелькнуло выражение, которое я не смогла прочитать. В углу, на лавке, я заметила ещё одного — человека, но с каким-то диковатым, настороженным взглядом, который я почувствовала на себе прежде, чем увидела его. Оборотень. Позже я узнала, что его зовут Келл. Он сидел, привалившись к стене, и его глаза, жёлтые и светящиеся в полумраке, смотрели на меня из-под насупленных бровей, и я видела, как его пальцы, сжатые в кулак, лежат на колене, и как он весь подобрался, как зверь, готовый к прыжку, но сдерживающий себя. Он не сказал ни слова, только посмотрел на меня и снова отвернулся к стене, и я видела, как его плечи напряглись, и как он замер, будто пытался стать невидимым, слиться с камнем, на котором сидел.

Моё появление народ воспринял равнодушно, как будто появление попаданок из немагических миров было обыкновенным делом. Я видела, как Грисс, склонив голову, взглянул на меня с той же невозмутимостью, с какой смотрел бы на дождь за окном, и как Арисса, уже усевшаяся на табурет у очага, только поправила косу, не отрывая глаз от тлеющих углей. Миранель, эльф, скользнул по мне взглядом, в котором не было ни интереса, ни удивления, только усталая, привычная настороженность, будто он видел сотню таких, как я, и знал, что они появляются — и остаются, или исчезают, как утренний туман. Горгулья Исса в углу не повернула даже головы, и я слышала только её дыхание — ровное, похожее на шелест песка, который ссыпается с высоты. Никто не удивился, не испугался, не задал вопросов — они приняли меня, как принимают осенний лист, залетевший в дом, — без возмущения, без радости, просто как данность, и в этой простоте было что-то пугающее и успокаивающее одновременно. Грисс — так звали тролля — лишь указал мне на свободную лежанку в углу, застеленную овечьей шкурой, и я видела, как его широкая, тёмная ладонь на мгновение задержалась в воздухе, указывая направление, и как его голос, низкий и ровный, разорвал тишину:

— Располагайся. Утром поговорим.

Я опустилась на лежанку, прижимая к груди пакеты, и почувствовала, как овечья шерсть, грубая и тёплая, касается моей спины и ног, и как от неё пахнет овчиной, дымом и чем-то животным, простым и древним. Продукты — хлеб, яйца, курица, крупа — казались мне сейчас единственной связью с домом, с тем миром, который я потеряла, и я сжимала их так крепко, что полиэтилен начинал шуршать и скользить под пальцами, и я чувствовала, как острые углы упаковок впиваются в ладони через ткань пальто. Я открыла пакет с гречкой — тот самый, с золотисто-жёлтой крупой, — и высыпала горсть на ладонь: маленькие, чуть ребристые зёрна пахли привычно, успокаивающе, как запах детства, как кухня в квартире родителей, где по утрам варили кашу и заваривали чай в большом заварочном чайнике. Я смотрела на них, и вдруг в горле пересохло, и я поняла, что эта горсть, такая маленькая и простая, — больше, чем просто еда. Грисс подошёл, наклонился, и я услышала, как его кости хрустнули, когда он согнулся, и как его дыхание, тёплое и тяжёлое, коснулось моих пальцев, когда он посмотрел на гречку, понюхал её, и его ноздри, широкие и подвижные, вздрогнули, втягивая запах.

— Что это? — спросил он, и в его голосе промелькнуло любопытство, живое и почти детское, которое я не ожидала увидеть в этом массивном, суровом тролле.

— Гречка, — ответила я, и голос мой сорвался на шёпот, и я почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но я сдержала их, только сглотнула и продолжила: — Это еда. Её варят с водой или с мясом.

Он взял одно зёрнышко, положил на язык — я видела, как его широкий, тёмный язык, шершавый и влажный, принял крупинку, и как он прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. Его губы, грубые и чуть потрескавшиеся, сжались, когда он перекатывал зёрнышко во рту, и я видела, как на его лице, обычно непроницаемом, появилось выражение сосредоточенности, как у ребёнка, пробующего что-то впервые.

— Твёрдое, — сказал он, и его голос стал чуть мягче, чуть задумчивее. — Но сытное. Оставь, сварим завтра.

Я кивнула и вдруг почувствовала, как усталость наваливается на плечи — не только от падения, от того резкого удара затылком о бетон, от всего, что произошло за последние часы, но и от напряжения, которое я держала в себе, не осознавая этого. Мои плечи опустились, и я почувствовала, как мышцы, сжатые в комок, начинают медленно расслабляться, и как тяжесть наполняет мои руки и ноги, делая их ватными, непослушными. Я легла на овечью шкуру, не снимая пальто, и закрыла глаза, чувствуя, как тёплый мех касается моей щеки, и как пахнет домом, только другим домом, тем, в который я только что вошла.

Все продукты, купленные мной в земном магазине, послужили и мне, и другим жильцам неплохим подспорьем на следующие несколько дней. Я помню, как мы варили гречку на очаге — я насыпала зёрна в чугунный горшок с водой, и они шипели, опускаясь на дно, и через полчаса по комнате разлился тот тёплый, сытный запах, который смешивался с дымом, и Грисс вдыхал его, стоя над горшком, и я видела, как на его лице появляется выражение, похожее на довольство.

Гречка, которую сварили с диким луком — его нарезала Арисса, тонкими, прозрачными кольцами, которые шипели, падая на горячую воду, — оказалась неожиданно вкусной, и я помню, как Миранель, который сначала отнёсся к ней с недоверием, взял ложку и попробовал, и я видела, как его бровь, тонкая и изогнутая, снова приподнялась, но уже с оттенком удивления.

Хлеб съели в первый же вечер, нарезав толстыми ломтями и поджарив на углях — я видела, как корочка становилась золотистой и хрустящей, и как от неё поднимался пар, смешанный с запахом дыма, и как пальцы, тёмные от сажи, брали эти ломти, ломали и раздавали каждому по куску.

Яйца разбили в похлёбку — я помню, как Арисса держала их в своих коротких, сильных пальцах, и как она разбивала скорлупу одним резким движением, и желтки, яркие и оранжевые, падали в кипящую воду, расплываясь золотистыми пятнами, и горгулья Исса впервые издала что-то похожее на одобрительный хрип — сухой, скрежещущий звук, в котором я уловила удивление, смешанное с удовольствием, и даже Келл, сидящий в углу, повернул голову и на мгновение задержал взгляд на котелке.

Даже молоко, непривычно сладкое для них — я видела, как Арисса налила его в кружку и попробовала, и её глаза расширились от неожиданности, — разбавили водой и выпили с травяным чаем, который заварил Миранель, и гномка, пригубив, одобрительно кивнула, и я видела, как её пальцы сжали кружку и она сделала ещё один глоток. Я сидела у очага, смотрела на огонь — как он лижет чугунные стенки, оставляя на них тёмные, сажистые следы, и как угли потрескивают, разбрасывая искры, — и слушала, как Грисс и Арисса переговариваются на своём языке, низком и гортанном, и их голоса сливались с треском огня и шумом ветра за окном, и я думала: может быть, это не конец. Может быть, это просто другой дом — тот, в котором я не одна.

Глава 3

Дом, в который я попала, оказался невелик снаружи, но внутри казался больше — словно каменные стены хранили в себе чужое, сжатое пространство, растянутое магией или просто временем. Когда я впервые переступила порог, мне показалось, что я вошла в другую вселенную, где законы геометрии не работали так, как на Земле, и где каждый угол таил в себе неожиданный поворот или лишнюю комнату, которую я не замечала с первого взгляда. В нём было два полноценных этажа и мансарда под самой крышей, застеклённая широкими, чуть мутными окнами, в которые днём лился рассеянный свет, мягкий и золотистый, оседающий на старых досках пола тёплыми, продолговатыми пятнами, а ночью просачивалось серебро звёзд, разбиваясь на множество мелких бликов, которые танцевали на стенах, когда ветер колыхал ветви деревьев за окнами.

Входная дверь вела сразу в просторную гостиную — сердце дома. Я чувствовала это, как только переступала порог: здесь собирались все, здесь пахло очагом и едой, здесь звучали голоса, которые я уже начинала узнавать, и здесь витал тот особый, густой дух обжитого места, который невозможно создать специально, — он рождается только со временем, с каждым днём, с каждой кружкой чая, выпитой за этим столом. Здесь стоял массивный дубовый стол, исцарапанный до такой степени, что в его поверхности можно было читать карту давно забытых обедов: тёмные пятна от кружек — я видела их, когда свет падал под определённым углом, и они казались мне озёрами на старой карте; белые шрамы от ножей — тонкие, прямые линии, пересекающиеся в разных направлениях, как дороги на перекрёстке; глубокие борозды, оставленные, наверное, когтями или копытами, — я провела по ним пальцем в первый же вечер, и они показались мне горячими, будто дерево помнило прикосновение того, кто их оставил. Вокруг стола теснились табуреты и стулья — все разные, сколоченные из того, что нашлось в округе: один на трёх ножках и постоянно кренился влево, и я быстро запомнила, что нужно садиться на его правый край, чтобы он не опрокинулся; другой с высокой спинкой, вырезанной в виде переплетённых ветвей, и я любила проводить пальцами по этой резьбе, чувствуя, как гладкое дерево переходит в шероховатые углубления, и представляя, чьи руки создали этот узор; третий — пень, принесённый из леса и приспособленный под сиденье, с корой, которая уже почти стёрлась от долгого использования, обнажая светлую, гладкую древесину под ней. Я быстро запомнила, на каком можно сидеть долго — на стуле с высокой спинкой, где спина находила опору, — а на каком — только чтобы перекусить, потому что трёхногий табурет начинал шататься уже через десять минут, и я чувствовала, как мои мышцы напрягаются, удерживая равновесие.

В углу гостиной, напротив очага, стоял старый, рассохшийся шкаф — высокий, с резными дверцами, из которых одна давно не закрывалась и висела на одной петле, и я видела, как она слегка покачивается от сквозняка, издавая тихий, жалобный скрип. Я часто смотрела на неё, думая о том, сколько лет она висела так, и сколько рук касались её, пытаясь закрыть, и сколько раз оставляли эту попытку, смирившись с её непослушностью. Внутри хранилась посуда: глиняные миски с оббитыми краями — я чувствовала пальцами их шершавую, неровную поверхность, и на некоторых из них я замечала тёмные трещины, заклеенные смолой, которая затвердела и стала почти чёрной; несколько оловянных кружек, закопчённых от времени, с потемневшими, тусклыми боками, которые хранили тепло дольше, чем глиняные; и единственная фарфоровая тарелка с тонкой синей каймой — её принёс Миранель, и она считалась общей драгоценностью, и я часто видела, как он смотрит на неё, когда думает, что никто не видит, и как его пальцы, длинные и бледные, касаются её края, будто он проверяет, не исчезла ли она. Я часто брала её в руки, когда хотелось почувствовать что-то хрупкое и красивое, и тогда я смотрела, как свет от очага отражается в её гладкой поверхности, и в этом отражении я видела себя, незнакомую и чужую, но уже начинающую привыкать к этому лицу.

Очаг занимал почти всю дальнюю стену. Он был сложен из крупного, неровного камня, и я видела, как между камнями пробивается сухой мох, и как на некоторых из них остались тёмные следы от сажи, которые не смывались годами. Его жерло вечно пахло пеплом и сухой смолой — этот запах въелся в стены, в дерево, в мою одежду, и через несколько дней я перестала его замечать, но когда я выходила наружу и возвращалась, он снова бил в нос, и я вдыхала его как приветствие, как знак того, что я вернулась. Сверху, на широкой каменной полке, сушились травы — пучки мяты, чабреца, зверобоя, перевязанные грубыми бечёвками, и когда огонь разгорался, их запах смешивался с дымом, создавая тот самый аромат, который я теперь ассоциировала с этим домом. Глиняный горшок с жидким жиром стоял там же, и я видела, как его тёмная поверхность поблёскивает от капель, которые стекали по стенкам, рядом с кованой кочергой — тяжёлой, с изогнутым наконечником, которую Грисс держал, когда поправлял угли, — и парой закопчённых подсвечников, в которых догорали самодельные свечи, и их воск стекал вниз, застывая неровными, прозрачными каплями, которые я иногда отдирала пальцами, чувствуя их гладкость и прохладу.

Кухня отделялась от гостиной невысокой перегородкой из тёсаных досок, потемневших от копоти, и я видела, как их поверхность, шершавая и тёмная, хранит на себе следы брызг, которые невозможно было смыть, и они стали частью узора, как рисунок на старой ткани. Там стояла большая чугунная печь — квадратная, приземистая, с конфорками, на которых всегда что-то булькало или грелось, и я помню, как в первый раз прикоснулась к её тёплым бокам, и как железо отозвалось на мою ладонь глубоким, почти живым теплом. Рядом с ней я проводила больше всего времени: резала, солила, помешивала, чувствуя, как пар поднимается от котлов и оседает на моём лице влажным, тёплым туманом. Пол на кухне был земляным, утоптанным до каменной твёрдости, и я чувствовала его прохладу даже через подмётки сапог, которые мне подарила Арисса в первую же неделю, — сапоги были грубыми, с толстой кожей и деревянной подошвой, но они защищали мои ноги от холода и сырости, и я была благодарна за них каждый раз, когда входила на кухню.

Полки над печью были сколочены наскоро — я видела неровные края досок и следы гвоздей, торчащих кое-где наружу, — на них стояли банки с соленьями, и я помню, как Арисса опускала в них руки, чтобы достать мочёное яблоко или солёный гриб, и как её пальцы, намокшие и морщинистые, вынимали их и клали на стол; коробочки с пряностями, и я открывала их, вдыхая резкий, тёплый запах корицы или гвоздики, который переносил меня в другую жизнь, ту, где я покупала их в маленьких магазинчиках на углу; мешочки с мукой, тёплые и мягкие на ощупь, и я сжимала их в руках, чувствуя, как мука просачивается сквозь ткань и оседает на моих ладонях белым, тонким налётом; берестяные туески с крупой, из которых я высыпала зёрна в горшок, и они шуршали, падая на дно, как мелкие камешки. Всё это припасалось по крохам, собиралось в лесу и степи, и каждая баночка была для нас маленьким сокровищем, которое мы берегли и делили, зная, что завтра может не быть ни крошки.

В дальнем углу кухни я заметила люк в полу — тяжёлый, с ржавой железной ручкой, и я видела, как она выступает над досками, тёмная и шершавая на ощупь, когда я однажды провела по ней пальцем, чувствуя, как ржавчина осыпается на мою кожу мелкими, рыжими чешуйками. Это был погреб. Арисса как-то сказала, что его вырыли ещё до них, непонятно для чего, потому что вечно он был пустым, и когда она говорила это, я видела, как она слегка пожимает плечами, будто сама не знает, зачем он здесь, но принимает его как часть дома, как принимают старый шрам на теле, который уже не помнишь, откуда взялся. Я открывала его пару раз — я помню, как люк поднимался с тяжёлым, низким стоном, и как мои руки напрягались, когда я тянула его на себя, — спускалась по скрипучей деревянной лестнице вниз, и я слышала, как каждая ступенька стонет под моими ногами, и как мои пальцы, касаясь перил, чувствуют их влажную, скользкую поверхность, и меня встречал только холодный, сырой запах земли и плесени, который оседал на языке густым, влажным налётом и заставлял меня дышать чаще, чтобы быстрее привыкнуть к нему. Пустые каменные стены — я видела их в слабом свете, который проникал сверху, и они казались тёмными, почти чёрными, с белыми, соляными разводами, которые выступали на поверхности, как старые шрамы; влажный пол, на котором я чувствовала под подошвами тонкий слой воды или грязи, который хлюпал под ногами, когда я ступала; и тишина, которая казалась гуще, чем наверху, плотной и тягучей, как вода в глубоком колодце, где не слышно ни ветра, ни голосов, только собственное дыхание и стук сердца, который отдавался в ушах. Мы никогда не использовали его для хранения — там было слишком сыро для круп и сушёного мяса, и я помню, как однажды мы в качестве эксперимента попытались спустить туда небольшой мешочек с мукой, но через неделю он покрылся серым, пушистым налётом, и Арисса выбросила его с тихим, раздражённым вздохом, да и магия, если она в нём и была, давно исчезла, оставив после себя только ощущение пустоты, которое я чувствовала каждый раз, когда закрывала люк и слышала, как он со стуком опускается на место.

Лестница на второй этаж начиналась прямо из гостиной — крутая, узкая, с перилами, которые шатались, если за них взяться, и я помню, как в первый раз ухватилась за них, и они качнулись под моей рукой, и я почувствовала, как сердце пропустило удар, когда дерево дрогнуло, но выдержало. Ступени были стёрты до блеска тысячами шагов, и я видела, как их поверхность, гладкая и чуть вогнутая посередине, отражает свет из гостиной, и на каждой второй я знала скрытый сучок, о который можно споткнуться, — я выучила их за неделю, потому что каждый раз, поднимаясь, моя нога искала их, как будто они ждали меня, чтобы напомнить о себе.

Поднимаясь к себе, я всегда придерживалась за стену — каменную, прохладную, с неровной кладкой, где между камнями торчала засохшая трава, занесённая когда-то ветром, и я чувствовала её под пальцами, жёсткую и ломкую, и когда я касалась её, она крошилась на мелкие, серые кусочки, которые падали на пол бесшумно, как пепел.

На втором этаже располагалось пять жилых комнат. Они были крошечными, похожими на кельи, и теснились вдоль узкого коридора, в конце которого висело единственное окно — затянутое мутной бычьей кожицей вместо стекла, и я видела, как через неё просачивается свет, приглушённый и желтоватый, оставляя на полу продолговатое, расплывчатое пятно, которое двигалось в течение дня, как солнечные часы. В коридоре пахло старым деревом и пылью, которая оседала на половицах, даже если мы мели их каждое утро, — я чувствовала этот запах, когда поднималась, и он всегда напоминал мне о времени, о том, что здесь жили до меня, и о том, что я оставлю свой след, как и те, кто был до меня. Моя комната была третья слева — я помню, как в первый раз открыла её дверь, и она скрипнула, низко и протяжно, и я увидела её всю: узкую, с низким потолком, где балки были тёмными от времени и копоти.

В ней стояла узкая деревянная кровать — скрипучая, с прогнувшейся сеткой из сыромятных ремней, которая провисала под моим весом, и я чувствовала, как ремни растягиваются, когда я ложилась, и как они пахнут кожей и чем-то сладковатым, что я не могла определить; на кровать была брошена овечья шкура, грубая и тёплая, с длинной, свалявшейся шерстью, которая пахла овчиной и дымом, и я часто касалась её, когда не могла уснуть, чувствуя, как она согревает мои пальцы. Рядом — простой стол, такой исцарапанный, что на его поверхности можно было различить чьи-то инициалы, вырезанные ножом: «К.Л.» и «Г.С.» — возможно, прежних жильцов, и я часто смотрела на них, когда сидела за столом, и думала, кто были эти люди, и почему они оставили свои имена здесь, в этом дереве, которое переживёт их. Стул с поломанной ножкой был подпёрт деревянным чурбаком, и я привыкла не поворачиваться на нём резко, чтобы не упасть, — я запомнила это после первого раза, когда стул качнулся и я едва успела схватиться за край стола, чтобы не рухнуть на пол. На окне висела единственная занавеска — выцветшая льняная тряпица с грубой вышивкой по краю, и я видела, как нити, когда-то яркие, теперь были почти белыми от времени, и я часто смотрела на узор, не узнавая его, но чувствуя, что он что-то значит. За ней — маленькое прямоугольное окошко, выходящее в степь, и по утрам я видела, как над горизонтом поднимается красное солнце, и свет его падал на мой стол, делая дерево тёплым и янтарным, и я сидела и смотрела на этот свет, чувствуя, как он касается моих рук, как он согревает их, и в эти моменты я забывала, что я здесь, и думала, что, может быть, это тоже дом — просто другой, и мне нужно только привыкнуть к его свету.

Комнаты других были не богаче.

У Грисса, я знала, висела на стене тяжёлая дубовая вешалка для оружия — я видела её, когда заглядывала в его комнату, оставленную приоткрытой, и на её массивных, тёмных крючьях висело несколько копий и топоров, и я помню, как царапины на дереве, оставленные их лезвиями, образовывали странный, хаотичный узор, и я долго смотрела на него, пытаясь понять, есть ли в нём смысл, и его кровать была шире — чтобы вместить его длинное, мощное тело, и я видела, как матрас, набитый сеном и шерстью, прогибался посередине, повторяя форму его спины, и как простыни, грубые и серые, были сбиты в комок у изголовья, как будто он ворочался во сне, не находя покоя.

У Ариссы на подоконнике лежала коллекция мелких камней: кварцевые друзы, от которых отражался свет, разбиваясь на крошечные радужные осколки, когда солнце заглядывало в окно; кусочки обсидиана — чёрные, гладкие, как застывшая ночь, с острыми краями, которые я боялась трогать, чтобы не порезаться; гладкие речные голыши, тёплые на ощупь, с выбеленными водой боками, и я часто видела, как её пальцы, короткие и сильные, касались их, перебирая с той же нежностью, с какой она касалась бусин в своей бороде.

Миранель повесил над своей кроватью выцветший шёлковый гобелен с эльфийскими символами, которые я не умела читать, — они казались мне текучей водой, застывшей в ткани, и когда я смотрела на них, я чувствовала, как мои глаза устают, пытаясь уловить их движение, и я видела, как его руки, когда он поправлял гобелен, задерживались на вышитых нитях с той же бережностью, с какой он касался фарфоровой тарелки в шкафу.

Келл, оборотень, почти ничего не держал в своей комнате — только смену одежды, сложенную стопкой на сундуке, и старую волчью шкуру, которой укрывался по ночам, и я помню, как однажды заглянула в его комнату, когда он забыл закрыть дверь, и увидела эту шкуру, серую и выцветшую, с жёстким, топорщащимся мехом, и мне показалось, что она пахнет лесом и чем-то диким, что невозможно спутать ни с чем другим.

У Иссы — горгульи — была мансарда. Она находилась под самой крышей, и туда вела отдельная, ещё более крутая лесенка из узких ступеней, которых я боялась и до сих пор боялась, потому что они были стёрты до такой гладкости, что нога скользила на них, даже если я наступала осторожно, и я всегда держалась за стену, когда поднималась, и чувствовала, как пальцы впиваются в каменные выступы, оставшиеся от неровной кладки. Там, под скошенным потолком, было сумрачно днём, но просторно, и я замечала, как свет, проникая через маленькие окошки, срезанные под углом крыши, разливался по полу странными, косыми прямоугольниками, и как в них танцевала пыль, поднимаясь от каждого шага.

Исса предпочитала сидеть на широком подоконнике, у открытого окна, и смотреть в степь — я видела её там, когда заходила, неподвижную, серую, почти сливающуюся с камнем, и её глаза, янтарные и внимательные, смотрели вдаль, туда, где горизонт сливался с небом, и я не знала, что она видит там, но чувствовала, что она видит больше, чем я. Я заходила туда всего несколько раз — там витал сухой, каменный запах, который оседал на одежде и коже, и я помню, как он оставался на моих руках ещё долго после того, как я спускалась, и на полу лежали её вещи: несколько смен одежды, сложенных на грубом деревянном ящике, и я видела, как ткань, тёмная и плотная, лежит ровными стопками, будто она никогда их не носила; потёртая кожаная сумка с тусклыми медными заклёпками, на которой я заметила царапины, глубокие и старые, оставленные, может быть, когтями или копытами; и большое зеркало в тяжёлой раме, которое она принесла неизвестно откуда, и я видела в нём своё отражение, когда однажды подошла к нему, и оно показалось мне чужим, бледным и нереальным в этом сумрачном свете.

На стенах были прибиты деревянные полки, заставленные глиняными фигурками — птицы, звери, люди, — и я подозревала, что Исса лепила их сама, потому что я видела на некоторых из них следы пальцев, мелкие углубления, оставленные в сырой глине, и я часто ловила себя на мысли, что эти фигурки смотрят на меня, когда я поднимаюсь в мансарду, и в их застывших лицах я различала что-то живое, почти человеческое.

Вся мебель в доме была старой и обшарпанной. Ножки столов и стульев были искусаны временем и мышами — я видела мелкие, зубчатые следы на дереве, которые шли от пола и поднимались вверх, к сиденьям, и я часто проводила по ним пальцем, чувствуя их неровную, шероховатую поверхность, и думала о том, сколько мышей прошло здесь до меня; углы сбиты, и я не раз задевала их плечом, когда проходила мимо, оставляя на своей одежде тонкие, древесные занозы; поверхности покрыты сетью трещин и пятен — тёмных, въевшихся в дерево, которые я не могла отличить от тех, что оставило время, и тех, что оставили руки.

Но у каждой вещи была своя история: табуретка из ореха, которую Грисс приволок из сторожки на краю леса, и я видела, как она стояла у окна, чуть наклонённая, потому что одна ножка была короче, и как Грисс, когда садился на неё, всегда подкладывал под неё кусок кожи, чтобы она не качалась; сундук в углу гостиной с отбитой крышкой, где мы хранили сушёное мясо, и я помню, как его деревянные стенки, тёмные и шершавые, хранили запах соли и дыма, который не выветривался даже когда он был пуст; обеденный стол с вмятинами от кружек, которые я видела каждый день, и мне казалось, что они рассказывали мне о каждом обеде, который прошёл на этом столе, о каждом голосе, который звучал вокруг него. И в этом обшарпанном убранстве было что-то домашнее, почти уютное — как будто дом не сопротивлялся времени, а дружил с ним, принимая каждую новую царапину как знак прожитой жизни, и я чувствовала, как стены впитывают наши голоса, наши шаги, наши молчания, и становятся от этого теплее.

Я привыкла к этому дому за год. Привыкла к скрипу половиц — к их голосам, к тому, как третий от двери всегда оседал, если наступить с пятки, и к тому, как крайний у стены издавал протяжный вой, когда я проходила мимо; к запаху очага, смешанному с дымом и сухими травами, который уже не казался мне чужим, а стал частью моего дыхания; к тому, как ветер завывает в щелях ставней, и я слышала его по ночам, и этот звук перестал меня пугать, стал колыбельной, которая напоминала мне, что я не одна. Привыкла к тому, что моя кровать прогибается подо мной, и я знаю, как лечь, чтобы не чувствовать ремней под спиной, и как занавеска на окне пропускает свет иначе, чем пластиковые жалюзи в моей старой квартире, — мягче, теплее, и я просыпалась по утрам не от резкого электрического света, а от того, как солнце касалось моего лица, медленно и нежно, будто будило меня шёпотом. Я научилась закрывать погреб, не глядя в его тёмную пасть, и перестала вздрагивать, когда в коридоре громко хлопала входная дверь, — теперь я просто поднимала голову и слушала шаги, и по ним я могла сказать, кто пришёл, Грисс или Арисса, Миранель или Келл, и это маленькое знание давало мне чувство, что я тоже часть этого дома, что я не гостья, а одна из тех, кто живёт в нём, и кто оставит в его стенах свой след.

Глава 4

Дни здесь протекали однообразно, и в этой однообразии была своя, почти забытая красота — я открывала её заново в каждом маленьком ритуале, в каждом повторяющемся жесте, который наполнял мою жизнь смыслом, которого я не искала на Земле.

Я просыпалась от того, что в окно просачивался серый рассвет — его свет был мягким, молочным, он ложился на пол длинными, бледными полосами, и я видела, как они медленно движутся по доскам, с каждой минутой становясь всё светлее и теплее, — и долго лежала, слушая, как дом просыпается вокруг меня: где-то внизу скрипели половицы под тяжёлыми шагами Грисса — я узнавала его походку по тому, как доски прогибались под его весом, и как звук шагов, низкий и мерный, проходил через потолок и спускался к моей кровати, — Арисса возилась с очагом, и я слышала, как она гремит чугунными конфорками, как угли потрескивают, когда она подбрасывает дрова, и как вода начинает кипеть в котелке, тихо и настойчиво, и тонкий запах дыма поднимался по лестнице, забирался в мою комнату через щели в двери, смешиваясь с утренней прохладой и запахом высохшей травы, висевшей под потолком.

Днём мы занимались, кто чем умел: Грисс и Арисса уходили на охоту или в лес за травами — я видела, как они собираются у порога, как Грисс закидывает на плечо копьё и поправляет ремень на своей кожаной безрукавке, и как Арисса затягивает потуже пояс с топором, и я слышала их голоса, низкие и обрывочные, когда они переговаривались на своём языке; Миранель возился с настойками и сушёными кореньями — я видела, как он сидит за столом, склонившись над глиняными ступками и бутыльками, и как его пальцы, длинные и тонкие, перебирали сухие корешки, вдыхая их запах, и как он записывал что-то на клочках пергамента быстрыми, едва заметными движениями, и я знала, что его настойки помогали нам, когда мы болели или когда раны от охоты не заживали; Исса сидела на крыше и смотрела в степь — я видела её серый силуэт через мансардное окно, неподвижный, как каменная статуя, и её янтарные глаза, которые не отрывались от горизонта, следили за движением ветра и теней, — её обязанностью была охрана, хотя нападений за год не случилось ни разу, и я думала иногда, что она просто любит тишину и простор, которые давала ей эта высота. Келл часто пропадал, возвращаясь к вечеру с усталым, отрешённым взглядом — я видела его глаза, жёлтые и потухшие, когда он входил в дом, и чувствовала, как от него пахнет лесом и сырой землёй, и как его плечи опущены, будто он нёс на себе груз, который не мог сбросить, — и я не спрашивала, где он был, потому что поняла, что некоторые вопросы не нуждаются в ответах, а некоторые границы не стоит переступать.

Моя работа была простой и привычной: я поддерживала в доме порядок, мыла полы — я помню, как вода, тёплая и чуть мыльная, разливалась по дереву, и как я сжимала тряпку в руках, чувствуя, как доски, шершавые и тёплые, отдавали мне свою пыль и грязь, и как я ползала на коленях от стены до стены, вытирая углы и щели, где скапливался пепел и сухие листья; чистила очаг, выгребал золу и угли, и я чувствовала её тепло на своих руках, когда опускала их в чёрный, рыхлый пепел, и как запах дыма въедался под ногти, и я не могла смыть его до вечера; перебирала травы — я сидела за столом и распутывала сухие пучки, отделяя ломкие листья от жёстких стеблей, и чувствовала, как их ароматы смешиваются под моими пальцами, создавая тот самый запах, который я теперь узнавала даже во сне.

Иногда я выходила в степь с небольшой корзиной и собирала дикий лук или съедобные корни — те, что Миранель показал мне в первые недели, когда мы стояли на краю травяного моря, и он указывал пальцем на растения, называя их странными, певучими именами, и я запоминала их, повторяя про себя, пока они не оседали в памяти, — и я чувствовала, как ветер касается моего лица, как трава шуршит под ногами, и как корзина постепенно тяжелеет, наполняясь тем, что давала эта бесплодная земля.

Я перестала вздрагивать от каждого шороха в траве — теперь я знала, что это может быть ветер или ящерица — и научилась различать, где земля влажная и плодородная, а где — сухая и бесполезная, и мои пальцы привыкли ощущать эту разницу, когда я касалась почвы, проверяя, стоит ли копать или лучше пройти дальше. Собирательство стало моим маленьким ритуалом, тихой медитацией среди бескрайнего неба, и я часто замирала, поднимала голову и смотрела в ту синюю глубину, которая простиралась надо мной, и чувствовала, как внутри меня разливается покой, которого я не знала раньше.

По вечерам солнце садилось за горизонт и степь наливалась лиловым — этот цвет я узнавала, он становился темнее, насыщеннее, и я видела, как последние лучи золота касаются травы, делая её почти прозрачной на мгновение, прежде чем она погружалась в сумерки, — мы собирались в единственной гостиной. Света было мало — лишь несколько огрызков свечей, которые мы экономили до последнего, и я видела, как их пламя, тонкое и колеблющееся, отбрасывало на стены длинные, пляшущие тени, и как воск стекал по их бокам, застывая прозрачными каплями; и жар очага, уже догорающего после ужина, и я чувствовала, как его тепло, уходящее и слабеющее, всё ещё касается наших лиц и рук, когда мы садимся вокруг.

Мы сидели в полутьме, и тени от пламени плясали по стенам, делая наши лица то старше, то моложе, то чужими — я смотрела на Грисса, и его грубые черты в этом свете казались высеченными из камня, на Ариссу, чьи рыжие волосы становились почти чёрными в отсутствии света, на Миранеля, чьи острые уши отбрасывали длинные, заострённые тени на стену за его спиной, на Келла, который сидел в самом тёмном углу, и я видела только блеск его глаз, настороженных и внимательных, и на Иссу, которая спускалась с мансарды и садилась на пол, скрестив ноги, и её каменное лицо в свете очага казалось живым и почти тёплым.

Кто-то садился на табурет, кто-то на лавку у стены, кто-то — прямо на пол, поджав ноги и привалившись спиной к тёплому камню очага — я видела, как Грисс, чьё тело не помещалось ни на одном стуле, опускался на корточки у стены, и как Миранель выбирал самый тёмный угол, где его лицо было почти не видно, и как Арисса садилась ближе всех к огню, протягивая руки к теплу, и как Исса замирала у окна, её крылья были сложены вдоль спины, и она казалась частью стены, серой и неподвижной.

Я чаще всего выбирала старый, рассохшийся стул с резной спинкой в углу — я знала его скрип, как он постанывал под моим весом, и как его спинка, вырезанная руками, которых уже не было в живых, касалась моей спины, холодная и чуть шершавая, — и я чувствовала себя наблюдателем, невидимой частью этого странного семейства, смотрела на их лица в полумраке и думала о том, как мы все оказались здесь, в этом доме среди Пустых земель, и как тишина между нами была такой же важной, как голоса, когда они звучали.

Мы или разговаривали, или молчали. Молчание у нас было уютным, без неловкости, как бывает только у тех, кто давно привык делить кров и стол, и я чувствовала, как это молчание ложится между нами, плотное и тёплое, как одеяло, в которое мы все закутаны, и как оно не давит, не заставляет искать слова, а просто позволяет быть рядом, дышать в одном ритме, слушать одно и то же. Я слышала, как поскрипывает кожаная перевязь на плече Грисса — я узнавала этот звук, когда он поворачивался, и как кожа, старая и грубая, натягивалась и издавала тот самый сухой, низкий скрип, который я слышала в тишине; как позвякивают бусины в бороде Ариссы, когда она наклоняет голову или вздыхает, и их звон, лёгкий и металлический, разносился по комнате, как далёкий колокольчик; как ветер за окном перебирает сухие травинки, и я слышала, как они шуршат, касаясь стекла и каменных стен, и как их шёпот, сухой и настойчивый, проникал в дом сквозь щели и смешивался с нашим дыханием. Иногда Исса издавала низкий, урчащий звук — я слышала его, когда сидела рядом с ней, и он поднимался из глубины её груди, глубокий и вибрирующий, как отголосок старой песни, — что-то похожее на довольное воркование, и я знала, что она не спит, а просто слушает вместе с нами, и этот звук успокаивал меня, напоминал, что мы все здесь, в этом кругу, и что даже тишина может быть общей.

Я, как попаданка из другого мира, больше слушала, чем говорила. Я сидела на своём стуле, поджав ноги, и смотрела на их лица, освещённые колеблющимся светом, и слушала их голоса, низкие и тягучие, и замечала, как слова переходят от одного к другому, как дыхание выравнивается, когда кто-то замолкает, и как паузы, которые на Земле казались бы неловкими, здесь были частью нашего общего языка. За год я поняла, что мои рассказы о Земле — о машинах, которые двигаются без лошадей, о бетонных городах, где не видно неба, о пластиковых бутылках, которые не разлагаются веками, и об интернете, где слова путешествуют быстрее ветра, — вызывали у них скучающее недоумение или лёгкую улыбку, и я видела, как их глаза тускнеют, когда я начинала говорить, и как их пальцы перестают двигаться, будто они ждали, когда я закончу, чтобы вернуться к своей тишине.

Им было неинтересно, или они просто не могли представить того мира — он был слишком далёким, слишком чужим, чтобы уложиться в их понимание, как для меня их мир был чужим в первые дни. И я перестала рассказывать, только изредка вставляла короткие замечания, когда речь заходила о вещах, которые я понимала иначе: о голоде, о холоде, о тишине, о том, как можно смотреть на огонь часами, не думая ни о чём, просто чувствуя его тепло на своём лице. Здесь это было общим языком, который не нуждался в переводе.

О своей прошлой жизни обитатели дома рассказывали мало, словно за каждым словом стояла тяжёлая дверь, которую они не хотели открывать, и я чувствовала эту тяжесть, когда они замолкали, уходя в себя, и их взгляды становились пустыми и далёкими.

Грисс иногда упоминал степные кочевья, в которых родился — я помню, как он говорил о бескрайних просторах, о том, как ветер гонит пыль и как ночью небо кажется ближе, чем земля, — но никогда не говорил, почему ушёл, и я видела, как его лицо темнеет, когда он подходит к этой границе, и как он отворачивается, оставляя вопрос без ответа.

Арисса однажды, задумчиво перебирая свои камни — я слышала, как они стукаются друг о друга, издавая сухой, чистый звук, и как её пальцы гладят их поверхность, словно она искала в них утешение, — обронила фразу о шахтах под Золотыми горами, о том, как там темно и как воздух тяжел от пыли, но тут же замолчала и перевела разговор на другую, более безопасную тему, о том, что завтра нужно будет собрать дрова, и я видела, как её руки сжались на камнях, и как она убрала их в карман, будто пряча то, что сказала.

Келл вообще не говорил о прошлом, только смотрел в огонь, и я видела, как в его глазах пляшут отблески, тёплые и живые, но не знала, что он там видит, и я замечала, как его лицо в эти моменты становится мягче, почти детским, и как он отворачивается, если кто-то смотрит на него слишком долго.

Исса изредка упоминала какие-то высокие башни и ветер, который там всегда дул — я помню, как она говорила об этом, и её голос, обычно сухой и ровный, становился тише, почти нежным, и я видела, как её янтарные глаза смотрели куда-то поверх наших голов, туда, где, может быть, остались её воспоминания, — но её голос становился таким тихим, что слова растворялись в треске углей, и я не могла разобрать их, только чувствовала, как они тают в воздухе, как дым, оставляя после себя только лёгкую, непонятную печаль.

В основном они пересказывали мифы и предания своих рас. Я слушала с жадностью, ловила каждое слово, потому что в этих рассказах открывался мир, в котором я оказалась, — мир, где боги ходили по земле, а герои умирали за честь и любовь, и я чувствовала, как в этих историях, древних и тёплых, проступали очертания того места, где я теперь жила, как через них я узнавала не только их, но и себя, своё место в этом новом, чужом и одновременно близком мире.

Арисса знала десятки гномьих баллад о подземных королевствах, о чудовищах, что спят в магме, и о том, как первый топор был выкован из упавшей звезды — я помню, как она пела их низким, хрипловатым голосом, и я видела, как её пальцы отбивают ритм по колену, и как в её глазах загорается тот древний свет, который, наверное, горел в глазах её предков, когда они впервые спустились под землю.

Грисс рассказывал о степных духах, о том, как ветер уносит голоса умерших, и как надо ставить кости на перекрёстках, чтобы души не заблудились, и я слушала его, и мне казалось, что за окном ветер, который выл всю ночь, на самом деле был голосом кого-то, кто когда-то жил здесь и не хотел уходить.

Келл иногда, после долгого молчания — я видела, как он сидит, привалившись к стене, и его глаза закрыты, но я знала, что он не спит, — начинал говорить о лесных богах, о звериных тропах и о том, что каждый зверь — это чья-то сломанная судьба, и его голос был низким, почти шёпотом, и я слышала в нём ту же дикую, неукротимую тоску, которую я угадывала в его движениях, когда он возвращался из леса; и мы слушали, и эти истории, непохожие и чужие, сплетались в одну большую ткань, в которой наш дом был маленьким узелком, и я чувствовала себя частью этой ткани, хотя и знала, что моя нить пришла из другого мира.

Но лучшим рассказчиком был Миранель — эльф, наш лекарь-травник. Я видела, как он садился на своё место, и как свет очага падал на его лицо, выхватывая из темноты тонкие черты, и как его руки, длинные и бледные, ложились на колени, и как он брал в них сухую ветку, которую иногда поворачивал, проводя пальцами по её коре, как будто искал в ней опору для своих слов. Он говорил медленно, неспешно, подбирая слова так, будто они имели вес и форму, будто каждое слово он держал в ладони, прежде чем выпустить, и я слышала, как они оседают в воздухе, плотные и тёплые, как капли дождя на сухой земле. Он сидел на своём обычном месте — на низком пне, придвинутом к очагу, и я видела, как его пальцы, касаясь коры, гладят её, как гладят любимую вещь, и как он иногда поднимал ветку и проводил ею по воздуху, очерчивая невидимые линии, как будто рисовал картину, которую мы не могли увидеть, но могли почувствовать.

Голос его был глубоким и текучим, с той особенной эльфийской мягкостью, которая обволакивала слух и делала воздух вокруг нас плотным и тёплым, и я чувствовала, как этот голос касается моей кожи, как он проникает внутрь, в самые тёмные уголки памяти, где я хранила свои собственные истории, и смешивается с ними, создавая что-то новое и цельное. Он не повышал тона, но в его тихом голосе звучала такая сила, что нам казалось, что мы слышим не его, а саму древность, которая течёт сквозь века, и я видела, как даже Грисс, который обычно сидел, наклонив голову, выпрямлялся и слушал, и как Арисса переставала перебирать свои камни, и как Исса, сидящая в своём углу, замирала так, что я переставала слышать её дыхание.

И, что удивительно, во время его рассказов не хотелось спать. Я чувствовала это на себе: когда он начинал говорить, усталость, которая копилась за день, отступала, и я ощущала, как мои веки перестают тяжелеть, как мои мышцы, расслабленные и тёплые, становятся внимательными, и как я подаюсь вперёд, чтобы не пропустить ни одного слова. Наоборот, они всегда держали в напряжении, заставляли сердце биться быстрее и дыхание – становиться глубже, и я ловила себя на том, что мои руки сжимаются в кулаки, когда герой приближался к опасности, и разжимаются, когда опасность отступала.

Помню, как он рассказывал о первом эльфийском городе, построенном на вершине водопада, где каждый камень держался на песне, а если певец ошибался, башня рушилась — я слышала, как его голос становился выше, когда он говорил о тех, кто пел, и как он затихал, когда описывал падение, и я видела перед глазами искрящуюся воду и белые стены, которые дрожали от звука, и я почти чувствовала, как брызги воды касаются моего лица, и как музыка, чистая и древняя, вибрирует в воздухе вокруг меня.

В другой раз он поведал легенду о звёздном охотнике — смертном, который влюбился в луну и каждую ночь выпускал стрелы в небо, чтобы коснуться её серебряного лица — и я слышала, как его голос становился тише и мягче, когда он говорил о его одиночестве, и как он крепчал, когда описывал его упорство, и я сидела, затаив дыхание, и почти чувствовала тетиву под пальцами, почти слышала свист стрелы, которая летит в бесконечность, и видела, как она исчезает в тёмном небе, оставляя за собой только тонкую серебряную нить, которая таяла, как утренний туман.

Миранель никогда не торопился. Я видела, как он делает паузы, когда хотел, чтобы мы додумали что-то сами, — долгие, наполненные треском очага и дыханием степи за окном, и я слышала, как в этой тишине угли потрескивают, осыпаясь серым пеплом, и как ветер за окном, ровный и бесконечный, касается стен дома, напоминая нам, что мы не одни в этой ночи. В эти моменты я смотрела на его лицо, освещённое снизу оранжевым, и видела, как глубоки морщины вокруг его глаз — тонкие, расходящиеся лучами, как следы старой боли или долгой мудрости, — как остры и длинны его уши, которые отбрасывали тени на его шею, когда он поворачивал голову, и как тонки пальцы, перебирающие ветку, и я замечала, как они двигаются медленно, почти невесомо, касаясь коры с той же бережностью, с какой он касался своих трав или фарфоровой тарелки в шкафу.

Он казался одновременно и молодым, и древним, будто стоял вне времени, и я видела это в его глазах — светлых, почти прозрачных, в которых отражался огонь, но не было ни возраста, ни усталости, только глубокая, спокойная ясность, — и от этого его рассказы приобретали особый вес, как будто через него говорила сама история, и мы были всего лишь слушателями, которых она выбрала для того, чтобы рассказать себя.

Однажды он поведал легенду о Пустых землях — ту самую, что я позже прочитала в летописи. Но он рассказывал её иначе. Я слышала, как его голос стал тише, когда он говорил о богах, и как он замедлился, когда описывал эту землю, и я чувствовала, как слова ложатся на меня мягко, как сухие листья, которые ветер собирает в углах.

Он говорил, что боги не прокляли эту землю, а забыли её, и она стала тихой, как пустая комната после ухода всех гостей, и я слышала в его голосе ту самую тишину, о которой он говорил, — она была в паузах между словами, в том, как он держал ветку, не двигаясь, в том, как мы все задерживали дыхание, боясь нарушить её. И что в этой тишине, возможно, есть своя правда, которую не найти в шумных местах, и я смотрела на него и чувствовала, как его слова касаются чего-то глубокого внутри меня, того, что я не могла назвать, но что узнавала с каждым разом всё отчётливее.

Я слушала его и чувствовала, как холодок пробегает по спине, потому что в его словах было что-то личное, что-то, что он не договаривал, но что мы все угадывали, и я видела, как его пальцы сжимаются на ветке, когда он замолкает, и как его глаза смотрят в огонь, и мне казалось, что он видит там что-то, что мы не можем увидеть.

После таких вечеров я поднималась к себе в комнату, ложилась на скрипучую кровать и долго смотрела в потолок — я видела его в темноте, тёмные балки, пересекающиеся над моей головой, и слышала, как они поскрипывают, когда ветер снаружи давит на крышу.

Рассказы Миранеля оставались во мне, прорастали в мыслях, и я перебирала их, как чётки, засыпая, и я чувствовала, как они вращаются в моей голове, каждая история — как отдельная бусина, гладкая и тёплая, и когда я касалась их в своём воображении, они отдавали мне своё тепло. М

не казалось, что в этих древних мифах есть ответ на то, почему я здесь, но я не могла его уловить — он ускользал от меня, как тень, которая исчезает, когда поворачиваешься к ней лицом, оставляя только смутное ощущение, что он где-то рядом, что я почти коснулась его, но он ушёл в темноту. Только чувствовала, что этот дом, эти существа, эти истории стали частью меня, как когда-то была частью моя городская квартира и запах маминой герани на подоконнике, и я лежала в темноте, слушая, как дом дышит вокруг меня, и думала о том, что, возможно, это и есть мой дом — не тот, который я потеряла, а тот, который я нашла, и что он принял меня, как принимают уставшего путника, без вопросов, без ожиданий, просто открывая дверь и впуская внутрь.

Глава 5

Тот день ничем не отличался от других, обычных дней в странном магическом мире, который, как я узнала уже в первые недели, носил название Ортандал. Я услышала это имя от Миранеля, когда он впервые заговорил о звёздах, и оно осело в моей памяти, как камень, опускающийся на дно тихой воды, — твёрдое, прохладное, с чёткими, несмываемыми очертаниями. В переводе с древнего наречия это означало «Вечность» — и в этом имени было что-то и величественное, и пугающее, как если бы сам мир смотрел на тебя с высоты, где время не имеет значения, и ты чувствуешь себя маленькой и хрупкой перед этой бесконечностью. Будто сам мир не обещал ни конца, ни начала, только бесконечное течение времени, в котором мы были песчинками, и я думала об этом по утрам, когда просыпалась и смотрела в потолок, слушая, как дом дышит вокруг меня, и понимала, что эта вечность не давит на меня, а скорее успокаивает, как ровный, бесконечный шум прибоя.

Мы поднялись с рассветом. Серый, молочный свет просочился в моё окно, и я открыла глаза без привычного земного будильника, просто потому, что тело привыкло просыпаться вместе с птицами. Я слышала их голоса, когда они начинали свою утреннюю перекличку, и первый, самый настойчивый голосок, похожий на свист камышовки, прорезал тишину ещё до того, как свет коснулся моего лица, и я знала, что он будет повторяться трижды, прежде чем остальные птицы присоединятся к нему. Я села на кровати, потянулась, чувствуя, как хрустят суставы после ночи на жёсткой лежанке, и как мышцы спины, привыкшие к земной мягкости, всё ещё напоминают о себе каждое утро, и натянула на плечи старый клетчатый платок, который нашла в сундуке в первые дни, когда ещё не понимала, где я и что делать. Он был грубым, с длинным ворсом, который щекотал шею, но тёплым, и пах лавандой — её сушила Арисса ещё в прошлом году, и я чувствовала этот запах каждый раз, когда закутывалась в него, и он напоминал мне о том, что здесь кто-то заботится о мелочах, даже если я не всегда это замечаю.

Спустившись вниз, я застала уже почти полный сбор. Грисс сидел у очага, затягивая ремни на своих высоких сапогах, и я слышала, как кожа, грубая и старая, скрипит под его пальцами, когда он дёргает за пряжки, и как он сопит, сосредоточенно наклоняя голову, и когда я вошла, поднял на меня тяжёлый взгляд, кивнул и вернулся к своему делу, и в этом кивке было столько же признания, сколько и привычки, как будто я была частью этого утра, как очаг или стол, и он не нуждался в словах, чтобы сказать мне это.

Арисса уже хлопотала у стола, раскладывая по мискам остатки овсяной каши — густой, сероватой, сваренной на воде и приправленной щепоткой соли, и я видела, как пар поднимается над мисками, тонкий и прозрачный, и как он тает в прохладном воздухе гостиной. Рядом с ней стояла тарелка с вяленой рыбешкой, последней в нашем запасе, и я смотрела на неё и думала о том, сколько ещё мы сможем продержаться, прежде чем нам снова придётся искать еду в степи или в лесу.

Рыба была маленькой, сухой и жёсткой, как деревянные палочки, и я видела, как её чешуя, тусклая и серая, блестит в свете очага, и как её плавники, ломкие и острые, торчат в разные стороны, но пахла рекой и солнцем, и я уже знала, что, если размочить её в тёплой воде, она становится почти съедобной, и я несколько раз делала это, когда хотелось почувствовать вкус, отличный от каши и кореньев.

Мы позавтракали в молчании. Я медленно пережёвывала кашу, чувствуя на языке её пресную, чуть горьковатую мягкость, и как она прилипает к нёбу, тягучая и плотная, и как она согревает меня изнутри, заполняя пустоту в желудке приятной, но недолгой сытостью. Овсянка была хороша тем, что наполняла желудок, но вкуса в ней почти не было, и я добавляла в неё крошки сушёного чабреца, которые Миранель держал в маленькой берестяной коробочке, и когда я клала их в кашу, она становилась чуть теплее, чуть прянее, и я чувствовала, как горечь чабреца смешивается с пресностью овса, создавая тот самый вкус, к которому я привыкла за последние недели. Рыбешку я разломила на мелкие кусочки, и каждый раз, когда я клала её в рот, хруст сухой чешуи отдавался в зубах резким, солёным привкусом, и я жевала её медленно, чувствуя, как её жёсткие волокна распадаются под моими зубами, и как соль, въевшаяся в сухое мясо, остаётся на языке, напоминая мне о море, которого я никогда не видела в этом мире.

Завершили мы это скудное пиршество травяным настоем, который приготовил Миранель. Он спустился к столу с небольшим глиняным кувшином, и я видела, как его пальцы, длинные и бледные, обхватывают тёплый бок, и как на глине остаются влажные следы от его ладоней, когда он ставит кувшин на стол. Он разлил настой по кружкам — я слышала, как жидкость плещется, переливаясь из кувшина в керамику, и как пар, густой и ароматный, поднимается над каждой кружкой, — и по комнате поплыл густой, терпкий аромат: мята, зверобой, и что-то ещё, неуловимое, почти сладкое, что я не могла определить, но что каждый раз, когда я вдыхала его, напоминало мне о чём-то далёком и тёплом, как воспоминание о солнечном дне, которого никогда не было. Мы пили медленно, держа кружки в ладонях, и я чувствовала, как тепло разливается по телу, как оно проникает в пальцы, в ладони, в запястья, и как уходит утренняя ломота из мышц, растворяясь в этом простом, тихом ритуале, который стал частью моей новой жизни.

После завтрака все разошлись, кто куда.

Арисса и Грисс вышли добывать пропитание — я слышала, как они переговаривались у двери, надевая кожаные доспехи и проверяя копья, и как кожа, старая и тёмная, скрипела, когда они затягивали ремни, и как металл глухо звякал, когда они касались наконечников, проверяя, хорошо ли они насажены. Их голоса были низкими, деловитыми, и я слышала, как они обсуждали направление — пойти ли к старому дубу, где водились зайцы, или обойти болото с южной стороны, где иногда попадались олени, — и я знала, что они вернутся только к вечеру, принеся, может быть, зайца или оленя, а может, ничего, потому что охота в этих землях была непредсказуемой, как погода, и зависела не только от умения, но и от того, решит ли степь поделиться с ними своей добычей.

Келл увязался с ними, так, на всякий случай — я видела, как он подошёл к двери бесшумно, как тень, и как его пальцы скользнули по ножнам, проверяя, на месте ли клинок, и как он задержался на пороге на мгновение, глядя в степь, прежде чем шагнуть наружу. Он молча надел свой потёртый плащ — серый, почти сливающийся с утренним светом, с выцветшими краями и заплаткой на плече, которую я заметила несколько недель назад, — проверил нож на поясе и вышел, не сказав ни слова, и я видела, как его спина исчезает за дверью, как он сливается с травой и ветром, становясь частью степи, которую он знал лучше нас всех. Его походка была мягкой, бесшумной — привычка оборотня, который умеет растворяться в траве, и я слышала, как его шаги, почти невесомые, касались земли, не оставляя следа, как если бы он был тенью, которую ветер гонит по степи, не удерживая и не замечая. Второй ипостасью Келла как раз был волк.

Исса поднялась к себе в мансарду, осматривать местность. Я слышала, как заскрипели ступеньки под её каменными ногами — тяжело, глухо, будто по дереву стучали камни, — и как каждый её шаг отдавался в тишине дома, предсказуемый и ровный, и как хлопнула дверь наверху, приглушённо и плотно, оставляя после себя только тишину, которая повисла в воздухе, как пыль после того, как кто-то прошёл по комнате. Она будет сидеть у открытого окна, вглядываясь в степь, и я видела её в своём воображении: её серый, неподвижный силуэт на фоне неба, её глаза, янтарные и внимательные, которые сканируют горизонт, и её крылья, сложенные вдоль спины, как плащ, который никогда не снимают, — и если что-то покажется на горизонте — дым, фигура, необычное движение птиц, — она спустится и скажет нам, но её голос, когда она говорила о таких вещах, был всегда спокоен и ровен, как будто она знала, что в степи ничего не происходит, и всё, что мы видим, — это только игра света и ветра.

Но обычно степь была пуста — я знала это по её молчанию, когда она спускалась вниз и садилась у очага, не говоря ни слова, и я понимала, что ничего не изменилось, что мир за окном остался таким же, как вчера и позавчера, и я чувствовала в этом покой, который был похож на тишину в доме, когда все расходятся и остаётся только треск углей и шум ветра за стенами.

Миранель заперся в своей комнате на втором этаже. Я слышала, как щёлкнул замок, и как его шаги, лёгкие и почти беззвучные, прошли по половицам, и я знала, что он будет сидеть у маленького стола, разбирая лекарственные травы, перебирая сухие стебли и листья, раскладывая их по мешочкам и банкам, и его пальцы, тонкие и подвижные, будут касаться каждой травинки с той же бережностью, с какой он касался своих книг и пергаментов.

Иногда до меня доносился его тихий, почти мурлыкающий голос — я слышала его сквозь стены, приглушённый и далёкий, но узнаваемый, как голос, который я слышала много раз, и он пел что-то на своём языке, и в этих напевах слышалась вековая грусть, та самая, которая была в его рассказах, когда он говорил о древних городах и ушедших временах, и я останавливалась, чтобы послушать, чувствуя, как эта грусть проникает в меня, как холодный ветер, который задувает в дом через щели, и я не знала, откуда она берётся, но я принимала её, как принимала всё остальное в этом доме.

Я осталась одна в гостиной. Очаг ещё тлел, и я подбросила в него сухую ветку, чтобы тепло держалось — я видела, как огонь лизнул сухую кору, и как она занялась, разгораясь медленно и ровно, и как угли, почти остывшие, засветились снова, отбрасывая на стены оранжевый, уютный свет. Села на корточки и задумалась, из чего готовить обед — я перебирала в голове запасы, которые лежали на полках и в сундуке, и знала, что мука почти закончилась, и крупа была на исходе, и только несколько сушёных кореньев и пучок лука оставались нетронутыми, и я думала о том, как растянуть их на день, чтобы хватило всем, когда охотники вернутся. Голод уже начинал тихо, но настойчиво давать о себе знать нытьем под ложечкой — я чувствовала его как тонкую, ноющую нить, которая тянулась от желудка и поднималась вверх, к горлу, напоминая мне о том, что утренняя пища была слишком скудной, и я знала, что к полудню желудок будет требовать своего, и я уже представляла, как он будет ныть, как будет напоминать о себе тихими, но настойчивыми спазмами, которые я научилась терпеть за этот год, но которые всё равно отвлекали и заставляли искать взглядом всё, что можно было съесть.

Выбор был невелик. Я открыла крышку глиняного горшка, стоявшего на полке у печи, и заглянула внутрь. Крышка была тяжёлой, шершавой, и я чувствовала, как её край оставляет на моих пальцах тонкую полосу глиняной пыли, когда я снимала её, и как из горшка пахнуло холодом и сухой землёй, и я видела, как этот запах поднимается вверх, смешиваясь с тёплым воздухом кухни. В горшке лежали коренья — сухие, сморщенные, больше похожие на старые пальцы, с тёмной, морщинистой кожурой, которая трескалась, когда я касалась их, обнажая бледную, плотную мякоть под ней. Это был дикий пастернак и какие-то местные клубни, которые Миранель называл «сколотни» — я запомнила это слово, потому что оно звучало странно и мягко, как шорох сухих листьев, и я часто повторяла его про себя, когда перебирала их в руках, чувствуя их упругую, твёрдую поверхность, и думая о том, как они росли в этой бесплодной земле, прячась под её поверхностью, как маленькие, упрямые сокровища. У них был землистый, чуть сладковатый вкус, но при варке они становились мягкими и сытными, и я помнила, как в первый раз попробовала их, и как их вкус, простой и плотный, наполнил мой рот, оставив на языке долгое, согревающее послевкусие.

Рядом с горшком стояла миска с животным жиром — густым, беловатым, с мелкими вкраплениями соли и трав, которые Миранель добавил, когда мы его топили, и я видела, как его поверхность, гладкая и блестящая, застыла, оставив на стенках миски неровный, маслянистый след. Мы добыли его в прошлом месяце, когда Грисс убил старого кабана, и я помнила тот день, как мы стояли вокруг туши, и как Грисс, его руки покрытые кровью и жиром, вырезал куски, и как я потом сидела у очага и вытапливала сало, чувствуя, как оно шипит и пузырится на огне, и как его запах, густой и тёплый, разливался по всему дому, и я старалась расходовать его по капле, потому что знала, что следующий кабан может не попасться нам никогда.

Ещё у меня оставалась горсть сушёных листьев — я видела их, когда открыла берестяной туесок, и они лежали там, тёмные, почти чёрные, с хрупкими краями, которые ломались от одного прикосновения, — они напоминали мне земные кабачки и баклажаны, только более жёсткие, с лёгкой кислинкой, которая появлялась, когда я жевала их сухими, пробуя на вкус, и эта кислинка была острой и свежей, как первый утренний холод. Я собрала их в начале осени, когда бродила по опушке леса в поисках съедобного, и я помнила, как мои пальцы касались их, гладкие и прохладные, и как я срывала их, чувствуя, как стебли, тонкие и упругие, ломаются с лёгким, сухим треском. Миранель сказал, что они безопасны и даже полезны, но варить их нужно долго, с добавлением жира и кореньев, чтобы убрать горечь, и я каждый раз проверяла их на вкус, когда он учил меня этому, и чувствовала, как горечь тает под моим языком, оставляя после себя ту самую кислинку, которую я теперь узнавала даже в готовом блюде.

Я стояла у стола и перебирала в голове варианты. Стол был холодным и твёрдым под моими пальцами, и я чувствовала его шершавую поверхность, покрытую множеством мелких царапин и пятен, и я смотрела на коренья и листья, лежащие передо мной, и думала о том, как превратить их в нечто съедобное.

Можно было сварить похлёбку: бросить в горшок нарезанные коренья, добавить немного жира, залить водой и томить на медленном огне, и я слышала в своём воображении, как вода начинает закипать, как коренья опускаются на дно, и как жир, тая, покрывает её поверхность тонкой, маслянистой плёнкой. Похлёбка будет жидкой, но тёплой и согревающей, и я чувствовала, как она разольётся по моему желудку, заполняя его приятной, долгой теплотой.

Или можно сделать рагу — смешать листья с кореньями, обжарить их в жире на чугунной сковороде, а потом залить водой и тушить до мягкости, и я представляла, как листья шипят, касаясь горячего жира, и как их кисловатый запах смешивается с дымом и ароматом кореньев, создавая тот самый густой, насыщенный дух, который наполнял дом, когда я готовила рагу. Рагу получится гуще, но на него уйдёт больше жира, а жир мы берегли, и я чувствовала, как его количество, маленькое и драгоценное, давит на моё решение, заставляя меня выбирать между сытостью и бережливостью.

Я вздохнула и провела ладонью по лбу, ощущая лёгкую испарину от жарко натопленной печи — моя кожа была влажной, и я чувствовала, как капли пота скатываются по вискам, и как они оставляют на моих пальцах солёный, липкий след, когда я убираю руку. В любом случае, меню было одним и тем же, просто разное соотношение воды и ингредиентов, и я знала, что какой бы выбор я ни сделала, вечером мы сядем за стол и будем есть то же, что и вчера, и позавчера, и я устала от этой повторяемости, но не могла ничего изменить. Больше в доме ничего съестного не имелось — я проверила все горшки, все мешочки и все туески, и везде было пусто, только пыль и сухие крошки, которые я смела со стола, когда убиралась на кухне. Ни крупы, ни муки, ни вяленого мяса. Только то, что мы могли найти в степи и в лесу, а с каждым днём нынешнего солнца находить становилось всё труднее, и я чувствовала это, когда выходила на сборы, и видела, как трава становится реже, и как коренья уходят глубже в землю, прячась от нестерпимого зноя, и я знала, что скоро нам придётся уходить дальше, чтобы найти хоть что-то, или остаться и ждать, пока осень принесёт свои дары.

На календаре было начало октября. Я не сразу привыкла к местному исчислению, но Миранель научил меня считать месяцы по звездам, и я знала: в этом мире было двенадцать месяцев, почти как на Земле, только с другими названиями. Десятый месяц здесь назывался «Суховей» — ветреный, сухой, когда земля твердеет, а зелень уходит в корни. И следовало думать о пропитании зимой. А зимы тут были лютыми, в этом я успела убедиться за год жизни.

Прошлая зима осталась в моей памяти как одно долгое, бесконечное испытание. Снег здесь выпадал не белый, а серый, с синевой, и лежал до апреля, наметая сугробы до самых окон. Морозы были такими, что вода в кувшине замерзала за ночь, и мы отогревали её у очага. Мы сидели вшестером в этой маленькой гостиной, прижимаясь друг к другу, и я впервые поняла, что такое настоящий холод, который проникает не только под одежду, но и под кожу, и в кости. Тогда мы ели только сушёные грибы и коренья, и я теряла вес с каждым днём, но не жаловалась, потому что другие теряли тоже, и мы делились последним.

Я оглянулась на полки, где стояли наши запасы. Их было так мало, что я могла пересчитать всё за минуту. Три мешочка с сушёными грибами, полгоршка сухих кореньев, почти пустая миска с жиром, да горсть листьев. Этого не хватило бы даже на месяц, а впереди было полгода холода.

Я снова вздохнула, подошла к очагу и повесила над огнём большой чугунный горшок. Сегодня я сделаю рагу, чтобы было сытнее. Я достала нож, тот самый, подаренный Миранелем, и начала чистить коренья. Кожа у них была грубой, тёмной, и соскабливалась белыми, мокрыми стружками. Запах земли поднялся из-под ножа, густой и свежий, и я на мгновение представила, что чищу морковь или картошку у себя на городской кухне. Но передо мной были чужие корни, чужая земля, и чужая зима, которая ждала нас за порогом.

Я резала медленно, аккуратно, стараясь не торопиться. Потому что спешить было незачем, а каждое движение ножа возвращало меня в этот день, в этот дом, в эту жизнь, которую я теперь называла своей.

Я вытерла руки о тряпицу, висевшую у печи, и провела ладонями по лицу — кожа была влажной от пара, который поднимался от горшка. Пахло кореньями и жиром, сытно и тяжело, но я знала, что в этом запахе было больше надежды, чем настоящего вкуса. Сняла с деревянного колышка у дверей свой платок — старый, грубой вязки, буро-зелёный, с потёртыми краями и выбившимися нитками на плечах. Я накинула его на плечи, затянула концы узлом на груди, и открыла дверь.

Ступеньки крыльца были влажными от росы, хотя солнце уже поднялось выше. Дерево под ногами — толстые, грубо обтёсанные доски — потемнело от времени, и на его поверхности выступили мелкие капельки, будто земля выдыхала ночную сырость. Я сошла со ступенек, и под сапогами захрустела мелкая, сухая галька, смешанная с песком. Здесь, у дома, мы вытоптали небольшое пространство, и земля была плотной, сероватой, с редкими вкраплениями мелкого щебня.

Я остановилась, подняла голову и глубоко вздохнула. Воздух был холодным, но не колючим — он обжигал ноздри, проникал в лёгкие и оставлял там лёгкий, почти мятный холодок. Пахло сухой землёй и пылью, с едва уловимым оттенком горечи, будто где-то далеко горела трава, хотя я не видела дыма. Небо было высоким и чистым, бледно-голубым, с тонкими, прозрачными облаками, которые тянулись с востока на запад, как следы от пальцев великана. Солнце светило, но его свет был белым, негреющим — он только подсвечивал, но не давал тепла.

Я осмотрелась. Вокруг, сколько хватало глаз, была пустая, безжизненная земля. Она простиралась до самого горизонта — плоская, однообразная, будто огромный стол, на котором кто-то забыл положить скатерть. Почва была серовато-бурой, с редкими комьями засохшей глины, которые растрескались на мелкие кусочки и лежали, как осколки старой посуды. Трава — если её можно было так назвать — росла только у самого фундамента дома, редкими жёсткими пучками, больше похожими на щетину, чем на растения. Их листья были узкими, колючими на ощупь, и я знала: они выживают здесь, потому что их корни уходят глубоко, в те слои почвы, куда не проникает сухость.

Вблизи дома — ни травинки, ни кустика. Только голая земля, которая казалась выжженной, хотя огня здесь не было. Я присела на корточки и провела пальцами по поверхности: она была твёрдой, шершавой, с мелкими трещинками, похожими на сеть старой кожи. Я поднесла ладонь к носу — пахло пылью и холодным камнем. Никакой жизни. Ни насекомых, ни червей, ни даже мха. Земля была мертва, и я уже привыкла к этому, хотя иногда, как сегодня, она заставляла меня замирать на мгновение и чувствовать свою беспомощность.

Я поднялась и посмотрела вдаль. Чтобы увидеть первую зелень, надо было прошагать минут десять-пятнадцать по направлению к лесу. Там, на границе Пустых земель, начиналась другая земля — тёмная, влажная, с высокой травой и кустарником. Я знала этот путь, потому что ходила туда за кореньями и листьями. Там было по-настоящему живое, дышащее, и каждый раз, когда я достигала этой границы, я чувствовала облегчение, будто выныривала из воды. Но здесь, у дома, было только то, что оставили боги — или то, что они забыли.

Ветер подул с севера, и платок затрепетал на моих плечах. Он был плотным, грубым, но холод проходил сквозь него, касаясь кожи, и я поёжилась, прижав локти к бокам. От холода он не защищал, но давал иллюзию верхней одежды, ту маленькую, почти детскую уверенность, что если ты во что-то укутан — значит, ты в безопасности. Я знала, что это неправда, но привычка держаться за платок стала моей маленькой слабостью. Я теребила его край пальцами — он был бахромчатым, потёртым, с несколькими узелками, которые я завязала сама, чтобы нитки не распускались дальше.

Я повернулась лицом к дому. Он стоял передо мной — невысокий, приземистый, с черепичной крышей, на которой кое-где лежали сухие листья, принесённые ветром. Стены из грубо тёсаного камня были тёплого, охристого цвета, с тёмными прожилками, где камень был влажным от утренней сырости. Окна на первом этаже были прикрыты деревянными ставнями — только одно было открыто, то, что выходило в кухню, и я видела, как оттуда поднимается тонкая струйка пара, смешиваясь с холодным воздухом. Крыльцо, на котором я только что стояла, было единственным признаком того, что здесь обитают живые существа: на его перилах висели мокрая тряпка, которую я забыла убрать, и пара глиняных горшков с засохшей землёй — когда-то мы пытались вырастить в них лук, но ничего не взошло.

Я обошла дом, ступая по твёрдой, хрустящей поверхности. Сзади, у стены, лежала старая, потрескавшаяся колода — мы рубили на ней дрова, и вокруг неё валялись щепки, белые и сухие, будто обглоданные кости. Ещё дальше я заметила наш небольшой навес, где мы хранили поленья — их было мало, едва на две недели, и я подумала, что Гриссу пора будет сходить в лес за новыми. Но до леса далеко, а таскать дрова на себе — тяжело, и мы откладывали это до последнего.

Я снова остановилась и посмотрела в горизонт. Там, где земля сливалась с небом, линия была острой и чёткой, будто кто-то провёл её углём по серой бумаге. Ни гор, ни холмов — только бесконечная плоскость, которая давила на глаза своей однообразностью. И я подумала о том, как странно, что в таком пустом месте мы смогли построить дом, пусть и маленький, и что этот дом держится на этой земле, хотя она не даёт ему ничего, кроме пустоты.

Глава 6

Я повернулась обратно к крыльцу. Внутри ждал горшок с рагу, и тепло, и тихий, неспешный день, который будет длиться, пока не сядет солнце. Я уже поставила ногу на первую ступеньку, когда что-то произошло.

Я не видела, за что зацепилась. Просто почувствовала, как подошва сапога вдруг встретила сопротивление — что-то твёрдое, металлическое, выступающее из земли. Нога дёрнулась вперёд, тело потеряло равновесие, и я с глухим, испуганным вскриком рухнула на колени, а затем и на бок, больно ударившись локтем о дощатую ступеньку. Земля подо мной была жёсткой, и я почувствовала, как мелкие камешки впиваются в ладонь, которую я выставила в отчаянной попытке остановить падение. Лодыжка правой ноги отозвалась резкой, пульсирующей болью — я подвернула её, когда споткнулась, и теперь она ныла глубоко внутри, отдаваясь в икру.

Я зашипела сквозь зубы, пытаясь подняться на здоровой ноге, и в этот момент из мансарды донёсся шум — быстрые, тяжёлые шаги Иссы. Она спускалась по лестнице с такой скоростью, что деревянные ступени жалобно скрипели и стонали под её каменными ступнями. Дверь на втором этаже хлопнула, и из комнаты выбежал Миранель — я видела его край плаща, мелькнувший в коридоре, когда он почти бежал к лестнице.

— Что случилось? — голос эльфа был встревоженным, хотя он старался сохранять ровный тон. Он появился на крыльце через мгновение, опустился передо мной на корточки, и его длинные пальцы осторожно коснулись моего плеча. — Ты упала? Где болит?

— Нога, — выдохнула я, чувствуя, как горит лодыжка. — Я зацепилась за что-то… Не знаю, за что.

Исса уже стояла рядом — высокая, серая, с крыльями, сложенными вдоль спины, и глазами, которые в полутьме казались двумя янтарными углями. Она не спрашивала, просто наклонилась и посмотрела на землю в том месте, где я споткнулась. Её лицо, каменное и неподвижное, вдруг чуть изменилось — на нём проступило любопытство.

— Здесь что-то есть, — сказала она своим сухим, шелестящим голосом. — Под землёй. Металл.

Миранель поднялся и подошёл к ней. Я, опираясь на здоровую ногу, привстала, держась за перила крыльца. Боль в лодыжке была острой, но терпимой — я поняла, что не сломала её, только сильно растянула. Я посмотрела вниз, туда, где Исса указывала пальцем. Из земли, прямо у края ступеньки, торчала тёмная, ржавая скоба — изогнутая полоса железа, толщиной в палец, с петлей на конце. Она была почти незаметна, присыпанная сухой землёй и песком, и я удивилась, что мы не натыкались на неё раньше.

— Это не просто скоба, — сказал Миранель тихо. Он присел на корточки и провёл пальцами вокруг неё, осторожно счищая землю. Под его пальцами проявился край чего-то более массивного — тёмное, покрытое ржавчиной железо, уходящее вглубь земли. — Это ручка. От люка или… сундука.

Исса издала низкий, урчащий звук, похожий на удовлетворение.

— Копай, — сказала она Миранелю. — Я принесу лопату.

Она исчезла за углом дома и вернулась через минуту с нашей единственной лопатой — старой, с обломанным черенком, который мы починили, обмотав толстой бечёвкой. Исса протянула её эльфу, но он покачал головой.

— Ты сильнее, — сказал он просто. — Копай ты.

Исса не стала спорить. Она взяла лопату и, опустившись на корточки, начала осторожно, но с силой втыкать лезвие в землю вокруг скобы. Земля была твёрдой, сухой, и лопата входила в неё с глухим, хрустящим звуком. Каждое движение отдавалось в моей больной ноге, и я опёрлась плечом о дверной косяк, чтобы не падать. Миранель подошёл ко мне, поддержал под локоть.

— Потерпи, — сказал он тихо. — Мы скоро посмотрим, что там.

Исса копала быстро и методично. Её каменные руки, казалось, не знали усталости. Земля летела в стороны, оседая на её плечах и волосах, но она не обращала внимания. Через несколько минут лезвие лопаты ударилось о что-то твёрдое — глухой, металлический звук прокатился по пустой степи.

— Есть, — сказала Исса и выпрямилась, отбрасывая лопату в сторону. — Это сундук. Большой.

Она опустилась на колени и начала руками разгребать оставшуюся землю, обнажая тёмную, кованую крышку. Сундук оказался массивным, почти в метр длиной и полметра шириной, с ржавыми железными полосами по бокам и тяжёлым замком спереди. Земля налипла на его поверхность, но сквозь грязь проступали грубые, старинные узоры — побеги и листья, выкованные из металла. Сундук был тяжёлым, это было видно по тому, как Исса напрягала плечи, пытаясь приподнять его за край.

— Не подниму одна, — призналась она. — Помоги.

Миранель отпустил меня и подошёл к сундуку. Вдвоём они ухватились за его края и, кряхтя и напрягаясь, приподняли его над землёй. Сундук был удивительно тяжёлым — я видела, как побелели костяшки пальцев эльфа, как на лбу Иссы выступили тёмные, как смола, капли пота. Они сделали несколько шагов к крыльцу, затем опустили сундук на землю, чтобы перевести дух.

— Мы не сможем затащить его в дом без Грисса, — сказал Миранель, вытирая лоб рукавом. — Он слишком тяжёлый.

— Я попробую, — сказала Исса, и в её голосе послышалось упрямство. — Если я возьму один край, а ты другой, и мы будем поднимать его по ступенькам…

Они попытались снова. Я стояла у двери, опираясь на косяк, и смотрела, как они, шатаясь и оскальзываясь на влажных досках, волокут сундук вверх по ступенькам. Сундук глухо стучал по дереву, и каждый удар отдавался в моей груди. Наконец, с последним усилием, они перевалили его через порог и опустили на пол, прямо у входа.

Сундук лежал перед нами — тёмный, массивный, покрытый землёй и ржавчиной. Замок на нём был старым, с огромной замочной скважиной, и ключа рядом не было. Я присела на корточки, забыв о боли в ноге, и провела пальцами по его крышке. Металл был холодным, шершавым, с мелкими углублениями, в которые набилась земля. Пахло от него сыростью, старым железом и чем-то ещё — сладковатым, почти цветочным, как будто внутри лежали сухие лепестки.

— Он закрыт, — сказала Исса, и в её голосе прозвучало разочарование. — И ключа нет.

Миранель подошёл ближе, осмотрел замок, покачал головой.

— Мы не сможем открыть его без ключа, — сказал он. — Или без магии. А магии у нас нет, кроме той, что в травах.

Я перевела дыхание и медленно поднялась, опираясь на стол.

— Тогда подождём, — сказала я, и голос мой прозвучал тихо, но твёрдо. — Грисс, Арисса и Келл вернутся к вечеру. Мы откроем его все вместе.

Миранель посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Правильно, — сказал он. — Вместе.

Исса кивнула, провела ладонью по крышке сундука, словно прощаясь с ним, и отошла к очагу. Я осталась стоять у стола, глядя на тёмный, таинственный предмет, который лежал у наших ног. Боль в лодыжке пульсировала, но я почти не чувствовала её — всё моё внимание было приковано к сундуку, который мы откопали из мёртвой земли.

Глава 7

Вечер опустился на степь быстро, как всегда бывает в октябре. Солнце ушло за горизонт, оставив после себя багровую полосу, которая медленно таяла, уступая место лиловой темноте. В доме уже зажгли свечи — я с трудом, прихрамывая, поставила их на стол, и теперь их огоньки дрожали, отбрасывая тёплые, уютные блики на стены. Горшок с рагу давно остыл, но я не трогала его — слишком много мыслей крутилось в голове, и все они были о сундуке.

За окном послышались шаги — тяжёлые, уверенные, и я узнала поступь Грисса. Дверь распахнулась, впуская в дом холодный вечерний воздух, и тролль перешагнул порог первым. За его спиной стояла Арисса, а позади неё, бесшумный, скользнул в дом Келл. На плече у Грисса висела небольшая тушка — заяц, серый, с длинными ушами и ещё тёплой шкуркой, влажно поблёскивающей в свете свечей. Арисса несла в руках берестяной туесок, доверху наполненный грибами — тёмными, с плотными коричневыми шляпками, от которых пахло лесом и землёй.

— Мы принесли, — пробасил Грисс, опуская тушку на лавку у двери, и его голос прозвучал устало, но довольно. — Заяц жирный, грибов полный туесок. Хороший день.

— Нам повезло, — добавила Арисса, ставя туесок на стол. — Нашли грибницу у старого пня, которую никто до нас не трогал. Там их было так много, что я едва не заполнила второй туесок, но поберегли.

Она запнулась, когда взгляд её упал на сундук. Он лежал прямо у входа, массивный и тёмный, и в свете свечей его железные полосы отливали медным блеском. Грисс тоже заметил его — он замер, наклонил голову, прищурился.

— Это что? — спросил он, и в его голосе послышалось настороженное любопытство. — Откуда?

— Мы нашли его сегодня, — ответила Исса, выходя из тени у очага. — Анна споткнулась о скобу, которая торчала из земли, и мы откопали его.

Я рассказала, как упала, как Исса и Миранель копали, как они вдвоём втащили сундук в дом. Грисс слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончила, он подошёл к сундуку, присел на корточки и провёл ладонью по его крышке. Его огромная зелёная рука почти полностью закрывала поверхность, и я видела, как он напрягает пальцы, пытаясь приподнять крышку. Но она не поддавалась — замок держал крепко.

— Попробуй ты, — сказал он Ариссе.

Гномка подошла, нахмурившись, и с видом знатока осмотрела замок. Она постучала по нему костяшками пальцев, заглянула в замочную скважину, поцокала языком.

— Старая работа, — сказала она. — Кованый замок, без секрета. Но ключ нужен, или очень сильная магия. Мои отмычки тут не помогут — замочная скважина слишком глубокая, и внутри нет пружин, только металл.

Она тоже попыталась открыть крышку — упёрлась ногами в пол, взялась за край и потянула на себя. Её лицо покраснело от напряжения, на лбу выступили капельки пота, но сундук даже не дрогнул. Она разочарованно выдохнула и отошла.

— Теперь ты, — сказала она, кивнув Миранелю.

Эльф подошёл медленно, с той особенной грацией, которая была присуща всем его движениям. Он опустился на колени перед сундуком и, вместо того чтобы хвататься за крышку, положил на неё обе ладони, закрыл глаза и замер. Я видела, как он сосредоточенно дышит — глубоко, ровно, — и чувствовала, как воздух вокруг него становится чуть гуще, будто он пытается нащупать магическую нить, связывающую замок с чем-то невидимым. Прошло несколько мгновений. Потом ещё. Миранель открыл глаза и покачал головой.

— Здесь нет магии, — сказал он тихо. — Или она спит так глубоко, что я не могу её коснуться. Но замок не магический — он просто старый и прочный.

Исса подошла последней. Она без слов взялась за ручку сундука и рывком потянула вверх, и я услышала, как скрипнули её каменные суставы. Сундук не сдвинулся. Исса попробовала ещё раз, затем применила вес — навалилась на крышку всем телом, но только глухо стукнула по ней своими ладонями.

— Бесполезно, — сказала она с досадой. — Он не для силы.

Келл не подходил к сундуку. Он стоял в тени, у стены, и смотрел на него своими жёлтыми, настороженными глазами. Он не сказал ни слова, и я поняла, что он не будет пробовать.

Все замолчали. Сундук лежал перед нами, тёмный и неподатливый, и я чувствовала, как в комнате разливается разочарование. Мы нашли его, притащили в дом, и теперь он просто стоял, закрытый, недоступный, насмехающийся над нашими усилиями.

Я стояла в углу, опираясь на стол, и смотрела на сундук. Лодыжка всё ещё ныла, но я почти не чувствовала боли, только странное, щекочущее любопытство. Что-то в этом сундуке притягивало меня, звало, хотя я не могла объяснить, что именно. Может быть, это было простое человеческое желание узнать тайну. Может быть, что-то большее.

Я сделала шаг вперёд, прихрамывая, и подошла к сундуку. Все повернули головы в мою сторону, но никто не сказал ни слова. Я опустилась на колени прямо на холодный пол, так близко, что чувствовала запах старого железа и земли, который всё ещё исходил от сундука. Я не знала, что делаю. Просто протянула руку и положила ладонь на крышку — на ту самую ржавую поверхность, на которой были выкованы узоры из листьев и побегов.

Металл под моей ладонью был холодным. Я закрыла глаза и вдруг, без отчёта, без слов, — просто из глубины, из той части меня, которая знала отчаяние и голод, которая боялась зимы и смотрела в пустую степь, — я подумала: «Пожалуйста, откройся. Нам так нужно. Пожалуйста».

Это была не молитва. Это был крик. Беззвучный, но настоящий.

И сундук отозвался.

Я почувствовала, как под моей ладонью металл будто вздохнул — тёплое, почти живое движение. Раздался щелчок, глухой и мягкий одновременно, и замок внутри сундука что-то отпустил. Крышка приподнялась на палец, и из щели пахнуло сухим, пряным воздухом — не сыростью, не плесенью, а ароматом сушёного мяса, трав и чего-то ещё, металлического и древнего.

Я открыла глаза и отняла руку. Все смотрели на меня с изумлением.

— Как ты это сделала? — спросил Грисс, и его голос был тише обычного.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Я просто попросила.

Грисс подошёл, наклонился и медленно, с осторожностью, приподнял крышку полностью.

Внутри сундука было сухо и чисто, будто его герметично закрыли всего пару дней назад, а не годы или десятилетия. Пространство было разделено на секции деревянными перегородками. В одной лежали ровные стопки мешочков — я насчитала штук десять, туго перевязанных бечёвкой. В другой — свёртки, обёрнутые в грубую ткань, похожую на мешковину. В третьей — металлические слитки и монеты, уложенные в небольшие кожаные кошели. А в самом углу, прикрытые куском плотного холста, лежали два амулета — тёмно-зелёные, с серебряной оправой, от которых исходило лёгкое, едва заметное тепло.

Грисс вытащил один из мешочков, развязал бечёвку и заглянул внутрь. Потом протянул его мне, и я заглянула тоже. Там была крупа — мелкая, золотистая, похожая на пшено, но с более тёплым, ореховым запахом. Я не знала, как она называется, но я знала, что это еда.

Арисса подошла с другой стороны и вытащила свёрток. Когда она развернула ткань, внутри оказались полоски вяленого мяса — тёмно-красные, с белыми прожилками жира, упругие на ощупь, с терпким, копчёным ароматом. Рядом лежали связки сушёной рыбы — твёрдой, как деревянные палочки, но чистой, без плесени, и пахло от них солёным ветром и рекой.

— Боги, — прошептала Арисса, и в её голосе не было молитвы, только благоговение. — Это же еда. На месяцы.

Келл, который до этого стоял в тени, шагнул вперёд и заглянул в сундук. Он молча протянул руку и взял один из кошелей с монетами. Развязал его, высыпал на ладонь несколько монет — серебряных, с тусклым, но настоящим блеском. И несколько медных, потемневших от времени.

— Серебро и медь, — сказал он, и его голос, обычно сухой и безразличный, впервые прозвучал с нотой удивления. — Настоящие. На них можно купить еды в поселениях, если дойти до них.

Я перевела взгляд на амулеты. Они лежали отдельно, и я чувствовала, как от них исходит лёгкое тепло, будто они ещё живые. Миранель подошёл к сундуку, взял один из них, поднёс к глазам. Его лицо стало серьёзным.

— Защитные, — сказал он коротко. — Сильные. Они могут отразить удар или укрыть от взгляда. Сделаны давно, но магия в них цела

Он посмотрел на меня, и его взгляд был долгим, изучающим.

— Ты их почувствовала, Анна? — спросил он. — Когда просила сундук открыться?

Я покачала головой.

— Я не думала о них. Я просто… хотела, чтобы он открылся.

Миранель кивнул, как будто это был ответ, который он ожидал.

Мы стояли вокруг сундука, и в доме было тихо — только трещали свечи и дыхание степи за окном. Сундук лежал перед нами, открытый, и в нём было всё, что нам было нужно: еда, деньги, защита. И я поняла, что этот день, начавшийся с кореньев и пустоты, закончился иначе. Совсем иначе.

Грисс тихо присвистнул — звук, который я никогда от него не слышала.

— Это подарок, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти благоговейно. — От кого-то, кто знал, что мы здесь будем. Или от судьбы.

Арисса стояла молча, и я видела, как по её лицу пробегает тень улыбки. Она взяла один из мешочков с крупой, понюхала его, и в её жёлтых глазах зажглась искра надежды.

— Завтра, — сказала она, пряча мешочек обратно в сундук. — Завтра мы всё переберём, посчитаем. А сегодня… Сегодня у нас есть ужин, заяц, грибы и сундук, который от нас никуда не денется.

Мы все почувствовали, как напряжение, которое держалось в воздухе с самого утра, медленно отпускает. Я присела на краешек лавки, поставила больную ногу на низенькую скамеечку, и почувствовала, как внутри меня разливается тепло — не от очага, а от чего-то другого. От того, что мы не одни. От того, что земля, которую мы считали мёртвой, вдруг подарила нам свой дар.

Глава 8

Утро наступило серое и прохладное, но в доме было тепло — я разожгла очаг сразу, как только спустилась, и теперь пламя весело плясало на поленьях, отбрасывая длинные тени на стены. Нога ещё ныла, но я уже могла наступать на неё, и хромота была почти незаметной. Вчерашний ужин из зайца и грибов казался нам почти праздничным — мы съели его до последней крошки, и сегодня, когда я открыла глаза, у меня не было того привычного, давящего чувства голода, которое обычно сопровождало каждое утро.

Все проснулись рано, даже Келл, который обычно уходил до рассвета. Он сидел у очага на корточках, глядя в огонь, и я видела, как его плечи расслаблены — редкость для него. Исса спустилась из своей мансарды и стояла у стола, опираясь на него пальцами, с нетерпением поглядывая на сундук. Грисс и Арисса уже переговаривались вполголоса, разливая по кружкам травяной настой, и от их голосов исходила та особая, оживлённая нота, которая обычно появлялась только в редкие, удачные дни. Миранель сидел на своём пне, сложив руки на коленях, и смотрел на сундук с той мягкой, спокойной внимательностью, которая всегда была ему свойственна.

— Ну что, — сказал Грисс, когда мы все собрались вокруг стола. — Давайте пересмотрим всё, что у нас есть. Вдруг там ещё что-то, что мы не заметили вчера.

Он подошёл к сундуку, и все мы, как по команде, двинулись за ним. Сундук стоял на том же месте, у входа, и в утреннем свете, пробивающемся через маленькие окна, он казался менее таинственным, но всё таким же значительным. Грисс опустился на колени и осторожно, почти бережно, приподнял крышку. Она открылась легко, будто замок уже привык подчиняться нам, и изнутри пахнуло тем же сухим, пряным духом, что и вчера.

— Я предлагаю разложить всё на столе, — сказала Арисса, хлопнув ладонью по столешнице. — Так мы сможем всё посчитать и понять, надолго ли нам хватит.

Мы вразнобой кивнули. Грисс начал вынимать содержимое по секциям, передавая его нам, а мы аккуратно раскладывали вещи на столе, стараясь не смешивать их и не повредить. Я стояла у стола, опираясь на него руками, и смотрела, как передо мной вырастает небольшая, но такая важная гора припасов.

Сначала шли мешочки с крупой. Их было двенадцать — не десять, как нам показалось вчера, а целых двенадцать. Каждый был туго набит, перевязан бечёвкой, и на каждом я заметила вышитые метки — маленькие символы, похожие на руны, которые Миранель тут же принялся разглядывать. Он взял один из мешочков, повертел в руках, и его лицо осветилось узнаванием.

— Это пшено, — сказал он. — Только местное, с жёлтой горы. Оно более питательное, чем обычное, и долго хранится. Вот этот мешочек, — он указал на другой, с более тёмной бечёвкой, — с овсяной крупой. А вот этот, — он поднёс третий к носу, — гречиха. Её здесь редко выращивают, но если она есть, значит, сундук появился здесь издалека.

Я взяла один из мешочков, развязала тесёмку и заглянула внутрь. Зерна были золотистыми, мелкими, с приятным ореховым запахом, который напомнил мне о земной гречке, той, что я варила на своей московской кухне. Горло сжалось от внезапного комка — тоски или благодарности, я не знала. Я завязала мешочек снова и аккуратно положила его на стол.

Следом пошли свёртки с вяленым мясом. Их было восемь, каждый завернут в плотную, грубую ткань, похожую на льняную мешковину. Арисса развернула первый, и мы увидели ровные, аккуратно нарезанные полосы тёмно-красного мяса с белыми прожилками жира. Она поднесла его к носу и одобрительно хмыкнула.

— Оленина, — сказала она. — Засолена правильно, с травами. Будет лежать до весны, если держать в прохладе. И жирная — хороший кусок.

Она отложила его в сторону и принялась разворачивать следующие свёртки. В одном оказалась свинина — более светлая, с тонкими прослойками сала. В другом — какое-то дикое мясо, тёмное, с резковатым запахом, которое Грисс определил как кабанятину. Ещё в двух были крупные куски, которые, как объяснил Миранель, были пропитаны специальным раствором из соли и трав, и их можно было есть даже без варки, просто размочив в воде.

— Запасов мяса, — сказала Арисса, быстро прикинув, — нам хватит на два месяца, если есть понемногу. А если разбавлять крупами и грибами — на три-четыре.

Рыбы было меньше — четыре связки, каждая по пять-шесть небольших тушек. Рыба была сушёной, почти каменной, с чешуёй, которая поблёскивала в свете очага. Я взяла одну тушку в руки — она была лёгкой, сухой, и от неё пахло рекой и солью. Мы положили их отдельно, рядом с мясом.

Теперь настала очередь монет. Келл, который до этого стоял молча в стороне, шагнул вперёд и принялся вынимать кожаные кошели. Их было пять. Он развязал первый и высыпал содержимое на стол — блестящие, тускло поблёскивающие серебряные монеты, с отчеканенными на них узорами, которые я не могла разобрать. Он пересчитал их быстро, беззвучно шевеля губами, и сказал коротко:

— Тридцать шесть серебряных.

Второй кошель оказался с медью — десятки тёмных, коричневатых монет, покрытых налётом времени. Их было больше, почти полсотни. Третий и четвёртый кошели содержали смесь серебра и меди — всего вместе, как подсчитал Келл, получилось пятьдесят два серебряных и около семидесяти медных монет. Пятый кошель был самым маленьким, и когда Келл развязал его, я увидела несколько монет иного цвета — золотого. Они тускло отливали жёлтым, и в них чувствовался вес, которого не было у серебра.

— Шесть золотых, — сказал Келл, и его голос дрогнул. — Этого достаточно, чтобы купить повозку с припасами в ближайшем городе. Если мы решимся дойти до него.

Мы переглянулись. Идти в поселения было рискованно — лесные тропы охранялись, а в городах нас могли узнать как отшельников из Пустых земель. Но золото грело душу, и я видела в глазах Ариссы искру размышления, которую нельзя было не заметить.

Затем мы подошли к амулетам. Они лежали отдельно, и я чувствовала, как воздух вокруг них становится чуть более плотным, когда я приближаюсь. Миранель взял их бережно, будто они могли разбиться. Он поднёс их к свету, повертел, и его лицо стало сосредоточенным.

— Два амулета, — сказал он. — Один, вон тот, с тёмно-зелёным камнем, предназначен для защиты от физических ударов. Он создаёт вокруг владельца невидимый барьер, который рассеивает силу клинка или стрелы. Второй, с серебряной оправой и серым камнем, защищает от магического взгляда — его не видит поисковое заклинание или чужое проклятие. Оба сильные, сделаны мастером, и в них нет разрушающей магии.

— Мы должны разделить их, — сказал Грисс. — Кто-то должен носить один, кто-то другой. На случай, если мы разделимся.

Арисса кивнула и взяла первый амулет. Она повесила его на шею, и я увидела, как он на мгновение блеснул тёплым светом, соприкасаясь с её кожей, а затем потускнел, приняв её тепло.

— Второй отдам Анне, — сказала она просто, и я почувствовала удивление. — Она нашла сундук. Она открыла его. Пусть носит.

Я взяла амулет из рук Миранеля. Камень был прохладным на ощупь, и когда я надела его на шею, я почувствовала, как внутри меня разливается лёгкая, спокойная волна — будто кто-то обнял меня за плечи. Это было приятное, доверительное чувство.

Мы пересчитали всё ещё раз, а затем разложили вещи по группам: крупы отдельно, мясо отдельно, рыба отдельно, монеты отдельно, амулеты — рядом. Грисс записал каждый пункт на обрывке бересты, делая короткие пометки угольком. Я наблюдала за его руками — большими, зелёными, но удивительно аккуратными, — и думала о том, как странно, что этот тролль, который мог бы разорвать врага голыми руками, так бережно пересчитывал крупинки пшена и мяса.

Мы решили, что крупы будем расходовать строго по норме — стакан на день, чередуя с мясом и рыбой. Грибы, которые принесли вчера, решили засушить и добавить к зимнему запасу. Монеты спрятали в старый глиняный кувшин и поставили в углу, прикрыв тряпкой. Амулеты остались на нас — мы с Ариссой будем носить их постоянно.

Весь день мы провели за этим занятием. Кто-то перебирал крупу, отсеивая мелкие камешки, кто-то заново перевязывал мешочки, чтобы они держались плотнее. Мы с Миранелем зашивала край одного из свёртков с мясом, который был чуть порван. Нитка была грубой, толстой, но я научилась держать иглу и делать ровные стежки, и эльф одобрительно кивал, глядя на мою работу.

Келл молчал, но я заметила, что он постоянно находится рядом с сундуком, касается его рукой, будто проверяет, не исчез ли он. Исса стояла у окна, но я знала, что она внимательно смотрит на нас всех — её глаза двигались от одного лица к другому, и я чувствовала на себе её взгляд.

К концу дня мы закончили. Грисс закрыл сундук, и я слышала, как замок мягко щёлкнул, запираясь. Но теперь я знала, что он откроется мне, если я попрошу.

Мы ужинали тем же рагу, которое я приготовила вчера, но теперь к нему добавилась горсть крупы и несколько ломтиков вяленого мяса. Еда пахла сытно и успокаивающе, и за столом было тихо — не от усталости, а от того чувства, которое бывает, когда закончил большое и важное дело.

Я сидела на своём месте, в углу, и смотрела на своих соседей. Грисс жевал медленно, прикрыв глаза, и я видела, как его зелёное лицо разглаживается от сытости. Арисса тихонько стучала пальцами по кружке, что-то напевая. Миранель смотрел в огонь, и в его глазах отражалось пламя. Келл сидел рядом со мной, и я чувствовала тепло его плеча через тонкую рубашку. Исса стояла у стены, сложив крылья, и она тоже была с нами.

Я провела пальцами по амулету, висящему на шее, и подумала: этот сундук дал нам не только еду и деньги. Он дал нам надежду. Он дал нам знак, что даже в мёртвой земле можно найти что-то живое. И в этой мысли было столько тепла, что я улыбнулась, сама того не замечая.

За окном темнела октябрьская степь, но в доме горел свет, и мы были вместе. Этого было достаточно.

Глава 9

Утро выдалось туманным и холодным. Я проснулась оттого, что внизу уже кто-то возился — слышались приглушённые голоса, звон металла, шаги. Спустившись, я застала сборы: Грисс, Арисса и Келл стояли у порога, одетые по-походному, с туго затянутыми поясами и небольшими заплечными мешками. Грисс проверял нож в кожаных ножнах, Арисса поправляла перевязь с топором, а Келл, молчаливый, уже стоял у двери, глядя в мутное утреннее стекло.

— Мы идём в Заречье, — сказала Арисса, поворачиваясь ко мне. — Это ближайшее селение, в трёх часах ходьбы, если идти быстро. Если там нас не прогонят сразу, — она усмехнулась, но в усмешке не было горечи, только сухая, твёрдая решимость. — Возьмём серебро, немного меди — золото пока не будем светить, оно может привлечь лишние вопросы.

Грисс подошёл к кувшину в углу, вынул из него кошели и пересчитал монеты с той спокойной деловитостью, которая была ему свойственна. Затем он завязал их в плотную кожаную сумку, которую приторочил к поясу.

— Если удастся, — сказал он, — купим крупу, соль, муку. Может, жир. Тёплые вещи — если кто-то продаст шерсть или овчины. И инструмент — лопата почти сломана, топор затупился.

— Мы вернёмся к вечеру, — добавила Арисса, перекинув через плечо свою неизменную лямку с мешком. — Ждите.

Я вышла проводить их на крыльцо. Туман стелился по земле серыми, тягучими космами, и ноги утопали в белесой пелене. Трое моих соседей двинулись по тропинке, почти сразу растворившись в молочной дымке, и я слышала только удаляющийся хруст мелкой гальки под сапогами. Долго стояла в дверях, вглядываясь в пустоту, но ничего не было видно, и я вернулась в дом — к очагу, к Миранелю, который уже перебирал травы, и к Иссе, застывшей у окна.

День тянулся медленно. Я перемыла посуду, перебрала оставшиеся коренья, пару раз выходила на крыльцо — посмотреть на степь. Туман к полудню рассеялся, и земля обнажилась — всё такая же серая, пустая, безжизненная. Я села у окна и смотрела на линию горизонта, думая о том, что даже в этой пустоте есть надежда. Амулет на шее едва заметно теплел, и я машинально касалась его пальцами.

К вечеру мы стали прислушиваться. Где-то за горизонтом послышался шум — не привычный степной ветер, а что-то иное, ритмичное, с лёгким поскрипыванием и глухими ударами копыт. Исса первая поднялась наверх и через мгновение крикнула:

— Едут. На телеге.

Я выскочила на крыльцо. И правда — из сумерек, из лилового вечернего марева, выкатилась повозка. Её вёз странного вида зверь — крупнее осла, но меньше лошади, с длинными ушами и мохнатой серой шерстью, больше похожей на войлок, чем на волос. Оркос — я вспомнила слово, которое как-то упоминала Арисса. Он шагал размеренно, с достоинством, и на его шее поблёскивала медная упряжь. В повозке, правившая вожжами, сидела Арисса, рядом с ней, широко расставив ноги, расположился Грисс, а позади, на мешках и тюках, пристроился Келл, и я впервые увидела на его губах слабую тень улыбки.

Когда повозка подъехала к дому, Грисс спрыгнул на землю первым, и его лицо было открытым, довольным — тем редким выражением, которое появлялось у тролля только после удачной охоты или доброго дела.

— Мы всё купили, — сказал он, и его голос звучал глухо, с той сдержанной радостью, которая и есть истинная радость для этого сурового мира. — Всё, что задумали. Даже больше.

Я подошла ближе, заглянула в повозку. Там лежали мешки — плотные, льняные, туго завязанные бечёвкой. Рядом с ними — свёртки, завернутые в грубую ткань, из которых торчали обтёрханные края овчин. Пахло сушёными травами, мёдом, металлом.

Арисса спрыгнула на землю, и я заметила, как она перекинулась парой слов с Гриссом — коротко, по-деловому. Затем она подошла ко мне, и в её жёлтых глазах плясали оранжевые огоньки от заката.

— Заходи, Анна. Мы расскажем всё, — сказала она. — И помоги разгрузить.

Мы занесли покупки в дом, и Миранель с Иссой подошли к столу, где мы начали разворачивать свёртки. Я стояла рядом и смотрела, как на столе постепенно вырастает целая гора вещей.

Первыми пошли мешки с мукой — их было четыре, по полпуда каждый, белёсые, пахнущие свежим зерном. Рядом — два мешка с крупой: один с овсянкой, другой с пшеном, мелким и золотистым. Арисса развязала один из тюков, и оттуда выпали комки масла, завернутые в промасленную ткань, — желтоватые, плотные, на вкус, как я знала, они были солоноватыми, но давали много жира и тепла.

— Соль, — сказал Грисс, ставя на стол деревянный ящик, до краёв наполненный серыми, крупными кристаллами. — Мы взяли целую меру. Теперь мы можем солить мясо и рыбу надолго.

Я заглянула в другой свёрток, и глазам предстали тёплые вещи. Две овчины — густые, с длинным ворсом, почти белые. Одна шерстяная куртка, плотная, тяжёлая, сшитая из грубой, но прочной ткани, на меху. Несколько пар вязаных носков — из овечьей шерсти, с узорами в ромбик. Я взяла одну пару в руки, и они оказались такими тёплыми, такими плотными, что я чуть не прижала их к груди.

— Там был один старик, — сказала Арисса, показывая на куртку. — Он продал нам всё это почти задаром, потому что мы купили у него масло и муку. Мы отдали ему серебро и часть меди. Всё, что принесли.

— А золото, — добавил Грисс тихо, — мы оставили. Не стали его показывать. В таком селе, как Заречье, золотые монеты — это слухи. Слухи быстро расходятся, а нам лишнее внимание ни к чему.

Я провела рукой по овчине — она была мягкой, чуть колючей, но от неё исходило такое тепло, что я почувствовала, как по спине пробегает дрожь. Тёплая одежда. Настоящая. Не платок, который давал только иллюзию защиты, а вещи, которые могли спасти от лютой зимы.

— Мы купили ещё ножи и топор, — сказала Арисса и развернула последний тюк. Там лежали три ножа — с короткими, широкими лезвиями и деревянными ручками, натёртыми до гладкости. Рядом — топор с новым, тёмным, плотным топорищем. — А ещё верёвки, свечи — целых два короба — и воск. Много воска.

— Свечи, — повторила я, и голос мой дрогнул. — Настоящие свечи, чтобы жечь по вечерам? Не эти огрызки, которые мы экономим?

Арисса кивнула, и её лицо было серьёзным, но в глазах стояла радость.

— Да. Теперь у нас есть свет. И тепло. И еда.

Мы стояли вокруг стола, и все эти вещи — мешки, свёртки, коробки — лежали перед нами, простые, грубые, но такие нужные. Я провела пальцами по краю ящика с солью, пощупала край овчины, принюхалась к запаху масла, смешанному с сухой травой, и вдруг поняла, что внутри меня разливается странное, давно забытое спокойствие. Это не была радость — она слишком громкое слово для того, что я чувствовала. Это была уверенность. Уверенность, что мы не замёрзнем. Что у нас будет еда. Что мы выживем.

Исса подошла к столу и взяла в руки один из ножей. Она повертела его, провела пальцем по лезвию, и удовлетворённо кивнула. Келл, молчаливый, как всегда, выбрал себе второй нож и спрятал его за пояс, не сказав ни слова. Но я заметила, как его плечи чуть расслабились, как он перестал озираться по сторонам, как будто и он тоже начал верить, что зима будет не такой страшной.

Грисс опустился на лавку, и я увидела, как он разулся, поставив ноги на тёплый пол. Он был уставшим — я видела это по его налитым тяжестью векам, по тому, как он потирал переносицу. Но усталость его была не горькой, а доброй, той, которая бывает после хорошей работы.

— Завтра, — сказал он, — мы начнём утеплять дом. Законопатим щели, закроем ставни, повесим новые двери на погреб — я ещё посмотрю, можно ли его использовать как кладовку. Сейчас у нас есть что хранить.

— Хорошо, — сказала Арисса, развязывая последний узел на куртке. — Давайте сегодня просто отдохнём. Мы принесли немного травяного чая и сушёных ягод — есть что заварить, чтобы согреться.

Она пошла к очагу, и я последовала за ней, чувствуя, как ноги несут меня мягко, почти танцующе. Я взяла в руки жестяную кружку и подставила её под струю кипятка, вдыхая пар, пахнущий мятой и смородиной. Мы расселись у очага все вместе, и я держала кружку в ладонях, согреваясь, чувствуя, как по телу разливается покой.

За окном стояла ночь, холодная и звёздная. Но в доме было тепло, и мы не спешили ложиться. Смотрели на огонь, на вещи, разложенные на столе, на сундук в углу — и молчали. Но это молчание было не пустым. Оно было наполнено тем, что мы сделали сегодня, и тем, что нас ждало завтра.

Глава 10

Следующие дни наполнились работой — той особенной, размеренной работой, которая не утомляет, а, наоборот, согревает изнутри. Мы вставали затемно, ели плотный завтрак из каши с кусочком вяленого мяса и расходились по своим делам. В доме пахло деревом, смолой, сухой травой — запахами, которые я уже начинала любить.

Первым делом мы занялись утеплением дома. Грисс, который был самым сильным из нас, взялся за оконные рамы — он снимал старые, рассохшиеся доски, подгонял новые, которые мы купили в Заречье, и тщательно законопачивал щели паклей. Я помогала ему, подавая гвозди, молоток, куски плотной ткани, чтобы забить каждую щель. Его огромные пальцы двигались с удивительной ловкостью, и я смотрела, как он сосредоточенно хмурит свой высокий лоб, когда что-то не получалось.

Арисса взялась за двери. Она сняла старую, рассохшуюся дверь в погреб и сделала новую — из толстых досок, сбитых железными полосами. В её руках топор пел, и я видела, как стружки ложатся ровными завитками у её ног. Она работала молча, но иногда напевала ту самую гномью песню — о горах и золотых жилах, и тогда мне казалось, что воздух в доме становится гуще и теплее.

Мы с Миранелем занялись внутренними стенами. Мы пропитывали тряпки в смоле и затыкали ими трещины между брёвнами, чтобы ветер не гулял по дому. Смола пахла резко и сладко, и я привыкла к этому запаху, к липким пальцам, к тому, как моя кожа покрывалась мелкими чёрными точками, которые потом оттирались с трудом. Эльф работал бесшумно и быстро, но иногда он останавливался и трогал стену ладонью, будто проверяя, дышит ли она.

Параллельно мы начали строить загон для оркоса. Это было самое большое дело, и мы все выходили на улицу, оставляя дом затихать на несколько часов. Место для загона мы выбрали с левой стороны дома, у каменной стены, — там было чуть больше тени, и земля казалась более плотной. Грисс начертил на земле прямоугольник, и мы принялись за работу.

Первым делом мы поехали в лес на телеге. Оркос послушно тащил повозку, и я сидела на мешках, глядя, как степь сменяется редкими кустами, а потом — настоящим лесом, с высокими соснами и берёзами. В лесу было по-другому: воздух пах сыростью и хвоей, земля под ногами была мягкой, и я чувствовала, как моя душа отдыхает, когда я ступаю на эту живую, влажную землю. Мы собирали ветки — толстые, прямые, чтобы сделать колья для забора, и более тонкие, гибкие прутья, которыми можно было оплетать изгородь.

Грисс рубил стволы молодых сосен, а мы с Ариссой и Келлом волочили их к телеге. Я бралась за тёплую, влажную кору, чувствовала, как ветки царапают руки, и была почти счастлива. Мои ладони покрылись мелкими ссадинами и мозолями, но я не замечала их — слишком занята была тем, чтобы успеть сделать как можно больше до темноты.

Когда телега наполнилась, мы возвращались домой и разгружали. Я помогала складывать ветки в ровные штабеля, чтобы они не пересыхали и не гнили. Грисс тут же начинал вбивать колья в землю, тяжело ударяя молотом, и я слышала, как земля глухо стонет под его ударами. Арисса обвязывала колья гибкими прутьями, делая прочную, живую изгородь, которая должна была выдержать и ветер, и снег.

В один из дней мы работали до вечера. Стемнело рано, и я зажгла факел, чтобы видеть, что делаю. Свет его плясал на наших лицах, и я видела, как тени ложатся на землю, делая нас старше и серьёзнее. Мы закончили, только когда луна уже висела над степью, и я, уставшая до полной опустошённости, села на землю и смотрела на загон. Он был почти готов — высокий, прочный, с калиткой, которую мы приладили к столбу.

В другие дни мы собирали сено. Это было проще и приятнее, потому что оно пахло летом. В лесу, на полянах, росла высокая жёсткая трава, и мы срезали её серпами — косы у нас не было, но серпы работали неплохо. Я вставала на колени, хватала пучки травы и резала их низко к земле, чувствуя, как трава сопротивляется, как её кисловатый запах смешивается с запахом нагретой земли. Грисс носил огромные охапки к телеге, Арисса и Келл собирали траву по краям поляны, а Миранель оставался дома — он готовил мази и настойки, чтобы мы могли залечивать раны на руках и ногах.

Мы нагружали телегу доверху, и оркос терпеливо ждал, когда мы закрепим тюки верёвками. Он был спокойным и добрым животным, с большими влажными глазами, и я иногда гладила его по мягкой, чуть влажной морде. На обратном пути я сидела на самом верху телеги, ухватившись за верёвки, и смотрела, как степь сменяет лес, как закат окрашивает небо в розовое и золотое.

Когда мы возвращались, дом уже ждал нас — тёплый, с дымящимся очагом, с ароматом травяного чая, который заваривал Миранель. Мы выгружали сено, укладывали его в небольшой сарайчик, который мы соорудили из веток у загона. Оно пахло сухим летом, полынью, и я ворошила его руками, чувствуя, как оно скользит сквозь пальцы, мягкое и лёгкое.

Дни шли, и загон становился всё крепче, а запасы сена росли. Я уже не считала дни, не думала о том, сколько осталось до зимы. Просто работала, чувствуя, как входит в ритм этой жизни. Мои руки стали грубее, мозолистые ладони привыкли к топору и верёвке, и я перестала удивляться этому. Я просто дышала, жила и чувствовала, как мы все — шесть существ разных рас — становимся чем-то единым.

Однажды, когда мы возвращались с очередной поездки за сеном, я повернулась к степи и увидела наш дом издали. Он стоял на фоне заката — маленький, каменный, с тёмной черепичной крышей и слабым дымком из трубы. Вокруг него, как оазис в пустыне, зеленел загон, окружённый высоким частоколом. Я смотрела на это и чувствовала, что мы построили не просто загон и не просто утеплили дом. Мы построили место, которое может выдержать зиму. Место, где мы сможем остаться в живых.

В тот вечер мы сидели у очага, ели густую кашу с маслом и запивали её горячим чаем. Грисс сидел, откинувшись на спинку стула, и его огромное лицо было расслабленным. Арисса тихонько звенела бусинами в бороде. Исса застыла в своём углу, но я знала, что она с нами — её янтарные глаза мерцали в полутьме. Келл сидел ближе к огню, и впервые я заметила, что его губы чуть приоткрыты, будто он готовится что-то сказать, но передумал. Миранель, как всегда, смотрел в огонь.

— Завтра, — сказал Грисс, и его голос был мягок, как остывающий чай, — мы закончим с крышей загона. А потом — дрова. Надо нарубить побольше до снега.

— Хорошо, — ответила я, и в этом слове было всё.

Вся наша жизнь, вся наша работа, весь наш маленький дом в пустой степи. И я знала, что завтра мы снова встанем с рассветом, сядем на телегу, поедем в лес — и будем рубить, вязать, носить, чтобы выжить. Потому что мы уже не были просто соседями. Мы были командой. Семьёй. И этой семьёй управляла не магия, а простая, суровая, тёплая жизнь, которую мы строили своими руками.