Владелица Покинутых земель

Глава 1

Два дня после Круговорота прошли в тихой, уютной лени. Мы все отсыпались, доедали праздничные пироги, запивая их травяным чаем, и просто наслаждались покоем. Даже погода словно сжалилась — мороз чуть отпустил, градусов до пятнадцати, ветер стих, и снег падал крупными, пушистыми хлопьями, укутывая усадьбу в белое безмолвие. Из труб тянулись ровные столбы дыма, и в этом неподвижном воздухе каждый звук слышался особенно отчётливо.

Верн и Альва теперь почти не разлучались. Он помогал ей с вышиванием — удивительно, но грубые пальцы оборотня со сбитыми костяшками оказались способны держать иголку, и вместе они расшивали небольшое полотенце с каким-то замысловатым узором. Верн склонял свою лобастую голову почти к самим пяльцам, высунув от усердия кончик языка, а Альва тихо смеялась и поправляла его руку. Лина крутилась рядом, подглядывая и учась, время от времени подавая то новые нитки, то напёрсток.

Гномы после праздника пребывали в благодушном настроении. Тот же вечно хмурый Торгрим пару раз улыбнулся, жуя пирог у очага. И даже затеяли новую полку в общей комнате: для книг, которые мы с Альвой перебрали. Стружка от рубанка так и вилась по полу, пахло свежим деревом, а Астор всё ворчал, что эльфийские фолианты слишком тонкие и на них стыдно ставить нормальный гномий шип, но полку делал на совесть — вымеривал каждый паз.

Эльза с Ильминой перебирали припасы в кладовой, раскладывая мешочки с крупой, связки трав и закатанные банки с соленьями по полкам, радуясь, что теперь можно не экономить каждую крошку. Орчиха даже начала поговаривать, что весной можно будет завести кур: императорских продуктов надолго не хватит, а своё хозяйство никогда не помешает.

Ольгерра, как всегда, проверяла защиту — обходила границу барьера с утра и перед закатом, прикладывая ладонь к невидимой глазу стене, но теперь больше для порядка: после моего пробуждения твари обходили усадьбу стороной, и даже привычные ночные шорохи вдали, возле леса, словно притихли.

На третий день после праздника, ближе к вечеру, я сидела в своей комнате с книгой, откинувшись на подушки у тёплой печи, когда внутреннее чутьё вдруг кольнуло. Я отложила свиток — это был старый трактат о защитных рунах, найденный среди прочего хлама — и прислушалась. Где-то на границе барьера, на самой дальней его оконечности, у южной тропы, где лес подступал ближе всего к усадьбе — чужое присутствие. Не агрессивное, но живое. И очень слабое — едва теплилось, как уголёк в золе.

Я спустилась вниз. Ольгерра уже стояла у двери, вглядываясь в сумерки.

— Там двое, — сказала она негромко, не оборачиваясь. — Женщины. Почти без сил. Одна ранена — рана глубокая, старая, уже загноилась. Горгульи, кажется, в человеческом облике. Просят помощи. Голос слабый, но разобрать можно.

Мы вышли на крыльцо. Ступени припорошило свежим снегом, перила обледенели. У границы барьера, прямо в сугробе по колено, стояли две фигуры. Они еле держались на ногах, опираясь друг на друга, и даже сквозь падающие хлопья было видно, как они дрожат. Одежда — когда-то добротная, тёмного добротного сукна, с меховой оторочкой — теперь висела лохмотьями, кое-где пропитанная кровью, задубевшей и почерневшей на морозе. Ни сумок, ни котомок, ни даже походных посохов — ничего.

— Открывай, — велела я Ольгерре.

Барьер разомкнулся с тихим, едва слышимым звоном, и женщины шагнули внутрь. Вблизи они выглядели ещё ужаснее. Обе — высокие, статные, с неестественно бледной кожей, на которой проступала синева под глазами, и глазами необычного, янтарного оттенка, сейчас казались тусклыми и запавшими. Горгульи — я знала о них немного из книг и отрывочных рассказов: днём они могут принимать человеческий облик, ночью, при необходимости, обращаются в каменных стражей, и кожа их делается твёрдой, как скала. Опасные воины, если надо, сейчас это были просто две израненные, замерзающие женщины, у которых не осталось ни сил, ни надежды.

Старшая, с седыми прядями в тёмных волосах, припадала на правую ногу — штанина была разодрана в клочья, и сквозь ткань виднелась глубокая рваная рана, края которой почернели не то от грязи, не то от начавшегося заражения. Она не опиралась на дочь, нет, та скорее висела у неё на плече, и старшая тащила обеих. Младшая, совсем ещё молодая на вид, с тонкими чертами лица и длинной косой, выбившейся из-под оборванного капюшона, едва держалась на ногах — лицо бледное до синевы, губы почти белые, на виске запёкшаяся кровь, наползающая на бровь коркой.

— Хозяйка... — прошептала старшая, падая на колени прямо в снег, и этот стон резанул по ушам. — Помоги... Ради всего святого... Мы не враги... Мы никого не тронем... Дай только отогреться...

— В дом, быстро! — скомандовала я, и мой голос прозвучал резче, чем хотелось.

Верн, каким-то чудом оказавшийся рядом, мгновенно подхватил старшую под руку, Ольгерра — младшую. Их занесли в кухню, где ещё не догорел очаг, усадили поближе к огню на лавку, подстелив овчину. Эльза уже несла горячий настой из кипрея и облепихи — её фирменное согревающее, — Ильмина, забыв о хромоте, семенила следом с чистыми тряпками, кувшином с тёплой водой и глиняной плошкой с медом. Гномы принесли ещё дров — поленья так и сыпались из рук, но никто не ворчал, — подбросили в очаг, пламя взметнулось выше.

— Пейте, — Эльза, играя роль командира, сунула женщинам горячие кружки, обжигая собственные пальцы. — Маленькими глотками. Согревайтесь. Не торопитесь.

Старшая послушно пила, но руки её дрожали так, что расплескала половину себе на грудь, на лохмотья — пар пошёл от мокрой ткани. Младшая вообще не могла удержать кружку — пальцы не слушались, сжимались и разжимались в судороге — Верн подхватил, поднёс к её губам сам, осторожно, как оленёнка поят, придерживая за затылок.

Они отогревались молча, только вздрагивали всем телом, и даже треск дров казался слишком громким в этой тишине. Альва присела на корточки у ног старшей, молча положила ладонь ей на колено — там, где не было раны. Лина стояла в дверях, прижимая кулачки к груди, и беззвучно шевелила губами, повторяя какую-то молитву. Мы ждали: не торопили, не расспрашивали.

Наконец, старшая отставила кружку — та стукнула о столешницу глухо, как камень — и подняла на меня глаза. Благодарные, но полные такой боли, что сердце сжалось, как от удара.

— Спасибо, Хозяйка. Спасибо вам всем... Мы уже не надеялись. Думали, конец. Глупо так умереть, в лесу, в сугробе, не дойдя каких-то двухсот шагов до спасительного барьера...

— Кто вы? — спросила я мягко. — Что случилось?

— Мы из каменоломен, с восточной окраины, — она перевела дух, и в тишине кухни её голос звучал сухо и ломко, как замёрзшая трава. — Там было небольшое поселение горгулий, семей на двенадцать. Мы держались, сколько могли. У нас была своя стена — каменная, старая, и кое-какая защита. Но три дня назад... напала нежить. Не шартаки, не мелочь из леса — настоящая, сильная, с чёрным знаменем. Они прорвали нашу защиту — камни так и посыпались. Почти всех убили. Стариков — в первую очередь. Детей... — голос у неё пресёкся. — Детей тоже. Мы с дочерью — последние из всего поселения. Бежали через лес, без припасов, без ничего, без карт, только по звёздам. Трое суток шли — сначала бежали, потом еле брели, прятались в оврагах, отбивались, чем могли. Дочка моя потеряла два когтя — намертво сломала. Мы специально шли сюда. Надеялись на помощь. Знали, что здесь, в усадьбе, живёт Хозяйка, что она даёт приют всем нуждающимся — слухи по лесам ходят. Думали, не дойдём. Уже под утро, когда ноги перестали слушаться, я сказала дочери: «Вот тот дуб — за ним усадьба. Если упадём, ползи».

Она замолчала, сглотнула. Младшая, дочь, прижалась к ней ещё сильнее, уткнулась носом в плечо, и по щекам её текли слёзы — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Никто из нас не проронил ни слова. Огонь в очаге шевельнулся, выбросил сноп искр, и было слышно, как за окном продолжает падать пушистый снег — хлопьями, хлопьями на сугробы.

— Вы добрались, — сказала я твёрдо, положив руку на плечо старшей поверх рваной ткани, чувствуя, как дрожит её костлявое плечо. — И теперь вы под защитой. Эльза, Ильмина, займитесь ранами. Астор, приготовьте место в вашем крыле. Ещё одна комната найдётся?

Гном почесал затылок — короткие пальцы зарылись в густую бороду, — переглянулся с Ситором, сидевшим у печи, и кивнул:

— Найдётся. Чулан там есть — давно пустует. Постелим, принесём лежанки. Мы пристроим.

Ильмина уже осматривала рану старшей, осторожно, кончиками пальцев, раздвинув разорванную ткань штанины. Она качала головой, цокала языком, но без паники — спокойно, деловито, как врач, который видел и не такое:

— Грязно, но не смертельно. Нога не тронута — жилы целы, кость цела. Очистим, зашьём — у меня нитка серебряная есть, для таких ран, — травами присыплем, зверобоем да подорожником. Дня три — и оклемается. Ходить будет, может, немного прихрамывать, но не век же.

— У дочери сотрясение, — добавила она, осторожно ощупав голову младшей: провела пальцами по черепу, проверила зрачки, заставила повторить "следи за моим пальцем" и ещё раз "а теперь закрой глаза и коснись носа". — Но жить будет. Кость цела, крови внутри нет. Отлежится. День в постели — и встанет, слабая, но живая.

Пока женщины хлопотали над гостьями — Эльза уже грела воду в большом котле, а Альва молча резала чистые тряпки на бинты, складывая их стопкой на лавке, — мы с Ольгеррой отошли в сторону, к дверному косяку, где нас не касались отблески очага.

— Что скажешь? — спросила я тихо, почти одними губами, глядя на вампиршу.

Ольгерра прикрыла глаза — веки её дрогнули, лицо замерло, словно она прислушивалась к чему-то, недоступному обычному слуху. Потом кивнула, разомкнув веки:

— Чистые. Ни тени зла, ни следа тьмы — даже малого, даже затаённого. Обычные беженцы, каких тут тысячи по лесам, по старым трактам. Просто повезло больше других — дошли. Другие не доходят.

Я посмотрела на горгулий. Старшая, несмотря на боль — лицо её покрывала испарина, и дыхание было рваным, — пыталась успокоить дочь, гладила её по голове, что-то шептала на ухо, должно быть, на своём наречии — слова звучали низко и гортанно. Младшая всхлипывала, но уже тише, согревшись и осознав, наконец, что находится в безопасности, что можно не ждать удара со спины, что можно плакать, не прячась.

Весть обо мне действительно разлеталась. Не по дорогам — по лесам, по оврагам, по ночным кострам, где шепотом передавали: там, за Сухим логом, в старой усадьбе, Хозяйка. Принимает. Не гонит. И теперь сюда потянутся все, кто выживает в этих землях. Все, кому некуда идти, чьи дома сожжены, чьи родные убиты, чьи имена забыты.

— Придётся расширяться, — усмехнулась я, глядя на свои руки, сжимающие подол платья.

— Придётся, — согласилась Ольгерра, и в её обычно бесстрастном голосе мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Но это хорошо, Хозяйка. Чем больше нас, тем сильнее защита. Тем труднее тьме. Каждый новый человек — ещё один камень в стене.

Вечером горгулий устроили в комнате рядом с гномами. Астор и Ситор притащили туда дополнительные лежанки — узкие, соломенные, но чистые, — одеяла — шерстяные, плотные, пахнущие дымом, два комплекта на каждую, — даже небольшой светильник с масляным фитильком, чей слабый жёлтый огонёк рисовал на стене длинные тени. Эльза накормила их ужином — настоящим, горячим: густая ячневая каша с кусочками вяленого мяса, тёплый хлеб с чесноком и чашка сладкого отвара из сушёных яблок. Женщины ели медленно, с передышками, и от каждого глотка у них на глазах выступали слёзы — не от боли, а от неожиданного счастья.

— Спасибо, — повторяла старшая снова и снова, отрываясь от ложки, накрывая ладонью мою руку — ладонь у неё была шершавой, как наждак, и холодной даже после ужина. — Спасибо... спасибо...

Я сидела с ними, пока они ели, на низкой скамеечке у изголовья, слушала их историю. О том, как жили в каменоломнях — в сухих, тёплых пещерах, где стены помнили ещё их прадедов, о том, как надеялись переждать зиму, запасаясь мёдом и сушёными грибами, о том, как пришла тьма — без предупреждения, без криков часовых, просто разверзлась земля и из неё полезло чёрное войско. О погибших родных — о муже старшей, что прикрыл их спиной и остался у входа, о младшей сестре дочери, которой было восемь лет, и которая не добежала до леса. О потерянном доме, который больше никогда не станет прежним. О том, как бежали через лес — без дорог, без надежды, только по северной звезде, молясь всем богам, какие есть на свете, и как увидели наконец огни усадьбы — два окна, горевшие в ночи, как маяк среди снежного моря.

Когда они уснули — обе сразу, свалившись на лежанки в обнимку, не раздеваясь, даже не скинув обувь, провалившись в сон без сновидений, тяжёлый и глухой, как обморок, — я вышла в общий зал. Там сидели все остальные — кто на лавках, кто прямо на полу у печи, — пили чай из обжигающих кружек и тихо переговаривались, понизив голоса из уважения к спящим.

— Ещё двое, — сказала я, прислонившись плечом к косяку. — И это не последние.

— Пусть, — пожала плечами Эльза, поправляя выбившуюся из узла прядь волос. — Места хватит. Мы как-нибудь потеснимся. Вдвоём в одной комнате — не беда.

— Главное, чтобы еды хватило, — проворчал Астор, потирая колено — старая рана отзывалась на погоду. — Император, конечно, подкинул, но ртов теперь много.

— Весной начнём охотиться, — отозвался Мартен из своего угла, где точил нож о брусок — тихое, успокаивающее "вжик-вжик". — И рыбу ловить, когда лёд сойдёт.

— И собирать травы, — добавила Ильмина, раскладывая на столе пучки сушёного сбора, перебирая стебли; отбирала лучшие для завтрашнего отвара для раненой. — Лес прокормит, если умеючи. Грибы, коренья, листья смородины — всего там много, надо только руки протянуть.

Я смотрела на них и думала: вот она, моя семья. Разношёрстная, нелепая — гномы, орчиха с дочерью, оборотень, эльфийки, вампирша, — но готовая принять любого, кто постучится в дверь. Отодвинуться, потесниться, поделиться последним куском.

— Спасибо вам, — сказала я тихо. — Всем.

— За что, Хозяйка? — удивилась Альва, поднимая голову от вышивания, которое неутомимо перебирала в руках.

— За то, что вы есть.

За окнами выла метель — низко, протяжно, обдирая снег с настов и бросая его в стёкла, — но в доме было тепло. И горел свет — не один, не два огонька, а целое море: очаг в зале, свечи на столах, масляный фонарь у входа, тонкие лучины в коридорах. И каждый этот огонь был чьим-то дыханием, чьей-то жизнью, чьей-то надеждой, пришедшей с холода и нашедшей приют.

Глава 2

Следующие несколько дней в усадьбе царило спокойное, деловитое оживление. Горгульи, назвавшиеся Ирригой и Эргой — старшая, Иррига, и её дочь, Эрга, — быстро шли на поправку. Ильмина оказалась права: рана старшей затягивалась прямо на глазах — края розовели, гной вышел, и уже можно было снять первые швы, а сотрясение у младшей прошло без последствий, только лёгкая слабость осталась в коленях да круги под глазами. Уже на третьи сутки они обе встали с постелей, пошатываясь, сделали несколько шагов по комнате — сначала Иррига, опираясь на стену, потом Эрга, держась за материнскую руку — и начали осматриваться.

Иррига оказалась женщиной крепкой, с властными чертами лица — высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия подбородка — и острым взглядом янтарных глаз, в котором угадывалась воинская выучка: не на парадах, а в деле, когда надо принять решение за мгновение и ответить за него жизнью. Но руки её, грубые, со шрамами — на тыльной стороне ладони белела старая отметина, на указательном пальце — свежая, ещё розовая, — умели не только держать меч. На четвёртый день она подошла к Эльзе, когда та раскладывала на столе пучки сушёных трав, и попросила показать ткани, что прислал император.

— Мы с дочерью швеи, — сказала она просто, без тени гордости или стыда, как говорят о ремесле, которое впитали с молоком матери. — В каменоломнях всё шили сами: и одежду, и постельное, и для младших пелёнки. Если позволите, займёмся, пока силы не вернулись полностью. Спать без дела не могу.

Эльза только руками развела — добра не жалко, а помощницы в хозяйстве всегда нужны. Она тут же повела горгулий в кладовую, где аккуратно лежали присланные императором свёртки.

Ткани разложили в общей комнате, прямо на длинном столе, сдвинув тарелки и кружки в сторону. Было их изрядно: несколько рулонов плотной шерсти — тёмно-синей, цвета воронова крыла, и серой, как зимнее небо перед снегопадом; отрез мягкого льна — почти белого, прохладного на ощупь; тёплый флис — коричневый, с ворсом, от которого сразу захотелось прижаться щекой; даже кусок тонкого шёлка — бледно-золотистого, переливчатого, как раз для женской рубахи. Нитки — катушки и мотки всех цветов, какие только можно пожелать, от чёрного до алого; иголки разного размера — тонкие для вышивки, покрепче для шерсти; ножницы — большие портняжные, с длинными лезвиями, и маленькие, для мелочных работ, — всё, что нужно для портняжного дела.

Эрга, молодая горгулья с удивительно светлыми, почти белыми волосами — такими редкими, что снег на крыльце казался темнее, — при виде этого богатства ахнула, прижала ладони к щекам и широко распахнула глаза. Она была тише матери, говорила редко и негромко, зато руки её двигались с такой лёгкостью и точностью, что за работой можно было смотреть, затаив дыхание: пальцы перебирали нитки, находили нужную с полуоборота, вдевали в иголку без привычного щура; она кроила ткань так, что ножницы почти не слышно было.

— Лекала нужны, — сказала Иррига, оглядывая нас всех внимательным, прикидывающим взглядом. — А то на глаз шить — только портить материал. Не тот случай, чтобы учиться на ошибках.

— Что такое лекала? — спросила Лина, вертевшаяся тут же, заглядывая через плечо то к одной, то к другой.

— Выкройки, маленькая. Чтобы вещь сидела как надо, не тянула, не жала и не висела мешком. Картонные, бумажные — какие найдутся.

Гномы, услышав про лекала, тут же предложили помощь. Астор порылся в своих запасах — долго гремел чем-то в углу, чертыхался, вытаскивал то молоток, то связку гвоздей — и наконец извлёк несколько листов плотного картона, пожелтевшего от времени, с потёртыми краями, то ли от старых переплётов, то ли от ещё чего-то, хранившегося у гномов. Иррига осмотрела материал — пощупала, постучала по краю ногтем, — и одобрительно кивнула:

— Сгодится. Толщина хорошая, не гнётся лишнего.

И началась работа.

Сначала Иррига и Эрга обмеряли всех обитателей усадьбы. Процесс занял полдня — с утра и до самых сумерек, пока за окнами не начали синеть тени. Лина хихикала, когда ленту оборачивали вокруг её талии — щекотно, и девочка подпрыгивала на месте, не в силах устоять смирно. Гномы ворчали — Астор бурчал, что его "коротышку обмеряли уже три раза, и чего нового там можно найти", Ситор молчал, но исподлобья поглядывал на ленту, — но терпели, потому что сами видели: от этого зависит, как сядет новая рубаха. Мартен стоял неподвижно, как истукан, смотрел в потолок, и только кадык его ходил ходуном. Он стеснялся, когда Эрга обводила лентой его широкие плечи. Верн и Альва, когда их обмеряли вместе — сначала его, потом её, но рядом, почти в обнимку, — краснели оба, и горгульи переглядывались с понимающими улыбками, но не сказали ни слова, только усмехнулись.

Меня Иррига обмеряла с особой тщательностью. Заставила раздеться до рубахи, покрутиться, поднять руки, опустить, наклониться. И каждый раз записывала что-то в тетрадку, которую попросила у Эльзы (старая, в кожаном переплёте, почти исписанная, но последние страницы ещё оставались).

— Хозяйка должна выглядеть достойно, — сказала она, и в голосе её слышалась бывшая военная выправка: чётко, коротко, без лишних сантиментов. — К вам люди идут. Видеть должны. Если Хозяйка ходит в обносках, им покажется, что здесь сами бедствуют. А у нас не так — у нас есть запасы, есть силы, есть будущее.

Я не спорила. Честно говоря, моя одежда, в которой я очнулась в этом мире — тонкая, не по здешнему морозу сшитая, с чужеродными пуговицами и незнакомой меткой на вороте, — давно превратилась в лохмотья, разлезлась по швам, и годна была только на тряпки для уборки. Последние месяцы я ходила в перешитой рубахе Мартена — широкой, как палатка, серой от множества стирок — и старом тулупе, найденном в чулане, подбитом выцветшей овчиной, с дырой в левом рукаве, которую я зашивала уже три раза. Идея обновки была более чем приятна. Я даже невольно выпрямила спину, когда Иррига закончила обмеры и кивнула с одобрительным видом.

Вечером Иррига и Эрга раскроили первые лекала. Сели к столу, поближе к светильнику — масляная лампа коптила, давая неровный жёлтый свет, — и принялись за работу. Картон ходил под ножницами с приятным, чуть хрустящим звуком, мелки чертили линии — прямые, дуговые, замысловатые, — булавки с металлическими головками втыкались в ткань на углах и сгибах. Женщины работали молча, но слаженно. Видно было, что делают это не первый год: Иррига кроила крупные детали, Эрга — мелкие, они передавали друг другу инструменты без слов, одним взглядом. Эльза и Ильмина помогали, подавая нитки, разглаживая готовые детали горячим утюгом — чугунным, тяжёлым, который грели прямо в печи. Лина сидела рядом на корточках, подперев щёку рукой, смотрела во все глаза и, кажется, впитывала каждое движение, каждое касание пальцев к ткани.

Через день первая обновка была готова — для Лины.

Платье получилось простым, но красивым: тёплая шерсть цвета лесного ореха, аккуратные, ровные стежки — ни одного намёка на спешку, по подолу и рукавам — вышивка, которую Эрга сделала по эскизу Альвы. Лесные колокольчики, те самые, что Альва учила вышивать девочку: бледно-синие бубенчики на зелёных стеблях, такие живые, что казалось, вот-вот зазвенят. Лина надела платье — оно село точно по фигуре, нигде не жмёт, не висит, — выбежала на середину комнаты и закружилась, размахивая руками, подол взлетал и опускался, как лепесток.

— Мама, мама, смотри! — кричала она, смеясь, и в свете очага её лицо горело таким счастьем, что у всех потеплело в груди.

Эльза смотрела на дочь, и в глазах её, обычно суровых — с прищуром, с настороженностью, — стояли слёзы. Она не плакала, нет, просто глаза заблестели, и веки часто заморгали.

— Красавица, — сказала она хрипло, уронив голос до шёпота, и отвернулась, делая вид, что что-то ищет на полке — переставляет кружки, поправляет тряпицы, вытирает нос рукавом. Никто не подал виду, что ее маневр раскусили.

Потом взялись за остальных. Гномам сшили новые рубахи — удобные, свободные, из серой шерсти, с карманами для инструментов: Астору — с двумя на груди, Ситору — один, но большой, чтобы туда влезал отвес. Мартену сшили тёплую куртку из флиса — коричневую, с высоким воротом, на кожаных кнопках вместо пуговиц. Верну — штаны и жилетку из тёмно-синего сукна, к которой Альва тут же приложила руки, украсив вышивкой на груди: маленький дубовый лист, едва заметный, почти чёрный по синему. Оборотень ходил потом и улыбался, как именинник — то погладит жилетку, то покрутится перед зеркалом (единственное зеркало в усадьбе, мутноватое, в старой оправе), и Альва смотрела на него из-за печи и тоже улыбалась, прикрывая рот ладонью.

Эльза и Ильмина получили новые платья — простые, но из хорошей ткани: Эльзе досталось платье из мягкой серой шерсти, с длинными рукавами до запястья и тёплой фланелевой подкладкой, практичное, без лишних украшений, но с аккуратными карманами, которые Иррига настояла сделать: "Хозяйке без карманов нельзя, а кухарке тем более". Ильмина выбрала ткань цвета топлёного молока, с кружевным воротничком — единственной данью красоте, которую целительница себе позволила.

Ольгерра долго отнекивалась, качала головой, говорила, что ей не нужно, что холод для неё не помеха, что платье будет мешать в ночных обходах. Но Иррига была непреклонна: сложила руки на груди, упёрлась взглядом, как копьём, и отрезала:

— Вампиршам тоже тепло нужно. Ночью холодно, ветер с болот тянет, а вы по поместью ходите, границу проверяете. Мёрзнуть будете — реакции упадёт. А если тварь придёт, а вы от холода скованы? Нет уж. Платье — это оружие, как клинок. Не пренебрегайте.

Вампирша сдалась — вздохнула, закатила глаза, но сдалась — и получила тёмно-синее платье, сшитое из плотной шерсти, почти чёрной в сумерках, но отливающей глубоким ультрамарином при свете лампы. Оно очень шло к её бледной коже, делая контраст ещё изысканнее, и к седым прядям, что выбивались из гладкой причёски. Ольгерра молча покрутилась перед зеркалом, поправила ворот и коротко бросила:

— Сойдёт.

Но я заметила, как она потом несколько раз провела ладонью по рукаву — проверяя ткань, но скорее просто поглаживая — и как расправила плечи, когда пошла к дверям.

Для Альвы сшили наряд из мягкой шерсти цвета осенней листвы — золотисто-рыжего, с красноватым отливом, похожего на последние кленовые листья перед снегопадом. Платье было длинным, почти до пола, с небольшим декольте, которое Иррига прикрыла аккуратной вставкой из тонкого льна, и с широкими рукавами, сужающимися к запястью. По поясу шёл шнурок для утяжки из тёмной кожи. Верн, увидев её в обновке — она вышла из комнаты, застенчиво опустив глаза, придерживая подол, — замер и долго смотрел. Сначала на лицо, потом на руки, потом снова на лицо. Потом подошёл, наклонился к её уху и что-то шепнул — тихо, так что даже я, стоявшая в трёх шагах, не разобрала ни слова. Альва вспыхнула: щёки её, обычно бледные, залились румянцем до корней волос — и легонько толкнула его локтем в бок. Эльза сделала вид, что не заметила — отвернулась к печи, поправила заслонку, — но я видела, как она незаметно улыбнулась уголками губ.

Мне Иррига и Эрга шили дольше всех. Почти четыре дня — мерили, кроили, снова мерили, распарывали и перешивали, потому что ткань сначала выбрали слишком светлую, потом решили, что не идёт, потом долго спорили насчет вышивки. Платье получилось строгим, но нарядным — тёмно-зелёное, почти лесное, цвета мха на старом дубе, с серебристой вышивкой по вороту и рукавам: вьюнок, мелкие листья и бутоны, которые при каждом движении блестели тусклым, благородным светом. Лиф был облегающим, но не тесным, юбка — широкой, с двумя потайными карманами по бокам, куда помещались и ключи, и маленький нож. Когда я надела его и подошла к зеркалу — старому, мутному, с потёками амальгамы по краям, единственному в доме, — я не узнала себя. Женщина в отражении была не менеджером из другого мира в чужой перешитой рубахе, а кем-то другим. Выше, прямее, спокойнее. Хозяйкой, не иначе. Я провела пальцами по вышивке — нить была прохладной, гладкой — и тихо выдохнула.

— Благодарю, — сказала я горгульям. — Вы настоящее чудо. Я не ожидала... я даже не знала, что так может быть.

— Чудо — вы, Хозяйка, — ответила Иррига, складывая ножницы и вытирая руки о фартук. — Вы нам жизнь спасли. А мы всего лишь шьём. Это наш долг, и мы будем его отдавать, когда можем.

Через неделю в усадьбе не осталось ни одного обитателя, кто не получил бы новую одежду или хотя бы обновку. Даже Буря, лошадь, стоявшая в тёплом деннике, получила новую попону — тёплую, стёганую в три слоя, которую Иррига сшила из остатков флиса, подбив старым одеялом, нашедшимся в сундуке. Попона была тёмно-коричневой, с завязками на груди и ремнём под брюхом — лошадь сначала фыркала и косилась, но потом привыкла и, кажется, даже одобрила: стояла в стойле, положив морду на край яслей, и блаженно щурилась.

Мы сидели вечером в общей комнате, все принаряженные, довольные. Огонь в очаге горел ровно, отбрасывая пляшущие тени на стены, за окнами тихо скрипел снег под ветром. Лина то и дело разглаживала подол своего платья, поправляла вышитый воротник и вертелась, чтобы каждый, кто посмотрит, увидел. Астор и Ситор гордились новыми рубахами — первый то и дело засовывал руки в карманы и вынимал их, проверяя, как держатся швы, второй просто сидел с прямой спиной и непривычно чистой бородой. Верн и Альва сидели рядом на одной лавке, плечо к плечу, и на жилетке оборотня красовалась вышивка: ветка рябины с мелкими красными ягодами, та самая, что Альва делала несколько дней, склонившись над пяльцами при свете свечи.

— Хозяйка, — сказала Иррига, откладывая в сторону очередную заготовку — детскую распашонку, один из многих запасов, которые она шила уже про запас, для будущих гостей, для тех, кто придёт из холода с пустыми руками. — Вы знаете, мы не только шить умеем.

— Что же ещё? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Сражаться, — просто ответила горгулья. Поправила седую прядь, упавшую на лоб, и посмотрела прямо мне в глаза. — Днём мы люди, ночью — камень. Наши когти крепче стали, а руки не знают усталости, когда надо защищать. И когда придёт тьма — а она придёт, мы это чуем, она уже дышит в ноги тем, кто идёт к нам через лес, — мы будем защищать этот дом. Как вы защитили нас.

Я посмотрела на неё, на Эргу, которая сидела рядом с матерью, серьёзная и сосредоточенная — в её светлых волосах запутался обрывок шерстяной нитки, голубой, как кусочек неба. В их глазах горел тот же огонь, что и у гномов, когда те брались за топоры, и у оборотней перед полнолунием, и у всех, кто собрался в этой усадьбе: не фанатичный, не слепой, а твёрдый, как старый дуб, который не сломать первым ветром.

— Я знаю, — ответила я. — И я спокойна. Потому что теперь нас много. А вместе мы сила.

За окном метель, набиравшая силу последние полчаса, вдруг стихла. В тишине громко тикали настенные часы — старые, гномьей работы, которые Астор завёл на прошлой неделе. И в этом ритме, ровном и неумолимом, слышалось что-то успокаивающее. Время идёт. Мы живём. Дом стоит.

Глава 3

Следующие дни принесли в усадьбу не только новую одежду, но и новые отношения. Я заметила это не сразу — слишком много было забот: проверка запасов, разговоры с гномами о весеннем ремонте, бесконечные мелкие дела, которые сыпались, как снег с неба. Но Эльза, которая видела всё — кто куда посмотрел, кто о чём вздохнул, у кого края губ дрогнули, — однажды вечером шепнула мне, когда мы перебирали крупы в кладовой:

— Глядите, Хозяйка, никак наши воители снюхались. Я уж думала, Мартен до старости будет на конюшне один, а он, поди ж ты, и сердце есть.

Я присмотрелась. И правда.

Иррига, суровая горгулья с боевым прошлым — та самая, что наотрез отказалась лежать в постели лишний день, заявив: "Безделье хуже любой раны", — вдруг зачастила в конюшню. То попону новую примеряла — накинет на Буро, отойдёт, голову склонит, поправит завязки, снова отойдёт, — то сбрую проверяла, подтягивала ремни, поправляла пряжки, то просто так заходила, грелась у Бури, прислонившись плечом к тёплому лошадиному боку, и стояла молча, глядя в сторону дома. Мартен, обычно молчаливый и замкнутый — он мог целый день не проронить ни слова, только кивать да покрикивать на лошадь, — вдруг начал находить поводы задержаться в доме. То доски надо перенести из сарая в мастерскую гномов, то дрова подтащить к крыльцу — хотя дров было запасено до весны, и всем было ясно, что можно и не спешить, — то помочь Ирриге с тяжёлым рулоном ткани, когда та перетаскивала остатки из кладовой в общую комнату.

Они не таились. Не прятали взглядов, не делали вид, что ничего не происходит. Не отводили глаз, когда кто-то входил, не разрывали разговор при появлении посторонних. Смотрели друг на друга открыто — в упор, с той спокойной прямотой, какая бывает у людей, которым уже нечего терять, — и в этих взглядах было что-то такое, от чего даже бывалые гномы отводили глаза и начинали вдруг с особенным интересом изучать свои сапоги или дно пустой кружки.

— Смелые, — сказал как-то Астор, кивая в их сторону, когда Мартен и Иррига вышли на крыльцо вместе — он отворил перед ней дверь, она чуть задержалась, пропуская его вперёд, и оба замерли на секунду в неловком, но каком-то правильном движении. — Я уважаю. Не прячутся, как мыши за плинтусом.

— Глупые, — поправила Эльза, но без злобы, даже с какой-то грустной теплотой. — Знают же, что ничего не вечно, а всё равно… Никто не даст им времени. Но они берут сами.

— Может, потому и не таятся, — тихо сказала Альва, прижимаясь к Верну, который сидел рядом на лавке и машинально гладил её по руке, — потому что не боятся. Или боятся, но делают. Это и есть смелость, наверное.

Я поняла их. В этих землях, где завтра может не наступить — утром проснёшься, а барьера уже нет, и тьма вползает во двор, как чёрная вода, — где тьма копится на опушке, и каждый, чьё чутьё острее, чувствует её холодное дыхание за оградой, где каждый день может стать последним, глупо откладывать жизнь на потом. Глупо прятать чувства, делать вид, что ничего нет, откладывать слова на завтра, которого может не быть. Глупо ждать.

Они не ждали.

Однажды вечером я вышла на крыльцо подышать морозным воздухом — снег под ногами скрипел, звёзды висели низко и крупно, месяц только нарождался, тонкий серп, похожий на коготь — и увидела их у конюшни. Мартен что-то чинил в санях — возился с оглоблей, прилаживал новую скобу, снятую со старых запасов, — Иррига стояла рядом, подавала инструменты: то молоток, то клещи, то горсть гвоздей из кармана своего нового платья. Говорили негромко, их голоса сливались с негромким лошадиным фырканьем из-за двери конюшни, и вдруг она положила руку ему на плечо — просто, без кокетства, прямо поверх старого тулупа, который Мартен надевал для работ. Он замер — даже дыхание, казалось, остановил на секунду, — потом накрыл её ладонь своей, грубой, в масле и древесной пыли.

Так и стояли молча, под звёздами, посреди заснеженного двора. Ветер стих, и в этой тишине слышно было, как поскрипывает под их ногами утоптанный снег.

Я тихо вернулась в дом. Затворила за собой дверь, сбила с сапог снег о порожек.

— Там это… — начала было Эльза, поднимая голову от печи, где она мешала длинной ложкой вечернюю кашу.

— Не мешайте им, — сказала я, стягивая платок с головы. — Пусть будут. Пусть сами.

За ужином они сели рядом. Мартен подвинул лавку, Иррига подошла и села без лишних слов, так, будто всегда сидела на этом месте. Никто не удивился, никто не поднял бровь. Даже Ольгерра, которая не любила никаких сантиментов, только коротко скользнула взглядом и вернулась к своей кружке. Гномы переглянулись и одобрительно закивали — Астор даже одобрительно крякнул и похлопал ладонью по столу. Лина, которая уже всё поняла своим детским чутьём, устроилась напротив — прямо через стол — и смотрела на них с такой серьёзностью, будто решала важную мировую проблему: поджав губы, нахмурив светлые брови.

— Вы теперь женитесь? — спросила она прямо, без обиняков, как умеют только дети.

Иррига усмехнулась. Впервые я видела её улыбку: не простую, короткую, а настоящую, с морщинками в уголках глаз и чуть приподнятой бровью. Мартен кашлянул в кулак — раз, потом ещё раз, покосился на Ирригу, потом на Лину, потом на меня.

— Не сейчас, маленькая, — сказал он, и в голосе его, обычно глухом и однотонном, вдруг появилась мягкость, какой я раньше не слышала. — Война сначала. Нельзя думать о свадьбе, когда тьма у порога. Сначала надо сделать так, чтобы у всех был дом.

— Какая война? — не поняла Лина, наклоняя голову набок, словно птица.

— Та, что идёт, — ответил он, и все посерьёзнели, задвигали кружками, перестали жевать. Даже Лина притихла, хотя и не совсем поняла. В воздухе повисла та тяжесть, которая появляется, когда говорят о неизбежном.

Иррига положила руку на стол — широкую, натруженную, со следами недавних швов между пальцами — и Мартен накрыл её ладонью. Просто, без лишних слов. Не для того, чтобы поразить, а потому что иначе уже не мог.

— Мы не знаем, сколько нам осталось, — сказала она негромко, оглядывая всех по очереди: меня, Эльзу, гномов, Верна с Альвой, Ильмину, которая притихла с вышиванием в руках. — Тьма у опушки, мы её чуем — она там, за восточным склоном, в старом ельнике, копится. Никто из нас не застрахован. Так зачем же тратить время на глупости? Мы здесь, мы живы, и мы… — она запнулась, подбирая слово. Это был не страх, не стеснение — просто поиск точного слова, того, которое не выдаст больше, чем надо, но скажет всё.

— Любим, — закончил за неё Мартен.

Голос его, обычно глухой и похожий на ворчание старого пса, прозвучал твёрдо. Он не смотрел при этом на Ирригу — смотрел прямо перед собой, в огонь очага, но руку не убрал.

В комнате стало тихо. Слышно было, как потрескивают дрова в очаге, как где-то в углу скребётся мышь, как за окном ветер гонит позёмку по насту. Даже гномы — любители баек, шуток и солёных слов — молчали. Ситор крутил в пальцах кусок хлеба и не подносил ко рту. Астор смотрел в стол, на свои сложенные руки.

— Правильно, — сказала наконец Эльза. Голос у нее был хрипловатый — то ли от дыма, то ли от нахлынувших чувств. — Жизнь она… короткая. Особенно здесь. И если есть кого любить — любите. Пока можете. Потому что никогда не знаешь, когда дверь откроется и войдёт тот, кто не спросит разрешения.

Альва прижалась к Верну — всем телом, щекой к его плечу, пряча лицо в складках его новой жилетки. Тот обнял её за плечи, притянул ближе, и молча поцеловал в макушку. Лина смотрела на всё это с округлившимися глазами — то на одну пару, то на другую, то на третью, — и в её взгляде смешивались изумление, любопытство и какое-то детское, ещё неосознанное понимание. Ильмина утирала слезу — сентиментальная эльфийская душа, она всегда плакала от свадеб, от похорон, от хорошей песни и от большой радости — уголком фартука, чтобы никто не заметил.

Я подняла кружку с травяным чаем — горячим, тёмно-золотистым, пахнущим мятой и смородиновым листом. Встала, чтобы все видели.

— За жизнь, — сказала я. — За то, чтобы она была долгой. А если нет — за то, чтобы она была полной. До краёв.

— Полной! — подхватили все.

Кружки звякнули — чугун о глину, глина о глину, дерево о камень. Кто-то выпил до дна, кто-то только пригубил, но все смотрели друг на друга с тем особым теплом, какое бывает только между своими.

Пили чай, ели пироги — с брусникой, с грибами, с капустой, — говорили о разном: о весне, о том, что надо починить крышу над кладовой, о том, хорошо ли приживутся куры, если их завести. А Мартен и Иррига сидели рядом, плечо к плечу, и в их позе — чуть наклонённые головы друг к другу, расслабленные плечи, спокойно лежащие на коленях руки — чувствовалась такая спокойная уверенность, будто они уже всё решили. Не для других, не напоказ, а для себя. Навсегда. Или на тот срок, который им отпущен.

Потом, когда все разошлись — гномы утащили свои кружки в комнату, Эльза с Ильминой задержались у печи, перемывая посуду и перебрасываясь тихими фразами, Верн и Альва ушли в свои комнаты, держась за руки, как дети, Лина уже спала, уронив голову на стол, и Эльза унесла её на руках, — я вышла на крыльцо. Ступени за ночь обледенели, и я ступала осторожно, держась за перила. Морозный воздух обжёг лёгкие, но было в этом приятное, бодрящее — как глоток холодной воды после долгой дороги.

Мартен стоял у конюшни* прислонившись плечом к косяку двери, и смотрел на лес. Тот тянулся за частоколом чёрной, зубчатой стеной — сосны и ели сливались в сплошную массу, и только кое-где, на фоне звёздного неба, проступали отдельные макушки. Мартен не курил (табака в усадьбе не было, если не считать сушёных трав, которые жевал Астор), просто стоял, сунув руки в карманы нового тулупа — того самого, что сшили горгульи на прошлой неделе, тёмно-серого, добротного, с высоким воротом.

— Не спится? — спросила я, спускаясь с крыльца и подходя ближе. Снег под ногами скрипел звонко, с хрустом — мороз был градусов под двадцать, не меньше.

— Думаю, — ответил он, не оборачиваясь. Голос у него был глухой, задумчивый, какой бывает у человека, который долго смотрит в огонь или в воду. — Об Ирриге, о том, что будет. О том, что раньше я жил, как зверь — сегодня, завтра, без мыслей. Встал, покормил лошадь, починил, что сломалось, поел, лёг спать. Пусто было. А теперь… теперь хочется, чтобы завтра наступило. Чтобы весна пришла — не просто как время года, а чтобы трава выросла, зацвела. Чтобы снег сошёл, можно было выйти за ворота и не бояться, что тварь из-за каждого куста прыгнет. Чтобы…

— Чтобы всё сложилось, — закончила я.

Я стояла рядом, на расстоянии вытянутой руки, и смотрела туда же — на лес, на звёзды, на темноту, которая таилась между стволами.

Он кивнул. Медленно, не отрывая взгляда от горизонта.

— А сложится, — сказала я. — Мы справимся. Все вместе. Ты, я, Иррига, гномы, Ольгерра — все. Потому что поодиночке нас бы уже не было. А вместе мы стоим.

Из-за угла конюшни вышла Иррига. Она появилась бесшумно — горгульи это умеют, даже в человеческом облике — и я заметила её только тогда, когда она оказалась в двух шагах. Накинутый поверх платья старый Эльзин платок съехал на плечи, но она не поправляла, будто не чувствовала холода. Подошла к Мартену, молча взяла за руку — обхватила его ладонь обеими своими, постояла так секунду, потом переплела пальцы.

— Идите, — сказала я, отворачиваясь, чтобы не смущать их своим присутствием. — Грейтесь. Завтра новый день. И он будет трудным — надо будет проверять восточную сторону барьера, Ольгерра сказала, что там слабина наметилась. Но мы всё успеем.

Они не ответили — только переглянулись, и Мартен коротко кивнул мне в спину. Я услышала, как скрипнул снег под их шагами — сначала двое, потом одна пара, когда они пошли рядом, плечо к плечу. Дверь в дом отворилась, пропустив полосу тёплого жёлтого света, и закрылась, отрезая меня от остальных.

А я осталась на крыльце. Обхватила себя руками за плечи — мороз пробирал даже сквозь новое платье, прошитое плотной шерстью. Снег скрипел, если шевельнуться, и я стояла не двигаясь, чтобы не нарушать тишину. Звезды мерцали в вышине — крупные, холодные, совсем не такие, как в моём старом мире. Там они были далёкими, чужими, а здесь, в этом мире, казалось, можно было дотянуться рукой — и пальцы коснутся ледяного огня.

Где-то в лесу, у самой опушки, таилась тьма. Я не видела её, но чувствовала — тем же внутренним чутьём, что кольнуло в день, когда пришли горгульи. Она ждала. Копилась. Дышала где-то там, между сосен, в промороженных оврагах, в старых норах, где зимовала нежить. Но здесь, в усадьбе, теплилась жизнь. За стёклами горел свет — неяркий, масляный, но живой. Трещали дрова, пахло дымом и хлебом.

Я постояла ещё немного, глядя на звёзды, потом повернулась и вошла в дом. За порогом меня встретило тепло — густое, как кисель, обволакивающее. Эльза уже доливала масло в лампы, Ольгерра проверяла задвижки на окнах. Из комнаты горгулий доносился тихий говор — Иррига и Эрга о чём-то шептались перед сном.

— Всё хорошо? — спросила Эльза, взглянув на меня.

— Всё хорошо, — ответила я.

И сама поверила в это.

Глава 4

Этой ночью я проснулась от странного ощущения: кто-то смотрел. Не угрожающе, нет. Внимательно, пристально, как смотрит лесной зверь, затаившийся в кустах и изучающий незнакомца: с лёгким наклоном головы, с полуприкрытыми веками, не моргая. Я лежала неподвижно несколько секунд, вслушиваясь в темноту. Где-то внизу едва слышно скрипнула половица — кто-то ходил.

Я села на постели, откинув тяжёлое шерстяное одеяло. В комнате было холодно. За ночь печь прогорела, и угли в камине покрылись седым пеплом. Я прислушалась. В доме было тихо, только камин потрескивал внизу да ветер гулял по крыше, изредка посвистывая в щелях ставней. Но что-то было не так. Та самая тишина — не спокойная, домашняя, а настороженная, какая бывает перед грозой, даже когда небо чисто.

Спустившись в кухню, я застала там Ольгерру. Она стояла у окна — того самого, что выходило на лес, — не зажигая свечи, и смотрела в сторону опушки. Её лицо в темноте казалось ещё бледнее обычного, почти фарфоровым, янтарные глаза светились слабым внутренним огнём — тем особенным, вампирским свечением, которое появлялось, когда она прислушивалась к чему-то за пределами обычных чувств. Руки она сложила на груди, пальцы чуть сжимали ворот платья.

— Не спится? — спросила я тихо, босиком ступая по холодному полу. Голос прозвучал глухо, но в тишине кухни — как выстрел.

— Чую кое-что, — ответила Ольгерра, не оборачиваясь. Губы её почти не двигались. — Третий день уже. Со стороны леса, с северо-восточной границы. Не угроза, нет. Но внимание. Пристальное. Кто-то там есть. Или что-то. Не тварь — я бы взяла след. Не человек — я бы слышала дыхание.

Я подошла к окну. Встала рядом, плечом к плечу. Ночь была морозной, чистой — ни облачка — луна заливала двор голубоватым светом, и снег искрился так, что глазам было больно. На опушке, у самой границы барьера — там, где Ольгерра специально оставила полосу не заснеженной, чтобы видеть следы, — темнела стена леса: сосны и ели стояли плотно, как частокол, и за ними не было ничего, кроме темноты. Казалось, ничего необычного. Но я уже научилась доверять чутью своих — у кого оно есть, у кого обострилось, а кто просто чувствует, что мир не ограничивается тем, что видишь глазами.

— Может, лесные духи? — предположила я, понижая голос до шёпота. — Или тот страж, что приходил когда-то утром, ещё до праздника?

— Нет, — покачала головой Ольгерра, и седая прядь упала ей на лоб. Она не поправила. — Это другое. Оно не прячется — я бы зацепилась за шевеление, — но и не показывается. Стоит на границе, в двух шагах от барьера, там, где можно смотреть, но нельзя войти. Смотрит. И ждёт.

— Чего? — Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от того странного волнения, какое бывает, когда стоишь на пороге чего-то непонятного, но не опасного.

— Не знаю. Может, вас. Может, чего-то другого. Времени, перемены, знака. Лес — он не спешит.

Я прикрыла глаза, прислушиваясь к тому, что внутри. Золотое солнце под рёбрами пульсировало ровно, спокойно — не горячее, не ледяное, а живое, как второе сердце. Ни тревоги, ни опасности. Только любопытство. С той стороны тоже чувствовали меня. Изучали. Ощупывали взглядом, как слепой — лицо пальцами.

— Дай знать, если что-то изменится, — сказала я. — Если приблизится, если станет агрессивным, если начнёт проверять барьер на прочность.

Ольгерра кивнула один раз, коротко, по-военному.

Я вернулась в комнату, но уснуть больше не смогла. Лежала, смотрела на потолок — там, над кроватью, темнела старая балка с резьбой, изображавшей каких-то птиц, вырезанных давным-давно неизвестным мастером, — и думала. О лесе. О том, что он никогда по-настоящему не безмолвствует. О том, что у каждой опушки есть свои глаза.

Утром за завтраком — ели ячневую кашу с топлёным молоком и хлеб с мёдом, — Ольгерра рассказала всем. Не то чтобы это было тайной — в усадьбе и без того знали, что лес живёт своей жизнью и у него есть свои планы, — но вслух сказала впервые. Говорила она негромко, обыденно, как о погоде, но все ложки замерли на полпути ко рту.

— Наблюдают, — сказала она, размешивая сахар в чае — деревянной ложкой, неторопливо, кругами. — Без злобы, без страха. Просто смотрят. Кто-то один или несколько — не могу разобрать. Слишком слабый след. Но точно не враги.

— Может, хотят убедиться, что мы не враги? — предположил Астор, вытирая губы рукавом новой рубахи. — Лес — он осторожный. Особенно после того, как тьма с юга потянулась. Может, проверяют, не пришли ли новые хозяева с дурными намерениями.

— Может, ждут, когда Хозяйка позовёт, — тихо сказала Иррига, которая сидела с краю с чашкой травяного отвара. — В старых легендах горгулий говорится, что лес сам выбирает время для разговора. И того, с кем говорить. Нельзя навязываться. Нельзя звать раньше, чем он будет готов.

— Или он просто любопытствует, — пожала плечами Эльза, нарезая хлеб ровными ломтями, нож в её руке двигался беззвучно и быстро. — В лесу живёт много всякого — хорошего, плохого, всякого. Кому-то интересно, что за странные существа поселились в старой усадьбе, жгут по ночам свет, пахнут дымом и свежим хлебом. Может, никогда такого не видели.

— Но угрозы нет? — уточнил Верн, приобнимая Альву за плечи. Та в ответ положила голову ему на грудь и прикрыла глаза. Оборотень был напряжён: я видела, как его плечи чуть приподняты, как он поводит носом, ловя запахи снаружи, даже здесь, за закрытыми дверями.

— Нет, — твёрдо ответила Ольгерра, и в её голосе не было сомнений. — Я бы почуяла. И Хозяйка бы почуяла.

— Тогда пусть смотрят, — сказала я, поднимая кружку. — Нам скрывать нечего. Мы не твари, не убийцы, не мародёры. Мы просто живём. И каждый, кто смотрит с добром, может когда-нибудь войти.

День прошёл как обычно. Гномы работали — стучали молотками, пахло металлом и сухим деревом. Иррига с Эргой шили за столом в общей комнате — Иррига кроила новую рубаху для Мартена (я заметила, она взяла на полразмера шире, чем нужно, оставляя запас на то, чтобы он мог двигаться свободно), Эрга вышивала что-то мелкое, склонившись над пяльцами и прикусив кончик языка от усердия. Альва с Линой устроились в углу у печи — девочка пыталась повторить стежок, которым Альва выводила листья, и морщила лоб, когда нить путалась. Ильмина с Эльзой готовили обед — чистили коренья, резали мясо, заливали водой в большом котле. Верн и Мартен ушли проверять силки — надели тулупы, взяли по короткому ножу и ушли через заднюю калитку, но Ольгерра заверила, что в лесу им ничто не угрожает: по крайней мере, сейчас — присутствие у границы не агрессивное, не хищное, и если оно не движется, то и трогать его не надо.

К вечеру я снова вышла на крыльцо. Снег поскрипывал под ногами — тонко, как струна под пальцем. Воздух был прозрачным и холодным. Даже дышать было трудно, пар вырывался изо рта облачками и тут же оседал на ресницах, превращая их в белёсую бахрому. Лес стоял тихий, задумчивый — даже птицы не подавали голоса, даже ветер не шевелил ветки. И я точно знала — оттуда смотрят. Не угрожая, не пугая. Просто ждут.

Я глубоко вздохнула — так, что лёгкие кольнуло холодом — и мысленно, одним только внутренним чувством, тем самым золотым солнцем под рёбрами, послала в сторону леса короткое: "Я здесь. Я знаю. Придёт время — поговорим". Слова были не словами — образами: открытая ладонь, зажжённая свеча на пороге, приоткрытая дверь.

Ответа не было. Тишина. Только снег скрипнул под чьей-то тяжёлой лапой далеко на опушке. Но мне показалось — или в сумерках на опушке действительно мелькнуло что-то светлое, тёплое? Не золотистое, нет, скорее янтарное, как отсвет заката, хотя солнце уже село. Или просто снег искрился в лунном свете? Луна взошла полная, круглая, и от её света даже тени стали цветными.

Вернувшись в дом, я застала Ольгерру в коридоре. Она стояла, прислонившись к стене, сложив руки на груди, и, казалось, ждала меня.

— Ну что? — спросила она. В её голосе не было любопытства — только спокойное ожидание.

— Ничего, — ответила я, стягивая платок с головы и встряхивая волосы. — Но теперь они знают, что я их чувствую. Это уже не наблюдение в одну сторону.

— Это хорошо, — кивнула вампирша, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку — редкое, почти неуловимое. — Значит, когда придёт время — договоримся. Мост начинается с одного шага. И первый шаг сделан.

Она ушла в свою комнату — платье её бесшумно скользнуло по половицам, дверь закрылась за ней без скрипа, — а я постояла ещё немного у окна. Луна поднялась выше, и её свет залил весь двор, каждый сугроб, каждую тень от частокола. Лес спал. Или делал вид, что спит. Но я уже знала: он слышит. И помнит.

Следующая ночь выдалась лютой. Метель началась еще затемно — ветер завыл в трубах с такой силой, что, казалось, стены дрожат, а старые бревна жалуются и стонут, как живые. Снег валил стеной — не хлопьями, а сплошной, плотной массой, будто кто-то опрокинул небо над усадьбой, — залепляя окна до полной темноты, и даже защитный барьер гудел под напором стихии: низко, протяжно, как большая струна, по которой ударили смычком. Мы сидели в общей комнате тесным кругом — кто на лавках, кто прямо на полу у самого очага, поджав ноги, — прислушиваясь к вою за стенами, и никто не решался выйти наружу. Даже Ольгерра, которая обычно обходила владения в любую погоду, осталась в доме, попивала чай маленькими глотками и хмурилась, глядя на заиндевевшие стекла.

— Давно такой не было, — сказал Мартен, глядя на окна: снаружи льда наросло на палец толщиной, и сквозь него почти ничего не было видно, только смутное, мутное свечение луны, пытавшейся пробиться сквозь снежную круговерть. — Будто сам лес дышит. Или не лес — кто-то под землёй. Я такое уже слышал однажды, давно, на севере. Тогда после такой метели три деревни пропало — просто снегом завалило, и всё.

— Может, и дышит, — отозвалась Ольгерра. Она была напряжена — плечи её чуть приподняты, пальцы сжимали кружку так, что костяшки побелели, — хотя и не чувствовала угрозы, подтверждая это каждые полчаса коротким: "Чисто". — Природа здесь живая. Не фон, не декорация. Дышит, болеет, радуется, гневается. Мы просто забыли, как это — чувствовать.

Метель утихла только под утро. Не сразу — сначала ветер сбавил напор до ровного, унылого гула, потом стих совсем, и в наступившей тишине стало слышно, как сыплется с крыш осыпающийся снег — легко, шелестяще, будто кто-то пересыпает крупу. Я задремала в кресле у камина — глубоком, старом, продавленном, — укутавшись в плед, и разбудил меня уже утренний свет: бледный, холодный, пробивающийся сквозь снежные наносы на окнах тонкими, почти белыми полосами. Огонь в камине почти погас, угли едва тлели, дышали теплом, но не жаром.

В доме было тихо. Все разбрелись по комнатам досыпать — я слышала, как за стеной тихо посапывает Лина, как Эльза переворачивается на своей лежанке, как где-то внизу скрипнула дверь: Ольгерра выходила проверять границу. Я накинула тулуп — тот самый, старый, дырявый, но тёплый, поверх нового платья, — сунула ноги в валенки и вышла на крыльцо.

Снегу навалило по самые перила. Я едва открыла дверь, пришлось толкнуть плечом, потому что сугроб подпирал её снаружи. Двор превратился в белое полотно, ровное, нетронутое, лишь изредка пересеченное сугробами — там, где ветер намел особо щедрые груды. Забор торчал из снега едва наполовину. Воздух стоял прозрачный и звонкий — мороз прихватил влагу, и каждая веточка, каждая соломинка, выглядывающая из сугроба, была покрыта тончайшим слоем инея, переливавшегося на утреннем солнце всеми цветами — от розового до золотого. Дышалось легко, несмотря на мороз — градусов двадцать, не меньше, — потому что воздух был сухим и чистым, без привычной зимней сырости.

Метель оставила после себя странное затишье. Даже лес притих, будто выдохнул и замер, утомлённый ночной работой. Ни птичьего голоса, ни треска веток, ни привычного далёкого воя — ничего. Только снег скрипел под ногами, когда я ступила с крыльца и провалилась по колено.

Я уже собралась вернуться в дом — пальцы начали коченеть даже в шерстяных варежках, — когда заметила их.

Следы.

Они тянулись от самой опушки — там, где старые сосны стояли особенно густо, — обходили барьер по широкой дуге, метрах в двадцати от частокола, и исчезали в лесу с другой стороны, за конюшней, не пересекая защитную черту ни на шаг. Я спустилась с крыльца, проваливаясь в сугробы выше колена, и подошла ближе, придерживая рукой край тулупа, чтобы не зацепиться за куст, торчащий из снега.

Следы были странными. Не звериные — ни волчьи (те оставляют вытянутые, узкие отпечатки с плотно сжатыми пальцами), ни медвежьи (широкие, с глубокими когтями), ни даже те, что оставляют шартаки — месиво из грязи и слизи, которое смерзается на морозе в бугристую корку. И не нежити — те обычно выглядят как ожоги на снегу: чёрные, пропалённые до земли, или вообще не оставляют отпечатков, скользя над поверхностью. Эти были глубокими, чёткими — края не осыпались, значит, оставлены уже после того, как метель утихла, — с широкими подушечками и чем-то вроде когтей, отпечатавшихся тонкими, острыми линиями. Но сами отпечатки напоминали не лапу, а скорее ступню — очень большую, пропорциональную, с пяткой и широкой передней частью, будто здесь прошел кто-то, вставший на две ноги.

И еще — размер. Я присела на корточки, стряхнула варежку и примерила свою ладонь к одному из отпечатков. Ладонь уместилась в середине, не коснувшись краёв. Он был больше раза в три — по длине примерно с моё предплечье, по ширине — как две ладони рядом. Существо, оставившее их, весило немало. Центнер, а то и два. И при этом ступало мягко — края отпечатков были ровными, без комьев вывороченного снега.

— Хозяйка? — раздался голос Ольгерры. Она вышла на крыльцо, кутаясь в шаль — тёмно-синюю, с длинной бахромой, которая тут же обледенела на ветру. — Что там?

— Посмотри, — позвала я, не вставая с корточек, показывая рукой в снег.

Она спустилась, прошла по моим следам — её узкие ступни оставляли аккуратные, почти женственные отпечатки, — остановилась рядом. Лицо её стало серьезным — даже суровым, каким я его видела только перед боем.

— Нежить так не ходит, — сказала она после долгого молчания, во время которого она обошла цепочку следов кругом, сначала с одной стороны, потом с другой. — Зверь так не ступает. Слишком прямо. Слишком ровно.

— Кто же?

— Не знаю. — Она покачала головой, и седая прядь упала на глаз, но она не поправила. — Но барьер они не тронули. Даже не коснулись. Просто обошли по дуге. Посмотрели. И ушли.

Я вспомнила слова Ольгерры о пристальном внимании из леса. То самое. Теперь у нас были не только ощущения, но и следы.

К утру все обитатели усадьбы уже знали о следах. Будить никого не пришлось — новость разнеслась сама: сначала Эльза выглянула на крыльцо за водой, потом позвала Лину, та ахнула, и через пять минут в снегу уже толпились все, от мала до велика. Мы высыпали во двор — кто в чём спал, поверх одежды накинув тулупы и шубы, — разглядывали цепочку отпечатков, спорили, приседали, мерили своими ступнями.

— Медведь, — предположил Мартен, но сам же покачал головой, поскрёб в затылке. — Медведь зимой спит. И лапа у медведя шире, когти длиннее. И он бы не обходил — он бы сломал, если б захотел.

— Не наш зверь, — возразил Верн, который припал к снегу носом, шумно втянул воздух, потом ещё раз — и сморщился, будто не разобрал запаха. — Незнакомый. Я следы знаю — каждый, какой есть в этом лесу. Это не зверь.

— Может, лесной люд? — спросил Астор, присев на корточки и пытаясь промерить отпечаток своей ладонью. Его короткие пальцы едва дотянулись до середины.

— Не похоже, — отозвалась Иррига, которая вглядывалась в отпечатки с профессиональным интересом воина, присев на одно колено и склонив голову так, что седые пряди коснулись снега. — Лесной люд ступает тяжело, следы у них шире и не такие пропорциональные — пальцы короче, пятка выражена слабее. А это… почти человеческие, но крупные. Очень крупные.

— Может, тот, кто приходил раньше? — тихо сказала Альва, стоявшая чуть поодаль и кутавшаяся в воротник. — Мохнатый, что говорил с Хозяйкой? У него лапы были плоские, медвежьи. Совсем не такие.

Я покачала головой. У того существа — лесного стража, который появлялся на заре, — лапы были широкими, с четырьмя пальцами и огромными, загнутыми когтями, оставлявшими глубокие борозды в снегу. Здесь же — что-то иное. Более прямое. Более… человеческое. И одновременно — нет.

Лина подошла к цепочке следов, остановилась на почтительном расстоянии, не наступая, не касаясь, просто разглядывая. Снег искрился у неё под ногами, зайчики скакали по лицу, по щекам, по светлым волосам, выбившимся из-под платка.

— А они красивые, — вдруг сказала она, склонив голову набок. — Смотрите, как ровно. Будто танцевал кто-то. Или шёл под музыку. Не спешил, не боялся.

Я посмотрела внимательнее. Девочка была права: следы шли не прямой линией, как обычно оставляют бегущие или крадущиеся существа, а плавной дугой, с равными промежутками — примерно по два шага в секунду, если судить по расстоянию, — без суеты, без рывков. Существо, оставившее их, двигалось спокойно, неторопливо. Не кралось, не убегало, не выслеживало. Просто шло. Гуляло. Или осматривалось.

— Может, просто гость заблудился? — предположила Эльза, опершись на метлу — она вышла было подметать крыльцо, но застыла с метлой в руках. — Метель ночью была, кто знает, кого занесло. Может, кто из дальних лесов, сбился с пути, обошёл вокруг, понял, что не войдёшь, и ушёл.

— Гость, который не пересёк барьер? — усомнилась Ольгерра, сложив руки на груди. — И не попытался войти? Ни стуком, ни голосом, ни мыслью? Просто походил вокруг и ушёл? Не бывает так.

— Смотрите, — позвал всех Ситор, который зачем-то полез в самый глубокий сугроб у забора, провалившись по пояс, и теперь тыкал рукой в снег. — Тут ещё один. Отдельно.

Мы подошли, толпой, сбившись плечом к плечу, снег под нашими ногами утрамбовался в лепёшку. Действительно, в стороне от основной цепочки, у самого забора — в том месте, где частокол делал поворот и от дома было всего ничего, шагов пятнадцать, — темнел одинокий отпечаток, повёрнутый не вдоль линии движения, а поперёк. Будто существо остановилось здесь, развернулось лицом к дому, постояло, отставив ногу для равновесия, — и потом ушло, не торопясь, той же плавной походкой.

— Смотрело на дом, — тихо сказала Иррига, и голос её прозвучал глухо, почти благоговейно. — Остановилось вот здесь, на этом самом месте. Подняло голову. Посмотрело на окна, на дым из трубы, на свет в щелях ставен. Стояло, может, минуту, может, десять. Потом развернулось и ушло.

Никто не спорил. Это было очевидно. Следы говорили сами за себя — громче любых слов, любых догадок, любых предположений. В тишине, наступившей после слов Ирриги, было слышно, как где-то в лесу — далеко, за опушкой — дятел долбит сухую сосну. Тук-тук-тук. Мерно, одиноко, упрямо. Будто отсчитывал время, оставшееся до чего-то, чего мы ещё не знали.

Вернулись в дом. Отряхивая снег с одежды у порога — кто варежками, кто просто рукой, кто, как гномы, с ног до головы трясясь, как мокрые псы, — мы прошли в кухню, где Эльза уже разогревала завтрак. За едой — кашей полбяной с топлёным молоком и вчерашними пирогами, разогретыми в печи, — обсуждали только это.

— Если бы хотело навредить, — рассуждал Астор, отодвигая пустую миску и вытирая бороду тыльной стороной ладони, — барьер бы проверяло, искало слабое место. Тыкалось бы, совало нос, пробовало на прочность. А оно просто обошло по дуге, ровно, спокойно. Прогулялось. Как по своим владениям.

— Может, к Хозяйке присматривалось? — предположил Ситор, грызя корочку хлеба. — Смотрело, какая она, что делает, как относится к своим. Может, оно и раньше приходило, просто без следов, по ветру, по снегу.

Я молчала, обдумывая сложившуюся ситуацию. Ложка застыла в руке над миской. Лес знал, кто я — правда, не весь, а та его часть, что говорила устами мохнатого стража, приходившего на заре, когда снег ещё только начинал сереть. Тот приходил и говорил от имени леса — коротко, отрывисто, вглядываясь в меня жёлтыми глазами. Но это было раньше. Теперь — кто-то другой. Или тот же, но в другом обличье? Кто-то, кто ступает не на четырёх лапах, а на двух, кто оставляет следы как человеческие, но слишком большие, слишком тяжёлые.

— Ольгерра, — спросила я, откладывая ложку. — Ты чувствуешь угрозу?

Вампирша прикрыла глаза — веки её, почти белые, опустились медленно, как шторы, — и замерла. За столом все притихли, даже Лина перестала жевать, только глядела на Ольгерру во все глаза. Прошло несколько секунд, может, десять, может, двадцать. В тишине было слышно, как за окном — сквозь двойные рамы — ветер гонит позёмку, сыплет мелким снегом в стёкла.

— Нет, — сказала Ольгерра наконец, открывая глаза. — Того, кто оставил следы, уже нет рядом. Ушел далеко — на другую сторону лесного урочища, к старому болоту, где даже звери ходят редко. И зла в этих отпечатках нет. Ни капли. Просто любопытство. И ещё что-то. Внимание. Не праздное — пристальное, изучающее. Как на ярмарке смотрят на заезжего фокусника.

— Значит, пусть смотрит, — сказала я, как и в прошлый раз, поднимая кружку с чаем, который уже почти остыл. — Нам скрывать нечего. Мы не крадёмся, не прячемся, дурного не замышляем. Живём, как живётся.

После завтрака Мартен с Верном надели тулупы — тот, что сшили горгульи, и старый, драный, но надёжный, — взяли по короткому ножу и, переглянувшись, пошли по цепочке следов до самой опушки, пока остальные мыли посуду и гадали, что они найдут. Вернулись они ближе к полудню, раскрасневшиеся, заиндевелые — у Мартена усы и борода поседели от инея, у Верна щёки горели румянцем.

— Ни с чем, — доложил Мартен, стягивая рукавицы и растирая закоченевшие пальцы. — Следы уходят в чащу, там, где старые сосны и ельник, такой густой, что и днём темно. Метров на двести мы прошли и потеряли. Снег заметает, ветер надувает, а дальше и вовсе тропа стала неясной. Но идти глубже не решились — лес там чужой, дремучий, и чутьё говорило: не надо.

— Дальше не пошли, — подтвердил Верн, отряхивая штаны у порога. — Лес там густой, валежника по пояс, а мы без подготовки, без факелов, без проводника. Но смотрится это всё… странно. Будто следы не просто уходят — исчезают. Нарочно.

— Может, и к лучшему, что не пошли, — заметила Ильмина, которая сидела с вязанием у окна и наблюдала за их возвращением. Спицы в её руках двигались ровно, без остановки. — Лес не любит, когда его тревожат без нужды, без приглашения. А раз он сам вышел к нам — значит, так надо. Значит, время ещё не пришло, но дорога проложена.

Я кивнула. В её словах была своя мудрость — тихая, эльфийская, древнее, чем у любой из нас. В конце концов, кто, как не эльфы, знает, как договариваться с лесом?

День тянулся медленно. За окнами медленно ползло низкое зимнее солнце из одного угла неба в другой, тени от частокола и сугробов вытягивались, укорачивались, снова вытягивались. Все были немного на взводе — даже гномы работали молча, без привычного ворчания и перебранки, то и дело поглядывали в окна, но больше ничего необычного не происходило. Ни шороха у барьера, ни незнакомого запаха, ни дальних голосов. Лес стоял молчаливый, задумчивый, присыпанный свежим снегом, и казался спящим.

К вечеру мы успокоились. Эльза подала ужин — похлёбку с грибами и остатками мяса, густую, наваристую, с чесноком и свежей зеленью, которую Ильмина выращивала на подоконнике в старом цветочном горшке. За столом снова заговорили, снова засмеялись — Лина рассказала, как во сне её укусил за пятку огромный шартак, а она его в ответ шарахнула кастрюлей по голове, — и жизнь вошла в привычную колею.

Я сидела в своей комнате, укрывшись пледом, вытянув ноги к ещё не остывшей печке. За окном смеркалось — последние лучи заката уходили с неба, оставляя его серо-синим, как старый лёд. Огонь в камине — маленьком, комнатном, который топили только по-настоящему холодными вечерами, — бросал на стены пляшущие тени, и я смотрела на него, замерев, и думала всё о том же. О следах. О том, кто их оставил. О том, что лес не просто наблюдает — он изучает. Присматривается. Ждёт. Возможно, не только ко мне присматривается, но и ко всем нам — присматривается, принюхивается, запоминает, с кем имеет дело.

Золотое солнце внутри пульсировало ровно, спокойно — неторопливый, глубокий ритм, как у зверя в зимней спячке. Оно не чувствовало опасности. Только тихое, древнее ожидание — то самое чувство, когда знаешь, что что-то должно случиться, но не знаешь, что именно, и не нужно сейчас этого знать.

Когда придёт время — узнаем.

А пока можно просто жить. Смотреть на огонь, слушать, как за стеной возится Лина, приучаясь к иголке, как гномы переругиваются в своей комнате, как Альва и Верн шепчутся, сидя на лавке у печки. И верить, что тот, кто ходил вокруг дома под покровом метели, вернётся, когда будет готов говорить. И мы будем готовы слушать.

Я подкинула в камин полено — сухое, смолистое, оно вспыхнуло с мягким треском и запахом сосны, — откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Тишина за окнами стала гуще, чернее, и в этой тишине лес дышал — не угрожающе, не враждебно, а просто жил своей, нечеловеческой жизнью. А мы жили своей. Рядом. Пока — рядом.

Глава 5

После метели небо вдруг прояснилось, и ударила оттепель. Та самая, что бывает в середине зимы, когда снег начинает оседать тяжело, с влажным, мокрым хрустом, с крыш свешиваются длинные сосульки — прозрачные, голубоватые, звонкие, и воздух наполняется их дробной, торопливой капелью. За каких-то два дня сугробы вокруг усадьбы просели едва ли не наполовину, обнажив старую, пожухлую траву — бурую, примятую, но всё же живую, — а днём стало так тепло, что мы впервые за долгое время выходили на крыльцо без тулупов, жмурясь на солнце, как проснувшиеся кошки.

— К переменам, — сказала Ильмина, подставляя лицо солнцу — оно уже не просто светило, а грело, по-настоящему, ощутимо, — и закрыв глаза. — Весна ещё не скоро, до неё месяц с лишним, но зима сдаёт позиции. Я чувствую это по корням, они шевелятся, даже под снегом.

Мы пользовались оттепелью, как могли. Гномы вытащили из сарая всё, что требовало починки — старые вёдра с пробитым дном, сломанные грабли, погнутые лопаты, колёса от телеги, — и устроили мастерскую прямо во дворе, на расчищенном от снега пятачке, где доски и инструменты разложили прямо на земле, прикрыв рогожей от лишней влаги. Женщины развесили бельё — простыни, наволочки, полотенца — на верёвках, протянутых от крыльца до конюшни; впервые за зиму его можно было сушить на улице, и чистый, морозный ветер трепал полотнища, надувая их пузырями. Мартен с Верном проверили силки — вернулись с тремя зайцами и парой куропаток, — Иррига с Эргой вышли к опушке, чтобы набрать хвороста для растопки: дорога стала проходимой, не проваливалась по колено, и даже подсохла кое-где, обнажив бурые прошлогодние листья.

И в один из этих тёплых дней, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, опускаясь за лес низко и не спеша, окрашивая снег в розоватые, персиковые, лиловые тона, у границы барьера появились две крошечные фигурки.

Я заметила их первой. Они словно выросли из земли у самого леса — там, где тени от сосен ложились длинными, синими полосами. Маленькие, не выше Лины, сутулые, в каких-то лохмотьях, с узелками за плечами — узелки были из грязных тряпиц, перевязаны верёвками и выглядели так же устало, как и их хозяева. Шли они медленно, неторопливо, но не крадучись и не прячась, а так, будто очень устали и просто ставили ноги одну за другой, не имея сил поднять голову и посмотреть вперёд.

— Ольгерра, — позвала я, и вампирша, дремавшая в кресле у окна, поджав под себя босые ноги и уронив на колени книгу, мгновенно оказалась рядом — бесшумно, как тень, даже половицы не скрипнули.

Она прищурилась, вглядываясь в приближающиеся фигурки, провела рукой перед глазами — будто смахивая паутину, — и вдруг усмехнулась той редкой, короткой усмешкой, которая означала, что опасности нет, но есть повод для удивления:

— Домовушки. Мелкая незлобная нечисть. Из тех, что в подпольях живут, за печками прячутся, за хозяйством следят. Эти, похоже, бездомные. Долго бродят, видно по всему.

Я распорядилась открыть барьер, и мы вышли навстречу — я, Ольгерра и Эльза, успевшая накинуть платок на голову. Снег под ногами хлюпал и оседал, превращаясь в мокрую кашу, идти было скользко, но мы не спешили, чтобы не испугать гостей.

Вблизи домовушки оказались ещё меньше и ещё жальче. Обе — сморщенные, как печёные яблоки, с длинными, чуть загнутыми носами и жидкими седыми волосами, выбивающимися из-под платков космами. Одежда на них висела лохмотьями — когда-то это были, наверное, тёплые кафтанчики, но сейчас от них остались одни ошмётки, прорехи зашиты кое-как, черными нитками, лапти промокли насквозь, и из них торчали пальцы в тряпичных обмотках. Лица — серые от холода и усталости, под глазами тёмные круги, губы потрескались, и одна, старшая, всё время мелко дрожала, даже когда стояла на месте.

При виде нас они остановились, замерли на расстоянии трёх шагов от калитки, и их маленькие глазки — чёрные, блестящие, похожие на бусины — забегали по нашим лицам, изучая и оценивая. А потом, словно сговорившись, обе они повалились в ноги — прямо в мокрый снег, не глядя, что колени промокнут, не думая о том, как будут вставать.

— Хозяйка, — заговорила одна, та, что постарше, голосом тонким, дрожащим, похожим на писк комара, зажатого в кулаке. — Смилуйся. Приюти, коли милость будет. Не житьё нам больше в лесу. Домовушки мы, при доме должны быть, при печи, при тепле. А дома наши нежить ещё осенью разорила. Всех хозяев погубили, избы повалили. Всю зиму в норах да под корнями хоронились, грибами да замёрзшими ягодами питались. Теперь сил больше нет. Не ходим даже — ползём.

— Мы работать будем, — подхватила вторая, помоложе — на вид возраст было не определить, но говорила она быстрее и голосом чуть погромче. — За порядком смотреть, за скотиной, за добром. Ничего не пропадёт, не завалится, не запылится. Мы тихие, не шумные, гостей не позорим. Только б угол да тепло. И немножко хлебушка. Крошку — больше не надо.

Я посмотрела на них, потом на своих. Эльза вздохнула — то ли жалостливо, то ли с облегчением, что теперь заботы о доме, о чистоте, о том, что вечно валяется не на месте, с кем-то разделит.

— Вставайте, — сказала я. — Замерзли совсем. Снег мокрый, простудитесь.

Домовушки поднялись, охнув на подъёме, — у старшей колени, видно, болели, она оперлась на младшую, — всё ещё поглядывая с опаской, не выгоним ли, не прогоним ли. Я обернулась к Эльзе:

— Как думаешь, куда их?

— Одна пускай в конюшне живёт, — ответила та, подумав, почесав висок под платком. — За Бурей приглядит, порядок наведёт, сбрую переберёт, ясли очистит. У неё сейчас чисто, Мартен следит, но домовушка — она хозяйственное создание, найдёт, что улучшить. А вторая — в доме. У нас, почитай, каждый угол занят, все лежанки разобраны, но в кладовке место есть — там запасное одеяло лежит да пустые корзины. Тепло, сухо, печная труба рядом греет. Самое для домовушки дело.

— В конюшню я, я хочу! — воскликнула младшая, и глаза её, до того тусклые, мутные, вдруг загорелись живым, острым блеском. — Я с лошадьми лажу, я их люблю, они меня любят. У нас, бывало, в хозяйской конюшне целый табун стоял — десять голов, все как на подбор, — я за каждым ухаживала, чистила, поила, сено меняла, и ни одна меня не лягнула, не укусила, понимали, что я со своей заботой.

— Ну и ладно, — кивнула Эльза, уже прикидывая, где взять для конюшни матрас и одеяло. — Значит, ты в конюшню. А старшая — в дом. Будете по очереди — кто на кухне, кто на конюшне, кто по хозяйству.

Домовушки закивали, заулыбались, и в улыбках этих, несмотря на морщины, глубокие, как трещины на сухой земле, на редкие зубы, на проплешины в волосах, было столько детской, чистой, незамутнённой радости, что у меня потеплело на душе. Старшая даже всхлипнула и быстро утёрла нос рукавом. Младшая подхватила свой узелок — в нём что-то звякнуло, будто там была кружка или ложка, — и уже смотрела в сторону конюшни, прищурившись, будто прикидывая, с чего начнёт уборку.

— Ну, идёмте, — сказала я, поворачиваясь к дому. — Сначала отогреетесь, поедите, а потом уже и на места определимся.

Домовушки, семеня маленькими ногами в мокрых лаптях, потянулись за мной, и их тени — крошечные, корявые, с горбиками на спинах — заплясали по талому снегу, смешиваясь с нашими, длинными и ровными. Закат тем временем догорал, и последние лучи солнца скользнули по крыше усадьбы, выхватив из сумерек резные наличники и дым, поднимавшийся из трубы ровным, спокойным столбом. Тепло, уют, дом, который постепенно наполнялся не только людьми, но и теми, кто всегда должен жить рядом с людьми — за печкой, под порогом, в конюшне.

Мы провели их в дом, накормили, отогрели. Усадили ближе к печи — туда, где кирпичи ещё хранили дневное тепло, — сунули в руки кружки с горячим настоем из малины и липового цвета. Старшая пила маленькими глотками, причмокивая и зажмуриваясь от удовольствия, младшая едва не обожглась, так торопилась, но Эльза вовремя остановила её, положив ладонь поверх кружки. Имена они назвали простые: старшая — Тихоня, младшая — Хлопотунья. Настоящие ли, прозвища ли — никто не спрашивал, какая разница, если за именами стоят тепло и доверие.

Тихоня, когда её пустили в кладовку — маленькую, тёмную комнатку за кухней, где на полках хранились крупы, сушёные травы, банки с соленьями и мешки с мукой, — долго осматривала полки, водя по ним морщинистыми пальцами, проверяя, нет ли пыли (пыль была, и Тихоня неодобрительно поджала губы), переставляла мешочки — гречку поближе, рис подальше, горох на самый верх, где суше, — что-то шептала себе под нос, то ли приговаривая, то ли заговаривая припасы от порчи, и вскоре там воцарился такой порядок, что Эльза только руками развела: всё было разложено по своим местам, подписано уголёк на тряпицах, и даже лук в старой корзине висел теперь не абы как, а косичками, перевитый высохшей травой.

Хлопотунья сразу ускакала в конюшню — скакнула с крыльца, брызнув талым снегом, и пропала в дверях, — и оттуда долго слышалось её причмокивание, воркование и довольное фырканье Бури. Лошадь, обычно спокойная и даже флегматичная, вдруг забеспокоилась, зацокала копытами, но не от страха — от любопытства, а потом и вовсе притихла, поводя ушами в такт домовушкиному бормотанию.

За ужином Тихоня сидела на лавке, подобрав под себя босые ноги, и смотрела на нас огромными, совершенно детскими глазами чёрного цвета, в которых отражался огонь очага — две крошечные золотые искры на влажной глубине.

— У нас, бывало, в доме, — рассказывала она, раскачиваясь вперёд-назад, как будто убаюкивая себя воспоминаниями, — каждую ночь проверяли, всё ли на месте, всё ли в порядке, не завелась ли мокрица в крупах, не отсырел ли хлеб. Хозяин строгий был, но справедливый. За порядком следил, нас уважал, всегда оставлял блюдце молока у печи. А когда нежить пришла... — она всхлипнула, и редкие слёзы покатились по морщинистым щекам, падая на выцветший платок, который она тут же поднесла к глазам. — Не уберегли мы дом. Ничего не смогли — маленькие мы, слабые, а их тьма пришла сильная, ломала стены, как солому. Разорили его дотла. Только мы с Хлопотуньей и спаслись — в подпол утекли, а оттуда через погреб в лес.

— Теперь убережёте этот, — сказала я, положив руку на её маленький, узловатый кулачок, лежавший на столе. — Мы вам поможем. Вы не одни.

Тихоня вытерла слёзы кончиком платка — платок был клетчатым, когда-то красным, а теперь выцветшим до бледно-розового, — и кивнула, глубоко вздохнув, будто вбирая в себя наше обещание:

— Убережём, Хозяйка. Спасибо тебе. И вам всем, — она обвела взглядом стол, за которым сидели мы все, — спасибо, что приютили. Мы не подведём. Ни угла не пропылим, ни вещи не потеряем.

— Знаю, — ответила я.

Ночью, уже лёжа в постели — под тёплым одеялом, в который Ильмина набила свежих сухих трав, пахнущих мятой и мелиссой, — я слышала, как внизу Тихоня что-то тихонько напевала, перебирая посуду: старые миски звякали друг о друга нежно, почти музыкально, и в этом негромком перезвоне было что-то уютное, домашнее, давно забытое. Из конюшни через щели в стенах доносилось довольное урчание Хлопотуньи — она, видно, устроилась на сеновале, вороша сухую траву, и рассказывала Буре сказку тихим, монотонным голосом, в котором слышались и скрип половиц, и шёпот ветра, и старые-старые слова, которых я не разбирала, но от которых на душе становилось спокойно.

В доме стало уютнее. Будто прибавилось ещё немного живого тепла — не от печи, не от камина, а от того особого, незримого уюта, какой бывает только там, где кто-то каждый вечер проверяет, задвинута ли щеколда, где заварена ли завтрашняя каша, убрана ли крошка со стола.

Оттепель кончилась на пятый день, так же внезапно, как началась: небо затянуло сизыми тучами, ветер переменился на северный, и ударил мороз — сухой, злой, сковывающий оттаявшую землю в твёрдый, как камень, панцирь. Снег снова принялся укрывать землю — мелкими, колючими крупинками, которые больно секли лицо, если выйти на ветер. Но теперь, когда по ночам завывал ветер, стучался в ставни, пробовал на прочность щели в окнах, в усадьбе было спокойно. Домовушки следили за порядком: Тихоня по утрам охаживала каждую комнату с тряпкой, Хлопотунья в конюшне перебирала сбрую, чистила скребницей Буру и даже нашла время починить старую уздечку, которую Мартен давно забросил. И даже старые стены, казалось, вздохнули с облегчением — скрипели меньше, оседали тише, будто и им стало легче под чьим-то заботливым присмотром.

А в лесу, на самой опушке, там, где сугробы намело выше человеческого роста, я снова заметила тот странный свет, что мелькнул в прошлый раз. Жёлто-зелёный, тёплый, как светлячок в летнюю ночь, — он вспыхнул и погас, вспыхнул снова, переместившись на несколько шагов влево. Или мне показалось? Не знаю. Может, снег искрился в лунном свете, может, глаза устали за день. Но теперь я почти ждала его — каждый вечер выходила на крыльцо, прищурившись, вглядывалась в черноту между стволов и чувствовала, что там, в темноте, тоже смотрят на меня. Не угрожая. Не пугая. Просто — ждут.

Лес не оставлял попыток выйти на связь. И когда-нибудь — я чувствовала это золотым солнцем под рёбрами, которое пульсировало чуть чаще, чем обычно, стоило мне взглянуть в сторону опушки, — мы обязательно заговорим. Может, весной. Может, когда снег растает. А может, и той же ночью — просто отворится дверь, и на пороге окажется Тот, кто ходил вокруг барьера в метель, оставив странные следы. И скажет: «Здравствуй, Хозяйка. Я пришёл говорить. Ты готова?»

И однажды я отвечу: «Готова. Заходи. Чай горячий, пироги с грибами. Будет долгий разговор».

Глава 6

Следующие несколько дней в усадьбе царило то особое, ни с чем не сравнимое ощущение, когда дом вдруг становится домом. Настоящим, обжитым, тёплым — не просто стены и крыша, а место, где каждая ложка знает своё место, где в щелях не сквозит, где пахнет не только дымом и кашей, но и какими-то неуловимыми, родными запахами — сушёными травами, старым деревом, чистым бельём. И заслуга в этом была не только наша — две крошечные домовушки, Тихоня и Хлопотунья, взялись за дело с такой самоотдачей, будто всю жизнь только и ждали, когда им позволят наводить порядок в чужой усадьбе, вкладывая в каждое движение крошечных рук всю свою тоску по утраченному домашнему теплу.

Началось всё с кухни. С неё, потому что кухня в любом доме сердце, и если сердце бьётся ровно и чисто, то и весь дом живёт правильно.

Я спустилась утром — рано, ещё затемно, потому что не спалось, чудилось что-то в скрипах и вздохах старого дома, — и замерла на пороге. Посуда, которая вечно громоздилась на полках в хаотичном беспорядке — миска на миске, кружка в кружке, как попало, — теперь сияла чистотой (каждая была вытерта досуха, и ни одного мутного развода на глине) и была расставлена по росту: от больших мисок для замеса теста до маленьких плошек, в которых подавали ягоды и мёд. Ложки висели на специальном крючке, который Тихоня собственноручно вбила в стену — причём вбила так ровно, что гномы потом долго осматривали работу и одобрительно хмыкали: в самый центр доски попала, не промахнулась. На окне появилась занавеска — белая, стираная-перестираная, но с любовью отглаженная (я потом нашла на подоконнике чугунный утюг, ещё тёплый), с каким-то замысловатым узором: колосья и маленькие цветочки, явно не здешней работы.

— Нравится? — спросила Тихоня, выглядывая из-за печи. Глаза её блестели — чёрные, как две смородины, — морщинистое лицо раскраснелось от усердия, и на лбу блестела крошечная бисеринка пота.

— Очень, — сказала я искренне, и мой голос прозвучал чуть хрипло — от утренней неожиданности и от того, что кто-то старался для нас так, будто мы самые родные люди на свете.

— Это я из старой наволочки перешила. Всё равно лежала без дела в сундуке, мыши чуть не погрызли. Нитки у Альвы попросила, она добрая, не отказала, ещё и иголку дала острую. А узор — по памяти, у нас в старом доме такие же были, на кухне, над раковиной. Хозяйка очень любила.

За завтраком — горячая гречневая каша с маслом, вчерашние пироги, разогретые в печи, и травяной чай с мятой — все отметили, что в кухне стало как-то светлее. Будто стены раздвинулись, будто потолок стал выше, будто солнечный свет нашёл новую щель и залил те углы, которые раньше вечно оставались в тени. Даже угрюмый Астор одобрительно крякнул (а крякал он редко, только когда был по-настоящему доволен), подул на ложку с кашей и попросил добавки — второй раз за десять лет, как Ситор потом шепнул мне.

Гномы, надо сказать, к домовушкам отнеслись с уважением — признали в них собратьев по ремеслу. Астор даже отломил кусок от своего завтрака и протянул Тихоне: «Ешь, сила нужна». Тихоня, узнав, что гномы мастера на все руки, тут же организовала с ними совместный проект: новые полки в кладовой.

— У вас же там всё в мешках, навалом, один на другом, — сказала она, всплеснув руками так, что рукава её кафтанчика взметнулись. — Так нельзя! Мыши заведутся, моль, сырость от стен потянет. А крупа-то дышит, ей воздух нужен. Нужно полки, ящики, подписи. Всё должно лежать на своём месте, как книги в библиотеке.

Гномы зауважали её ещё больше. Ситор даже шапку снял, когда Тихоня проходила мимо — жест неслыханного почтения. Астор уже прикидывал чертёж на клочке бересты.

Хлопотунья в конюшне развернулась не хуже. Мартен, который первым зашёл проведать Бурю — он всегда заходил первым делом с утра, с куском хлеба или яблоком в кармане, — вышел оттуда с таким выражением лица, будто увидел привидение или встретил старого друга, которого считал погибшим.

— Там... там порядок, — сказал он ошарашенно, оглядываясь на дверь конюшни, будто не веря своим глазам. — Я не знал, что там может быть порядок. Я думал, конюшня — это место, где вечно сено на полу и сбруя на гвозде.

Мы пошли смотреть. Конюшня, вечно пропахшая сеном и лошадиным потом (к этим запахам мы привыкли, перестали замечать), сияла. Буквально. Стены, почерневшие от времени, были выметены чистой метлой — паутина исчезла из углов, доски протёрты влажной тряпицей. Пол подметён до блеска, ни соломинки, ни камушка, ни засохшего комка грязи. Сбруя — уздечки, чересседельники, подпруги, — которая раньше валялась в ящике вперемешку, теперь развешана на крючках по размеру: маленькие слева, большие справа, кожа смазана маслом и не скрипит. Буря стояла в чистом деннике, на свежей, душистой соломе — солома была мелкая, мягкая, без единого жёсткого стебля, — и довольно жевала яблоко, прикрыв от удовольствия глаза.

— Я люблю, когда чисто, — сказала домовушка, появляясь из-за спины лошади. Она была маленькая, ниже Буриного плеча, и в руках держала скребницу — старую, но начищенную до блеска. — И лошадь любит. Верно, Буря?

Буря всхрапнула — негромко, довольно — и ткнулась носом в плечо Хлопотуньи. Та засмеялась — звонко, по-детски, так что эхо отозвалось под крышей конюшни, — и погладила лошадь по морде.

В последующие дни домовушки занимались каждой комнатой. Тихоня ходила по дому с тряпкой и метёлкой — не просто так, а с толком: где подвинуть, что протереть, что переложить. В общей зале она переставила мебель — сдвинула лавки ближе к очагу, стол развернула по-другому, туалетный столик убрала в угол, — так, что стало просторнее, и в углу, у окна, возникло уютное место для вышивания: старое кресло, пуфик под ноги, корзинка с нитками на маленьком столике. Туда сразу переселились Альва и Лина, и теперь они проводили там часы, переговариваясь тихо-тихо. В спальнях появились чистые тряпицы на подушках — вышитые, с красно-белым узором, — а на подоконниках — маленькие глиняные горшочки с сушёными травами, чтобы «воздух был хороший, чтобы спалось сладко и снились добрые сны».

Ильмина, которая поначалу относилась к домовушкам с эльфийской снисходительностью — мол, мелочь, что они понимают в настоящем умении, — уже на третий день прониклась к Тихоне глубоким, почти ученическим уважением.

— Она знает травы лучше меня, — призналась эльфийка за ужином, помешивая ложкой в своей тарелке и глядя в сторону кладовой, где Тихоня возилась с банками и мешочками. — Не те, что в лесу растут, не лесные, а домашние — от моли, от сырости, от дурного глаза. От мышей. От огня. Я таких рецептов не знала — эльфы с домом не так тесно связаны. А она — да. Она из земли домовой травы знает.

Эльза, которая всегда была главной по хозяйству, поначалу ревновала. Я видела, как она хмурится, когда Тихоня перебирает запасы, как поджимает губы, когда домовушка переставляет горшки на полках. Но когда Тихоня помогла ей перебрать запасы и обнаружила в дальнем углу, за мешком с мукой, почти забытый, прижатый к стене мешок с подгнившей крупой — гниль уже пошла снизу, запах появился едва уловимый, но Эльза пропустила, занятая другими делами, — орчиха сдалась.

— Ты молодец, — сказала она сухо, с достоинством, но без обычной суровости, даже с какой-то неуклюжей теплотой в голосе. — Я не доглядела. А ты доглядела. Оставайся. Делай, что считаешь нужным.

Тихоня расплылась в улыбке — во всё своё морщинистое лицо, так что глаза превратились в щёлочки, а щёки стали похожи на печёные яблоки. Она кивнула, поджала губы — так, чтобы не заплакать от неожиданной радости, — и быстро-быстро заморгала. А потом сказала тихо, одними губами: «Спасибо, матушка Эльза. Не пожалеешь». И убежала обратно в кладовую — перебирать гнилую крупу, выкидывать испорченное, а хорошее пересыпать в чистые холщовые мешочки, которые она сама сшила ночью при свете лучины.

Ольгерра долго присматривалась к домовушкам — вампирша ко всем относилась с подозрением, даже к тем, кто прожил в усадьбе не один месяц, а этих, новых, маленьких и шустрых, она первое время провожала взглядом, полным холодной настороженности. Но на четвёртый день, когда Хлопотунья принесла ей из конюшни тёплое одеяло — из старых, но чистых лоскутов, сшитых вместе плотным, аккуратным стежком, с бахромой по краям, — Ольгерра не удержалась от улыбки. Редкой, короткой, но настоящей.

— Спасибо, маленькая, — сказала она, принимая одеяло и проводя пальцами по шву (оценивая работу, но скорее просто поглаживая). — Ты даже не боишься меня?

— А чего бояться? — удивилась Хлопотунья, склонив голову набок и прищурив один глаз. — Ты добрая. Ты дом защищаешь, по ночам границу обходишь, никого чужого не пускаешь. Значит, наша. Своя. А своих мы любим и не боимся.

Вампирша после этого разговора стала чуть мягче. Не то чтобы она начала улыбаться при встрече или вступать в долгие беседы, но в её взгляде, когда она смотрела на домовушек, появилось что-то тёплое, почти материнское. Тоже признак уюта, когда даже та, кто по природе своей ближе к холоду, оттаивает.

Лина домовушек обожала. Она бегала за ними хвостиком — с утра и до вечера, от кухни до конюшни и обратно, — помогала переставлять мелочи, подавала нитки, когда Тихоня штопала (доставала из корзинки нужный цвет и протягивала прямо в руки), и приносила сено, когда Хлопотунья меняла подстилку Буре, ухватив охапку обеими руками и таща её, смешно переваливаясь через сугробы. Девочка расцвела — в доме появились те, кто был ростом с неё и смотрел на неё не как на ребёнка, которого надо оберегать и кормить, а как на равную помощницу, почти взрослую.

— Тётя Тихоня, а вы научите меня так же красиво занавески вышивать? — спрашивала Лина, усаживаясь рядом на низенькую скамеечку.

— Научу, маленькая, — отвечала Тихоня, не отрываясь от работы, и её морщинистые пальцы мелькали над тканью. — Только у тебя уже хорошо получается. Альва вон как хвалила, сказала, что за месяц ты так научишься, что её саму переплюнешь

— А вы, тётя Хлопотунья, а почему вас так назвали? — обращалась девочка к другой, когда встречала её во дворе.

— Потому что я хлопотунья, — засмеялась та, поправляя платок на голове поплотнее — на улице морозно было, и домовушка куталась в большой шерстяной платок, подаренный Эльзой. — Всё время в хлопотах: то сено убрать, то воду принести, то скребницу на место положить. Скучно мне сидеть без дела. А ты у нас тоже хлопотунья будешь.

К концу недели усадьба преобразилась. Даже старые, обшарпанные стены, с которых местами облезла побелка, а в углах темнела от времени древесина, казалось, дышали теплом — не только от печей, но от того особого, домашнего уюта, который создают мелочи. В кладовке царил идеальный порядок: Тихоня подписала каждый ящик, каждую банку, каждую полку — уголёк на берестяной бирке, понятный и нам, и ей: «МУКА РЖАНАЯ», «ГРЕЧКА», «ТРАВЫ ЛЕСНЫЕ», «МЁД (ДВЕ БАНКИ)». В конюшне было так чисто, что Мартен, заходя, невольно вытирал ноги о половик, постеленный у входа, и смущённо оглядывался, будто попал в чужой дом. В общей зале появились новые половики, сплетённые Хлопотуньей из старых тряпок — полосатенькие, мягкие, тёплые, под ногами было приятно ступать босиком. На подоконниках в маленьких глиняных горшочках цвели сухоцветы — бессмертник и златоцвет, — и казалось, что даже они ожили от того внимания, которым окружил их чей-то заботливый взгляд.

Я сидела вечером у камина — в старом кресле, которое Тихоня переставила ближе к огню и положила на сиденье новую подушку, набитую сушёной мятой, — смотрела на огонь и слушала. В доме тихо напевала Тихоня. Не громко, будто сама для себя, мелодию без слов, похожую на колыбельную. Из конюшни доносилось довольное урчание Хлопотуньи, смешанное с мягким фырканьем Бури. Где-то наверху скрипнула половица — это Ольгерра перед ночным обходом проверяла ставни. И во всех этих звуках, переплетавшихся друг с другом, было нечто такое, отчего сердце сжималось от нежности.

И я думала: вот оно. То, чего не хватало. Не просто стены, не просто крыша над головой, не просто запасы еды и оружие для защиты. А дом. Живой, дышащий, любящий. Место, куда хочется возвращаться. Где ждут. Где каждый уголок — чей-то труд, чья-то забота, чьё-то сердце.

— Хорошо у нас стало, — сказала Эльза, присаживаясь рядом на низкую скамеечку, поджав под себя ноги и протягивая руки к огню. В её голосе не было обычной суровой хрипотцы — он был мягким, почти ласковым.

— Хорошо, — согласилась я. И посмотрела на неё. На её лицо, которое в отсветах камина казалось моложе, спокойнее. — Так хорошо, как не было с самого начала.

За окном мороз рисовал узоры на стёклах — причудливые, папоротниковые, и эти белые листья на чёрном фоне ночи казались волшебным садом, застывшим в ожидании весны. Но внутри было тепло. И, кажется, даже старые камни улыбались — той улыбкой, которую не увидишь глазами, но чувствуешь изнутри, всем существом.

Я откинулась на спинку кресла, подтянула одеяло — то самое, лоскутное, что Хлопотунья сшила для Ольгерры, а она отдала мне, сказав: «Мне не нужно, я сплю одетой, а вам пригодится», — и закрыла глаза. Каминные угли тихо потрескивали, рассыпая красные искры. Где-то очень далеко, на самой границе слышимости, лес вздохнул — не угрожающе, а устало, как живое существо, укладывающееся спать после долгого дня.

Мы были дома. Все. И те, кто пришёл недавно, и те, кто был с самого начала. И даже те, кто ещё только должен был прийти — они уже чувствовались где-то на подходе, за многие вёрсты, но в этом уютном тепле казалось, что до них рукой подать.

Глава 7

Приглашение пришло на десятый день после того, как в усадьбе поселились домовушки. Утро выдалось морозным, но солнечным — воздух звенел от холода, снег искрился так, что глазам было больно, — и я сидела в общей комнате с кружкой травяного чая, придвинув кресло поближе к окну, чтобы поймать луч света, когда на границе барьера вспыхнул портал. Аккуратный, ровный, не тот дикий разрыв с рваными краями, что открывал лорд Вестон, а изящная калитка из света и теней — как дверь, приоткрытая в гостиную. Сияние было холодным, голубоватым, с золотыми прожилками по краям, и оно не дрожало, не пульсировало, а стояло ровно, как маяк.

Из него вышел молодой мужчина в ливрее императорского двора — строгий, подтянутый, с печатью на поясе (серебряный двуглавый орёл на цепочке из тёмного металла), в сапогах из чёрной кожи, ни одной снежинки на плечах — портал переносил аккуратно, без лишних неудобств. Он поклонился барьеру — низко, почтительно, но без подобострастия, — дождался, пока Ольгерра, вышедшая на крыльцо с самым невозмутимым видом, откроет проход, и приблизился к крыльцу, ступая по хрустящему снегу. Гонец был невысок, светловолос, с острым, птичьим лицом и спокойными серыми глазами, которые смотрели внимательно, но не нагло.

— Хозяйка, — он склонился в глубоком поклоне, коснувшись правой рукой груди, — его величество император Аларик Третий шлёт вам привет и просит принять это послание.

С печатью я справилась сама: золотое сияние, вырвавшееся из кончиков пальцев, нагрело сургуч так быстро, что он пошёл пузырями на глазах, и вскрыло его быстрее любого ножа, не повредив ни бумагу, ни шнур. Гонец не удивился, только уважительно склонил голову, заметив, как легко чужой силе поддалась императорская защита.

Послание было написано на плотной бумаге кремового цвета, с золотым тиснением по краям — мелкие листья аканфа по углам, — витиеватым, каллиграфическим почерком придворного писца, с таким количеством завитушек, что разбирать строки приходилось медленно, по слогам. Но суть была проста: через две седмицы во дворце состоится празднование тридцати пятилетия наследника престола, кронпринца Эдвина. Император просит Хозяйку Покинутых земель почтить торжество своим присутствием. Неофициально — для беседы и знакомства, без протокола, с почтением. Внизу стояла личная подпись императора — размашистая, с крупным росчерком, и маленькая печать: личный перстень с рубином.

— Передайте его величеству, что я принимаю приглашение, — сказала я, и гонец, поклонившись вторично — уже не так глубоко, но всё ещё почтительно, — исчез в портале, который схлопнулся за ним без звука, оставив только слабый запах озона и расплавленного металла.

Мы зашли в дом, расположились на кухне: кто на лавках, кто прислонившись к печи, кто просто стоял, облокотившись на стол. Эльза разлила свежий чай, и пар от кружек смешивался с морозным дыханием, ещё не успевшим выветриться из одежды.

И сразу же в комнате повисла тишина. Все смотрели на меня — гномы, нахмурив лбы, Альва с застывшей иголкой в руках, даже Тихоня, которая мыла посуду в углу, замерла у корыта с мокрой тряпкой.

— Во дворец, — протянул Астор, почесывая бороду медленным, задумчивым жестом. — Это серьёзно. Не шутка.

— Скорее, вежливость, — заметила Ольгерра, отставляя кружку и складывая пальцы домиком. — Император старый, опытный лис. Он хочет видеть Хозяйку своими глазами. Убедиться, что слухи не врут, что та, о которой шепчутся все маги и все лорды, действительно существует и действительно так сильна.

— И показать, что он с ней считается, — добавила Иррига, которая в делах дипломатии разбиралась лучше многих — голос у неё был спокойный, рассудительный. — Пригласить на семейный праздник — это жест. Не аудиенция в тронном зале с сухими протокольными фразами, а именно семейный ужин, танец, вино. Он не просто признаёт вас, он включает вас в ближний круг.

Я кивнула. Всё это я понимала и без пояснений, внутренним чутьём, которое с каждым днём становилось всё острее. Но одно дело — понимать, другое — ехать в столицу, в мир, где меня никогда не было, где я была никем, а теперь буду Хозяйкой. Золотое солнце под рёбрами пульсировало ровно, но чуть быстрее обычного — волнение, хотя я старалась его не показывать.

— Платье нужно, — сказала Эльза, нарушая затянувшееся молчание. Голос у неё был твёрдый, как всегда, когда речь заходила о деле. — Не в этом же тулупе перед императором являться. И не в старом платье, в котором вы в первый день пришли.

Иррига и Эрга переглянулись. Долго, с каким-то молчаливым, внутренним диалогом, одними бровями и едва заметными кивками. В их глазах загорелся профессиональный азарт — тот самый огонь, который вспыхивает у мастера, когда он чувствует, что сейчас создаст нечто особенное.

— Ткань у нас есть, — сказала старшая горгулья, аккуратно откладывая в сторону шитьё, которое держала в руках. — Та, что император прислал. Шёлк тёмно-синий, с серебряной нитью, мы берегли его для особого случая. Пришёл случай.

— Думаете, тот самый? — спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Тот самый, Хозяйка, — кивнула Иррига, и её янтарные глаза сузились в довольной, почти хищной улыбке.

И началось. Шитьё заняло четыре дня. Иррига и Эрга работали с утра до ночи, почти не отдыхая — только наскоро глотали горячий суп и снова брались за иглы. Кроили на большом столе в общей комнате, расстелив ткань во всю длину, сметывали грубыми белыми нитками, примеряли на меня по нескольку раз — то подол длинен, то рукав широк, то плечи сползают, — распарывали и начинали заново. Лина вертелась рядом, подавая нитки, иголки, булавки с серебряными головками, раскладывая их по цветам на маленьком подносе. Альва помогала с вышивкой — по подолу и рукавам должны были пойти серебристые лесные узоры, те самые, что она так любила: тонкие ветви с мелкими листьями, переплетённые с лесными колокольчиками и шишечками ольхи. Даже Тихоня, домовушка, внесла свою лепту: она выстирала и накрахмалила нижнюю сорочку из тонкого льна — сорочка стала жёсткой, гладкой, почти как картон, — чтобы платье легло идеально, ни одной складочки, ни одного залома.

Платье получилось необычным. Я замерла перед мутным зеркалом — старым, в потёках, с облупившейся амальгамой по краям, — не узнавая себя.

Тёмно-синий шёлк переливался в свете свечей глубокими, бархатными оттенками — то почти чёрный, то яркий, как ночное небо над морем. Серебряная нить мерцала, вышитая по вороту стоячим, аккуратным воротничком, по манжетам узкой каймой, по подолу широкой, плавной волной, уходящей вверх по бокам почти до талии. Листья, ветви, лесные колокольчики — те самые, что Альва рисовала на вышивках, теперь струились по ткани, словно живые, словно лес сам сплёл этот узор, а мы лишь перенесли его на шёлк. Платье было строгим, но нарядным, с длинными рукавами, сужающимися к запястью, и скромным вырезом, который прикрывала тонкая вставка из того же шёлка, но в три сложения. В нём чувствовалась сила. Не роскошь, не богатство, не придворное жеманство — а достоинство. Спокойное, уверенное, как у того, кто знает себе цену и не нуждается в чужих подтверждениях.

— Хозяйка, — тихо сказала Эрга, поправляя складку на плече дрожащими пальцами — она устала, но глаза её светились гордостью. — Вы прекрасны.

— Ты прекрасна, — поправил её голос из дверного проёма. Чуть хриплый, удивлённый.

Верн.

Я обернулась. В дверях стояли все жители усадьбы. Даже Хлопотунья прибежала из конюшни, на ходу вытирая руки о фартук, встала на цыпочки, чтобы лучше видеть. Лина смотрела на меня с таким восхищением, будто я была королевой — нет, не королевой, чем-то большим: сказкой, ожившей у неё на глазах.

Я посмотрела в зеркало ещё раз. Там стояла женщина в тёмно-синем шёлке, с серебряной вышивкой, с прямой спиной и спокойным взглядом. Свет свечей переливался в её глазах — в моих глазах, — и в них не было страха. Только ожидание. Только готовность.

— Что ж, — сказала я, поворачиваясь к ним всем. В зеркале за моей спиной отражалась тёмно-синяя ткань, мерцающая серебром, и моё собственное лицо, которое выглядело спокойнее, чем я себя чувствовала. — Похоже, в столицу я еду. И еду не с пустыми руками.

— Теперь точно император удивится, — сказал Верн, и Альва пихнула его локтем в бок — не сильно, так, для порядку, — но сама улыбалась, прикусив губу, чтобы не рассмеяться вслух.

— Дорога займёт полдня, — задумчиво произнесла Ольгерра, отходя от дверного косяка и проходя в комнату. В её голосе слышалась спокойная, профессиональная расчётливость — как у картографа, прокладывающего маршрут. — Порталом, конечно, быстрее — меньше часа, — но вас должны встречать с почётом. Не как срочный курьер, а как гостья. Лорд Вестон прислал уточнение с вечерним гонцом — император вышлет экипаж к границе Покинутых земель, к старому тракту, где кончается ваша власть и начинается его. Дальше — придворный церемониал, но без излишеств. Император обещал: никаких коленопреклонений.

— Я поеду одна? — спросила я, хотя ответ знала почти наверняка.

— Нет, — почти хором ответили несколько голосов. Астор, Ольгерра, Иррига, даже Тихоня из своего угла.

— Я с вами, — сказала Ольгерра. — На всякий случай. Вампирша при дворе — не редкость, многие лорды содержат таких советников. Меня не тронут, но я буду рядом.

— И я, — добавила Иррига, выступая вперёд из полутьмы. — Как телохранитель. Горгулья в человеческом облике никого не удивит — воины из нашего народа иногда служат в императорской гвардии. Я буду тихой, молчаливой и незаметной.

Я хотела возразить — сказать, что справлюсь сама, что не стоит никого подвергать риску, — но поняла, что спорить бесполезно. Да и сама чувствовала, глубоко внутри, под золотым солнечным пульсом, что одной ехать в незнакомый город, пусть и с благими намерениями, будет тяжело. Слишком много неизвестных. Слишком много глаз.

— Тогда собираемся, — сказала я, снимая платье, чтобы не измялось до утра. Эрга подхватила ткань бережно, как младенца, и унесла в кладовку, где платье повесили на деревянные плечи, укрыв простынёй.

Последний вечер перед отъездом мы сидели в общей комнате. Все, как всегда — гномы у печи, Альва с Верном на лавке, Эльза у стола, Мартен с Ирригой плечом к плечу, Лина на полу с вышиванием, — но было в этом вечере что-то особенное. Трепетное, щемящее, как перед дальней дорогой, когда дом вдруг становится дороже обычного. Тихоня испекла пирог с ягодами — с брусникой и клюквой, сладкий, с хрустящей корочкой, которая таяла на языке. Эльза заварила самый лучший чай — не тот повседневный, из сушёных трав, а настоящий, императорский, из зелёного листа, припасённый на особый случай. Гномы говорили тосты — один за другим, поднимая кружки: «За Хозяйку!», «За удачу!», «Чтобы вернулась!». Лина подарила вышитый платок — свой, первый серьёзный труд, над которым она корпела три вечера при свече, высунув от усердия кончик языка: лесные колокольчики по краю синими и белыми нитками, а в центре — буква «А», которую она выводила с особым старанием, перекрещивая стежки по несколько раз, пока не получилось ровно.

— Чтобы помнили, откуда вы, — сказала она, краснея до корней светлых волос, и протянула платок дрожащими руками.

Я прижала платок к груди и пообещала хранить его всегда. Лина шмыгнула носом, уткнулась в плечо матери, и Эльза, суровая Эльза, погладила её по голове своей широкой, шершавой ладонью.

Ночью не спалось. Я стояла у окна в своей комнате, накинув на плечи старый тёплый платок. Снег за стеклом искрился в лунном свете — луна была почти полной, круглая, жёлтая, похожая на медный таз. Лес тянулся к горизонту чёрной, зубчатой стеной, и где-то там, за ним, за несколькими хребтами, за замёрзшими реками, ждала столица. Дворец. Император. Тысячи незнакомых лиц, сотни невыученных правил, десятки ловушек, расставленных нежитью и людьми. Другая жизнь.

— Боитесь? — раздался голос Ольгерры от двери. Я не слышала, как она вошла — как всегда, бесшумно, как тень. Она стояла, кутаясь в шаль — ту самую, тёплую, с длинной бахромой, — и смотрела на меня своими янтарными глазами, которые в темноте светились слабым, внутренним огнём.

— Немного, — призналась я, не оборачиваясь. — Не за себя. За всех. Там всё по-другому. Другие люди, другие правила. Там не рубят топором и не стреляют из лука — там говорят улыбками и кинжалами под плащом.

— По-другому, — согласилась она, подходя ближе и останавливаясь рядом, плечом к плечу. — Но вы — Хозяйка. Не на словах, не по титулу. Вы выжили здесь, в Покинутых землях, куда ни один император не рискнул бы сунуться. Собрали под своим крылом изгоев, прогнали тьму, отстроили дом. Дворцовые интриги вас не сломят.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я их знаю, — усмехнулась вампирша, и в её усмешке было что-то древнее, усталое и мудрое. — Я провела при дворе триста лет. Видела взлёты и падения, казни и милости, любовь и предательство. И потому что видела, как вы встречали нежить у барьера в ту ночь, когда ветер выл, как раненый зверь. Там было страшнее. Поверьте мне.

Я улыбнулась. Она была права. В Покинутых землях каждый день — битва, пусть не с мечом в руке, а с холодом, голодом, отчаянием. И я выстояла. Мы все выстояли.

— Спасибо, Ольгерра.

— Спите, Хозяйка. Завтра трудный день. Экипаж будет ждать на рассвете — лорд Вестон прислал уточнение, что императорский выезд уже выехал из столицы. Не подведите нас. И себя.

Я легла, укрылась одеялом, которое Тихоня выбила сегодня на снегу, отчего оно пахло морозом и чистотой. Но долго ещё смотрела на потолок, слушая, как в доме тихо посапывают гномы — Астор храпел, Ситор свистел носом, — воркует во сне Хлопотунья, устроившись на сеновале в тёплой конюшне, и шепчет что-то Тихоня, перебирая посуду, — домовушка не ложилась спать, пока всё не было вымыто и расставлено по своим местам.

Завтра — дорога. Новая дорога, новые люди, новый мир за пределами барьера. А сегодня — последняя ночь дома. Последняя ночь, когда можно слышать, как скрипят старые половицы, как потрескивают в печи дрова, как за окнами перешёптывается лес.

Я закрыла глаза и постаралась запомнить всё: тепло одеяла, запах дыма и хлеба, тихий голос Тихони за стеной. Всё это останется здесь, когда я уеду. И будет ждать моего возвращения.

Глава 8

Утро отъезда выдалось ясным и морозным. Солнце только поднималось из-за леса — огромное, багровое, похожее на раскалённый диск, — окрашивая снег в розоватые, лиловые, золотистые тона, когда мы собрались у крыльца. Дыхание вырывалось изо рта густыми облачками пара, снег под ногами скрипел громко, сочно, как под лыжами. Я стояла у порога, всё ещё не веря, что это происходит. В новом тёмно-синем платье из тяжёлого шёлка, которое переливалось на солнце живыми, глубокими оттенками, поверх — тяжёлый дорожный плащ на меху, тёмно-серый, почти чёрный, подбитый изнутри овчиной — тот самый, что сшила Иррига по просьбе Эльзы «на случай самых суровых дорог». Плащ был длинным, до пят, с большим капюшоном, отороченным пушистым мехом, и тяжело лежал на плечах, согревая даже на таком лютом морозе.

Ольгерра стояла рядом — в своём тёмном, строгом одеянии, которое она надевала только когда хотела выглядеть внушительно: чёрное, глухое, до щиколотки, с высоким воротом, подбитое чем-то тёплым, но таким тонким, что не утяжеляло фигуру. За плечами у неё висел небольшой узелок из тёмной кожи — на первый взгляд маленький, но, судя по тому, как она его затягивала, вместительный. В узелке были документы, немного денег, смена белья и маленькая, ржавая железная фляга — с чем-то, о чём я предпочитала не спрашивать. Иррига замыкала шествие — в походной одежде из плотной тёмно-зелёной шерсти, короткой куртке, подбитой мехом, и высоких сапогах с широкими голенищами. Сбоку, на широком поясе, висел короткий меч в простых кожаных ножнах — не парадный, а самый настоящий, боевой, с потёртой рукоятью и царапинами на гарде. За голенищем правого сапога торчала рукоять небольшого топорика — удобного, чтобы метнуть или раскроить череп в ближнем бою.

— Экипаж императора ждёт на границе, — сказала Ольгерра, оглядывая небо — чистое, безоблачное, бледно-голубое, с редкими блёстками ещё не погасших звёзд на западе. — Путь неблизкий. Через лес — полдня, если обычным шагом, по сугробам — и вовсе день. Но я предлагаю другой способ.

Она улыбнулась той своей загадочной улыбкой, от которой у меня по спине бежали мурашки: уголки губ чуть приподняты, глаза полуприкрыты, в зрачках — мерцание, как у кошки, засмотревшейся на огонь.

— Какой? — спросила я, подхватывая подол плаща, чтобы не замочить в снегу.

— Снежная тропа. Старая вампирская магия, из тех, что помнят только древние. Зимой, когда земля скована морозом, когда первый снег выпал и улёгся, когда луна в полной силе, мы можем создавать дороги там, где их нет. Идти по ним быстро, почти лететь — быстрее любой лошади, быстрее ветра. Никто из смертных этому не обучен, но я могу взять вас с собой. Если вы согласны.

— Это опасно? — спросила Иррига, положив руку на рукоять меча. Её голос был спокоен, но я заметила, как напряглись её плечи — профессиональная привычка проверять угрозу, даже когда её, кажется, нет.

— Не для нас. Для тех, кто попытается помешать, — да. — Ольгерра усмехнулась, показав кончики клыков. — Но в лесу сейчас тихо. Тьма отступила, я не чую её следов ближе чем на день пути. А местные духи знают, что мы под защитой Хозяйки. Они не тронут.

Я кивнула. Довериться Ольгерре было легко: она никогда не подводила, не ошибалась, не рисковала без нужды. Если она предлагала этот путь, значит, он был безопасен.

— Что нужно делать?

— Просто идти рядом со мной. Смотреть под ноги. И не бояться. Страх — он тяжёлый, он замедляет. Доверьтесь мне, и тропа понесёт вас сама.

Ольгерра вышла вперёд, к воротам, и подняла руки. Широко, как крылья, ладонями вверх. В воздухе вокруг неё заклубился холодный пар — не тот, что от дыхания, а густой, плотный, какой бывает над прорубью в сильный мороз, — а снег под ногами начал светиться бледным голубоватым светом. Сначала слабо, едва заметно, потом ярче, так что тени от частокола стали длиннее и резче. Она прошептала что-то на своём, вампирском языке — шипящие, гортанные звуки, похожие на треск льда и шёпот метели, — и перед нами, прямо по сугробам, пролегла ровная, гладкая полоса. Шириной в две ступни, уходящая в лес, в чащу, между стволами сосен. Полоса была похожа на лёд — блестящая, голубоватая, прозрачная, — но не скользкая: я осторожно коснулась её носком сапога и почувствовала упругое, пружинящее сопротивление, как у резины.

— Ступайте, — сказала она, шагнув первой, и мы шагнули следом.

Ноги сами заскользили вперёд, быстрее, чем я ожидала. Быстрее бега. Вокруг мелькали деревья — стволы, ветки, кусты, — сливаясь в сплошную серо-бурую стену. Снег взметался из-под подошв, но ветра мы не чувствовали — Ольгерра создала вокруг нас невидимый купол, прозрачный, как стекло, защищающий от холода и встречного потока. Внутри было тихо, тепло, почти уютно, и только по краям зрения иногда вспыхивали голубые искры — там, где магия касалась сугробов и наста.

Лес проплывал мимо, как во сне. Я видела знакомые места — старый дуб, у которого Верн прятался прошлой осенью, когда выслеживал шартака (могучий, раскидистый, с дуплом, похожим на чёрный глаз), поляну, где я во сне встречала мохнатого стража (сейчас она была пуста, только следы заячьих лап пересекали её по диагонали), овраг, где тени прятались от лунного света, прижимаясь к склонам, как испуганные звери. Но сейчас в лесу было тихо и спокойно. Даже птицы молчали — то ли попрятались от холода, то ли чувствовали нашу магию и не решались подать голос. Даже нежить, казалось, затаилась где-то глубоко в норах, чувствуя нашу силу, нашу скорость, нашу готовность.

Иррига шла позади, не отставая. Её рука лежала на рукояти меча — не сжимала, а именно лежала, готовая в любой момент сжаться, — но лицо было спокойным, почти расслабленным. Горгулья доверяла вампирше — это было видно по тому, как ровно она дышала, как не оглядывалась по сторонам, как не пыталась контролировать каждый шорох.

— Скоро? — спросила я, стараясь перекричать шум ветра, который, впрочем, не достигал нас — скорее, по инерции, потому что привыкла кричать в дороге.

— Полчаса, — ответила Ольгерра, не оборачиваясь. Её голос звучал ровно, без напряжения. — Дорога хорошая, силы у меня есть. Этой тропы хватит до самой границы.

Мы прошли мимо старой лесопилки — почерневшие брёвна, занесённые снегом, торчат, как рёбра скелета; тишина, только снегирь на ветке проводил нас любопытным взглядом. Мимо замёрзшего ручья — лёд на нём был синий, толстый, с пузырьками воздуха, вмёрзшими в глубину. Мимо поваленных деревьев, которые ещё осенью перегораживали тропу — теперь они лежали глубоко внизу, под слоем снега, и снежная тропа перепрыгивала через них, как мост через пропасть. Снежная тропа не обращала внимания на преграды — она стелилась поверх сугробов, перепрыгивала через буреломы, огибала скалы и валуны. Она была живой, гибкой, умной — Ольгерра управляла ею одной мыслью, одним движением пальцев, и тропа подчинялась.

А потом лес кончился. Не сразу — сначала деревья стали реже, ниже, между стволами показался просвет, залитый утренним солнцем, потом потянулись поляны, заросшие молодым осинником — тонкие, дрожащие ветки, покрытые инеем, похожие на серебряные нити, — потом открытое пространство, на котором ветер гулял свободно, не встречая преград, сдувая позёмку с места на место, рисуя на снегу полосатый, волнистый узор. Мы вылетели на опушку, прошли ещё немного — снежная тропа замедлилась, сбавляя ход, как лошадь, которую натягивают за поводья, — и остановились, потому что дорога, по которой мы шли, оборвалась у невидимой черты. Ровной, как лезвие ножа, проходящей между двумя мирами: Покинутыми землями и Империей.

Мы вышли на открытое пространство — огромное заснеженное поле, белое, слепящее, без единой морщинки, за которым вдали, на горизонте, темнели сторожевые башни границы. Каменные, квадратные, с узкими бойницами и флагами на высоких шестах, полощущимися на ветру тёмно-синими полотнищами с золотым двуглавым орлом. И там, у самой черты, где кончались Покинутые земли — там, где снег был чуть чище, воздух чуть холоднее, а магия леса уже не доставала — и начиналась империя, нас ждал экипаж.

Он был чёрным, лакированным, отполированным до зеркального блеска, с золотыми гербами на дверцах: орёл с расправленными крыльями, сжимающий в лапах скипетр и державу, под ним — лента с девизом, выбитым мелкими буквами. Четверка белых лошадей, запряженных цугом — крупные, холеные, с волнистыми гривами и крутыми шеями, — нетерпеливо перебирала копытами, взбивая снег в мелкую ледяную пыль, из ноздрей вырывался пар, сбруя позвякивала серебряными бляшками. Возница в ливрее сидел на козлах — высокий, сутулый, с лицом, скрытым низко надвинутым капюшоном, руки в кожаных перчатках сжимали вожжи. А рядом с экипажем застыли два всадника в парадной форме: синие мундиры с золотым шитьём, высокие сапоги до колен, на боку — палаши в ножнах с кистями. Почётный эскорт, два молодых офицера, один — с аккуратной русой бородкой, другой — гладко выбритый.

Ольгерра остановилась, и тропа под ногами с тихим, стеклянным звоном растаяла, превратившись в обычный снег — глубокий, рыхлый, холодный. Синее свечение погасло, купол исчез, и ветер ударил в лицо, морозный, резкий, пахнущий соломой и лошадиным потом.

— Пришли, — сказала она, и я заметила, как устало блестят её глаза — не тускло, а напряжённо, словно после долгой бессонницы. — Поддерживать такую магию долго — тяжело. Даже для меня. Но мы справились. Дорога чистая, без помех.

Я положила руку ей на плечо — на твёрдое, холодное плечо, обтянутое чёрной тканью, — и сказала:

— Спасибо, Ольгерра. Без тебя мы бы шли до вечера.

— Не стоит, Хозяйка. — Она чуть склонила голову, но плечо не убрала. — Это моя работа. И долг перед теми, кто приютил меня, когда другие гнали прочь.

Нас уже заметили. Всадники подъехали ближе — лошади шли боком, осторожно, пританцовывая на морозе, — спешились прямо в сугроб, придерживая палаши, чтобы не звенели, и поклонились. Низко, по-военному, с достоинством, но без униженности.

— Хозяйка, — произнёс старший, офицер с аккуратной бородкой и золотыми погонами, на которых блестели мелкие звёздочки. — Его величество император Аларик Третий прислал нас для сопровождения вас в столицу, в императорский дворец. Прошу в экипаж. Нам предстоит путь около двух часов — лошади свежи, дорога накатана.

Я оглянулась на лес. Чёрный, насторожённый, но уже не враждебный — там, на опушке, мне почудилось какое-то движение, будто кто-то стоял между стволами и смотрел вслед. Светлое пятно на тёмном фоне — или просто снег блеснул? Где-то там остались наши — гномы, эльфийки, оборотни, горгульи, домовушки. Моя семья. Те, кто ждал моего возвращения. Кто верил в меня.

— Едем, — сказала я, отводя взгляд, и ступила на подножку экипажа.

Внутри было тепло и мягко. Сиденья обиты бордовым бархатом — глубоким, тёмным, с мелким растительным узором, — в ногах — горячие кирпичи, завёрнутые в сукно, так что тепло поднималось ровно и не обжигало. Занавески на окнах были задёрнуты, но я чуть отодвинула край — посмотреть на проплывающий мимо мир. Ольгерра и Иррига устроились напротив: вампирша откинулась на спинку, прикрыла глаза, видимо, восстанавливая силы после магии, горгулья сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела в окно внимательно, отмечая каждую деталь, каждое дерево, каждый поворот дороги. Экипаж, мягко качнувшись, тронулся — сначала медленно, лошади брали рысью, потом быстрее, и вот уже за окнами замелькали поля, перелески, редкие деревни с крепкими заснеженными избами и дымком из труб.

Империя. Другой мир. Чужой, но теперь — не вражеский. Здесь были свои законы, свои порядки, своя магия. Но здесь же жили люди, которые тоже боялись тьмы, которые тоже хотели тепла и покоя.

Я смотрела на убегающую за спину дорогу — белую ленту, теряющуюся вдали, между холмами, — и думала о том, что ждёт впереди. Император, старый и мудрый, видавший взлёты и падения империи. Наследник, кронпринц Эдвин, которому исполняется тридцать пять. Придворные — гибкие, как тростинки, с тысячей лиц и ни одним настоящим. Беседы, которые могут изменить судьбу Покинутых земель. Договорённости, от которых зависят жизни моих людей.

Страха не было. Странно, но не было. Только внутренняя собранность: золотое солнце под рёбрами пульсировало ровно, спокойно, уверенно. Было любопытство — как там? Какие они, люди империи? Встретят ли с распростёртыми объятиями или с холодной вежливостью, за которой прячут страх и недоверие? И была твёрдая уверенность, что я справлюсь. Я уже справлялась с худшим — с тьмой, с холодом, с одиночеством. С этим справлюсь тоже.

— Хозяйка, — тихо сказала Иррига, и я заметила, как её пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались. — Вы волнуетесь?

— Немного, — призналась я, отворачиваясь от окна. — Первый раз в гостях у императора. Всё-таки событие.

— Не стоит. — Её голос был спокойным, как поверхность замёрзшего озера. — Вы — Хозяйка. Не титул, не должность, а суть. А они — просто люди. Даже император. Он тоже ест, пьёт, спит, боится, надеется. И у него у самого, быть может, не так много поводов для радости, как кажется.

Я улыбнулась. Она была права. Император оставался человеком — уставшим, стареющим, может быть, одиноким, несмотря на всю свою власть. Он пригласил меня не из пустого любопытства — ему что-то было нужно. И у нас был шанс договориться.

Экипаж летел по зимней дороге — полозья скрипели, лошади дружно тянули постромки, возница покрикивал что-то, понукая их на подъёмах, — увозя нас навстречу новой главе. Солнце поднялось выше, светило в окно, заливая салон золотистым, тёплым светом, и даже холод, пробивавшийся сквозь щели в дверцах, казался не таким суровым. А за спиной оставался лес — мой лес, тёмный и таинственный, живой и дышащий, лес, который ждал моего возвращения. Я чувствовала это — не сердцем, не умом, а тем древним, золотым чутьём, которое проснулось во мне в Покинутых землях и теперь росло, крепло, становилось частью меня. Он ждал. И я вернусь — с ответами, с помощью, с новыми силами. А пока — вперёд. В столицу. Во дворец. В новую жизнь.

Глава 9

Дорога до столицы заняла около двух часов.*Экипаж мягко катился по заснеженным полям империи — полозья скользили почти беззвучно, лошади шли ровной, накатанной рысью, и я смотрела в окно на чужой, непривычный мир. Здесь не было Покинутых земель с их вечной угрозой, с барьером, гудевшим по ночам, с тенями, копящимися на опушке. Здесь не было леса, настороженно следящего за каждым шагом, не было древних духов, пристально глядящих из-за стволов. Здесь жили люди — спокойно, размеренно, занимаясь своими делами, торгуя на рынках, пася скот, радуясь солнцу. Они не знали, что такое тьма на опушке, и, наверное, это было счастьем.

Ольгерра дремала, прислонившись к бархатной обивке — её лицо, бледное, с резкими скулами, в полумраке салона казалось выточенным из слоновой кости; веки её были сомкнуты, но я знала, что она не спит, а лишь отдыхает, приглушив чувства. Иррига сидела с прямой спиной — ни на секунду не расслабляясь, — положив руку на рукоять меча, и время от времени бросала короткие взгляды в окно, оценивая местность, запоминая повороты, прикидывая, сколько времени займёт обратный путь. Я чувствовала их присутствие — оно успокаивало. Тёплое, надёжное, как старый плед в холодную ночь.

— Скоро, — сказала Иррига, когда вдали, на горизонте, за белыми полями, показались стены столицы — сначала тонкая серая полоска, потом всё выше, выше, с башнями и зубцами, уходящими в бледное зимнее небо.

Столица называлась Эрандор. Я читала о ней в книгах, найденных в мезонине — старых, пыльных, с выцветшими картами и гравюрами, — но видела впервые. Высокие каменные стены, сложенные из тёмно-серого гранита, местами покрытого мхом и лишайником, простояли здесь, наверное, несколько столетий. Башни с флагами — полотнища бились на ветру, и на каждом был вышит золотой двуглавый орёл. Мощеные улицы, по которым сновали люди в богатых одеждах — меха, бархат, шёлк, — экипажи, похожие на наш, но поменьше, лавки с пряниками и горячим сбитнем, дымящимся в медных чанах. Нас пропускали без задержек — стражники у ворот вскидывали алебарды, кланялись, и даже не спрашивали документов: императорский экипаж узнавали издалека по гербам и цветам.

Дворец оказался ещё великолепнее, чем я представляла. Белый камень, отполированный временем, с тонкой резьбой по карнизам, золотые шпили, уходящие в самое небо, огромные окна — такие высокие, что в них могла бы въехать карета, — отражающие закатное солнце, которое уже начинало клониться к горизонту, окрашивая стекла в оранжево-розовые тона. Мы въехали во внутренний двор, вымощенный ровными каменными плитами, посыпанный песком, чтобы не скользили лошади, и тут же к нам подбежали слуги — в тёмно-синих ливреях с золотыми галунами, — открыли дверцу, подали руки в белых перчатках, помогли выйти.

Я ступила на мраморные плиты — они были холодными даже сквозь подошву сапог, — поправила плащ, откинула капюшон и огляделась, стараясь не показывать волнения. Высокие арки въездных ворот, мраморные статуи по бокам — какие-то императоры в латах, с мечами, с державами, — застывшие в вечном молчании. Слуги замерли в почтительных позах, дожидаясь, пока я сделаю первый шаг.

— Хозяйка Покинутых земель! — провозгласил церемониймейстер — пожилой, сутулый мужчина в длинной алой мантии, с жезлом в руке, — и его голос, тренированный и зычный, разнёсся под сводами, отражаясь от каменных стен. — Её величество император ожидает вас!

Нас провели через анфиладу залов — один за другим, словно шкатулка открывала свои отделения. Высокие, светлые, с огромными, в полстены, хрустальными люстрами, которые переливались тысячами граней, рассыпая по стенам радужные зайчики, с картинами на стенах — полотна в массивных золочёных рамах, изображающие битвы, охоты, коронации, — с мраморными каминами, в которых горели дрова, наполняя залы треском и запахом смолы. Я старалась не вертеть головой, чтобы не выглядеть провинциалкой, но краем глаза замечала роскошь, которая здесь была обыденностью, воздухом, которым дышали, водой, которую пили.

Приёмный зал дворца оказался ещё величественнее. Мраморные полы, отполированные до зеркального блеска руками бесчисленных слуг, отражали наше отражённое шествие — три фигуры в тёмных одеждах, медленно скользящие по белым плитам. Высокие колонны из белого камня с капителями из резного мрамора уходили вверх, к расписному потолку, где древние боги — бородатые, в развевающихся одеждах, с молниями и трезубцами — взирали на смертных с высоты облаков, нарисованные с такой искусностью, что казалось, они сейчас заговорят. Тяжёлые портьеры из бархата цвета бордо, расшитые золотой нитью, обрамляли огромные окна — от пола до потолка, — сквозь которые лился холодный зимний свет, смешиваясь с тёплым мерцанием сотен свечей в хрустальных люстрах, свисавших с потолка на длинных, витых цепях.

Я шла медленно, стараясь держать спину прямо, как учила меня когда-то мать на редких семейных торжествах — давно, в другой жизни, которая теперь казалась сном. Руки не дрожали, дыхание было ровным. В новом платье из тёмно-синего шёлка, с серебряной вышивкой, струящейся по подолу мягкой, переливчатой волной, я чувствовала себя не чужой — но и не своей. Будто надела костюм на маскарад. Взгляды придворных — сотни глаз, изучающих, оценивающих, шепчущихся за спиной, — скользили по мне со всех сторон: дамы в пышных юбках с веерами в руках, кавалеры в расшитых мундирах с орденскими лентами на груди, все — напряжённые, любопытные, как собаки, взявшие след. Но я не отводила взгляда. Смотрела прямо перед собой, на трон, на императора. Пусть смотрят. Мне нечего стыдиться.

За моей спиной, на почтительном расстоянии — ровно в трёх шагах, как учила тактике Иррига, — шли Ольгерра и Иррига. Вампирша в своём строгом тёмном платье выглядела так, будто всю жизнь только и делала, что посещала императорские дворцы — ни тени волнения, ни капли любопытства, только спокойное, чуть скучающее выражение лица, какое бывает у тех, кто видел слишком много, чтобы чему-то удивляться. Иррига, в походной одежде из тёмно-зелёной шерсти, с коротким мечом на поясе, казалась среди этой роскоши диковинной птицей, залетевшей в клетку к канарейкам. Но держалась с достоинством настоящего воина — плечи развёрнуты, подбородок приподнят, взгляд спокойный, холодный, оценивающий зал так, будто прикидывала, сколько шагов до каждого выхода и где лучше устроить оборону.

Император стоял на возвышении — не сидел на троне, а именно стоял, что было неожиданно и немного расслабляло, — и я могла рассмотреть его вблизи. Аларик Третий оказался мужчиной лет шестидесяти, с густыми, совершенно седыми волосами, зачёсанными назад, открывавшими высокий, чуть морщинистый лоб. Глубокие морщины у глаз — следы долгих лет правления, бессонных ночей, тяжёлых решений. Но глаза его были молодыми — пронзительными, ярко-голубыми, с острым, цепким взглядом, который, казалось, видел насквозь, оценивал, взвешивал, не упуская ни единой мелочи. Мундир тёмно-синего цвета, расшитый золотым дубовым листом по вороту и обшлагам, сидел на нём безупречно — ни морщинки, ни складки, — а на груди поблескивала звезда какого-то ордена: серебряная, многолучевая, с крупным рубином в центре.

Рядом с ним, чуть позади и слева, стоял наследник — кронпринц Эдвин. Он был моложе, лет тридцати пяти, как и говорилось в приглашении, с мягкими, почти девичьими чертами лица: тонкий нос, пухлые губы, высокие скулы. И печальные глаза — тёмно-карие, почти чёрные, унаследованные, видимо, от матери, о которой в книгах писали как о великой красавице, рано ушедшей из жизни. Светлый камзол цвета слоновой кости, кружевные манжеты, падающие на кисти рук, тёмные волосы, вьющиеся и спадающие на лоб, — он не походил на воина, скорее на учёного или поэта, на того, кто проводит дни в библиотеках и обсерваториях, слушая тишину. Но в его взгляде, когда он смотрел на меня — спокойно, чуть задумчиво, без обычной для наследников надменности, — чувствовалась тихая, внутренняя сила. Не агрессивная, не демонстративная, а глубокая, как корни старого дуба.

Лорд Вестон стоял по правую руку от императора — на ступеньку ниже, как подобает подданному, но ближе всех. Я узнала его сразу: та же прямая осанка, тот же внимательный взгляд серых глаз, та же аккуратно подстриженная бородка, что и при первой встрече в усадьбе. На нём был парадный мундир тёмно-зелёного цвета — цвета лесной стражи, — с лентой через плечо: широкой, муаровой, тёмно-синей, с серебряной пряжкой на груди. Он едва заметно улыбнулся — чуть приподнял уголки губ — когда наши взгляды встретились. В этой улыбке было облегчение: «Вы пришли», и гордость: «Я не ошибся», и что-то ещё, почти отеческое: «Держитесь, вы справитесь». Я ответила лёгким кивком — настолько незаметным, что его могли увидеть только те, кто специально ждал. И лорд Вестон увидел.

Когда я остановилась на положенном расстоянии — примерно в пяти шагах от нижней ступени тронного возвышения, там, где мраморные плиты переходили в парчовую дорожку с золотой каймой, — император шагнул вперёд, нарушая все мыслимые правила протокола, и по залу прокатился вздох: сотни придворных в едином порыве выдохнули, кто-то даже приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть. Никто не ожидал, что он встретит меня так близко — не с трона, не с высоты своего величия, а спустившись, встав со мной наравне.

— Хозяйка Покинутых земель, — произнёс он, и голос его, низкий, с хрипотцой, натренированный годами приказов и речей, разнёсся под сводами, отражаясь от колонн и люстр многократным, торжественным эхом. — Добро пожаловать в Эрандор.

Я склонила голову — не в глубоком поклоне, не приседая и не опуская глаз, но с должным почтением, кивком, который означал: я уважаю твой сан, но не боюсь тебя. Волосы скользнули вперёд, прикрыв щёки, и я мягко вернула их на место, поднимая голову.

— Благодарю за приглашение, ваше величество. Для меня честь быть здесь.

Он протянул руку — широкую ладонь с коротко остриженными ногтями, с мозолью на указательном пальце (от пера? от меча?), — и я вложила свою ладонь в его, чувствуя сухое, тёплое пожатие. Пожатие было крепким, но не грубым, уверенным, но не давящим — как у человека, которому не нужно ничего доказывать. И я почувствовала, как он изучает мою руку: не мозолистая ли, не дрожит ли, не слишком ли мягка, не слишком ли слаба. Она не дрожала. Мозоли были — несколько старых, от метлы и топора, от иглы и серпа. Пусть видит.

— Я слышал о вас, — продолжал император, не отпуская моей руки, и его голос стал тише, почти доверительным, хотя весь зал ловил каждое слово. — О том, как вы собираете изгоев под своё крыло — тех, кого выгнали, забыли, кому некуда идти. О том, как тьма отступает перед вами, как нежить обходит вашу усадьбу стороной. О том, что вы — та самая Хозяйка из древних легенд, о которой шептались травники и лесные знахари. Лорд Вестон рассказывал мне многое, но я хотел увидеть своими глазами.

— Надеюсь, я не разочаровала, ваше величество, — ответила я, и в моём голосе не было кокетства, только спокойная правда.

Он усмехнулся — коротко, но искренне, уголками губ, и морщины вокруг глаз стали глубже, потеплели.

— Нет. Вы не похожи на ту, которую я ожидал увидеть. В моём воображении Хозяйка Покинутых земель была либо дряхлой старухой с клюкой, либо юной девой с магическим кристаллом во лбу. Но это даже лучше. Так интереснее.

Мы стояли так несколько мгновений — рука в руке, глаза в глаза, — и я чувствовала на себе взгляды сотен придворных. Дамы прикрывали улыбки веерами, кавалеры перешёптывались, приподняв брови. Кто-то одобрительно кивал, кто-то хмурился, недовольный тем, что чужачке оказывают столько внимания. Наконец император отпустил мою руку — мягко, не спеша, — и жестом пригласил следовать за ним.

— Прошу к столу. За ужином и поговорим. Неофициально, по-семейному. Протокол подождёт.

Банкетный зал был ещё роскошнее приёмного. Длинный стол, накрытый на полсотни персон, покрытый белоснежной скатертью с золотой вышивкой по краю — виноградные листья и гроздья, вытканные нитью, — ломился от яств. Серебряные блюда с запечёнными фазанами, уложенными на подушку из жареных яблок и чернослива, золотистые караваны, от которых поднимался пар, хрустальные вазы с фруктами — виноград, персики, какие-то огромные оранжевые шары, которых я никогда не видела, наверное, привезённые из южных провинций. Свечи в огромных канделябрах — по три рожка, по пять, по семь, — отражались в полированном серебре сотнями маленьких огоньков, и свет дрожал, переливался, создавая уютное, почти домашнее настроение, несмотря на пышность и величие.

Нас усадили рядом с императором — я по правую руку от него, на месте главной гостьи, наследник — по левую, на месте сына и первого советника. Кресла были высокими, с резными спинками, обитыми бархатом. За моей спиной, на расстоянии вытянутой руки, стояли свободные стулья — туда бесшумно скользнули Ольгерра и Иррига. Вампирша поправила складки платья, взяла бокал, но пить не стала — только пригубила, для вида. Иррига села с прямой спиной, положив руки на колени, и её меч, пристроенный у ноги, был наклонён так, чтобы можно было выхватить за секунду.

— Хозяйка, — начал император, поднимая бокал с золотистым вином — искристым, пузырчатым, похожим на жидкое солнце. — За наше знакомство и за будущий мир между нашими землями. Пусть Покинутые земли снова станут частью империи — не по карте, а по духу.

Я подняла свой бокал — тяжёлый хрусталь с алмазной гранью, в котором тёмно-рубиновый напиток, сладкий, с горчинкой и терпким запахом вишни, переливался в свете свечей как драгоценный камень.

— За мир, ваше величество, — сказала я, и мы выпили.

Вино оказалось крепким — обожгло горло, разлилось теплом по груди, но я не кашлянула, не поморщилась, лишь прикрыла глаза на секунду.

Придворные, следящие за каждым нашим движением, зашевелились, заговорили, и шум голосов наполнил зал — как тысячи насекомых, внезапно проснувшихся после тишины. Лязгнули приборы, звякнули бокалы, слуги в белых перчатках бесшумно разносили блюда, подливали вино, меняли тарелки. Император подал знак, и музыка заиграла — тихая, струнная, не мешающая разговору, но создающая приятный фон.

За ужином император расспрашивал меня о Покинутых землях. Как мы выживаем? Чем питаемся? Как справляемся с холодом и нежитью? Откуда берём припасы? Я отвечала коротко, не вдаваясь в лишние детали, но и не уклоняясь от ответов. Рассказала про огород, про охоту, про помощь императорского обоза. Про домовушек, про гномов, про то, как мы пережили первую метель, когда стены дрожали, а барьер гудел, как раненый зверь. Он слушал внимательно — не перебивал, не торопил, иногда задавал уточняющие вопросы, и я чувствовала, что за этим любопытством стоит не просто праздный интерес или светская вежливость. Он действительно хотел понять, что происходит на границе его империи. Какой ценой там выживают. И что может сделать империя, чтобы помочь.

— А правда, что лес слушается вас? — спросил он, когда мы перешли к десерту.

Слуги внесли засахаренные фрукты, разложенные на огромном золотом блюде: цукаты из тыквы, засахаренные яблоки, марципановые фигурки, обсыпанные крошечными серебряными шариками. Рука императора, державшая вилку, замерла на мгновение.

— Лес живой, ваше величество, — ответила я, беря с блюда маленький цукат и откусывая краешек — сладко, приторно, до ломоты в зубах. — Он чувствует. Он видит. У него есть своя воля, своя память, свои стражи. И он знает, кто свой, кто чужой, кто пришёл с миром, а кто — с огнём и железом. Я не заставляю его слушаться. Мы договариваемся.

Наследник, до того молчавший — он лишь вежливо кивал в такт нашему разговору, иногда поднося бокал к губам, — вдруг подал голос. Тихо, чуть застенчиво, как ученик, боящийся спросить у строгого учителя:

— А как вы договариваетесь с лесом, Хозяйка? Это... магия? Какое-то древнее искусство? Я читал об этом в старых фолиантах, но думал, это легенды, не более.

Я посмотрела на него — на его мягкие черты, на его тёмные, печальные глаза, в которых горело искреннее, детское любопытство, без тени насмешки или снисхождения. Он был похож на человека, который проводит дни в библиотеках, окружённый книгами и тишиной, и для которого лес, живой и говорящий, был таким же чудом, как для других — звёзды или океан.

— Не магия, ваше высочество, — ответила я, откладывая вилку. — Скорее, уважение. Лес помнит тех, кто был здесь до нас — эльфов, первых людей, древних зверей. И если вы приходите к нему с добром, не рубите без нужды, не жжёте, не мучаете, он отвечает тем же. Если вы просите — он даёт. Если вы благодарите — он помнит. Это как... дружба. Которая длится веками.

Он кивнул, задумавшись. Его пальцы, тонкие, белые, с кольцом-печаткой на мизинце, принялись крутить край скатерти — нервное движение, которое он, кажется, сам не замечал. Император бросил на сына короткий взгляд — не строгий, нет, скорее задумчивый, — и снова повернулся ко мне.

После ужина император пригласил меня прогуляться по зимнему саду. Мы пошли вдвоём, оставив свиту в зале — даже наследник остался, хотя я заметила, как ему хотелось пойти с нами: он сделал полшага вперёд, потом передумал, одёрнул камзол и остался у стола, провожая нас взглядом, в котором смешивались любопытство, уважение и лёгкая, почти детская обида.

Зимний сад оказался оранжереей — огромной, стеклянной, с высокими арочными окнами, выходящими на звёздное небо, и куполом, в котором отражались огни свечей, зажжённых в железных фонарях на столбах. Здесь посреди зимы цвели тропические растения — орхидеи с бархатными лепестками, лиловые гроздья неизвестных мне цветов, пальмы с раскидистыми листьями, похожими на зелёные веера. Тепло и влажно пахло землёй и цветами — этот запах после долгой зимы показался мне почти неприличным, слишком живым, слишком настойчивым. Мы шли по дорожкам, посыпанным белым мрамором — мелкой крошкой, хрустевшей под ногами, — и молчали. Император не торопился, и я не торопилась. Тишина между нами была не неловкой, а спокойной, как у людей, которым не нужно заполнять каждую паузу словами.

— Вы не похожи на ту, кого я ожидал, — сказал император, когда мы остановились у небольшого фонтана, выложенного голубой мозаикой, где плескались золотые рыбки — маленькие, быстрые, похожие на живые монетки. Он опёрся на мраморный бортик, и в свете фонарей его лицо, с глубокими морщинами и усталыми глазами, казалось высеченным из старого, тёплого камня. — Я думал, вы будете... иной.

— Воительницей в доспехах? — усмехнулась я, присаживаясь на край бортика и поправляя юбку, чтобы не замочить подол. — Или старухой-колдуньей с хрустальным шаром?

— Возможно, — он улыбнулся в ответ — той мягкой, чуть грустной улыбкой, которая бывает у людей, много повидавших на своём веку. — Но вы — просто женщина. И в этом ваша сила. Я чувствую её. Не как магию — как что-то другое. Спокойствие. Надёжность. Редкие качества в наше время.

— Сила не в мече и не в магии, ваше величество, — повторила я слова, которые уже говорила ему за ужином, когда он расспрашивал о защите барьера. — Сила в тех, кто рядом. В их верности. В их готовности умереть друг за друга. В том, чтобы встать плечом к плечу, когда придёт тьма.

Он долго молчал, глядя на воду. Рыбки поднимались к поверхности, открывали рты, надеясь на корм, но он не замечал их. Потом повернулся ко мне, и лицо его стало серьёзным — не просто серьёзным, а почти торжественным, как у человека, который собирается сказать нечто, что давно обдумывал.

— Хозяйка, я хочу предложить вам нечто большее, чем просто мир. Не разовую помощь, не пустые обещания. Я хочу предложить союз. Не только против тьмы, которая копится на вашей границе, — против всего, что угрожает нашим землям: голода, эпидемий, соседей, которые только ждут, когда империя ослабеет. Я стар, а империя нуждается в надёжных союзниках. Не в тех, кто кланяется и льстит, а в тех, кто скажет правду и подставит плечо. А вы... вы та, кому можно доверять. Я чувствую это.

— Что вы предлагаете? — спросила я прямо, глядя ему в глаза. В фонтане плеснула рыбка, и брызги упали на мрамор, оставив тёмные, быстро высыхающие точки.

— Обмен послами. Не пышными, без сотни слуг — простыми, толковыми людьми, которые будут жить у вас, а ваши — у меня. Торговлю — ваши травы, вашу древесину, то немногое, что вы можете дать, в обмен на зерно, ткани, оружие. Военную помощь, если понадобится — если нежить пойдёт валом, я пришлю солдат. И... возможно, когда-нибудь, более тесные узы. — Он помолчал, взял паузу, и я поняла, что сейчас будет главное. — Мой сын, наследник, не женат. Вы, наверное, заметили. Он хороший человек, добрый, умный. Не воин — учёный, мечтатель, книжный червь. Но в нём нет жестокости. Ему нужна та, кто будет не просто женой, украшением трона, а опорой, советчицей, другом. Я не настаиваю, не требую. Просто подумайте. Время есть.

Я не ожидала такого поворота. Не здесь, не сейчас, не от императора, которого видела впервые в жизни. Кронпринц Эдвин, тихий, печальный, с виноватой улыбкой и пальцами, пахнущими старыми книгами и воском от свечей — он, который смотрел на меня с таким застенчивым интересом? Я почти рассмеялась, но сдержалась, опустив взгляд в фонтан, где золотые рыбки продолжали свой бесконечный, бессмысленный танец.

— Ваше величество, я польщена, — ответила я осторожно, подбирая слова, чтобы не обидеть, но и не дать ложной надежды. — Но сейчас моё место — в Покинутых землях. Там, где меня ждут. Мои люди — не просто подданные, они — моя семья. Бросить их сейчас, даже ради такой чести, я не могу. А что касается союза... я согласна. На обмен послами, на торговлю. На помощь, если придёт беда. Мы будем сотрудничать. По-настоящему, а не на словах.

Император кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение — спокойное, глубокое, как у человека, который получил именно то, на что рассчитывал, а может быть, даже чуть больше.

— Хорошо. Тогда договорились. Пусть не сегодня — завтра, через месяц. Но первый шаг сделан.

Мы вернулись в зал — медленно, через те же мраморные дорожки, мимо тех же цветов, которые уже начали закрывать лепестки на ночь, — и я заметила, как Ольгерра облегчённо выдохнула, увидев меня: плечи её чуть опустились, напряжение в лице разгладилось. Иррига тоже расслабилась, убрав руку с рукояти меча. Она встретила меня взглядом, коротко кивнула — мол, всё в порядке, мы готовы, — и снова замерла на своём месте, как изваяние.

Нам отвели покои — роскошные, с видом на ночной сад, где в темноте угадывались очертания кустов и деревьев, укутанных в мешковину, чтобы не замёрзли. Высокие потолки с лепниной, изображавшей богов и виноградные гроздья, камин, в котором весело потрескивали дрова — берёзовые поленья, сложенные клеткой, пахли сладко и уютно, — огромная кровать под балдахином из тяжёлого бордового бархата, задрапированного так, что внутри кровати было темно. Я скинула плащ — он упал на пол тяжёлой, шуршащей грудой, — устало опустилась в кресло у камина, придвинув его поближе к огню, и вытянула ноги к теплу.

— Всё прошло хорошо, — сказала Ольгерра, входя без стука — она вообще никогда не стучала, — и прислоняясь плечом к дверному косяку. — Император впечатлён. Я видела его лицо, когда вы выходили из оранжереи. Он доволен. Это редкость.

— Он предложил мне выйти замуж за наследника, — сказала я, глядя на пламя, и услышала, как вампирша замерла. Тишина затянулась на несколько секунд.

— И что вы ответили? — спросила Ольгерра наконец, и в голосе её не было удивления, только спокойный, деловой интерес.

— Что моё место сейчас дома. Не во дворце, не при дворе. Там, где Покинутые земли, где лес, где наши. А свадьбы — когда-нибудь потом, если будет время и если я захочу.

Ольгерра улыбнулась — редкость для неё, настоящая улыбка, с чуть приподнятыми уголками губ и смешинкой в глазах.

— Правильно, Хозяйка. Дом — это дом. А свадьбы подождут. Женихи никуда не денутся. Даже принцы.

За окном сияли звёзды — огромные, холодные, совсем не такие, как над лесом, где они висят низко и кажутся почти ручными. Где-то там, за горами и лесами, за замёрзшими реками и заснеженными равнинами, ждала усадьба. Моя семья. Мои гномы, мои оборотни, мои эльфийки, мои горгульи, мои домовушки. Мой лес — тёмный, насторожённый, но не враждебный.

Я легла — служанки уже успели откинуть балдахин и постелить свежие простыни, пахнущие лавандой, — закрыла глаза, чувствуя, как золотое солнце внутри пульсирует спокойно и ровно, как сердце мира. Завтра — дорога домой. Экипаж, потом пешком, через границу, через лес, к воротам, за которыми нас ждут. А сегодня — ещё один шаг к миру, которого мы так долго ждали. К спокойствию. К тому, чтобы больше никогда не спрашивать на ночь: «А барьер держится?»

Ольгерра погасила свечу — одну, вторую, третью, — и комната погрузилась в темноту, озарённую только углями в камине. Сквозь окна сочился лунный свет, серебряный и холодный. Я провалилась в сон — глубокий, без сновидений, — и мне снилось, как я иду по лесу, а деревья расступаются передо мной, и кто-то тихо говорит мне на ухо: «Возвращайся. Мы ждём».

Глава 10

Утро в императорском дворце встретило меня солнечным светом, пробивающимся сквозь тяжёлые портьеры. Я проснулась рано, ещё до рассвета, и долго лежала, глядя на лепной потолок, слушая, как за окнами просыпается столица. Где-то внизу уже гремели повозки, перекликались слуги, звенела посуда — обычная, человеческая жизнь, такая далёкая от нашей в Покинутых землях.

Мы позавтракали в своих покоях — Ольгерра, Иррига и я. Слуги принесли серебряные блюда с тонкими ломтями ветчины, мягким сыром, свежими булочками, ещё тёплыми, и кувшин с ароматным чаем. Я пила его маленькими глотками, чувствуя, как бодрящий напиток разгоняет остатки сна.

— Выспались, Хозяйка? — спросила Иррига, отодвигая пустую тарелку.

— Вполне. А вы?

— В таких хоромах только спать, — усмехнулась горгулья, оглядывая комнату. — Но я всё равно скучаю по нашей конюшне. Там проще.

Я улыбнулась. Я тоже скучала.

После завтрака пришёл посыльный — молодой человек в ливрее кронпринца, с поклоном передал, что его высочество просит Хозяйку уделить ему время перед отъездом. Я согласилась, хотя внутренне напряглась — вчерашний разговор с императором ещё не вышел из головы.

Нас провели в небольшую гостиную на втором этаже. Здесь было уютнее, чем в парадных залах: мягкие диваны, книжные шкафы до потолка, на стенах — картины с видами лесов и гор, а не парадные портреты предков. Кронпринц Эдвин ждал меня у окна, держа в руках раскрытую книгу, но, когда я вошла, отложил её в сторону.

— Хозяйка, — он поклонился, и я заметила, что сегодня он одет проще — в тёмно-зелёный камзол, без украшений. — Благодарю, что согласились прийти. Я знаю, вы спешите домой.

— Времени достаточно, ваше высочество, — ответила я, присаживаясь на предложенный диван. — Вы хотели о чём-то поговорить?

Он сел напротив, и я увидела в его глазах ту же мягкую, чуть застенчивую серьёзность, что и вчера.

— Я много думал о ваших словах. О лесе, о том, что он помнит тех, кто был до нас. О том, что сила не в магии и не в мече, а в тех, кто рядом. И... я хотел бы увидеть это своими глазами.

Я ждала продолжения.

— Весной, когда сойдёт снег, я хотел бы приехать в вашу усадьбу. Не с официальным визитом — просто посмотреть, понять, как вы живёте, чем дышите. Отец говорит, что настоящий союз строится на доверии, а доверие — на знании. Я хочу узнать ваши земли. И... ваших людей.

Он говорил искренне, без придворного лоска, и это подкупало.

— Ваше высочество, — я задумалась на мгновение. — Наши земли не похожи на столицу. Там нет дворцов, нет роскоши. Есть лес, снег, тяжёлый труд и постоянная угроза. Вы готовы к этому?

— Я готов, — ответил он твёрдо. — Я не изнеженный принц, Хозяйка. Я ездил с войсками в походы, сплю на земле, ем из одного котла с солдатами. Мне не нужны хоромы. Мне нужно понять, что происходит на границе империи. И... — он запнулся, — я хочу узнать вас. Не как Хозяйку из легенд, а как человека.

Я посмотрела на него. В его словах не было скрытого смысла, который я так боялась услышать после вчерашнего предложения императора. Было только искреннее любопытство и, кажется, какая-то личная, человеческая тяга.

— Весной, — сказала я, — когда дороги станут проходимыми, я пришлю весточку. Усадьба всегда открыта для тех, кто приходит с миром.

Он улыбнулся — открыто, по-мальчишески, и в этой улыбке вдруг проступило что-то трогательное, почти детское.

— Спасибо, Хозяйка. Я буду ждать.

Мы ещё немного поговорили — о книгах, о лесах, о травах, которые собирает Ильмина, о гномьем ремесле, о том, как устроена жизнь в усадьбе. Он слушал внимательно, задавал вопросы, и я видела, что ему действительно интересно. Не как политику, который собирает сведения, а как человеку, который хочет понять другой мир.

Когда я поднялась, чтобы уходить, он подошёл к книжному шкафу, достал тонкий томик в кожаном переплёте.

— Это вам, — сказал он, протягивая книгу. — Сборник старых эльфийских легенд о лесе. Может, вам будет интересно.

Я взяла книгу, провела пальцами по тиснёной обложке.

— Спасибо, ваше высочество. Я прочту с удовольствием.

— Эдвин, — поправил он. — Просто Эдвин.

Я кивнула и вышла.

В коридоре меня ждали Ольгерра и Иррига. Вампирша взглянула на книгу в моих руках, но ничего не спросила. Только улыбнулась краешком губ.

Сборы были недолгими. Вещей у нас было немного, и через час мы уже стояли у парадного входа, где нас ждал тот же чёрный экипаж. Император прислал прощальное послание — короткое, но тёплое, с пожеланием доброго пути и подтверждением всех договорённостей. Лорд Вестон пришёл проводить нас лично.

— Хозяйка, — сказал он, кланяясь. — Рад был знакомству. Надеюсь, вы не забываете, что теперь мы союзники.

— Не забываю, лорд Вестон, — ответила я. — И надеюсь, что ваше слово, как и наше, будет крепким.

Он усмехнулся, прижал руку к сердцу.

— Клянусь.

Мы сели в экипаж. Лошади тронулись, и я в последний раз оглянулась на дворец — белый, сверкающий на солнце, с золотыми шпилями, уходящими в небо.

Дорога обратно показалась короче. Экипаж мягко катил по заснеженным полям, и я смотрела в окно на знакомые пейзажи, которые с каждым часом становились всё более дикими, неприбранными. Империя кончалась, начинались Покинутые земли.

На границе нас встретил всё тот же отряд пограничников. Мы вышли из экипажа, и я вдохнула полной грудью — воздух здесь был другим. Свободным.

— Ольгерра, — позвала я. — Сделаем так же, как в прошлый раз?

— Легко, Хозяйка, — ответила вампирша, и на её лице появилась та самая загадочная улыбка.

Снежная тропа легла перед нами, как только мы переступили невидимую черту. Ноги сами понесли вперёд, быстрее, быстрее, и лес снова понёсся мимо, знакомый, родной, живой.

Я чувствовала его дыхание, его взгляд, его тихое, спокойное ожидание. Он знал, что я вернулась.

Когда вдали показались очертания усадьбы, сердце забилось чаще. Дымок над крышей, огни в окнах, фигурки на крыльце, которые росли с каждым мгновением.

— Госпожа! Госпожа вернулась! — крик Лины разнёсся по двору, и я увидела, как все, кто был в доме, высыпали навстречу.

Мартен, Верн, Альва, гномы, Эльза, Ильмина, Эрга, Тихоня и Хлопотунья — все они стояли на крыльце, и на лицах их было столько радости, что у меня защипало в глазах.

Я ступила на родной снег, и ноги подкосились от усталости и облегчения. Иррига подхватила меня под локоть.

— Дома, — сказала я.

— Дома, Хозяйка, — отозвалась она.

Мы пошли в дом, и дверь захлопнулась за нами, отсекая холод и ветер. Внутри горел огонь, пахло пирогами и травами, Лина повисла у меня на шее, гномы хлопали по плечам, Эльза совала в руки кружку с горячим чаем.

— Ну что там, во дворце? — спросил Астор, когда мы наконец расселись за столом.

— Долго рассказывать, — улыбнулась я. — Но самое главное — у нас теперь есть союзник. И весной к нам обещал приехать сам кронпринц.

— Кронпринц? — Верн присвистнул. — Это серьёзно.

— Вот именно, — кивнула я. — Так что к весне нам нужно будет прибраться как следует.

Все засмеялись, и смех этот разлился по дому.

Глава 11

До конца зимы оставалось три недели. Три недели тишины, покоя и терпеливого ожидания. После всех тревог, после нападений нежити, после визита во дворец и возвращения домой наступило затишье. Оно висело в воздухе, как морозный туман над полем, — прозрачное, хрупкое, но такое долгожданное.

Лес молчал. Даже шартаки, которые по ночам иногда выли на опушке, притихли, будто понимали: сейчас не время. Тьма, копившаяся за горизонтом, тоже затаилась. Ольгерра каждое утро проверяла барьер и каждый вечер докладывала — чисто. Ни угрозы, ни чужого присутствия. Только редкие звериные следы у границы, только ветер, гуляющий по верхушкам деревьев.

Мы жили. Просто жили — каждый своим делом, каждый своей заботой, но вместе, под одной крышей, одной семьёй.

Гномы закончили все ремонты. Астор и Ситор перебрали крышу над конюшней, починили забор, укрепили дверь в амбар. А потом взялись за мебель — починили скрипучие стулья, сколотили новые табуреты, даже небольшой шкаф для книг смастерили. Иррига смотрела на их работу и качала головой:

— Вы бы ещё дворец построили.

— Успеется, — отвечал Астор, вытирая пот со лба. — Весной, может, и пристройку сделаем. Места-то в доме уже мало.

И правда, усадьба постепенно заполнялась. То, что раньше казалось пустым и заброшенным, теперь дышало жизнью. В каждом углу кто-то был, каждый закуток использовался. Гномы в своём крыле устроили настоящую мастерскую — стружка летела, молотки стучали, но это не раздражало, а, наоборот, создавало ощущение, что дом живёт.

Эльза с Ильминой перебирали припасы, радуясь, что их стало больше. Императорский обоз оставил нам не только ткани и инструменты, но и продукты — муку, крупу, масло, соль. Теперь можно было не экономить каждую крошку, а готовить с душой. Эльза пекла хлеб каждый день — пышный, румяный, с хрустящей корочкой. Ильмина варила взвары и настойки, разбирала травы, учила Лину отличать одну от другой.

— Эта — от кашля, эта — от живота, эта — для ран, — приговаривала эльфийка, раскладывая пучки на полке.

Лина слушала внимательно, запоминала, а потом бежала к Альве хвастаться новыми знаниями.

Альва и Верн теперь были неразлучны. Он помогал ей с вышиванием — удивительно, но грубые пальцы оборотня оказались способны держать иголку, и вместе они расшивали большое полотенце, которое, как шепталась Лина, было приданым. Я делала вид, что не замечаю, но в душе радовалась за них. В мире, где завтра может не наступить, находить друг друга — это чудо.

Они часто сидели у окна, глядя на закат. Альва прижималась к плечу Верна, он обнимал её за талию, и они молчали. Говорить им было не нужно.

Иррига и Мартен тоже не скрывали своих отношений. Она помогала ему в конюшне, он — ей с тяжёлой работой. И между ними было что-то такое, от чего даже суровая Эльза улыбалась.

— Смотрите, — шептала она мне, — воители наши снюхались.

— И пусть, — отвечала я. — Любовь — это тоже оружие против тьмы.

Эрга, младшая горгулья, освоилась в усадьбе быстрее матери. Она подружилась с Линой, и они вместе носились по двору, строили снежные крепости, кидались снежками. Эльза сначала ворчала, что девочка замерзнет, но потом махнула рукой — детство есть детство, пусть радуется.

Тихоня и Хлопотунья, домовушки, продолжали наводить порядок. Тихоня облюбовала кладовку и кухню, и там теперь сияло всё — от медных кастрюль до глиняных плошек. Хлопотунья хозяйничала в конюшне, и Буря, кажется, была ей благодарна: лошадь стала спокойнее, реже брыкалась, охотнее брала корм из рук.

Ольгерра по-прежнему каждое утро проверяла защиту, но делала это почти машинально — барьер стоял надёжно, никто не тревожил. Она много читала — книги, которые мы с Альвой нашли в библиотеке, теперь кочевали из рук в руки. Вампирша особенно интересовалась древней магией и однажды за ужином объявила:

— Я, кажется, поняла, как можно усилить защиту, чтобы она держалась даже без моего присутствия. Но это сложно, нужно время.

— Времени у нас достаточно, — ответила я.

Я тоже не сидела без дела. Читала, помогала по хозяйству, ходила с Верном в лес — недалеко, в пределах видимости, чтобы проверить, не появилось ли чего нового. Лес встречал меня тишиной. Деревья склоняли ветви, снег искрился под ногами, и я чувствовала — он знает меня. Принимает. Ждёт.

Иногда на опушке я замечала движение — тень, промелькнувшую между стволами, или огонёк, вспыхнувший на мгновение и погасший. Тот, кто наблюдал за нами всю зиму, не исчез. Просто ждал.

— Придёт время — поговорим, — шептала я в сторону леса, и мне казалось, что ветер доносит ответ: тихий, одобрительный шелест.

Три недели тянулись медленно, но не тягостно. Мы привыкли к этому ритму — размеренному, спокойному, почти домашнему. Утром — завтрак, потом работа, потом обед, потом снова работа, потом ужин, а вечером — посиделки у камина, разговоры, иногда музыка. У гномов была маленькая дудочка, на которой Ситор играл старые мелодии. Альва пела — тихо, негромко, эльфийские песни о весне и любви.

Я сидела в кресле, смотрела на огонь и думала о том, как много изменилось за эту зиму. Из ниоткуда, из пустоты, из одиночества выросла семья. Странная, разношерстная, но настоящая. Мы держались друг за друга, и это помогало выживать.

Снег потихоньку оседал. Днём солнце пригревало сильнее, с крыш падали сосульки, и воздух стал влажным, предвесенним. Мы ждали. Ждали, когда побегут ручьи, когда зазеленеет трава, когда можно будет открыть окна и впустить в дом свежий ветер.

— Скоро, — говорила Ильмина, глядя на небо. — Скоро весна.

Я верила ей. И верила, что всё будет хорошо.

А за окнами кружил последний снег, прощаясь с зимой.

Глава 12

Первый день календарной весны выдался на удивление тёплым. Снег на крыше начал подтаивать, и с карниза то и дело срывались звонкие капли. Солнце, ещё по-зимнему бледное, но уже заметно пригревавшее, растопило сугробы у крыльца, обнажив мокрую, тёмную землю. Воздух пах свежестью, талой водой и чем-то неуловимо весенним — тем особым запахом, который не спутать ни с чем.

Мы сидели на крыльце — я, Эльза, Лина и Тихоня, — подставив лица первым тёплым лучам. Гномы возились во дворе, заделывая последние прорехи в заборе. Мартен и Верн ушли проверять силки, Иррига с Эргой чистили конюшню. Альва с Ильминой перебирали семена — эльфийки задумали разбить весной небольшой огород.

— Скоро уже, — сказала Эльза, щурясь на солнце. — Ещё немного — и санки можно будет убирать.

— Ох, не радуйся раньше времени, — отозвалась Тихоня. — Март — месяц обманчивый. То тепло, то мороз.

— Пусть хоть так, — вздохнула я, наслаждаясь редким спокойствием.

И в этот момент Ольгерра, вышедшая на крыльцо с кружкой чая, замерла, прищурилась и тихо сказала:

— Гости.

Я проследила за её взглядом. От леса, от самой опушки, по талому снегу брели фигуры. Четыре. Маленькие, сгорбленные, еле передвигающие ноги. Один опирался на палку, другой поддерживал третьего. Шли медленно, спотыкаясь, проваливаясь в лужи, но упрямо двигались вперёд — к усадьбе.

— Открывай барьер, — сказала я, поднимаясь.

Ольгерра кивнула и шевельнула пальцами. Невидимая стена разомкнулась, пропуская чужаков.

Когда они подошли ближе, я смогла рассмотреть их. Двое гномов — коренастые, бородатые, но до того измождённые, что бороды их казались седыми не от возраста, а от пыли и усталости. Одежда висела лохмотьями, на одном — глубокая царапина на лбу, запёкшаяся, но ещё кровоточащая. Оба еле держались на ногах, опираясь друг на друга.

Рядом с ними — дриада. Я узнала её по зеленоватой коже, по листьям, вплетённым в спутанные волосы, и по глазам, напоминающим древесную кору. Но листья были сухими, ломкими, кожа — бледно-серой, а не зелёной, как должно быть у здоровой дриады. Она почти не касалась ногами земли — её поддерживал эльф, высокий, тонкий, с благородным лицом, испещрённым морщинами усталости. На эльфе была дорогая, но изорванная одежда, и он сильно хромал.

Четвёрка остановилась в нескольких шагах от крыльца. Гномы с трудом подняли головы, и один из них — тот, что с царапиной на лбу, — прохрипел:

— Хозяйка... мы слышали, ты даёшь приют всем... Пусти... сил больше нет...

Он не договорил — ноги подкосились, и он рухнул прямо в грязь. Второй гном, тот, что помоложе, попытался его подхватить, но сам чуть не упал.

— В дом, быстро! — скомандовала я.

На крыльцо высыпали все, кто был в усадьбе. Астор и Ситор подхватили гномов, Мартен с Верном, только что вернувшиеся с охоты, помогли эльфу и дриаде. Их занесли в общую комнату, усадили у очага. Эльза уже несла горячее питьё, Ильмина — чистые тряпки и свои целебные мази. Альва подкладывала подушки на лавки, Лина подавала кружки.

Я стояла в стороне, глядя, как мои люди хлопочут над чужаками. Тихоня суетилась с полотенцами, Хлопотунья прибежала из конюшни с охапкой сена — подстелить, чтобы мягче было. Даже Ольгерра отложила свою кружку и подошла к дриаде, вглядываясь в её бледное лицо.

— Долго шли, — сказала она негромко. — Исхудали, замёрзли. Но жить будут.

Когда гости немного отогрелись и пришли в себя, я подсела к ним. Гномы назвались Брок и Торгрим — дальние родичи Астора и Ситора, пришедшие из тех же каменоломен, но ушедшие на юг ещё до того, как начались основные беды. Их поселение разорили в конце осени, и с тех пор они скитались по лесам, прятались в пещерах, питались кореньями.

— А как вы нас нашли? — спросил Астор, хмуро разглядывая родичей.

— Слухи, — ответил Брок, старший. — Говорили, здесь есть усадьба, где сама Хозяйка Покинутых земель даёт приют всем. Мы и шли. Почти всю зиму. Думали, не дойдём.

Дриаду звали Летиция. Она потеряла своё дерево — оно было уничтожено нежитью ещё осенью, и с тех пор она медленно угасала. Эльф, сопровождавший её, назвался Элрондом — не родственником Ильмины и Альвы, но из того же дальнего эльфийского поселения на западе. Он был воином, охранял дриаду, когда их земли пали, и поклялся не оставлять её.

— Мы шли вместе, — сказал Элронд, поглаживая бледную руку Летиции. — Она без меня давно бы погибла. Я без неё... я бы просто лёг и умер.

— Теперь вы здесь, — сказала я. — И останетесь. Настолько, насколько захотите.

Летиция подняла на меня глаза — в них, за тусклой корой усталости, светилась благодарность.

— Ты пахнешь лесом, — прошептала она. — Лесом, который был давно. Ты — Хозяйка. Я чувствую.

Я взяла её холодную руку в свои.

— Отдыхай. Скоро весна, ты сможешь найти новое дерево. Или мы посадим его вместе.

Она слабо улыбнулась — и в этой улыбке впервые за долгое время появилась жизнь.

Гномов поселили в крыле к Астору и Ситору — благо места хватало, хотя гномы ворчали, что придётся расширяться. Эльфу и дриаде отвели небольшую комнату на первом этаже, рядом с кухней. Ильмина и Альва помогли устроить их, принесли чистые одеяла, заварили укрепляющий настой.

Вечером мы сидели за длинным столом — уже почти все не помещались, но никто не жаловался. Гномы переговаривались, дриада дремала у очага, пригревшись, эльф смотрел на неё с такой любовью, что даже суровая Эльза вздыхала.

— Ну вот, — сказал Астор, оглядывая стол. — Ещё четверо. Теперь нас уже... сколько? Я сбился со счёта.

— Много, — улыбнулась я. — Но это хорошо. Чем нас больше, тем мы сильнее.

За окном капала весенняя капель. Снег оседал, обнажая чёрную землю. Где-то в лесу, на опушке, снова мелькнул тот странный свет — или мне показалось? Я не стала никому говорить. Пусть смотрит. Пусть ждёт.

Глава 13

Утро после прибытия гостей выдалось пасмурным, но тёплым. С крыши всё так же капало, и за окном, на проталинах, уже копошились первые проснувшиеся мухи. Гости отдохнули, отогрелись, поели горячей каши, и теперь, сидя на лавках в общей комнате, выглядели почти людьми — насколько можно было назвать людьми гномов, дриаду и эльфа.

— Разбирайте котомки, — сказала Эльза, ставя перед ними на стол пустые миски для поклажи. — Покажем Хозяйке, кто с чем пришёл.

Я устроилась в кресле у окна, наблюдая.

Первыми принялись за свои мешки гномы. Брок, старший, с заживающей царапиной на лбу, и Торгрим, молчаливый и угрюмый, выложили на стол инструменты. Молотки разного калибра, несколько свёрл, зубила, стамески, две пилы — одна по металлу, одна по дереву, — рулетка из кожи с насечками, набор напильников и целый ворох гвоздей, аккуратно связанных проволокой.

— Мы строители, — сказал Брок, поглаживая молоток с такой нежностью, будто это было живое существо. — В нашей семье все строители. Дома, мосты, мебель — что угодно. В каменоломнях мы за ремонт отвечали. Если что сломано — починим. Если ничего не сломано — укрепим, чтобы не ломалось.

Астор и Ситор, до того поглядывавшие на родичей с некоторым скепсисом, тут же оживились. Астор взял в руки один из молотков, повертел, взвесил.

— Хороший инструмент, — признал он. — Гномья работа.

— Наша, — гордо ответил Торгрим. — Сами ковали.

— Тогда вам в мастерской будет место, — кивнула я. — У нас тут тоже ремонтники есть, но лишние руки никогда не помешают.

Гномы довольно переглянулись.

Следующей разбирала свою котомку дриада Летиция. Она всё ещё была бледна, и листья в её волосах висели безжизненно, но двигалась она увереннее, чем вчера. Из мешка появились пучки сухих трав — я узнала ромашку, зверобой, тысячелистник, но были и другие, незнакомые, с резкими, горьковатыми запахами. Несколько корней, завёрнутых в бересту. Два маленьких глиняных горшочка, плотно закрытых.

— Я целительница, — сказала Летиция тихим, шуршащим голосом, похожим на шелест листвы. — Травы знаю, коренья, настойки. Могу раны лечить, хворобы отводить, боль унимать. У дриад это в крови — чувствовать, что живому нужно.

Ильмина, до того сидевшая в углу, поднялась и подошла ближе. Она взяла в руки один из пучков, понюхала, прикрыла глаза.

— Лесная мята, — сказала она. — Редкая. Я такую давно не встречала.

— Она только в старых дубравах растёт, — кивнула Летиция. — Там, где земля помнит древнюю силу.

— У нас такой нет, — призналась Ильмина. — Поделишься?

Дриада улыбнулась — впервые с момента прибытия.

— Поделюсь. Мы теперь вместе.

Эльза, стоявшая у печи, одобрительно хмыкнула. Лишний лекарь в хозяйстве — это не роскошь, а необходимость.

Последним разбирал свой мешок эльф Элронд. Он двигался осторожно, прихрамывая, но руки его были уверенными, ловкими. Из котомки появились странные предметы: небольшие камни, отполированные до блеска, мешочки с крошечными кристаллами, медная проволока, плоскогубцы, несколько заготовок из серебра и, наконец, три уже готовых амулета на кожаном шнурке.

— Я маг, — сказал Элронд, и в его голосе, несмотря на усталость, слышалась гордость. — Не боевой, нет. Моя специализация — амулеты. Защитные, лечебные, усиливающие. Могу ставить чары на предметы, могу плести долговременную защиту. Не такую сильную, как у Ольгерры, но на малых расстояниях надёжную.

Ольгерра, до того дремавшая в кресле, открыла глаза и с интересом посмотрела на эльфа.

— Покажете? — спросила она.

Элронд протянул ей один из амулетов — небольшой серебряный кружок с выгравированной руной. Ольгерра взяла его в руки, прикрыла глаза, и я увидела, как по её пальцам пробежала едва заметная голубая искра.

— Хорошая работа, — сказала она, возвращая амулет. — Чистая, без примесей. Такой и на человека повесить можно, и на животное.

— Я могу делать амулеты для всех, — кивнул Элронд. — Если будут материалы. Серебро, медь, камни-самоцветы. Но даже из простого железа можно сплести неплохую защиту, если знать как.

— Серебро у нас есть, — сказала Иррига, которая вошла в комнату, услышав разговор. — Император прислал слитки. Мы берегли, думали на украшения пустить. Но амулеты — важнее.

— Тогда весной займёмся, — пообещал Элронд.

Мы сидели за столом, пили чай из трав, подаренных Летицией, и обсуждали планы. Гномы уже прикидывали, что нужно починить в первую очередь — крышу над амбаром, старые ворота, мостик через ручей за конюшней. Дриада рассказывала Ильмине о своих рецептах, и эльфийка слушала с таким вниманием, будто перед ней был учитель. Элронд показывал Ольгерре свои заготовки, и они о чём-то спорили вполголоса, тыкая пальцами в эскизы рун.

Я смотрела на них и думала, как же вовремя они пришли. Ещё немного — и, может быть, не дошли бы. Но дошли. И теперь у нас есть строители, лекарь и мастер амулетов. Настоящий, с даром.

Весна обещала быть хлопотной.

Глава 14

Весна в Покинутых землях наступила неожиданно — не календарно, а по-настоящему. Снег таял с каждым днём всё быстрее, обнажая чёрную, мокрую землю, по которой уже текли первые говорливые ручьи. Воздух наполнился влагой и запахом прелых листьев, и даже старые стены усадьбы, казалось, вздохнули свободнее.

Но вместе с весной проснулось и то, что спало всю зиму. Нежить. Нечисть. Та, что таилась в глубоких оврагах, под корнями старых деревьев, в затопленных подземельях. Ольгерра первая почувствовала это — однажды утром она поднялась раньше всех и стояла у окна, вглядываясь в лес.

— Они проснулись, — сказала она тихо, когда я подошла. — И дерутся между собой.

— Кто с кем?

— Нежить с нечистью. Делят территорию. Лес кипит.

Мы приготовились. Гномы наточили топоры, Иррига с Эргой приняли боевую форму — днём они ещё оставались людьми, но в их глазах уже горел каменный свет. Мартен и Верн проверили оружие. Даже Элронд, несмотря на хромоту, надел на пояс свой старый меч.

Но первые вести пришли не от разведчиков, а от леса.

Я сидела на крыльце, грелась на солнце, когда услышала шум. Не вой, не крики — топот. Множество копыт и лап, быстро приближающихся к усадьбе. Я вскочила, и Ольгерра уже была рядом.

— Открывай барьер! — крикнула я.

— Они сами не войдут, — ответила она спокойно, но я видела, как напряглись её плечи.

Из леса вылетала стая. Животные — олени, косули, несколько зайцев, даже пара кабанов — бежали, обезумев от страха, прямо к барьеру. А за ними, по снегу (где он ещё не растаял), скользили тени. Серые, длинные, с красными глазами — твари, похожие на волков, но крупнее и страшнее. Нежить.

— Они гонят добычу, — сказала Ольгерра. — Хотят загнать и убить.

— Не дадим.

Я шагнула вперёд, к самой границе барьера. Животные неслись прямо на меня, и я видела их глаза — полные ужаса, мольбы, животного отчаяния.

— Впускай! — крикнула я.

Ольгерра шевельнула пальцами, и барьер разомкнулся в нескольких местах. Животные хлынули внутрь — олени спотыкались на мокрой земле, зайцы шмыгали под ноги, кабаны с хрюканьем проносились мимо. Некоторые падали, некоторые застревали в сугробах, но большинство успело пересечь черту.

Твари не отставали. Они налетели на барьер, и тот вспыхнул голубым, но на этот раз не отбросил их, а задержал — всего на несколько мгновений, но этого хватило.

Я вышла за барьер. Сама. Без оружия, без доспехов — только в платье и плаще. Ольгерра крикнула что-то вслед, но я не слышала.

Золотое солнце внутри взорвалось.

Волна света ударила от меня во все стороны — не ослепительная, но плотная, тяжёлая, как каменная стена. Она прошла сквозь барьер, сквозь деревья, сквозь тучи — и твари, те, что налетели первыми, рассыпались в прах, даже не успев взвизгнуть.

Остальные замерли. Потом развернулись и бросились обратно в лес, поджав хвосты и завывая от ужаса.

Я стояла на талом снегу, тяжело дыша. Внутри пульсировало золото, но оно не уходило — будто привыкло, будто стало частью меня.

— Хозяйка! — Ольгерра подбежала, схватила за руку. — Вы целы?

— Цела, — выдохнула я. — Животные... посмотрите.

Она обернулась. На территории усадьбы, на мокрой земле, лежали несколько животных — раненые. Два оленя, кабан и заяц. Один олень с перебитой ногой, другой — с глубокими рваными ранами на боку. Кабан хрипел, из бока торчал обломок когтя. Заяц дрожал, прижавшись к забору.

— Забираем в дом, — сказала я.

И началась суета. Гномы принесли доски, соорудили носилки, перенесли раненых в конюшню — там было тепло и просторно. Ильмина и Летиция разбирали лекарства, готовили настойки, промывали раны. Элронд накладывал поверхностные чары, чтобы облегчить боль.

Я стояла в дверях конюшни, наблюдая, как они хлопочут над животными. Лина принесла воды, Альва — чистые тряпки, Эльза — тёплое молоко. Даже Тихоня суетилась, подкладывая свежее сено.

— Хозяйка, — подошёл Мартен, — остальные животные... они не уходят.

Я вышла во двор. За барьером, на опушке, толпились те, кто успел добежать — олени, косули, несколько лисиц. Они не уходили в лес, боясь нежити, но и не пытались прорваться внутрь — стояли и смотрели.

— Открой барьер, — сказала я Ольгерре. — Пусть идут в лес. Теперь там чисто.

— Вы уверены?

— Я прогнала тьму. На время, но прогнала. Пусть идут.

Барьер разомкнулся, и животные, сначала робко, потом смелее, потянулись обратно в лес. Олени шли, поднимая головы, втягивая воздух — они чуяли, что опасность миновала. Лисицы скользнули между стволами, будто их и не было.

— Не все ушли, — заметил Верн, кивая в сторону оврага.

Там, на пригорке, стоял одинокий олень, крупный, с ветвистыми рогами. Он смотрел на усадьбу, на меня, и в его глазах было что-то человеческое. Благодарность? Понимание?

— Иди, — сказала я тихо. — Иди, теперь безопасно.

Олень развернулся и медленно, не торопясь, ушёл в лес. А я почувствовала, как внутри отступает золотое напряжение, и навалилась усталость.

— Хозяйка, — Ольгерра поддержала меня под локоть. — Вам нужно отдохнуть.

— Животные...

— Выживут. Ильмина и Летиция своё дело знают.

Я кивнула и позволила увести себя в дом. В конюшне остались раненые — двое оленей, кабан и заяц. Ильмина сказала, что у одного оленя сломана нога, но если правильно срастить, то выживет. У другого — глубокие царапины, но они затянутся. Кабану повезло меньше — коготь задел лёгкое, но Летиция обещала выходить.

— А заяц? — спросила Лина, прижимая к груди дрожащего зверька.

— Заяц просто испуган, — улыбнулась дриада. — Отогреется — и бегать будет.

Вечером мы сидели в общей комнате, пили чай и обсуждали случившееся. Гномы хвалили мою силу, Эльза качала головой, Иррига молчала, но в её взгляде было уважение.

— Тьма отступила, — сказала Ольгерра. — Но ненадолго. Она почувствовала вас и теперь будет бояться. А страх — это наше оружие.

— Мне не нравится, когда меня боятся, — ответила я. — Но если это защищает наш дом — пусть боятся.

За окном капала весенняя капель, и где-то в лесу, на опушке, снова мелькнул тот странный свет. Но я не стала никому говорить. Пусть смотрит. Пусть ждёт.

А мы будем жить. И заботиться о тех, кто слабее. Даже о раненых зверях.

Глава 15

Через несколько дней после той весенней схватки снег перед усадьбой растаял окончательно. Обнажилась чёрная, влажная земля, кое-где уже пробивалась бледно-зелёная травка — робкая, но упрямая. Воздух наполнился звоном капели и запахом преющих листьев. По двору текли ручьи, и мы то и дело перепрыгивали через них, спеша по делам.

Гномы — и старожилы, и новоприбывшие — ходили вокруг усадьбы, прикидывали что-то, чертили палками на земле, спорили до хрипоты. Я смотрела на них из окна и гадала, что они задумали.

— Хозяйка, — Астор вошёл в комнату без стука, но это уже никого не удивляло. — Там это... мы решили.

— Что решили?

— Строить будем. Отдельное здание. Мастерскую.

Я подняла бровь.

— Мастерскую?

— А то, — вступил Брок, появившийся следом. — У нас инструментов — воз, а работать негде. В доме тесно, в конюшне — лошадь, в амбаре — запасы. Нам нужно место, где можно строгать, пилить, ковать, не мешая никому.

— И не только нам, — добавил Ситор. — Элронд для амулетов тоже хочет угол поспокойнее. И Летиции сушилка для трав нужна отдельная, чтобы в доме не воняло.

Я засмеялась. Они всё уже решили за меня, осталось только согласиться.

— Хорошо. Где будете строить?

— Вон там, — Астор махнул рукой в окно, на пригорок за конюшней. — Место сухое, солнце туда заглядывает, от дома недалеко — если что, на помощь поспеем.

— А материалы?

— Лес свой, — сказал Торгрим, молчаливый гном, который вообще редко открывал рот. — В лесу сколько упавших деревьев — бери не хочу. Лес сам нам отдаст. Хозяйка попросит — и отдаст.

Я посмотрела в сторону леса. Он стоял тёмный, насторожённый, но уже не враждебный. После того как я прогнала нежить от усадьбы, он будто притих, выжидал. Может, и правда, отдаст.

— Попрошу, — сказала я. — Стройте.

И началось.

Каждое утро гномы уходили в лес — за валежником, за сухостоем, за стволами, которые можно было пустить в дело. Лес, как и обещал Торгрим, не препятствовал. Мартен и Верн помогали таскать брёвна, Иррига с Эргой — расчищать площадку. Даже дриада Летиция, которая понемногу набиралась сил, выходила на стройку — не работать, а просто быть рядом, чувствовать землю, дерево, дыхание леса.

— Хорошее место выбрали, — сказала она однажды, глядя, как гномы размечают фундамент. — Здесь земля тёплая, живая. Дом простоит долго.

Первым делом вырыли котлован под фундамент. Гномы работали с утра до вечера, почти не отдыхая. Ильмина носила им воду, Альва с Линой — еду. Эльза ворчала, что кормить столько ртов тяжело, но в глазах её было довольство — хозяйство росло, крепло.

Через неделю фундамент был готов. Гномы залили его чем-то, что они называли «каменным тестом» — смесью глины, песка и толчёного камня, — и оставили сохнуть. А сами принялись за стены.

Я выходила на стройку почти каждый день. Смотрела, как бревно за бревном вырастают стены, как в них прорезают оконные и дверные проёмы, как кладут перекрытия. Гномы работали слаженно, почти без слов — только стук топоров, визг пил да негромкие команды.

— Хозяйка, — подошёл ко мне Астор, вытирая пот со лба. — Ты только посмотри. Через месяц тут будет настоящая мастерская. И кузница, и столярка, и место для амулетов.

— И сушилка для трав, — добавила Летиция, неслышно появившись рядом.

— И для трав, — кивнул гном.

Элронд, который тоже часто бывал на стройке, помогал советами — как лучше расположить комнаты, чтобы утреннее солнце светило в окна, а вечернее не мешало.

— Я в амулетах нуждаюсь в постоянной температуре, — объяснял он. — И в тишине. Если рядом будет кузница, вибрация повредит тонкую работу.

— Сделаем отдельную комнату, — пообещал Брок. — С толстыми стенами. И окно на восток.

По вечерам, когда солнце садилось за лес, мы сидели на крыльце и смотрели на стройку. Гномы уже не работали — только изредка кто-то подходил поправить доску, подтереть раствор. Здание росло, обрастало стенами, крышей, и в нём уже угадывались очертания будущей мастерской.

— Красиво, — сказала Лина, прижимаясь ко мне. — А можно я там буду помогать?

— Конечно, маленькая, — ответила я. — Там всем найдётся дело.

Лес за опушкой темнел, молчал. Но я знала — он смотрит. И одобряет.

Весна набирала силу. Снег таял даже в самых глухих оврагах, ручьи звенели на все голоса, и где-то далеко, за лесом, уже угадывалось дыхание настоящего тепла.

Мы строили. Не просто мастерскую — мы строили будущее. Своё, общее, на этой земле, которая стала нам домом.