Вкусодейка VI: Кефир против кваса

Глава 1. Горская жена Мата

Если бы мне потребовалась иллюстрация к словосочетанию «убийственная красота», то именно сейчас я наблюдала её воочию: прекрасная горчанка, а в происхождении девушки я ни на миг не сомневалась, тычущая в присутствующих кинжалом. Чёрные прямые волосы, тонкие губы, нос с горбинкой, смоляные глаза. Во взгляде не страх — решимость, желание драться до последнего.

— Знакомьтесь, моя жена Нурэ́, — представил Мат. — Звезда моя, убери оружие. Это друзья. Не бойся.

— Здесь для меня все враги, — донеслось в ответ.

Говорила она с интересным акцентом. Я, опираясь на земной опыт, ожидала услышать гортанное, похоже на пародийное «Я тэбэ мамай кланус!», но произношение горчанки больше напоминало то, как китайцы произносят русские слова. Вспомнилась чайная церемония на Хайнане, где ведущая постоянно повторяла: «Тцай, кхорочшо!»

Нурэ опустила кинжал. Перевела взгляд с Мата на каждого из нас, оценивая, кто опаснее. Я постаралась выглядеть максимально безобидно. Судя по тому, как горчанка скривилась, у меня получилось примерно никак.

— Сядьте все, — скомандовал Мат. — Я всё объясню. Только не перебивайте. Ты тоже.

Он покосился на Нурэ. Горчанка фыркнула, но промолчала. Это, как я вскоре поняла, было для неё подвигом. Мы кое-как расселись в тесной комнатке — кто на кровати, кто на сундуке, а Нурэ так и осталась стоять у окна. Кинжал она, впрочем, всё же убрала, сунув за пояс.

— Ладно, — Мат опустился на табурет, потирая ногу. — Добрался я до предгорного лагеря, где раньше служил. Разыскал троих старых сослуживцев, что квадженя не меньше моего не пробовали. Уговорил составить компанию: идти в горы вчетвером надёжнее, чем одному. И, признаться, вспомнил я по пути и про ту самую деревню, где меня когда-то в плену держали. Про девчонку, что мимо меня каждый день ходила да в лицо смеялась.

— Мимо тебя многие ходили и смеялись, — вставила Нурэ, — только не они тебе в голову втемяшились настолько, чтобы через год возвращаться.

— Поднялись мы в горы. Тропы, конечно, с хромой ногой — то ещё приключение. Один неверный шаг, и полетишь вниз. До деревни оставалось нет ничего, когда грохнуло. — Сначала — звук. Будто небо раскололось. Потом — гул, треск, и на склоне выше деревни поехала земля. Камни, деревья, грязь — всё вместе, одной массой. Мы стояли на тропе и смотрели, как деревню заваливает. Дома — в щепки. Загоны для скота — тоже. Люди, кто был снаружи, кинулись бежать, а те, кто внутри… Мы с парнями переглянулись и, не сговариваясь, бросились туда. Враги, не враги, а люди же. Под завалом кричали дети. Разве такое можно было слушать и мимо пройти?

Мат замолчал, сжал кулаки.

— Женщины голыми руками разгребали камни, пальцы — в мясо. Копать-то больше некому: мужчины или на охоте, или в засаде на королевские отряды.

— И вы стали копать, — сказала Элма.

— Да. Разбились на пары. Камни — тяжёлые, попробуй сдвинь. Но мы сдвигали. Руки сбили в кровь, ногти обломали. Толстый Лай, друг мой боевой, в какой-то момент просто сел на камень и заплакал. Не от боли — от бессилия. Тут под завалом — баба с младенцем. Баба уже не дышит, а младенец ещё живой. Лай его выцарапал, прижал к себе, а сам ревёт. Здоровый бородатый мужик, ревёт, и ребёнок на его груди ревёт.

Рон шумно сглотнул.

— Вытащили живыми девятнадцать. Погибших — четырнадцать. Из них — шестеро детей. — Мат помолчал. — В горах дети — это самое ценное, что есть.

Нурэ у окна не шевелилась.

— И вот вернулись мужчины. Видать, недалеко были, услышали обвал. Смотрят: их дома разрушены, а рядом — вражеские солдаты копошатся в развалинах. Я думал, нас всех тогда прирежут. И прирезали бы, кабы не то, что мы уже наполовину раскопали их родню живой и мёртвой. Трудно нападать на людей, которые твою же бабку из-под камней тащат. Горцы, вместо того чтобы за оружие хвататься, тоже впряглись. Всем миром до ночи разбирали завал. Когда последнего откопали — живого, слава Богам, — старейшина деревни подошёл ко мне. Сказал: сегодня вражды между нами нет, только общее горе да общая работа. И раз мы проявили человечность, вправе просить награду. Я попросил кваджень. Рецепт, закваску, всё, что смогу унести. А потом… — Мат замялся, впервые за весь рассказ потеряв уверенность в голосе.

— А потом, — горчанка прожгла хромого взглядом, — этот баран возьми и брякни, что хочет забрать меня в жёны. «Дай мне ту, что смеялась мне в лицо». Именно так ты и сказал. Вслух. Перед всем селом. Перед моим братом.

— Ну, полушутя-полусерьёзно попросил, — принялся оправдываться Мат. — У неё в обвале вся родня погибла, кроме старшего брата. Брат выслушал. Долго молчал. А после сказал: «Отдам сестру, если поклянёшься беречь её и вреда не чинить».

— Можешь не стесняться, — Нурэ скрестила руки на груди. — Расскажи им, что было дальше. Как мой брат — единственный, кто у меня остался, единственный родной человек на всём свете — продал меня, как будто я коза.

— Ты не коза, — мягко возразил хромой.

— А кто? — голос её сорвался на крик. — Собака, которую дарят за хорошую службу?

— Женщина, — ответил Мат. — Женщина, из-за которой я полз по отвесной скале, как идиот. Женщина, которая смеялась мне в лицо каждый день два месяца, и я каждый день ждал, когда она пройдёт мимо, чтобы услышать её голос. Женщина, за которую я дал клятву кровью и не нарушил её, хотя ты делала всё, чтобы я нарушил.

Горчанка отвернулась к окну.

— У горцев так: жених и отец невесты режут ладони, прикладывают друг к другу, и кровь смешивается. Это значит, что род жениха и род невесты — теперь один род. Нарушить клятву — значит пролить кровь своего. Для горца это хуже смерти.

— А если у неё нет отца? — уточнила я. — Тогда с ближайшим родственником?

— Да, — Мат кивнул. — Брата её зовут Джаро́. Он мне тогда сказал: «Ты спас наших. Я отдаю тебе сестру. Но если ты причинишь ей вред, я найду тебя хоть на краю света, и ты познаешь всю ярость горской мести».

— Угрожал, — констатировал трактирщик.

— Не угрожал. Предупреждал.

— И что, Нурэ согласилась? — Дин посмотрел на горчанку.

— Согласилась, — процедила Нурэ, не оборачиваясь. — Мне не оставили выбора. Джаро решил, и всё. Я для него — ненужный груз, который он не желает тащить.

— Он тебя любит, — проговорил хромой.

— Любит, — Нурэ выплюнула это слово с горечью. — Поэтому отдал первому встречному. Сломанному солдатику, который и ходить-то нормально не может. Какая честь!

Мат не ответил, вместо этого продолжил рассказ:

— Мы шли четыре дня. Она на каждой стоянке устраивала скандал. Кричала, что сбежит. Дважды пыталась. Первый раз — ночью, я поймал. Второй — на перевале, я за шиворот стащил с обрыва, с которого она хотела прыгнуть.

— Зачем? — не понял Дин.

— Чтобы я нарушил клятву. Джаро имел бы право мстить. А мне — что? Мне тогда вообще незачем жить.

— Подождите, — вмешалась я. — Нурэ. Ты хотела, чтобы Мат умер?

Горчанка повернула голову. Посмотрела на меня.

— Я не вещь, — выплюнула Нурэ. — Я не коза. Я не бурдюк с квадженем. Я — Нурэ, дочь Тарло́, внучка Гюлэ́. А меня — продали.

— Тебя не продали, — не согласился хромой.

— А как это называется?!

— Спасли.

Нурэ замерла. Слова, которые она готовила — острые, злые, — застряли у неё в горле.

— Ты спал на голой земле, — напомнила она. — Четыре дня. Ты отдал мне подстилку. И еду. Думал, задобришь?

— А я не голодал, — Мат пожал плечами. — Ты же не всё съедала. Остатки доставались мне.

Нурэ открыла рот от возмущения.

— Остатки?! Я бросала тебе еду, как собаке! А ты думал, что я…

— Я не думал, — Мат улыбнулся. — Я знал, что ты злишься.

Нурэ уставилась на него.

— Ты безнадёжен, — процедила она.

— Я знаю, — кивнул хромой. — Ты мне это уже говорила. Тридцать семь раз. Я считал.

— Всю дорогу до Велбрука она продолжала устраивать скандалы. Однажды замолкла на два дня кряду, так что я уж думал, онемела с горя.

— Лучше бы ослепла, — буркнула горчанка, — чтобы морды твоей не видеть.

— А мешок зачем? — полюбопытствовала я.

Мат вздохнул.

— На подходе к городу она пообещала кинуться на копья стражи у ворот. Мол, лучше умереть свободной, чем жить пленницей у чужаков. Я не рискнул проверять, блефует она или взаправду решится.

— Не блефовала, — холодно подтвердила Нурэ. — Ты просто оказался быстрее.

Я наблюдала за этой парой — если их вообще можно было так назвать — с растущим ощущением, что видимая картина лишь верхняя часть айсберга. В реальности она куда сложнее простого «пленник и похититель».

Мат, рассказывая о скандалах в дороге, ни разу не повысил голос, не позволил себе и тени раздражения, хотя, судя по описываемым сценам, терпение его подвергалось испытанию едва ли не ежечасно. И каждый раз, когда Нурэ вставляла очередную колкость, его взгляд, брошенный в её сторону, был вовсе не взглядом человека, вынужденного терпеть обузу ради данного слова. Это был взгляд человека, который смотрит на нечто, чем искренне восхищается, — с той особой, безнадёжной нежностью, какая обычно выдаёт куда больше, чем человек готов признать вслух.

«Он ведь не из-за клятвы терпит, — подумала я. — Клятва — просто удобное оправдание. А влюбился он в неё, наверное, ещё тогда, у водопада, когда впервые увидел».

— Ну и дела, — Рон покачал головой. — Погодите, вы официально женаты, или как?

— Официально. Клятва на крови у горцев не хуже любого храмового обряда считается.

— Тогда, — трактирщик оживился, почуяв запах доплаты, — ты мне теперь за завтрак на двоих должен? Или горчанка сама готовит?

— Готовлю, — отозвалась Нурэ. — И получше, чем любой ваш городской повар, чтоб вы знали. Но не надейтесь, что я прислуживать стану!

— Никто и не говорит, что прислуживать, — я решила, что момент подходит для первого настоящего диалога. — Может, как раз в этом и есть ответ, чем тебе тут заниматься. Не затворницей сидеть, а готовить, если умеешь и хочешь.

Горчанка не удостоила меня ответом.

— Значит, так, — Рон поднялся, потирая лысину. — Ты, хромой, приволок в трактир жену в мешке. Она угрожала всем ножом. Теперь она стоит у окна и смотрит на меня так, будто я — мокрица в похлёбке. Вопрос: она остаётся?

— Остаётся.

— Надолго?

— Надолго.

— Я ни с чем не согласна, — отрезала Нурэ.

— Это я уже заметил, — усмехнулся трактирщик. — Но проблема в том, что у меня нет лишних комнат. Эта занята. Комнаты для постояльцев все при деле. Так что-либо ты живёшь с ним, либо…

— Либо что? — горчанка прищурилась.

— Либо в хлеву, — Рон сказал это с абсолютно невозмутимым лицом. — У нас хлев хороший. Чистый. Тёплый. Свиньи добрые. Я сам там однажды ночевал, когда жена выгнала. Возвращаться не хотелось.

— Он шутит? — Нурэ посмотрела на Мата. — Я не буду жить в хлеву!

— Тогда с Матом, — подытожил трактирщик. — Комната есть. Кровать тоже. Как будете спать, сами разберётесь.

— Я всегда сплю на полу, — сообщил хромой.

— Вот и отлично. Вопрос решён. А теперь расходимся. Дела сами себя не сделают.

Рон вышел. Дин последовал за ним.

Элма поднялась с сундука. Подошла к Нурэ — не вплотную, держа дистанцию, как подходят к незнакомой собаке, — и сказала:

— Я живу на чердаке. Если тебе потребуется побыть одной, приходи. Я не буду лезть с вопросами. Чай заварю и уйду.

Нурэ посмотрела на неё сверху вниз — шпионка была на голову ниже — и несколько секунд молчала.

— Зачем тебе это? — спросила она наконец.

— Потому что я тоже была чужой, — ответила Элма и выскользнула за дверь.

Я тоже вышла. В коридоре остановилась, привалившись к стене, и закрыла глаза.

— Ну и день, — пробормотала я.

— М-м-м, — донеслось снизу: вукор, как выяснилось, подслушивал. — Новая пахнет интересно. Горными травами, дымом, тяжёлым норовом и злостью.

— Злость не пахнет, — возразила я.

— Эта пахнет. Острая, перечная, с горчинкой. Как… — он задумался. — Как редька.

— Ты когда-нибудь ел редьку?

— Нет, только нюхал ту, что ты притащила с рынка. Но если она так же кусается, как горчанка, я к редьке не притронусь.

ѺѺѺ

Чтобы разгрузить голову от событий дня, я отправилась на кухню «Горской кухни Каба».

Веснушка наделала лавашей, и они лежали, дразня аппетитным видом. Я облизнулась. Потом спохватилась и встала к столу.

Сегодняшняя идея была проста по замыслу: кебаб в лаваше с белым соусом, овощами и маринованным луком. Я подготовила всё необходимое: меру сметаны, три крупных солёных краставаца, головку чеснока и пучок укропа.

— Смотри и учись, — наказала я девчонке. Веснушка закивала.

Чеснока требовалось четыре зубчика. Я выковырнула их из головки, почистила и мелко-мелко нарубила. Укроп перебрала, отделив жёсткие стебли от нежных веточек. Листья мелко нашинковала. Аромат отозвался в памяти маминым ворчанием, мол, укроп опять горчит, потому что перерос.

Краставацы натёрла на мелкой тёрке. В сметану добавила чеснок, укроп и тёртые краставацы. Смесь была густоватой. Требовалось разбавить. Я плеснула рассола от краставацев — немного, четверть шолы. Перемешала. Соус приобрёл нужную консистенцию: не капал, а медленно стекал с ложки.

Поперчила, посолила. Последнее делала осторожно, потому что краставацы и рассол уже дали солёность. Попробовала на кончике ложки. Соус получился таким, что его хотелось просто так, с хлебом или лепёшкой.

Пока соус настаивался, а на это нужно было двадцать минут, я сходила во двор и попросила однорукого подготовить партию люля, чтобы устроить для клиентов очередную презентацию.

Через четверть часа Каб притащил блюдо дымящихся люля-кебабов. Я взяла первый лаваш, положила перед собой. По центру — две дольки парадаза и на них — три кружка краставаца. Сверху пристроила кебаб. Посыпала маринованным луком примерно с ложку и плюхнула две ложки соуса. Оставалось завернуть. Тут каких-то сложностей не предвиделось: ближний край лаваша загибался поверх начинки; бока — внутрь, складками, как конверт. Затем — уверенный оборот от низа к верху, превращавший всё в аккуратный плотный свёрток.

Веснушка вынесла первые четыре в пристройку, где сидело несколько гостей. Один из них потянул носом и тут же потянулся к еде.

— Это что? — спросил он, покрутив «свёрток» в руках.

— Кебаб в лаваше, — объявила Веснушка. — С белым соусом, парадазами, краставацами и маринованным луком. Ешьте, пока не разобрали.

Гость попробовал и оценил. Расплатился и, даже не удосужившись взять пакет, отправился по улице, пожёвывая новое блюдо.

Рядом материализовался вукор. Я не удивилась. С его-то встроенным радаром, срабатывавшим на еду, существо даже припозднилось.

— Дай, — потребовало оно, протягивая лапку.

— Ты ел блины.

— Блины были давно. Целую вечность назад. Я похудел. Смотри, рёбра торчат.

— Это не рёбра, а складки жира, колобок!

— Дай мне поесть, или я умру прямо здесь, и ты будешь объяснять Кабу, почему труп вукора лежит у очага.

Я вздохнула и завернула ему порцию. Вукор схватил люля-кебаб обеими лапками, вгрызся и довольно зарычал.

— Гладкокожая, — прочавкал он. — Ты не перестаёшь меня радовать. Твоё желание угождать желудку Вукора Первого и единственного достойно небольшой похвалы. Если скрутишь ещё один, похвала будет чуточку побольше.

— И какое же количество кебабов в лаваше составляет большую похвалу? — спросила я. — Мне для общего развития. Не думай, что я ставлю целью её заслужить. Вопрос сугубо теоретический.

— Ну… — существо замялось.

Хитрая морда пыталась не продешевить.

— Скажем, пятьдесят! — выпалил вукор. — Нет, сто!

— Я тебе не рассказывала сказку о жадном мальчике? Нет? Тогда слушай…

Договорить я не успела: на кухню ворвался Ван.

— Ри! — крикнул он. — Почему вы все до сих пор не в суде?!

Глава 2. Второе судебное заседание

Я непонимающе захлопала глазами.

— Где? Зачем? Мы же только оттуда!

Писарь покраснел от возмущения.

— Тяжба с Фальмаром. Вы, что, благополучно забыли?

Ёлки-палки, уже неделя пролетела? Я в уме подсчитала дни с последнего заседания и пришла к неутешительному выводу: да, минуло семь дней. Если бы не Ван, мы бы и не вспомнили.

— Поторопись! — приказал писарь. — Опоздаем — разозлим судью, потеряем его негласное расположение.

Он побежал за Роном, а я спихнула на Веснушку дела кебабные и поспешила на улицу. Там вскоре собралась наша компания и рысью понеслась в суд.

Успели впритык.

На сей раз набилось больше народу, чем на судилище со «Свиньёй». Жители восприняли судебное заседание как развлекательное мероприятие, и все, кто смог, побросали дела. Свободных мест не осталось, а кое-кто стоял вдоль стен и в проходах.

— Как на ярмарке, — проворчал трактирщик, протискиваясь к нашей скамье.

Барбан уже сидел за столом. Увидев нас, слегка нахмурился, потом едва заметно кивнул. Пронесло, что тут скажешь.

Три удара колотушки по гонгу. Металлический звон прокатился по залу, и гул голосов стих.

— Властью, данной мне Его Величеством Миодрагом, объявляю второе заседание суда открытым, — произнёс Барбан. — На прошлом заседании суд установил личности сторон, огласил исковые требования и принял к рассмотрению вопрос о применимости прецедента по делу гильдии скорняков против меховщика Дока. Суду была предоставлена неделя на изучение доказательств. Эта неделя истекла. Сегодня я оглашу предварительные выводы и перейду к заслушиванию сторон по существу. Прошу соблюдать тишину. Любой, кто прервёт заседание выкриком, будет удалён и оштрафован.

В зале стояла тишина: желающих налететь на штраф не наблюдалось.

— Итак, — Барбан раскрыл сборник судебной практики. — Прецедент. Дело гильдии скорняков против меховщика Дока, рассмотренное сорок один год назад. Суд установил: жалоба, поданная от имени гильдии, но движимая по сути личной неприязнью и желанием навредить конкретному человеку, а не защитить общий интерес ремесла, не может рассматриваться как добросовестное обращение к правосудию. Это было названо «недобросовестным намерением». Документы, которые сторона истца представила в обоснование применимости данного прецедента к настоящему делу, изучены и признаны соответствующими формальным требованиям.

Фальмар не шевельнулся. Сторан делал пометки на листе бумаги.

— Однако в деле скорняков мотив главы гильдии был исключительно личным. Честав мстил Доку за то, что тот выкупил шкурку чёрной лисицы, которую глава гильдии намеревался преподнести любовнице. Никакого институционального интереса. Чистая, неразбавленная личная неприязнь. В настоящем деле ответчик Фальмар занимает должность главы гильдии мясников и, по своим обязанностям, вправе — и обязан — следить за тем, как и кем торгуется мясо в городе Велбруке. Это создаёт смешанный мотив: личная неприязнь может сосуществовать с институциональной обеспокоенностью. Вопрос, который предстоит разрешить суду: применим ли прецедент, требующий исключительно личного мотива, к случаю смешанного мотивационного состава?

Я рискнула бросить взгляд на Вана. Лицо писаря оставалось невозмутимым, но я заметила, что губы у него сжаты. Судья показал, что видит обе стороны и не собирается давать преимущества никому. По крайней мере, публично и формально.

— И ещё. Подписка. Достопочтенный Фальмар оформил подписку на доставку обедов от трактира «Рыжий кабан» сразу после первого судебного заседания. Сторона истца считает, что это — попытка задним числом создать доказательство добросовестности. Сторона ответчика утверждает, что это добросовестное потребление. Суд принимает данный факт как обстоятельство, не имеющее определяющего значения. Ни одно из толкований не было доказано с достаточной степенью уверенности.

Трактирщик рядом со мной шумно выдохнул. Я толкнула его локтем.

— Прошу сторону истца, — Барбан кивнул Вану, — представить дополнительные доказательства по существу иска.

Ван встал за кафедру. Положил ладони на край.

— Ваша непогрешимость, — заговорил он, — сторона истца представляет следующие дополнительные доказательства недобросовестного намерения ответчика.

Он извлёк из папки лист.

— Первое. Свидетельские показания трёх граждан Велбрука — бондаря Сава, плотника Доба и ткача Рота — о визитах к ним некоего лица, которое угрожало прекращением поставок, если они не отзовут подписи под петицией в поддержку свободной торговли. Все трое описывают незнакомца одинаково: хорошо одет, опрятен, вежлив, учтив, намекает на «прекращение поставок» и «нежелательность контактов с „Рыжим кабаном“». Визиты начались незамедлительно после суда о недобросовестном намерении. Сава, Доб и Рот присутствуют в зале и готовы дать показания.

— Вызвать, — распорядился судья.

В ходе допроса все трое показали ровно то, о чём говорил писарь. С маленькой оговоркой. Ни один из них не знал имени незнакомца. Ни один не мог утверждать, что он действовал по поручению Фальмара.

Сторан дождался, пока последний свидетель, и подключился к прениям.

— Ваша непогрешимость, сторона ответчика не оспаривает, что визиты имели место. Мы возражаем против использования сих фактов в настоящем деле. Кто этот человек? Неизвестно. Кого он представляет? Неведомо. Связь с моим доверителем не доказана. Истец просит суд сделать вывод, которого факты не поддерживают: раз запугивание было, значит, его заказал Фальмар. Это догадка. Догадки не имеют силы в суде.

Ван мгновенно парировал:

— Не догадка. Запугивание началось после того, как Его непогрешимость запретил любые действия по жалобе в совете до итогового судебного решения. Суд вправе рассматривать эти факты как косвенное доказательство.

— Косвенное, — согласился законник. — Но не прямое.

— Прошу вызвать в качестве свидетеля кухарку Ри, — обратился писарь к Барбану.

Сторан недобро прищурился. Я же встала за кафедру и пересказала разговор с Раданом. Он-то как раз Фальмара упоминал.

— Есть ли свидетели разговора? — уточнил судья.

Я покачала головой. Барбан помолчал, поглаживая подбородок.

— Суд принимает показания без статуса доказательств и отмечает: прямой связи между «вежливым незнакомцем», неким Раданом и ответчиком не установлено. Упоминание Раданом достопочтенного Фальмара в разговоре с кухаркой Ри могло иметь целью искажение реального положения дел. Сторона истца должна предоставить дополнительные доказательства этой связи. В противном случае данные показания не будут учитываться при вынесении вердикта.

Я стиснула зубы. Это был болезненный удар. Без свидетелей, способных сказать: «Этот человек действовал по поручению Фальмара», — наша линия с запугиванием повисала в воздухе. Появилось желание придушить судью: мало свалившейся по его воле на голову «Золотой свиньи», так Барбан ещё и в процессе против главы гильдии мясников ведёт себя… Как судья. Вспомнились его слова: «Дежан заботится о городе как о живом существе: чтобы нигде ничего не болело, чтобы „кровь“ равномерно распределялась по всему телу, а не приливала к какому-то одному органу. Я же забочусь о законе как таковом». Злость ушла. Барбан не противоречил самому себе и не обманывал Фемиду.

— Второе, — Ван перешёл к следующему пласту доказательств, — публичные высказывания достопочтенного Фальмара, свидетельствующие о личной, а не институциональной, неприязни к кухарке Ри как представителю «Рыжего кабана». Мы собрали свидетельские показания одиннадцати человек, слышавших, как ответчик прилюдно обвинял Ри, что она «смутила разум людей ведьмовской стряпнёй», «готовит невесть что и смущает умы горожан своими странными блюдами». Это была чистая риторика вражды, а не институциональная обеспокоенность. Подобные высказывание сродни брани базарных баб: они являются проявлением злобы и гнева, а никак не разума.

Законник встрепенулся.

— Возражение. Глава гильдии имеет право публично выражать обеспокоенность деятельностью, что, по его мнению, нарушает правила гильдии. Слова «ведьмовская стряпня» грубы, но не более. Это проявление оправданных эмоций, вызванных радением за здоровье горожан и болью, преисполнившей сердце. Кто из нас устоит, узрев несправедливость? Жалоба в совет — юридическое действие. Эмоциональные высказывания — нет. Истец смешивает два разных уровня.

— Не смешивает, — не согласился писарь. — Истец утверждает, что эмоциональные высказывания предшествовали юридическому действию. Фальмар называл Ри «ведьмой» за месяцы до того, как подал формальную жалобу. Личная враждебность существовала раньше институциональной обеспокоенности. Не жалоба породила вражду, а вражда породила жалобу.

Это было хорошо. Я видела, как Фальмар дёрнулся. Давай, гадёныш, паникуй! Наори, полезь в драку! Хотя, конечно, глава гильдии мясников слишком осторожен. Да и Сторан наверняка не даст сорваться.

— Третье, — Ван выложил главный козырь. — Позвольте зачитать суду последовательность действий достопочтенного Фальмара по отношению к трактиру «Рыжий кабан». Первое столкновение: Фальмар публично обвиняет кухарку Ри в использовании «отбросов» — потрохов — для приготовления блюд. Это произошло после того, как Ри начала подавать блинчики с лёгким. На тот момент ни о каких прямых закупках мяса у скотоводов речи не шло: Каб не открыл своего заведения и даже не помышлял о нём. Поставка через Буна шла в обычном порядке. Единственное, что изменилось, — Ри начала готовить блюда, которых раньше в Велбруке не было. Ей хотелось угостить посетителей тем, чем питались в краях, откуда Ри родом. Это вызвало личное раздражение Фальмара.

Да, я помнила ту истерику, закаченную в трактире. Сдрейфила я тогда — моё почтение. Сейчас та ситуация на фоне нынешних событий казалась комичной и незначительной.

— Второе столкновение: глава гильдии пытается повлиять на деятельность трактира через жалобу владко Дежану. Основание, цитирую: «если приготовление блюд из потрохов приживётся, те, кто занимается захоронением останков туш, будут недополучать изрядные суммы денег, из-за чего могут разориться. А это приведёт к тому, что останки будет некому закапывать, и по всему комитату или даже королевству прокатится волна мора. Это грозит безопасности Арденнии». Дежан отклоняет жалобу: потроха разрешены к использованию, нарушения нет. Третье столкновение: Фальмар врывается в трактир незадолго до визита вояра Йована и говорит о «ведьмовской стряпне».

Писарь умолчал ещё об одном факте: Фальмар тогда пытался прорваться к Йовану и был отметелен стражей. Потом долго судился, но чем всё закончилось, я не знала. Однако воспоминание согревало.

— Четвёртое столкновение: он прилюдно обвиняет Ри, Рона и судью Барбана в сговоре. За это он оштрафован Барбаном на месте. Жалоба в совет гильдий — первое формально-юридическое действие. Но к этому моменту Фальмар уже четырежды публично демонстрировал личную враждебность. Жалоба — не причина, а продолжение преследования иным способом.

Ван перевёл дух.

— Последовательность действий показывает не разовую реакцию на нарушение, а систематическое преследование. Это и есть «недобросовестное намерение»: использование законного права — права подачи жалобы — не для защиты интереса гильдии, а для устранения личного врага.

Сторан не ответил немедленно, что само по себе было показательно. Я мысленно потёрла руки. Так вас, так! В груди затеплилась надежда, что, вероятно, вскоре мы размажем оппонентов. Как там в меме было? Растоптал и уничтожил?

— Хорошо, — Барбан предоставил слово нашим оппонентам: — Сторона ответчика, ваша позиция.

— Ваша непогрешимость, — начал Сторан. — Сторона истца представила три группы доказательств. Позвольте разобрать их по порядку. Внешне они выглядят очень убедительными, поэтому моя задача — указать на существующие в них изъяны, чтобы присутствующие имели возможность посмотреть на всё с другой стороны. Верной или нет, решать Вашей непогрешимости.

Он разогнул палец.

— Первое: запугивание подписантов петиции. Истец сам признал — и суд это отметил, — что прямой связи между «вежливым незнакомцем» и моим доверителем нет. Трое свидетелей описали некоего человека, который приходил и намекал. Но кто он? Кого представляет? Неизвестно. В Велбруке тысяча жителей. Среди них наверняка есть и недовольные трактиром, и просто любители розыгрышей. Где гарантия, что мы не имеем дело с чьей-то глупой шуткой? Её нет. Может быть, это был кто-то из конкурентов? К слову, только сегодня состоялся суд над «Золотой свиньёй». Может быть, кто-то из гильдии, действовавший по собственной инициативе? Ни истец, ни я, ни суд этого не знают. Но истец просит суд сделать вывод: раз запугивание было, значит, виноват Фальмар. Это не доказательство. Это обвинение по принципу «кому выгодно». А выгодно, Ваша непогрешимость, может быть многим.

Законник выставил второй палец.

— Второе: публичные высказывания. Да, мой доверитель фактически обозвал кухарку Ри «ведьмой». Грубо? Безусловно. Неуместно? Возможно. Но свидетельствует ли то о недобросовестном намерении? Отнюдь. Я, стыдно признаться, тёщу и похуже порой называю.

Зеваки в зале захохотали. Я видела, как Сторан играючи перетаскивает их на свою сторону, и ничего не могла поделать.

— Глава гильдии мясников имеет право публично выражать обеспокоенность — даже грубо, даже неуклюже — деятельностью, которая, по его мнению, нарушает торговые правила. «Ведьма» — это эмоциональная характеристика, а не юридическая. Иначе бы в Велбруке существовала гильдия ведьм, и Ри имела право представлять её в совете.

Снова смех. Я с трудом сдержала рычание.

— «Ведьмовская стряпня» — обывательское преувеличение. Если кухарку Ри оскорбили слова достопочтенного Фальмара, он готов выплатить ей компенсацию по решению суда. Ри достаточно объявить об уязвлённом достоинстве при всех здесь присутствующих.

Третий палец.

— Третье: хронология. Истец выстроил красивую последовательность. Снимаю шляпу, хоть её на мне нет, и низко кланяюсь. Но позвольте задать вопрос: а в каком порядке достопочтенный Фальмар должен был реагировать? Он узнал, что некая кухарка подаёт блюда из потрохов — продукта, который в Велбруке никто раньше не готовил и для которого нет установленных правил. Глава гильдии мясников выразил обеспокоенность. Его не услышали. Он выразил её громче. Его проигнорировали. Фальмар был вынужден подать жалобу. Это — эскалация законного процесса, а не «систематическое преследование». Когда ты громче и громче стучишь в дверь, чтобы глуховатый хозяин её открыл, ты не собираешься дверь выламывать. Ты лишь хочешь, чтобы тебе открыли, и ты мог поговорить. Если бы истец был настроен на разговор, дело вряд ли бы дошло до жалобы. Во многом он сам виноват в её подаче.

Ван хотел возразить, но Барбан остановил его жестом.

— И последнее. Истец утверждает, что «личная враждебность существовала раньше институциональной обеспокоенности». Но позвольте напомнить суду: Фальмар — глава гильдии мясников. Когда он видит, что кто-то подаёт блюда из мяса, купленного не у члена гильдии и не через установленные каналы, его обеспокоенность не может быть чисто личной. Она — профессиональная. По определению. Даже если она сопровождается эмоциями. И суд не может требовать от главы гильдии, чтобы он реагировал на нарушения без эмоций. Он — человек, а не бездушная статуя.

Сторан сел под аплодисменты и одобрительные выкрики из зала. Маятник качнулся в другую сторону. Нам только что нахлестали контраргументами по щекам.

Глава 3. Бардак на подведомственной территории

Барбан треснул колотушкой. В этот раз по столу.

— Тишина! — рявкнул он. — Сторона истца, возражения?

Ван поклонился.

— Ваша непогрешимость, защита утверждает, что эмоции — не основание для обвинения. Возможно. Только она упускает важный момент: эмоции — основание для вопроса «почему?». Почему Фальмар записал Ри в ведьмы? Потому что она нарушила какие-то правила? Нет. Он назвал Ри так потому, что она осмелилась придумать нечто новое, на что не распространяется влияние гильдий. Это страх перед изменениями, боязнь потери могущества. Десятилетиями с ним считались, и вдруг появляется кто-то, непреднамеренно посягнувший на устоявшийся порядок. Отсюда и искренняя ненависть.

Глава гильдии мясников сделался пунцовым. При взгляде на него мне безумно захотелось варёных раков. Интересно, их тут едят? Или отношение к ракам такое же, как в той памятной сцене из «Брата-2»?

— И ещё одно. Утверждается, что Фальмар «по определению» не может действовать без профессионального интереса, потому что он глава гильдии. Но в деле скорняков Честав тоже был главой гильдии. И суд установил, что должность не оправдывает недобросовестного намерения. Глава гильдии не защищён от личной злобы, зависти, корысти или других низменных чувств. Наоборот, его должность может быть инструментом их претворения в жизнь.

— Суд переходит к заслушиванию свидетелей стороны ответчика, — объявил судья.

— Пригласите Вена, члена гильдии мясников, — попросил Сторан.

Из задних рядов к кафедре проследовал крепкий мужик в кожаном фартуке. Последний, к счастью, не был заляпан кровью или ошмётками мяса. Мне подумалось, что фартук парадный, отчего захотелось засмеяться. Чёртовы нервы!

— Представься, — велел судья.

— Вен, мясник, гильдия мясников Велбрука, — произнёс он басом, от которого задрожали стёкла в витражах.

— Ты вызван как свидетель. Обязан говорить правду под страхом наказания за лжесвидетельство. Понимаешь?

— Да, Ваша непогрешимость.

— Расскажи суду, как принималось решение о подаче жалобы на деятельность трактира «Рыжий кабан».

Вен кашлянул.

— На общем собрании гильдии. Фальмар поднял вопрос. Сказал, что какая-то кухарка мясо она покупает не у нас, а у скотоводов снаружи. Что это подрывает устои, что гильдия должна реагировать. Мы обсудили. Посовещались и проголосовали. Почти все за, лишь один воздержался. Я голосовал за.

— Почему? — спросил Сторан.

— Потому что если каждый будет в обход у скотоводов покупать, мы останемся без работы. Гильдия существует, чтобы контролировать торговлю мясом. Если мимо нас пойдут, зачем мы нужны?

— Ты лично испытываешь неприязнь к кухарке Ри? — Сторан задал вопрос с максимальной небрежностью.

— Я её не знаю. Мне важно, что мясо проходит мимо гильдии. Пусть хоть трижды ведьма, дело не в ней. Дело в правиле.

Писарь подключился к перекрёстному допросу.

— Вен, ты лично проверял, действительно ли «Рыжий кабан» закупает мясо в обход гильдии?

— Нет. Фальмар сказал.

— И ты поверил?

— Он глава гильдии. Мы доверяем ему.

— Вы в гильдии знаете, что Каб, владелец «Горской кухни», имеет разрешительную грамоту от владко Дежана? И что именно он закупается у скотоводов, а не Рон?

Вен замялся.

— Слышали что-то. Но…

— Возможно, членам гильдии известен закон, обязывающий Каба сотрудничать с городскими мясниками?

— Не знаю. Я не законник. Я мясник. Фальмар сказал, что нарушения есть. Мы поверили. Может, зря. Но мы голосовали честно.

Ван жестом показал, что закончил. Вена отпустили.

— Ваша непогрешимость, показания свидетеля подтверждают: жалоба — это позиция гильдии, принятая большинством голосов на законном собрании, — резюмировал законник. — Если гильдия в целом одобрила подачу жалобы в совет, нельзя утверждать, что она продиктована личной неприязнью одного человека. Даже если этот человек — глава гильдии. Достопочтенный Фальмар не предпринял ни единого действия до обсуждения с собратьями по ремеслу.

Ван дёрнулся, но Барбан осадил его взглядом.

— Прежде чем сторона истца возразит, — судья посмотрел на Сторана, — суд хочет задать вопрос стороне ответчика.

Законник насторожился.

— Вы настаиваете, что жалоба — позиция гильдии, а не Фальмара лично. Звучит, безусловно, убедительно. Позвольте уточнить: кто предложил жалобу на собрании?

— Мой доверитель, — неохотно ответил Сторан.

— Кто подготовил основания для жалобы?

— Мой доверитель.

— Кто нанял законника для составления документов?

— Мой доверитель.

— Кто инициировал собрание, на котором обсуждалась жалоба?

Законник помедлил. Зеваки перестали дышать, наблюдая за происходящим с разинутыми ртами. Признаться, я сама застыла, ожидая, что случится дальше. Его непогрешимость второе заседание подряд пребывал в ударе.

— Мой доверитель.

— То есть, — Барбан загнул четыре пальца, — один и тот же человек. Гильдия голосовала за, но по вопросу, который был ей представлен Фальмаром, в формулировке Фальмара, с аргументами Фальмара. Подписи на бумаге, которую написал один человек и принёс другим, не превращают автора в того, кто выражает мнение группы. Они в определённых случаях превращают группу в соучастников, возможно, неосознанных. Здесь нет места скоропалительным выводам. Каждая мелочь имеет значение.

Сторан уставился на судью со смесью удивления и уважения на лице. Похоже, он изначально полагал, что разделает всех под орех одной левой, включая провинциального судью. А вон оно как повернулось-то!

— При этом суд также признаёт: показания свидетеля Вена подтверждают наличие институционального интереса у гильдии в целом. Это не устраняет возможности «недобросовестного намерения» со стороны инициатора, но усложняет доказывание. Суд должен установить: действовал ли Фальмар как представитель гильдии или как лицо, использующее гильдию для достижения личной цели.

И тут судья сделал то, чего не ожидали ни Ван, ни Сторан. Барбан сегодня отжигал, и это шоу нравилось мне всё больше и больше. Он откинулся в кресле и медленно, взвешивая каждое слово, проговорил:

— Однако суд хочет обратить внимание обеих сторон на вопрос, который, насколько я могу судить, ни одна из них самостоятельно не сформулировала. Что, если жалоба обоснована и одновременно продиктована личной неприязнью? Закон требует, чтобы право использовалось ради защиты интереса, который это право должно защищать, а не ради иной цели. Теперь предстоит выяснить, какой из мотивов преобладает, какова истинная цель подачи жалобы, чтобы вынести верное решение.

Сторан ответил незамедлительно:

— Ваша непогрешимость, «истинная цель» — это мотив, который невозможно доказать прямыми свидетельствами. Никто, кроме моего доверителя, не знает, что у него на душе. Требовать установить «истинную цель» — значит требовать от суда читать мысли.

— Суд не читает мысли, — отрезал Барбан. — Суд оценивает действия. И действия ответчика включают публичные обвинения в «ведьмовской стряпне», попытку повлиять на деятельность «Рыжего кабана» посредством жалобы главе города и всё то, что уже было перечислено. Последовательность действий важнее заявленных мотивов. Человек может говорить что угодно. Но то, что он делает, выдаёт его истинную цель.

Теперь Фальмар побелел. Судья выпрямился.

— Суд удаляется на совещание для вынесения промежуточного постановления. Ожидайте.

Гонг. Барбан поднялся и скрылся за боковой дверью.

ѺѺѺ

— Суд оглашает промежуточное постановление, — произнёс судья, когда закончил совещание с самим собой. — По результатам изучения доказательств и заслушивания сторон установлено следующее. Первое. Прецедент по делу гильдии скорняков против меховщика Дока применим к настоящему делу, включая случаи смешанного мотивационного состава. Понятие «недобросовестного намерения» действует и в том случае, если наряду с личным мотивом присутствует институциональный. Однако суду ещё предстоит установить, какая из мотиваций — личная или институциональная — была первичной и определяющей.

Ван подпрыгнул от радости. Я похлопала его по колену, мол, спокойнее, дружище.

— Второе. Подписка ответчика на доставку обедов — обстоятельство, не имеющее определяющего значения. Как доказательство неприменимо, из дальнейшего разбирательства исключается. Третье. Показания о запугивании подписантов петиции приняты без статуса доказательств. Суд требует от стороны истца предоставить дополнительные факты к следующему заседанию. Если доказательства не будут предоставлены, данные показания исключаются из материалов дела.

Я решила раньше времени не скрипеть мозгами, придумывая выход. Сначала дослушаю Барбана.

— Четвёртое. Показания свидетеля Вена приняты. Они подтверждают наличие институциональной поддержки жалобы со стороны гильдии мясников. Однако поддержка не равна авторству. Гильдия одобрила то, что ей было представлено, под влиянием авторитета своего главы. Пятое. Суд назначает третье, окончательное заседание через десять дней. К этому сроку сторона истца должна предоставить доказательства связи между «вежливым незнакомцем» и ответчиком, либо признать отсутствие таковых. Сторона ответчика должна предоставить дополнительные доказательства институционального, а не личного, характера жалобы в совет, помимо показаний свидетеля Вена; указать конкретные статьи торгового уложения, которые, по мнению ответчика, были нарушены деятельностью трактира «Рыжий кабан» на момент подачи жалобы.

Барбан взял колотушку и ударил по гонгу.

— Заседание окончено. Все свободны.

Мы покинули здание суда. Первое время плелись по улице молча, потом Рон подал голос:

— Ну, кто там говорил, что дело в шляпе? Пока я вижу только растущий снежный ком проблем, грозящий размазать нас, а не противника.

— Ты слишком мрачно настроен, — укорил Ван. — Мы же не проиграли. Да, жизнь немного усложнилась…

— Немного?! — взревел трактирщик. — Да меня удар скоро хватит!

— А ты не нервничай, — посоветовал писарь. — Пусть тебе Лира ещё отвара сделает.

ѺѺѺ

Следующее утро могло бы выдаться хмурым, чтобы погода идеально соответствовала моему настроению. Небо бы затянуло серыми тучами, и ветер, завывая, гнал по улицам пыль и сухие листья. Но природе было фиолетово на человеческие переживания: светило солнышко, а лазурь прорезали едва заметные прожилки перистых облаков. Я стояла перед дверьми «Золотой свиньи», сжимая в руке свиток с доверенностью. Элма маячила за спиной.

— Зачем ты меня сюда потащила? — спросила она.

— Потому что ты умеешь открывать замки, — напомнила я. — Вдруг там закрыто что-нибудь интересное. Шкаф, сундук, секретный лаз, тайник с компроматом.

— В таверне? Лаз?

— Ты не знаешь Бела. Может, у него там спрятаны копии всех украденных рецептов с пометками «сделать ещё хуже».

Шпионка прыснула.

— А если серьёзно?

— Серьёзно: мне нужен второй набор глаз. Одна голова хорошо, а две — уже Цербер. Хотя нет, у него же три головы.

— Ты опять говоришь загадками, — Элма вздохнула. — Готова?

— Нет, — честно призналась я. — Но деваться некуда.

Я толкнула дверь. Несколько завсегдатаев уныло ковыряли вилками в тарелках. За стойкой стоял Кир, а Фир убирал со столов. Увидев меня, близнецы замерли. Их лица вытянулись.

— Ты? — процедил Кир. — Какого лихаря ты тут забыла?

— Доброе утро, — я изобразила самую сладкую улыбку и показала доверенность. — В соответствии с решением суда, если вы не забыли, временным управляющим «Золотой свиньи» назначен трактирщик Рон, а я — его уполномоченный помощник. Итак, с этого момента я здесь главная.

Кир побагровел. Его рука потянулась под стойку. Наверное, к дубинке или ножу. Фир покачал головой.

— Не надо, — сказал он. — Это провокация. Девка только и ждёт, чтобы мы напали. Тогда нас сунут за решётку, и она тут такого наворотит…

— Умный мальчик, — похвалила я. — А теперь позовите вашего отца. Мне нужно осмотреть заведение. И, кстати, — я указала на грязную тряпку, которой Фир только что протирал стол, — выбрось это. И вымой столы заново. С мылом. Если через час здесь не будет чисто, я оштрафую тебя за нарушение санитарных норм.

Элма тихо хихикнула. Близнецы переглянулись. В их глазах читалась растерянность. Они не ожидали такого поворота.

Я огляделась. В глаза бросилось то, чего я не заметила при первых двух визитах, сосредоточенная на том, чтобы нас не разоблачили. Стойка с резьбой облупилась и покрылась пузырями вспученной краски. Бордовые шторы на окнах были пыльными и местами прожжёнными. Столы заляпанные, хотя их для виду пытались драить. Картины при ближайшем рассмотрении оказались написаны так, словно художник держал кисть в зубах и рисовал с закрытыми глазами.

— Где ваш отец? — поинтересовалась я у близнецов.

— В кладовой, — Фир мотнул головой в сторону задней части здания. — Считает, сколько дней у нас осталось до полного разорения. Увлекательное занятие, скажу я вам.

Мы прошли в кладовую, где обнаружили Бела, склонившегося над амбарной книгой.

— Явились, — он поднял на нас усталый взгляд, лишённый прежнего самодовольства. — Ну, командуйте. Всё равно теперь не я тут хозяин, а вы.

— Я не собираюсь издеваться, — успокоила я, стараясь, чтобы это прозвучало искренне, а не как очередная формальность. — Моя задача — поддержать заведение работающим, чтобы у вас был шанс собрать деньги на штраф. Чем лучше пойдут дела, тем быстрее вы расплатитесь и получите таверну обратно.

Бел глянул с недоверием, подозревая подвох.

— Ты серьёзно хочешь, чтобы у нас получилось расплатиться? — переспросил он.

— Серьёзно, — подтвердила я. — Хотя, признаться, из шкурных соображений: чем дольше вы будете собирать деньги, тем дольше мне придётся торчать в «Золотой свинье» вместо собственной кухни.

Оставив Бела наедине с его горестными подсчётами, мы с Элмой отправились на кухню. Туда, где должна была вскрыться истинная картина происходящего в заведении. Кухня располагалась за обеденным залом, через узкий коридорчик, пахнущий сыростью. Дверь была приоткрыта. Я толкнула её плечом и вошла.

Первая пришедшая в голову мысль: «Боже, за что?» Вторая: «Нет, серьёзно. За что?»

Кухня «Золотой свиньи» была кухней только по названию. По факту — помойкой. Очаг — чёрный и закопчённый, с заслонкой, державшейся на одной петле. Решётки — кривые, ржавые. Котлы — с нагаром такой толщины, что его можно было скалывать отбойным молотком до первого цветения пролехе. Сковороды — почерневшие даже внутри. Разделочный стол — покрытый порезами так густо, что он напоминал иссечённой лицо ветерана, побывавшего в десятках стычек с горцами. Ножи — тупые. Все. Без исключения. Я вытащила один, провела по лезвию и поморщилась. Им разве что масло мазать. И то если оно мягкое.

— Ну, — шпионка заглянула через моё плечо. — Вот. Кухня.

— Это не кухня, — выплюнула я. — Это — преступление против кулинарии. Если бы существовала кулинарная инквизиция, она бы опечатала это место и вынесла постановление о сносе.

— Ри, — Элма тронула меня за талию. — Сзади.

Я обернулась. В дверном проёме стояла тётка. Невысокая, с жидкими седыми волосами, торчащими из-под косынки. Передник — застиранный, с пятнами, местами прожжённый. Возраст где-то в районе «Боги, можно похороны не завтра?». Она смотрела на нас с выражением, которое я давным-давно видела у Миты. Значит, без боя кухню не сдадут.

— Вы кто? — скрипуче поинтересовалась тётка.

— Ри, — представилась я. — Представитель временного управляющего «Золотой свиньи».

— Я Сата. Кухарка. Десять лет на этой кухне. Сейчас уже не знаю, останусь ли.

— Я не собираюсь тебя увольнять. Я не знаю, что ты умеешь, и не могу судить, пока не увижу. Но я собираюсь изменить здесь всё. И мне нужно знать, готова ли ты работать по-новому.

— По-новому — это как? — Сата поморщилась.

— Чисто. Аккуратно. По карточкам, где написано, сколько чего класть. И без этого, — я ткнула в закопчённый котёл.

Сана проследила за моим пальцем.

— Ты хочешь выкинуть мой котёл?

— Я хочу выкинуть все котлы. Сковороды, ножи и этот стол, похожий на жертву пыток. И купить новое. Чистое. Острое. Ровное.

Сана изменилась в лице, набрала воздуха в грудь и проревела:

— Бел сказал: «Сата, это всё твоё. Кухня твоя». А теперь приходишь ты и говоришь — выкинуть?

Глава 4. Две хозяйки на одной кухне

— Наступили другие времена, — ответила я ледяным тоном. — Бел больше не хозяин. Суд решил иначе. Кухня теперь будет работать по стандартам «Рыжего кабана». Уясни это раз и навсегда. Можешь на носу зарубить для верности.

Не то чтобы мне страстно хотелось пособачиться, но иногда проще сразу пояснить, чьи на кухне поварёшки, чем потом купировать последствия. Чуть расслабишься — сразу на шею взгромоздятся.

— Стандарты… Слово-то какое умное, — проскрипела Сата, и в её голосе я услышала всё: презрение, злобу, скепсис и испуг перед переменами. — Я не умею по карточкам. Я готовлю, как мать учила. Как бабка.

— Твоя бабка варила в котле с двадцатислойным нагаром? — подала голос Элма. — Прости, но это не тянет на кулинарную традицию. Больше лень напоминает.

— А ты кто вообще такая? — огрызнулась кухарка.

— Помощница. Между прочим, тоже кухарка. Не такая опытная, как ты, — шпионка решила подмаслить тётку. — Но я повидала кухни, где работают по правилам. Когда знаешь, сколько соли положить, не отмерять на глаз. Если нож острый, нет нужды тратить лишние силы. Если правильно хранить, еда не пропадает. Ничего невозможного. Всё выполнимо.

— У меня никогда еда не пропадала! — вскинулась Сата.

— Нет? — я обернулась к очагу. — А вон та сковорода? С остатками чего-то, что когда-то было едой, а сейчас — биологическое оружие? Она не пропала?

Кухарка метнулась к сковороде, схватила и пихнула в стоящее на полу корыто, заполненное грязной посудой.

— Это со вчера. Я не успела убрать.

— Понимаю. Но с сегодняшнего дня еда не остаётся на ночь. Всё, что может испортиться, помещается в холод. Это первое правило. Запиши, если боишься забыть.

— Я не умею писать, — буркнула Сата.

Интересно, а читать-то она умеет? В противном случае кухарке придётся заучивать карточки, что вызовет новую волну сопротивления.

— Тогда запомни, — сказала я. — Как я уже говорила, еду на ночь оставлять нельзя. Посуда моется не реже, чем каждый вечер. Ножи точатся раз в два дня. Стол протирается в промежутках между готовкой. Это не просьба. Это требование. Если оно невыполнимо, скажи, и мы найдём того, у кого получится.

— Ты всё же меня увольняешь? — голос кухарки дрогнул.

— Нет, — ответила я. — Пока что даю шанс. Учись. Я покажу как. Но ты должна хотеть. Если не хочешь, скажи честно. Я не буду держать человека, который не хочет меняться.

Сата молчала. Я видела, как в ней боролись привычка и страх, гордость и нежелание потерять работу. Десять лет на одном месте — приличный срок. Тем более в её возрасте.

Не дождавшись ответа, я взяла тряпку, намочила в ведре и начала протирать стол. Кухарка наблюдала. Элма взяла вторую тряпку и принялась за полки. Через четверть часа кухня выглядела получше, хотя, само собой, далеко от идеала. Стол посветлел, полки перестали быть липкими. Котлы были свалены в угол. Единственный, который я сочла пригодным, разместился в очаге. Сразу всё выкинуть было нельзя: немногочисленным клиентам требовалось питаться. Вечером пороюсь на чердаке и отыщу замену местному скарбу.

Из зала донеслись мужские голоса.

— Эй! — крикнул кто-то. — Бел, ты тут?

Я вышла из кухни. Фир и Кир куда-то делись, так и не сделав уборки. В обеденном зале стояли два официанта. Одного я видела раньше. Он обслуживал «немых купцов» в наш первый приход в «Свинью». Достаточно молодой, субтильный, с услужливым выражением лица, но хитрыми глазками. Второй был старше, с бельмом на глазу и первыми морщинами на лбу и вокруг рта.

— Ри, — представилась я. — Управляющая.

— Это мы знаем, — буркнул бельмастый. — Я — Дар. А это — Лют.

— Дар и Лют, — я кивнула. — Рад знакомству. Давайте сразу проясним: я не знаю, как вы работали, и хотите ли продолжать.

— А куда мы денемся? — Дар развёл руками. — Бел со дня на день разорится. «Свинья» отойдёт Рону. Мне пятьдесят два. Кто меня возьмёт официантом?

— Хорошо. При одном условии. Вы работаете по правилам «Рыжего кабана». Вежливо, без хамства. Клиент — не враг. Он гость.

— А мы что, хамили? — возмутился Лют. — Мы — сама услужливость!

— Ты-то точно, — подтвердила я. — «Немые купцы» тебя хвалили. В отличие от еды. Но зал, к слову, ваша зона ответственности, грязный, скатерти с пятнами. Такого допускать нельзя. Скатерти должны быть заменены, грязные — выстираны, столы под ними — отмыты, а то сейчас смотреть страшно.

Я приподняла одну из скатертей, провела пальцем по крышке. Он практически сразу прилип.

Бельмастый почесал затылок.

— Ну, — протянул он, — когда Бел ещё был при делах, к нам девчонка-служанка приходила. Зал убирали, посуду намывала. А как услышала, что суд постановил, сказала, что уходит. Ей давно в «Подкове» постоянное место предлагали, а девчонка всё медлила.

В «Подкове»?! Я чуть не поперхнулась. Это же тот гадюшник, куда приснопамятная Мита таскалась хлебать дешёвое разбавленное пойло. Надо бы попробовать вернуть служанку. Хотя бы на две ближайшие недели, пока «в городе новый шериф».

— Получается, — подытожила я. — проблема в людях. Не хватает рук. Понимаю. Вопрос: вы готовы убираться сами, пока не найдём помощницу?

— Я не девчонка, — отозвался Лют.

— А я не уборщица, — парировала я. — Но отдраила кухню, насколько это вообще возможно. Если управляющая не брезгует грязной работой, то и официант может протереть стол и помыть полы. Или дверь вон там.

Лют насупился. Дар же согласился:

— Я готов.

— А я подумаю, — заявил Лют.

ѺѺѺ

— Ну? — спросила шпионка, когда я постановила, что с меня достаточно, и мы покинули таверну. — Как тебе?

— Как мне? — я болезненно поморщилась. — Ужасно. Кухня — катастрофа. Утварь и приборы — мусор. Работники дёрганные, испуганные, злые и неумелые. Один из официантов, Дар, готов работать. Второй, Лют, решил характер показать. Сата тоже хлопот доставит.

— Но? — Элма выжидающе посмотрела на меня.

— Но я уже видела хуже, — вздохнула я. — Миту. Она готовила так, что посетители плевались. Напивалась и лезла в драку, проклинала меня и грозила местью. И я пережила. Здесь хотя бы нет Миты.

— Зато есть Сата, — напомнила шпионка.

— Сата — не Мита, — не согласилась я. — По крайней мере, я на это надеюсь. Тётка боится вылететь из таверны, поэтому вряд ли осмелится на прямое противостояние. Ну, как мне кажется. Думаю, узнаем в ближайшие дни.

— А Лют?

— Лют уйдёт сам. Через неделю, не позже. Когда поймёт, что по-старому никогда уже не будет. Я его быстро обломаю.

— Вдруг не уйдёт?

— Тогда уволю. Без сожаления. Мне нужны люди, которые хотят работать. А не те, что хотят, чтобы им платили за просто так.

— А Бел? — уточнила Элма.

— Бел, по-моему, очень рад, что кто-то взял на себя ответственность за происходящее.

Шпионка помолчала.

— Я помогу, — пообещала она. Но готовить не проси. Меня саму от здешней кухни коробит.

— Не прошу. Так, возвращаемся, — я развернулась в сторону «Золотой свиньи». — Мы кое-что забыли. Есть ещё одно дело. Список.

— Какой список?

— Список того, что нужно выбросить, и того, что нужно на замену.

На кухне я села за стол, взяла перо и начала писать. Элма же замерила разделочный стол и зафиксировала его размеры. Возможно, менять его целиком и не стоило. Всегда можно приладить к нему новую крышку поверх изношенной. Пожалуй, самый подходящий вариант.

ѺѺѺ

Мы почти добрались до «Рыжего кабана», когда до нас донёсся гвалт, от которого я на мгновение решила, что в городе начался бунт. Шум доносился из дома Каба.

— Это ещё что? — насторожилась Элма, ускорив шаг.

— Понятия не имею, — я почувствовала, как усталость сменяется тревожным предчувствием. — Похоже на очередные разборки. Что за день-то такой?!

— Я же тебе сказала! — гремел голос с горским акцентом. — Не так! Ты делаешь всё не так!

— Пошла отсюда! — это была Веснушка, и по тону я поняла, что девчонка сейчас оскалила все зубы, включая ещё не прорезавшиеся «восьмёрки». — Эта кухня принадлежит мне и Ри!

— Ри? — голос Нурэ дёрнулся на полутона выше. — Этой городской дурёхе? Она хоть раз видела, как готовят настоящую горскую еду?

«Городская дурёха». Ну спасибо. Очень мило с твоей стороны, горчанка.

Дверь в кухню была распахнута настежь. Веснушка стояла у разделочного стола, сжимая скалку. Лицо красное, в глазах — пламя. Над ней возвышалась Нурэ. Чёрные глаза горели не хуже девчонкиных. Каб стоял между соперниц. Мат примостился у стены, обречённо взирая на происходящее.

На полу валялась рассыпанная мука. Рядом — опрокинутая миска с тестом. На столе лежал недораскатанный лаваш.

— Я сказала — не так! — горчанка ткнула пальцем стол. — Ты издеваешься над тестом! Его нужно раскатывать лёгкими движениями! А ты давишь, как будто хочешь задушить!

— Я давлю, потому что оно толстое! — парировала девчонка. — Потом всё равно получается тонко!

— Тонко?! Посмотри! — Нурэ схватила недолаваш и потрясла им в воздухе. — Это что? Это коровья лепёшка! Стыдно называть это шава́лом!

«О, горское словечко! — подметила я. — Любопытно!»

— Не смей обзывать мой лаваш коровьей лепёшкой! — Веснушка шагнула вперёд.

Однорукий придержал её за плечо.

— Спокойно, дочка…

— Я спокойна! — конечно же, Веснушка не была спокойной. — Она притащилась и начала лезть, куда не просят! Я готовила, всё шло хорошо, клиенты ждали, а она…

— Я не лезла! Я учила! — горчанка тоже шагнула вперёд, и Каб оказался зажат между двумя разъярёнными женщинами, как шмат ветчины между двумя кусками хлеба. — Кто вас к готовке пустил?! Мясо неправильно режете! Тесто неправильно раскатываете! Очаг слишком горячий! Кэ́дзэ надо рвать, а не резать! Соус — позор!

«Кэдзэ, — запомнила я. — Надо будет уточнить, что скандалистка так называет».

— Позор?! — девчонка дёрнулась так, что Каб едва удержал её. — Клиенты хвалят! Берут! Приходят снова!

— Клиенты хвалят, потому что не знают, как должно быть! — парировала Нурэ. — Они никогда не ели настоящую горскую еду! Для них и собачий корм покажется вкусным!

Веснушка взвыла от ярости. Внутри меня щёлкнуло.

— Заткнуться! — проревела я.

Все обернулись. Горчанка посмотрела на меня с вызовом. Девчонка — с облегчением. Каб — с надеждой. Мат смущённо развёл руками.

— Что здесь происходит? — я окинула взглядом кухню. — Кто это натворил?

— Она! — одновременно указали друг на друга Нурэ и Веснушка.

Почему-то больше доверия у меня вызывала версия девчонки. Не то чтобы я предвзято относилась к горчанке… Да, чёрт побери, стоит быть честной с собой: я действительно предвзято относилась к новоиспечённой жене хромого.

— Я пришла посмотреть, как вы готовите, — начала Нурэ. — И увидела, что…

— Она ворвалась и начала визжать! — перебила Веснушка. — Я готовила лаваш для кебабов, а она…

— Я не визжала! Я объясняла!

— Голосила так, что посуда дребезжала!

— Потому что ты не слушала!

— Я слушала, но ты порола чушь!

Я вмазала по столу. Обе неохотно замолчали.

— По порядку, — потребовала я. — Веснушка, ты готовила?

— Да, — девчонка выпрямилась. — Как обычно. Как ты учила.

— Нурэ, ты пришла и…

— Я увидела, что она делает с тестом. Это не шавал. Это неуважение к традиции! Твоя хозяйка, девчонка, видно, сама толком не знает, как правильно, раз тебя такому научила! А люди едят, не зная, каким должен быть настоящий шавал. Обмануть невежественных горожан несложно.

Вот тут меня и накрыло.

— Невежественных? — я почувствовала, как голос повышается сам собой, вопреки всем моим попыткам сохранять хладнокровие. — Да будет тебе известно, я готовлю всю жизнь и знаю столько блюд и их разновидностей, что тебе и не снилось! Клиенты же возвращаются снова и снова не потому, что они дураки, а потому что им нравится!

— Так, девочки, — Каб вновь попытался встрять, — может, поговорите спокойно, без крика?

— Не лезь, — рявкнула Нурэ. — Это женский разговор. Значит, кухарка, ты хочешь сказать, — голос её стал тихим и опасным, — что моя бабушка, и её бабушка, и все женщины нашего рода готовили неправильно?

— Нет, — ответила я. — Я хочу сказать, что техника и детали рецептов могут отличаться, но если результат одинаковый, то нет смысла рвать друг другу глотки из-за мелочей.

Горчанка помолчала. Я видела, как она борется с собой. Гордость требовала продолжать атаку, но здравый смысл заставлял остановиться.

— Хорошо. Возможно, получается похоже. Я проверю. Но что вы творите с мясом? — она указала на миску, где лежал фарш. — Это что?

— Фарш для люля-кебаба, — ответила я. — Такая колбаска из баранины на палочке.

— Поняла, у нас это зовётся мятым бараном, — Нурэ поднесла миску к лицу и понюхала. — Где луки и кэдзэ? Где специи? Это просто рубленное мясо!

— Я ещё не добавила, — спокойно ответила Веснушка. — Ты мне помешала.

— Помешала! — передразнила горчанка. — А где бараний жир? Тоже не успела?

— Курдючный жир мы не добавляем, — объяснила я. — Он слишком пахнет бараном. Гости не оценят.

— Конечно, пахнет бараном! Это же баран! — Нурэ воздела руки к небу. — Вы хотите готовить баранье мясо, но не хотите, чтобы оно пахло бараном? Что за безумие?

— Это не безумие, — я почувствовала, как снова закипаю. — Это бизнес. Мы готовим то, что покупают. Мы не пытаемся доказывать горцам, что умеем лучше них готовить их блюда. Мы кормим велбрукцев.

Нурэ ошарашенно уставилась на меня.

— Ты продаёшь горскую еду, — процедила она. — Но делаешь её не по-горски. Это обман.

— Это адаптация. И если тебе не нравится, дверь — вот там. Кстати, — я не удержалась от последнего, самого ощутимого удара, — это не твоя кухня, чтобы тут распоряжаться. Ты здесь без году неделя, а уже раздаёшь указания. «Горская кухня» — заведение Каба, а готовка на ней — мои обязанность и право. Хочешь готовить по-своему — заводи собственный очаг.

Горчанка на мгновение застыла, и в её глазах, прежде полных одной только ярости, мелькнула почти незаметная тень боли, тут же перекрытая новой волной гнева.

— Собственный очаг, — она горько усмехнулась. — У меня он был. Была своя деревня, семья, собственная жизнь. А теперь у меня нет ничего своего, только чужой город и муж по принуждению!

Я ощутила, как ярость, ещё секунду назад бурлившая в полную силу, начинает затихать, уступая место сочувствию.

— Понимаю, тебе тяжело, — сказала я. — Правда, понимаю. Но это не даёт тебе права врываться на чужую кухню и оскорблять человека, честно делающего свою работу.

Нурэ не шевелилась. Веснушка затаила дыхание. Каб закрыл глаза и сморщился, предвкушая новый виток скандала. Мат смотрел на жену с грустью.

Горчанка повернулась и вышла. Каб шумно выдохнул и удалился.

Мы прибрались на кухне. Когда она стала выглядеть более-менее прилично, я присела на табурет и посмотрела на хромого.

— Мат.

— Слушаю.

— Твоя жена считает, что мы готовим неправильно.

— Я заметил.

— И она собирается продолжать в том же духе?

Мат опустил голову.

— Я поговорю с ней.

— Поговори. Скажи вот что. Эта кухня — моя. И кухня в «Рыжем кабане» — тоже моя. Я не против, если Нурэ захочет приготовить какое-нибудь блюдо по привычным ей рецептам. Дам всё необходимое. Но она не будет лезть в работу заведений.

Хромой кивнул.

— Я передам.

Он встал, опираясь на палку, и отправился за женой. Я осталась одна с Веснушкой. Девчонка всё ещё была красной от злости.

— Ри…

— Да?

— Она правда считает, что мы готовим неправильно?

Я вздохнула.

— Она привыкла делать иначе. У неё другие стандарты. Это не мы готовим плохо. Это значит, что она готовит по-другому.

— Но она назвала нашу еду собачьим кормом!

— Знаю.

— И сказала, что ты не умеешь раскатывать лаваш!

— Верно.

— И ты просто… Приняла это?

Я усмехнулась.

— Нет, Веснушка. Я не приняла. Но ругаться дальше смысла нет. Она не услышит. Пока она злится, она не услышит ничего. Нужно подождать, пока остынет. А потом уже говорить.

— А если не остынет?

— Тогда будем решать по-другому. Надеюсь, что до этого не дойдёт. Знаешь, — я потрепала девчонку по волосам, — я думала, самым серьёзным испытанием сегодня будет разобраться с бардаком в «Золотой свинье». А оказывается, самое сложное — уместить в одном доме двух женщин, одинаково уверенных в собственной правоте на кухне.

— Трёх, — поправила Веснушка. — Ты забыла посчитать себя.

Глава 5. Ревизия

После скандала требовалось отвлечься. Я сгребла Элму в охапку и потащила на чердак — устраивать очередной раскоп в завалах склада забытых вещей. Мы сверялись со списком и волокли то, что удавалось найти, вниз, на третий этаж. Там образовалась приличная гора утвари. Финальным уловом стали два старых стола, лакированные крышки которых вполне годились, чтобы приколотить их поверх изуродованной в «Свинье» на разделочный стол. Слегка подпилить, и сядут как родные.

С выносом хлама на задний двор подсобил Дин. Он пообещал, что всё барахло мы завтра отвезём на телеге, а предназначенное для старьёвщика сын трактирщика заберёт и доставит куда следует.

Обнаружив, что мы его «ограбили», Рон долго причитал, но оказавшийся поблизости Ван заверил: по бумагам всё будет оформлено безупречно, как возмездная передача имущества в таверну на двухнедельный срок. Дальше судьба вещей зависела от того, расплатится ли Бел, или «Свинья» перейдёт под крыло трактира.

Пока писарь успокаивал трактирщика, я обратила внимание на любопытное событие: Каб и Мат разобрали часть брусчатки во дворе однорукого, как следует просыпали освободившееся пространство свежей землёй, расчертив на грядки, куда горчанка-скандалистка принялась высаживать привезённые хромым растения. Я порадовалась, что мне не придётся заниматься ещё и саженцами. Пусть Нурэ возится, глядишь, меньше поводов для ругани найдётся.

ѺѺѺ

На следующий день «Золотая свинья» встретила нас чуть менее враждебно, чем накануне. Как минимум Дар, завидев нас, кивнул почти приветливо, а вот Лют демонстративно отвернулся.

— Как настроение? — поинтересовалась я у бельмастого.

— У всех по-разному, — он неопределённо пожал плечами. — Я не унываю. Сата ворчит. Лют дуется. А Кир с Фиром с самого утра возле отца крутятся, шепчутся.

«Запомню», — подумала я, направляясь на поиски бывшего хозяина таверны. С кухни тем временем доносился грохот: Дин приколачивал новую крышку на разделочный стол.

Бела мы нашли на прежнем месте. Он сидел в кладовой, обложенный стопками документов. Видимо, кладовая была для него безопасной норкой или домиком, где возникало ощущение, что проблем не существует. Детям свойственно закрывать глаза ладошками и думать, что они спрятались. Здесь наблюдался похожий случай.

— Нам нужны отчёты и бухгалтерия заведения, — вместо приветствия заявила я. — Будем разбираться, насколько всё грустно. Лягушку лучше проглотить сразу.

— Пожалуйста, — он поднял на нас усталый взгляд. — Хотя предупреждаю сразу: радости они вам не доставят.

— Я и не рассчитывала, — я присела на невысокий бочонок. — Показывай. По ходу дела разберёмся. Уж где-где, а в этом вопросе меня удивить невозможно. Я на бухгалтерии дюжину вукоров съела. А то и больше. Не считала.

Бухгалтерия «Золотой свиньи», как довольно быстро выяснилось, велась настолько небрежно, что порядка в ней не наблюдалось вовсе. Форменный бардак в эталонном виде. Она больше напоминала письмо родителям дяди Фёдора из мультика, где отметился не только мальчик, но и Шарик с котом Матроскиным. «„То лапы ломит, то хвост отваливается“. Впрочем, фраза прекрасно описывала финансовое состояние „Свиньи“.

— Записи за один и тот же день, — Элма просмотрела несколько, — сделаны, судя по почерку, разными людьми. Здесь цифра исправлена, вот тут зачёркнуто. А это вообще выглядит так, будто кто-то нарочно затёр, чтобы прежнюю сумму было не разобрать. Удивлена, почему заведение лет десять назад не закрылось, а кое-как умудрялось барахтаться до сегодняшнего дня. Если меня спросят, доводилось ли видеть чудо, я обязательно расскажу про «Золотую свинью».

— Учёт вели все кому не лень, — признался Бел. — Я записывал, когда успевал. Фир записывал, когда вспоминал. Кир — когда считал нужным. Единства отродясь не было. Отец, да, тот каждый чих записывал, а мы… Ну, что есть, то есть.

Я принялась методично сверять записи о закупках с датами поставок, пытаясь восстановить хоть какую-то логику происходящего. Через час кропотливой работы кое-что начало вырисовываться: закономерность, слишком явная, чтобы оказаться случайностью. Причём, к моему изумлению, никто особо не пытался скрывать то, что вызывало вопросы. С другой стороны, как часто водится в семейном бизнесе, джентльмены склонны верить на слово и не проверяют друг за другом.

— Смотри, — я подозвала шпионку. — Закупки у некоего Дека всегда идут по цене заметно выше рыночной. Существенно выше. Я молчу про цены Меса, даже у Буна они адекватные. А тот, на минуточку, в гильдии состоит.

Элма склонилась над записями. Поцокала языком.

— Выше рыночной, — повторила она. — И объёмы закупок у Дека солидный. Получается, «Золотая свинья» безропотно закупалась себе в ущерб, хотя могла найти кого-то с нормальными ценами или потребовать снижения. Зачем? Как-то не вяжется это с заведением, где экономят вообще на всём ради лишней монеты. Это как если бы Рон принялся на площади деньги раздавать или кормить в трактире бесплатно. Не могу себе такого представить.

— Или, — в голове у меня, похоже, сложилась реальная картина, — кто-то получал личную выгоду от того, что закупки шли именно через Дека. Что, если часть разницы в цене оседала в чьём-то кошельке? Кто-то банально имел барыш на закупках.

Я мысленно поставила галочку напротив «Выяснить, кто грел руки на поставках». Задание не срочное, вернусь к нему позднее, как разгребу более важные дела.

— Ри, — шпионка дёрнула меня за рукав. — Глянь! Здесь не сплошная кладка.

Она показала в угол кладовой, где на уровне пола несколько кирпичей выглядели недоткнутыми в стену. Вот же глазастая зараза! Бел застонал. Мы вытащили кирпичи. За ними обнаружился неприметный тайник — небольшая ниша, утопленная в стене. Там лежал холщовый мешочек, туго набитый монетами.

— Бел, — я повернулась к хозяину таверны, и он побледнел.

— Это… — он запнулся, судорожно подыскивая оправдания. — На чёрный день откладывал. Мало ли что.

— На чёрный день, — я взвесила мешочек в руке. — Он ведь уже наступил? Верно? Иначе я слабо представляю, каким должен быть чёрный день в твоём понимании.

Бел потупился.

Я задумалась, взвешивая варианты. Формально, конечно, следовало бы немедленно сообщить о находке Барбану: сокрытие имущества от судебного взыскания вряд ли осталось бы без последствий. Но то ли усталость от бесконечных конфликтов, то ли нежелание попусту тратить время направили меня по другому пути.

— Вот что, — сказала я. — Деньги пойдут в счёт штрафа. Официально, через Вана как нашего поверенного в делах, чтобы всё было оформлено как полагается. Тогда это будет не сокрытие имущества, а добровольное погашение части долга. Но если я узнаю ещё об одном тайнике, разговор пойдёт совсем иначе.

Оставшуюся часть времени мы посвятили более рутинной, но не менее важной работе: составили список всех действующих поставщиков, отметив, с кем стоит продолжать сотрудничество, а с кем — пересмотреть или даже, если будут сильно упираться, расторгнуть договоры; проверили жалованье персонала, обнаружив, что Дару и Люту недоплачивали не меньше двух месяцев подряд под предлогом «временных трудностей заведения»; и, наконец, свели предварительный баланс. Последний был удручающим, зато честным. К сожалению, он свидетельствовал, что Бел вряд ли сумеет расплатиться с Роном.

— Знаешь, — заметила Элма, когда мы закончили, — Белу стоит найти нормального бухгалтера. Постоянного, а не вести всё через пень-колоду всей семьёй разом.

— Дельная мысль, — согласилась я. — Может, Ван кого-нибудь порекомендует. Хотя, подозреваю, у него и без того дел выше крыши.

ѺѺѺ

Хотелось мне того или нет, посетителей «Золотой свиньи» нужно было накормить. Похлёбка виделась самым простым и привычным блюдом. Да, сделаю свою фирменную, но сама и не по краденому рецепту. Лишь бы ингредиенты были в кондиции, а не сгнившие да испорченные.

Я достала с полки глиняный горшок с перловкой, понюхала. Вроде живая, пригодная для готовки. Если бы здесь умудрились ещё и крупы сгноить, я бы точно опустила руки. Высыпала зёрна в большую деревянную плошку и понесла к чану. Зачерпнула ковшом, и струя воды полилась на крупу, вымывая мучную пыль. Перемешала ложкой, вывалила в натянутую на горшок ткань, отжала, вновь насыпала в миску и повторила. Промывала неторопливо, наблюдая, как жидкость из мутной становится прозрачной.

Сата наблюдала за моими действиями с безразличием, не предложив помощи и не поинтересовавшись, что готовим.

Закончив промывать перловку, я стукнула кресалом по огниву, после чего принялась раздувать огонь. Пламя затрещало, лизнуло почерневшее дно котла. Пока вода грелась, я сходила в кладовую. Отыскала там копчёные рёбра. Они могли бы быть и посвежее, но на безрыбье, как говорится. Не испортились, уже хорошо. По сравнению с другими мясными продуктами рёбра выглядели не так уж и плохо. Прихватила заодно связку моркови, головку лука, стебель целера, обёрнутый во влажную ткань, и две головки чеснока.

Вернувшись, залила промытую крупу тёплой водой. Накрыла плошку чистой тканью и отставила в сторону: перловке требовалось время, чтобы разбухнуть, стать мягче и податливее.

Следом занялась рёбрышками. Каждое ребро было покрыто тонким слоем застывшего жира, который срезался полупрозрачными ломтиками. Я не выбрасывала их. Жир пригодится для жарки, придаст овощам чуть копчёный привкус. Мясо разделила на куски, стараясь резать между костями, чтобы рёбра лучше проварились.

Вода закипела. Я опустила рёбрышки в котёл. Сняла вытопку большой металлической ложкой с дырками. Пена отказывалась сдаваться, появляясь снова и снова, но я терпеливо снимала её раз за разом, пока бульон не стал прозрачным, с лёгким золотистым оттенком.

Взяла щепотку крупной соли и бросила в котёл. Отрегулировала подвес котла, чтобы огонь лизал дно не слишком яростно: бульону нужно вариться спокойно, без бурного кипения, чтобы он не стал мутным.

Оставив котёл лениво побулькивать, я переключилась на овощи. Морковь под ножом сочно хрустнула. Нарезала её брусочками. Быстро нарубила луковицу ровными кубиками. Целер был уже дрябловатым, видимо, успел прилично полежать. Я срезала подвявшие места и накрошила стебель тоненькими полумесяцами.

Я положила жир от рёбер и ложку сливочного масла на разогретую сковороду. Подождала, пока они растают. Всыпала лук, довела до нужной степени обжарки, затем добавила морковь и целер.

Бульон кипел спокойно, выпуская редкие пузыри. Поверхность была чистой, с масляными кругами от жира. Я слила воду с перловки и высыпала разбухшие зёрна в котёл. Бульон на время перестал кипеть, потом снова забулькал.

Прошло тридцать минут. Перловка в котле начала развариваться. Я попробовала зёрнышко — снаружи мягкое, внутри ещё с лёгкой упругостью. Самое время добавить овощи. Содержимое сковороды отправилось в котёл вместе с остатками масла. Бульон вспенился и почти сразу успокоился.

Я мелко-мелко порубила чеснок, ссыпала кашицу в котёл. Помешала варево половником. Попробовала ещё раз. Соли не хватало совсем чуть-чуть, буквально полщепотки. Добавила перец. Подождала немного и попробовала снова. Вот! Самое то!

Выловила рёбрышки, разместила на разделочной доске и дала им слегка остыть, после чего принялась за разделку. Мясо отходило от костей само, стоило только чуть поддеть его ножом. Отделяла мякоть аккуратно, стараясь не раскрошить её слишком мелко.

Вскоре мясо вернулось в котёл. Я накрыла его крышкой. Ещё немного, и гости впервые нормально поедят в этой дыре.

Я вышла в зал. Несколько посетителей уже заняли столы. Они с любопытством посматривали в сторону кухни, откуда доносились невиданные ранее ароматы.

— Что у вас сегодня на обед? — спросил один из них.

— Похлёбка с копчёными рёбрами, — ответила я. — Свежая, горячая.

— О, — мужчина оживился. — Тут отродясь такого не водилось. Обычно тут только холодная или горячая мутная жижа. Неси!

Я поманила за собой Бела и близнецов, и мы зашли на кухню. Когда похлёбка доварилась и настоялась, я разлила её по мискам.

— Несите, — скомандовала я. — И улыбайтесь. Клиенты любят, когда их обслуживают приветливо.

Фир выдавил из себя нечто похожее на оскал. Я покачала головой.

— Это не улыбка. Это гримаса боли. Попробуй ещё раз.

Близнец заскрежетал зубами и попытался изобразить что-то более дружелюбное. Получилось ненамного лучше, но я решила не придираться.

Кир же побагровел.

— Делай что хочешь, — выплюнул он и направился к выходу. — Всё равно это временная лавочка. Через две недели всё вернётся, как было.

— Может, и вернётся, — согласилась я. — Если наскребёте денег на штраф.

Пока я препиралась с Киром, Элма успела заглянуть в остальные кладовые и вернулась с плохими вестями.

— Ри, там форменный хаос. Просроченные продукты вперемежку со свежими, никакой системы хранения, учётные записи, судя по всему, велись исключительно для отвода глаз проверяющих, а не для реального контроля. Мне кажется, я от творящегося в этой дыре седеть начинаю.

— С твоим цветом волос не очень заметно будет, — успокоила я. — А вот на моих седина отлично проявится. Боги, дайте сил!

Мы отправились наводить порядок, и именно из-за этого я впервые столкнулась лбами с Даром, которому не понравилось, что я вздумала переставлять продукты на свой лад. Не скажу, что мы сильно закусились, но «фе» бельмастый не преминул высказать.

— Столько лет тут всё стояло так, как стояло, — проворчал он, наблюдая, как я перемещаю бочечки с соленьями подальше от мешков с мукой. — Все знали, где что брать. А теперь искать придётся. Вот скажите, красавицы, зачем?

— Много лет стояло неправильно, вот в чём беда, — я постаралась быть спокойной и не кусаться. — Рассол испаряется, даже если крышка закрыта, мука рядом с соленьями быстрее отсыревает, вредители заводятся охотнее. Не ради прихоти переставляю: чтобы продукты дольше сохранялись, и денег меньше на выброс уходило.

Дар насупился, не готовый сразу признать мою правоту, но и не собирающийся развивать ситуацию до конфликтной.

— Поглядим, — буркнул он.

ѺѺѺ

Обед прошёл удивительно гладко. Клиенты были довольны. Некоторые даже просили добавки. Бел смотрел на это с недоумением, не понимая, почему обычная еда вызывает восторг.

— Видишь? — я подошла к нему, когда последние гости ушли. — Люди хотят есть нормальную, вкусную пищу. А не помои.

— Помои… Ладно. Хозяйничай. Я умываю руки.

— Чистые руки — залог здоровья, — съязвила я. — А теперь покажи мне подвалы. Я хочу посмотреть, где вы храните скоропортящиеся продукты и питьё.

Бел повёл нас по лестнице вниз. Подвал был вместительным, не хуже, чем в «Рыжем кабане». Вдоль стен стояли бочки. На ледниках вперемежку лежали куски мяса и рыба. Я поморщилась. Надо ж додуматься так хранить!

— Вот, — Бел указал на один из рядов. — Эль. Вино. Сидр.

Я прошлась вдоль бочек, постукивая по ним. Звук был глухим, значит, полные. Конечно, это ничего не говорило о качестве, но хотя бы само наличие напитков успокаивало.

Мы собрались уходить, когда за дальним стеллажом я увидела покрытую слизью и конденсатом дверь.

— Что там? — поинтересовалась я.

— Э-э-э… — Бел замялся. — Даже не представляю.

— Открой, — потребовала я.

— Не могу. Её заклинило ещё в те времена, когда я пешком под стол ходил. С тех пор её и не трогали.

— Тогда я позову Дина, — пригрозила я. — Он её враз выломает.

Бел побледнел. Он явно что-то скрывал, а я не собиралась отступать. Подошла к двери, прислушиваясь. Было тихо. Только капала вода где-то в углу. Я положила ладонь на холодные склизкие доски и закрыла глаза. Вкусодейство, дремавшее во мне долгое время, вдруг проснулось. Я почувствовала покалывание в кончиках пальцев. И вкус, которого здесь быть не должно. Вкус тёмной магии. Запястья опалило огнём, выжигая на них несуществующие узоры, как у Эрвина или Нимара.

Меня передёрнуло. За дверью было что-то живое или когда-то живое. Я не могла сказать наверняка. И оно ждало.

Глава 6. Неприятная находка

Я отшатнулась. Увидев выражение моего лица, Бел вздрогнул.

— Ты чего такая бледная? — спросил он. — Привидение увидела?

— Нет, — я постаралась взять себя в руки. — Просто прохладно тут.

— Ага, — он с облегчением кивнул, видно, решив, что дверь мне больше неинтересна. — В подвале всегда холодно, и сырость стоит. Чего только делать ни пытались, а от воды так и не удалось избавиться.

Я промолчала. Подумала: «Холодно не из-за сырости, Бел. А потому, что за заколоченной дверью скрывается что-то нехорошее».

Я забрала Элму и незамедлительно вернулась в «Рыжий кабан», по дороге введя шпионку в курс дела. Теперь следовало сообщить о находке остальным.

— Ну как? — поинтересовался Рон, стоило нам перешагнуть порог. — Как они? Что делают?

— Убиваются и упираются, — я присела. — Но это не главное. Рон, мы нашли что-то в подвале таверны за заклинившей дверью. Нам нужен лом и, вероятно, дубинки. Лихарь его знает, с чем придётся столкнуться.

Шпионка не стала слушать пересказ уже известных ей фактов и, как мы уговорились ранее, отправилась за Кабом.

— Что там? — удивился трактирщик. — Тайный склад гнилья? Скотомогильник, откуда Бел берёт мясо?

— Не знаю. Я чувствую связь с чёрными вкусодеями. Возможно, с Братством Горечи.

Рон побледнел.

— Братство? Здесь? Под самым нашим носом?!

— Похоже на то. Бел, может, и не знает всего. Да и вообще окажется ни при чём. Неважно. В любом случае за дверью скрывается тайна. Вкусодейство нашёптывает, что она отнюдь не удивительная. Скорее, наоборот. Мрачная и зловещая.

Трактирщик вскочил.

— Нужно позвать Дежана и Барбана!

— Нет, — я остановила его. — Сначала посмотрим сами. Нет смысла их дёргать без веских доказательств. Вскроем дверь. А там видно будет.

Рон зашагал по залу. Вукор наблюдал за ним с нескрываемым удовольствием.

— Какое зрелище, — существо облизнулось. — Большой лысый хомяк мечется по клетке. Дай ему орех, Ри. Может, успокоится.

— Заткнись, — огрызнулся трактирщик. — Это не шутки. Если там правда притаилось Братство, ну, кто-то из его членов, нам всем несдобровать.

— О, я серьёзен, как никогда, — вукор вспрыгнул на стол. — Более того, я вызовусь добровольцем. Я пойду с вами. Мой нюх учует что угодно. Даже тёмную магию. Особенно её.

— Ты не пойдёшь, — запретила я. — Останешься здесь. Если мы не вернёмся к утру, беги к Дежану.

— Я? К Дежану? — возмутилось существо. — Я тебе не мальчик на побегушках!

— Нет. Зато у тебя есть одна важная способность: пролезать в любую щель. Не придётся уговаривать стражу или уламывать слугу. Сразу проберёшься к главе города и всё ему выложишь.

Вукор на удивление признал справедливость моих слов и не пререкался. Славно! Если случится непоправимое, кто-то должен будет поднять тревогу. А существо при всех его недостатках было надёжным и преданным.

ѺѺѺ

Каб пришёл в сопровождении Бороды и вернувшегося от старьёвщика Дина. Однорукий вооружился дубинкой, выдал ещё одну и щит Бороде. Сын трактирщика сжимал длинный толстый прут, расплющенный с одного конца и заканчивающийся кольцом-ручкой с другого. На плече у Дина болтался мешок с наспех сделанными факелами. Предусмотрительный мальчик, хвалю.

— Значит, так, — я приступила к инструктажу. — Мы идём в «Золотую свинью». Цель — подвал, заклинившая дверь. Вскрываем, смотрим, что внутри. Если находим улики, указывающие на присутствие Братства или чёрных вкусодеев, немедленно бежим к Барбану и Дежану. Если натыкаемся на что-нибудь опасное, отступаем и зовём стражу.

— А если Бел или близнецы попробуют помешать? — уточнил Каб, помахивая дубинкой.

— Бел отстранён от управления. Если он сунется, я прикажу Дину связать его и запереть в кладовой.

Дин кивнул, хотя вид у него был не слишком уверенный. Связывать хозяина таверны, пусть и конкурента, было ему не по нутру. Но он понимал: иначе нельзя.

— Выдвигаемся! — скомандовала я.

Увидев нас, Бел подскочил.

— Вы чего? — он уставился на вооружённую процессию. — Что вы задумали?

— Внезапная инспекция, — отчеканила я. — Есть подозрение, что в подвале хранятся нелегальные товары. Я уполномочена проверить.

— Нелегальные?! — воскликнул Бел. — Да вы… Вы не имеете права! Это моё заведение!

— Нет, — я помахала перед его носом доверенностью от Рона. — На ближайшие две недели заведение моё. И я приказываю отойти и не препятствовать.

Бел замялся. Он оглядел нас, посмотрел на сыновей. Кир дёрнулся было, но благоразумный Фир, как и в прошлый раз, покачал головой.

— Пусть идут, — сказал он. — Мы же знаем, что в подвале ничего незаконного нет. Хотят выглядеть дураками? Пожалуйста!

Интересная деталь: Фир вёл себя наиболее адекватно из всей семьи. Либо он быстрее других понял, что сопротивление бесполезно, либо у него имелись причины не досаждать мне. Запомню. В любом конфликте всегда полезно знать, кто может оказаться неожиданным союзником. Если, конечно, Фир не пускает пыль в глаза для усыпления бдительности.

Бел отступил.

— Идите, — сдался он.

Мы спустились в подвал и отодвинули стеллаж. Дверь была на месте. Она мне не причудилась. Я снова почувствовала исходящий от двери холод. И покалывание в пальцах. Вкусодейство предупреждало: за дверью — опасность.

Дин примерился, всадил лом в косяк рядом с замком. Надавил. Железо заскрипело, доски затрещали. Каб и Борода налегли, помогая сыну трактирщика. Кусок двери с хрустом отлетел в сторону. Потом ещё один. Образовалась щель, но сама конструкция упрямо держалась, упираясь разбухшими досками в косяк и притолку.

Сдалась она минут через десять. Мужики тяжело сопели, но их физиономии сияли: победили же, не сдались.

За дверью сгущалась темнота. Из проёма потянуло затхлостью. Я закрыла глаза и прислушалась. Не ушами, вкусодейством. Вскрикнула: то, что скрывалось в глубине, продолжало ждать.

— Факел, — приказала я, решив, что раз уж заварила кашу, то вправе и покомандовать.

Дин застучал кресалом по огниву. Пламя занялось неохотно, но скоро вспыхнуло, охватив промасленную тряпку. Свет выхватил из темноты покрытые мхом каменные ступени, уходящие вниз. Запах из проёма усилился.

— Это что? — Борода скривился, принюхавшись. — Воняет как… Как помои, только постоявшие.

— Не только они, — поправила я. — Канализация. Мы стоим на пороге городского стока. У входа в катакомбы.

Мои спутники переглянулись.

— Под Велбруком есть катакомбы? — удивился Каб. — Я давненько живу и не знал!

— А ты думал, куда из отхожего места всё стекает? Растворяется в воздухе по взмаху волшебной палочки?

— Ну, — однорукий смутился, — мне казалось, что просто в землю впитывается.

— Не смеши, — я начала спускаться, держа факел перед собой. — Будь так, у тебя бы уже зловонная пирамида в потолок упиралась. В средневек… То есть в правильно спланированных городах такие системы всегда были распространены. Каменные или кирпичные тоннели, по которым отводились нечистоты и дождевая вода. Иногда их использовали и для других целей: скрытного перемещения, бегства из города при осаде, даже как укрытия для контрабандистов или каких других злоумышленников.

Внезапно я осознала, как в своё время беглому одноглазому каторжнику удалось миновать стражу, после чего он попытался напасть на меня и был заклёван великой орао.

— Откуда ты знаешь? — спросил Дин, осторожно спускаясь следом.

— Читала, — уклончиво ответила я. — В книжках.

Миновав лестницу, мы очутились в тоннеле. Он был узким: едва ли два двострука в ширину. Стены были сложены из тёсаного камня, обросшего слоем чего-то чёрного и влажного. Пол покрывала смесь ила и гниющей органики. Ноги скользили, приходилось двигаться медленно, держась рукой за стену.

— Вот это запашок! — прокашлял Борода, зажимая нос. — Лучше бы я остался наверху. В «Свинье» не так уж и воняет.

Пожалуй, я бы тоже осталась, будь у меня выбор. Я старалась дышать только ртом, помогало слабо. Зато обнаружился один неоспоримый плюс: никакой живности в тоннелях не водилось. Крысы, похоже, не хотели здесь жить. Маленькая радость, что ещё сказать…

Мы шли минут пятнадцать-двадцать. Тоннель постепенно расширялся, потолок поднимался, а по бокам начали появляться ответвления — такие же тёмные и вонючие, уходящие неведомо куда. Я попыталась сосредоточиться, чтобы вкусодейство указало направление, но получалось плохо. Тот сигнал, который я уловила у двери, теперь растворился: слишком много вокруг было воды, гнили и неприятных мешающих запахов. Вкусодейство в таких условиях оказалось бесполезным. Как компас в магнитной аномалии. Стрелка крутилась, не могла остановиться и указать верное направление. Либо Арина-неумёха не справлялась с даром. Надо было больше практиковаться, а не нос воротить. Хочу — не хочу, буду — не буду…

— Я не чувствую, куда идти, — призналась я. — Очень много помех.

— Может, пойдём назад? — предложил Дин. — Позовём стражу, приведём их сюда… Стоило сразу так поступить. Зря сами полезли. По приказу Дежана бы все катакомбы причесали, и не пришлось бы нечистотами дышать.

— Нет, — я покачала головой. — Если там действительно что-то связанное с Братством, нельзя терять времени. Есть шанс, что заметут следы раньше, чем стража обойдёт все тоннели. Попробуем в ближайшее ответвление.

Мы свернули влево. Тоннель привёл нас к чему-то похожему на коллектор — округлой каменной камере, куда сходилось несколько стоков. По ним бежала жидкость разной степени зловонности. В центре камеры стояла камера поменьше, куда вода переливалась по желобам, прежде чем попасть в главный отводной канал.

— Это что? — Борода остановился.

— Колодец-отстойник, — объяснила я. — Тяжёлые примеси оседают на дно, а более лёгкая вода уходит дальше. Видишь отверстия ближе к верху? Через них она и стекает. Умная система, если подумать. Главное — чистить не забывать, тогда сотню лет прослужит, а то и больше.

— Умная, — хмыкнул Каб. — Только всё равно воняет так, что жить не хочется. Помню, в первые дни плена заставили меня горцы загон с козлами чистить. Я тогда ещё думал, что хуже в жизни ничего не нюхал. Сегодня понял: я бы снова за козлами убрал, лишь бы этим не дышать. Вот честно: обратно в плен захотелось, не вру.

Мы обошли камеру и продолжили путь. Ещё одно ответвление. И ещё. Я выбирала наугад, надеясь на интуицию. Вкусодейство упорно молчало, и это тревожило больше, чем любой запах. Сложилась странная ситуация: дар завлёк меня в лабиринты катакомб, а затем бросил на произвол судьбы, отказавшись помогать. Для чего? Вопрос, разумеется, относился к риторическим.

Каждое ответвление было как развилка на дороге из русских сказок: направо пойдёшь — коня потеряешь, налево — голову сложишь. С каждым разом тревога крепла. А если мы заблудимся? Или факелы прогорят? Вопросы накатывали один за другим, и я приказала себе заткнуться. Паника — плохой помощник. А вопящая Арина — ужасный проводник.

Наконец тоннель вывел нас в тупиковый отрог, где обстановка резко изменилась. Стены здесь были сложены не из грубого камня, а из аккуратного кирпича. Пол был сухим и чистым, потому что располагался выше уровня стоков. Миазмы почти не ощущались, наоборот, чувствовался приток свежего воздуха из скрытой вентиляции. И главное: кладка стены справа была разобрана. На месте убранных кирпичей стояла дверь.

— Вот это да, — Элма провела пальцем по косяку. — Кто-то проделал проход из катакомб. Или в них.

— Дверь заперта? — Дин примерился ломом.

— Похоже, нет. Просто закрыта.

Однорукий надавил на дверь. Она подалась не сразу, и из-за неё вырвался поток сухого горячего воздуха, от которого мы все попятились. Не то чтобы он обжигал, но после сырости и холода катакомб контраст был ощутимым.

— Как в кузне, — пробормотал Борода.

Я шагнула внутрь первой, высоко держа факел. Помещение за дверью оказалось небольшим — квадратная комната, шагов десять в каждую сторону. Потолок был низким, и я едва не зацепила его макушкой. Стены были оштукатурены и выбелены.

Вдоль стен стояли столы. На них громоздился различный хлам. На мгновение показалось, что мы опять залезли на чердак трактира, чтобы порыться в «богатствах» Рона. В углу примостился небольшой очаг, возле которого лежало что-то, прикрытое мешковиной. Рядом — связка сушёных трав, подвешенная на крюке в стене.

— Мастерская чародея, — выдохнула шпионка. — Кто-то варил здесь зелья.

— Не зелья, — я подошла к одному из столов и склонилась над рядом горшочков. Жидкость в них была тёмной и вязкой. — Это экстракты. Точнее, попытки их создать. Видно, что эксперименты не увенчались успехом.

— С чего ты взяла? — полюбопытствовал Каб.

— Их же бросили здесь. Если бы оставили на хранение, то закупорили бы горшки. Раз стоят открытыми, получается, что это брак.

— Братство? — спросил Дин.

— Понятия не имею. Может быть. А может, какой-то самоучка, решивший поиграть в алхимика.

Я заметила с краю стола потемневшие листы, сшитые в тетрадь серыми нитками. Раскрыла в произвольном месте. Прочитала: «Опыт 47. Вытяжка для татуировок. Попытка усилить эффект путём добавления шипницы. Итог: экстракт не получился. Побочный эффект: головная боль, кровотечение из носа, кратковременная потеря зрения. Но я близко. Очень близко. Чувствую это».

Неожиданно накатил холод. Возникшее покалывание в пальцах мгновенно перешло в боль.

— Ри, — окликнул Каб. — Иди сюда.

Я обернулась. Однорукий стоял у того, что было накрыто тканью.

— Что там? — я приблизилась.

Потянулась к мешковине. Пальцы онемели от холода. Я ухватила край и рванула. Ткань соскользнула. Элма вскрикнула. Однорукий выругался сквозь зубы.

На полу лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. Тело иссохло, словно из него выкачали все соки. Кожа была серой, плотно прилегающей к костям. Белые мутные глаза таращились в никуда. Руки от запястий до локтей украшали татуировки — сложные узоры из переплетающихся линий и символов. Те самые.

Человек был мёртв. Уже давно.

— Боги… — пролепетала я. — Кто это?

— Я, кажется, знаю, — голос Элмы, раздавшийся из-за спины, дрожал. — Это мой брат.