Вкус моря

Глава 1

Безбрежно темно-синюю каемку горизонта, перед которой акватория вся лиловела, хмурилась от зыби и переходила в яркий, золотистый точно взбитый пудинг небосвод, лизали и покачивали волны. На уровне лица они казались близкими, делая поверхность впереди бугристой и воинственной; казалось, что валы вот-вот накатятся, подхватят ее слабую фигуру, перевернет вниз головой и как дрейфующий планктон швырнут о камни... Но это был самообман: до бухты сильное волнение не доставало, на дальних подступах оно растрачивало свою мощь, дробилось и ослабевало в подкове окружающих пляж скал, а посередине – у оснований двух других утесов, стоявших надолбами, как ворота. Желая убедиться в этом, она замедлила гребки, усиленно перебирая стопами, вытянувши шею, огляделась. Да, за исключением сурового волнистого пространства впереди берег был со всех сторон и охранял своей твердыней. Жизнь в своей таинственной красе, насколько она знала себя с юности, всегда кружила голову, но пока что баловала, берегла ее. Сковывающее чувство страха, когда Амалия входила в воду, проходило. Издали ее страшили не бескрайние границы водного пространства, а заключенная в нем неизвестность, бездонная морская хлябь, что простиралась под поверхностью. Ну, это как идти по улице с закрытыми глазами. Плывешь и никогда не знаешь, что внизу! Море жмурилось от удовольствия, когда она глядела с пляжа на него, ласкало взгляд, заигрывая, подзывало ближе. Еще, когда во время штиля она стояла перед каменистой заводью на плашке, пытаясь что-то разглядеть на дне, оно ей отпускало комплименты, дразнило вычурной атласно-бирюзовой гладью, как облизывало. Но это ровным счетом ничего не значило. Может, кто-нибудь и был другого мнения о состоянии ее благоразумии, и все-таки в своем уме, она ни за какие бы коврижки не пошла на этот дикий пляж одна, чтобы пуститься вплавь вокруг скалы, которую все называли Камнем. Не потому что тот чего-то значил для нее и не потому, что она рассчитывала на него взобраться. А ради демонстрации своей самостоятельности. Видно, чтоб отважиться на этот сумасшедший шаг, надо было напрочь поругаться сразу же со всеми... Думая о своей импульсивной вспышке гнева, за береговой чертой утратившей весь смысл, она плыла кошачьим женским брассом, как в шутку называл такой стиль плаванья Вадим. Работая ногами, она не выбрасывала на поверхность кисти рук и загребала воду больше под себя, чем в стороны. Так было проще, к тому же можно было, не спеша, осматриваться. Пока солоноватая морская хлябь держала ее хорошо и, подплывая к Камню, она ощущала мерную подвижность бедер под водой и возраставшую уверенность в податливо-пружинящей, привольно обволакивающей влаге. Всё сущее возникло из воды и все опять уйдет в пучину. Она не помнила, где это слышала. Мужчины любят рассуждать на эти темы, когда им больше нечего сказать, заполучая вздохи легковерных дурочек, хотя на самом деле думают о женском чреве. Стеб, неумеренное хвастовство и сладкозвучие. Такая жизнь. И никуда от этого не денешься.

Камень с усеченным верхом, похожий на торчащий из воды кулак, то есть первый из утесов метрах в восемнадцати от берега, был уже поблизости. За ним, в падавшей от выступающего края тени, поверхность бухты была как рифленое стекло, по сторонам плескались небольшие волны. Чтобы забраться на вершину, надо было в этом месте с силой вынырнуть, нащупать в скользкой боковине углубление, опереться на него и подтянуться на руках: с берега она неоднократно наблюдала, как это делают другие. Ну да, они то забираются на Камень, то ныряют, у них это считалось верхом кайфа. Подтягиваться она не умела, такая сверхзадача не входила в ее планы, и стала оплывать утес. Если бы не спешка, и она бы захватила маску для ныряния, то можно было бы взглянуть, чего они тут ищут. Они перестают грести, вытягивают руки и погружают в воду голову. Поблескивающие под жаркими лучами бронзовые, мускулистые спины и как непотопляемые медленно передвигавшиеся ноги в ластах будили в ней сиюминутное желание и любопытство. Она завидовала их сноровке и бесстрашию, завидовала искренне, осознавая свою силу, завидовала так, когда ты видишь чье-то положительное качество со стороны. Потом, на берегу, в стихии женских глаз и тел они преображались, снова становились примитивно льстивыми или занудными; причем всегда было заведомо известно, что эти хвастунишки скажут дальше! Не удивительно, что всплеск ее эмоций всех так обескуражил, что можно было не докладывать, куда идешь, и под шумок она сумела улизнуть. Работая руками и ногами, что не мешало хаотичным размышлениям, Амалия подумала о своем месте в группе без восторга. В компании привыкли, что она всегда отмалчивается. Сегодняшний порыв был неожиданным настолько, что никто не понял его в полной мере, не разглядел реальную причину, как бы ей хотелось. Порой она саму себя вполне не понимала. Ну и пусть!

Она была уже в двух метрах спереди кряжисто вздымавшейся скалы; откатная волна прервала ее мысли, пенясь, обдала лицо каскадом брызг, накрыла с головой и оглушила, просочившись в ухо. Оправившись от первого удара, она перевернулась на спину и отдышалась. Сверху бухта отливала здесь цианом, бок Камня загораживал полоску суши и от волнения на локоть обнажался как моляр при кариесе, показывал изъеденные полости и слабо зеленеющие водоросли. Лежа на спине, она прищурилась на ослепительное солнце в редких облаках. И от своего бесстрашия вкусила миг блаженства. Она подумала, что если не попробует сейчас, потом уж не решится. Набравши в легкие побольше воздуха, она перевернулась на живот, ногами и руками оттолкнулась от поверхности и неглубоко нырнула, то есть просто окунулась грудью. Хотелось все же поглядеть, чего внизу; дно перед пляжем устилала галька, смотреть там было абсолютно не на что. Одна, вдали от берега она впервые это делала. Вода была как жидкий изумруд, упруго-расступавшейся, влекущей и прозрачной. Остов Камня, расширяясь, метра на три опускался; сбоку была рваная, с прилипшими полипами каверна. Зато вокруг все поражало царственным покоем. Сначала побоявшись широко открыть глаза, она увидела песчаное морское дно, усеянное выступающими камушками, мелкими ракушками, и карликовые водоросли. Мидий и других двустворчатых моллюсков видно не было. Она подумала, что если те когда-нибудь и были здесь, так их давно уж выловили. По слухам местные ребята ныряли за рапанами, красивыми, внутри телесно-палевыми раковинами. Потом они их покрывали лаком и продавали возле городского пляжа. Но говорили, что рапаны тоже здесь перевелись, за ними надо было уходить вдоль берега куда-то дальше. Ноги ее были у поверхности, – ну, как и у тех парней, которые ныряют; легонько бултыхая ими и гребя одной рукой, она неторопливо развернулась в сторону от Камня, к клубящейся за скатом дна чернильной непроглядной бездне. Перед темнеющим провалом теплый и приветливый песчаный шельф заканчивался зубчатой скалистой полосой карниза, следом за которым простиралась неизвестность. Там была пучина, там было то, чего она боялась. Оцепенев, Амалия смотрела на опускавшееся в бездну дно, которое еще секундой раньше перед Камнем было ровным – и проваливалось. От бессознательного страха и желания увидеть что-нибудь она забыла обо всем на свете, забыла о самой себе, смотрела до тех пор, пока ни ощутила спазм у горла. И тут из самой глубины к ней стало что-то приближаться. Ей говорили, что скаты и акулы здесь не водятся. И на медузу это не было похоже. То, чего она увидела, было поужаснее, она не знала, что это за существо – и существо ли это. Косматая как сгусток тины угрожающая тень выплыла из-за карниза и, извиваясь, поднималась к ней. Она не двигалась, но как сама плыла навстречу, всё больше погружалась в эту тень, проваливалась за карниз. Она не знала в точности, закрыла ли глаза, но перед ними потемнело. В приступе панического страха она развернулась вниз ногами, нечаянно глотнула воду, замотала головой – и еще больше погрузилась в мертвенно-холодный сумрак, подошвы ощутили что-то волокнистое и скользкое на дне. Судорожно оттолкнувшись ими, она стремилась вынырнуть, нескладно вытянулась вверх. В первый раз ей это удалось. Но тело как одеревенело, ноги уходили вниз, как если бы на них был груз, руки конвульсивно колотили по воде, не слушались; заколки, видно, выпали: волосы опутывали лоб, мешали. Еще хлебнув воды, она закашлялась, барахтаясь, то выплывала, то окуналась с головой. Берег был невдалеке, сквозь пенистые брызги она видела скалистой глыбой выступающий вперед край бухты, узкую полоску пляжа, его сереющие галькой очертания. И все-таки она тонула. «Как глупо, я иду ко дну!..» И все, – мерклой пеленой заволокло глаза, больше она ничего не помнила.

Спустя расплывчатый отрезок времени, испытывая слабость, звон в ушах и головокружение, а также, чувствуя невразумительный провал в сознании, Амалия пришла в себя на галечном пустынном берегу у своей одежды. Физических сил не было, но чувство жизни возвращалось: из окружающего мрака перед Камнем она уверенно всплывала к свету. Но как она тут оказалась, непонятно. Когда она пришла сюда, да и сейчас больше никого на пляже не было. Среди камней немного в стороне валялся брошенный пакет из пластика с рекламой крема для загара, шляп и парасолей, еще забытая бутылка из-под пепси-колы. Думая найти подсказку, она оглядела свой купальник. Сгусток этой, как огромная медуза, тины – или же чего-то там еще, мог прицепиться к ней, оставить след, чего-нибудь порвать или испачкать. Но всё ее бикини было целым, на теле – ни одной царапины. Она достала из пляжной сумки полотенце, которое хотела, было, расстелить до этого, дрожащими руками вытерла им грудь и волосы. Один сосок побаливал: когда она барахталась в воде, второй волной ее как будто бы ударило о Камень. Бросив полотенце на ноги, она поежилась, сунула его обратно в сумку, нащупала на дне бутылочку с вишневым соком, открыла винтовую крышку и сделала глоток, не так от жажды, как от возбуждения. Пляж в это время был безлюден, пробраться сюда можно было с правой стороны, преодолев гряду камней меж скал, где всей компанией они устраивали пикники под вечер и погодя, чтобы не мочить одежду, при лунном свете нагишом купались. Слева от нее была еще одна скала, гораздо выше и крупнее, посередине там были продольные террасы в лазающей зелени. На одной из них еще до этого она заметила фигуру паренька в контрастной желтенькой рубашке. По виду он был очень юн, сидел воробушком и с высоты глядел на море. Как-то раз тут упражнялась группа скалолазов в касках и с веревками, ползали как пауки по стенам. Но паренек был вроде местным и без снаряжения. Как он оказался там, неясно: то ли уж забрался по уступам с противоположной стороны, то ли где-то сбоку был проделан ход. Но этот мальчик был единственным, кто мог увидеть, как она тонула. Так видел или нет? Хотя бы ради любопытства глянул сверху на ее фигуру, хоть бы на секунду обратил глаза! Но нет, он был безумно поглощен своим занятием, глядел куда-то вдаль, не двигался, принципиально, как не замечал ее.

Смотреть, задравши голову, было неудобно. Стараясь успокоиться, она вновь оглядела свое тело. Раньше память никогда не изменяла ей, но от потрясения упрямилась и возвращалась лоскутками. Ей вспоминалось, как она плыла до Камня, как увидала под водой какое-то чудовище, затем провал и после уж, когда она отчаянно – не брассом, а спортивным кролем, как их учили некогда в бассейне, подплывала к берегу. Сполна она не сознавала своих действий, но было столько сил, словно бы ее вело, подталкивало что-то. Подталкивало и велело жить. Повелевал инстинкт, конечно. Но что ее спасло у Камня, когда она увидела это чудовище, потом, чувствуя, что тонет, запаниковала, – так и оставалось целиком загадкой. Или же она нырнула глубже, непреднамеренно сама спустилась в эту тень? Нет, так можно чокнуться! Случилось, как случилось, она цела и больше нечего об этом думать.

Чувствуя, как бьется сердце, глазами она изумленно обводила бухту. По обе стороны гребенчатые волны неспешно набегали на идущую серпом меж скал полоску суши, в двух метрах галька была уже влажной и от прибоя вся поблескивала. Камень был всё там же, отсюда он казался не таким опасным, ровная вершина над водой переливалась, как заискивая, и играла бликами. Если мысленно продолжить контур бухты, то этот одинокий сплюснутый утес равно отступал от окружавших скал и был как центром «вписанного в большую окружность круга». Вадим своим математическим умом не упустил отметить это обстоятельство, когда они впервые забрели сюда. До этого они не знай из-за чего повздорили, и для примирения им захотелось где-нибудь уединиться. Вспомнив о своем любовнике, она подумала, что определенно существует внутренняя связь меж тем, чего она испытывала в эти дни и тем, как оказалась здесь одна: связь была со всей компанией и в личных отношениях с Вадимом. Они были знакомы и давно-давно и по житейским меркам мало. Дома он ухаживал за ней, встречал после работы на своей автомашине и дарил цветы. Ну, как говорят в подобных случаях, ей многое в нем нравилось. Но она пока не знала, правильно ли поступила, когда решила провести с ним отпуск. Они учились в одной школе, потом, спустя уж восемь лет случайно встретились. Амалии он показался ненавязчивым и интересным. Она дала ему свой номер телефона, и они начали встречаться. Он занимался прикладным математическим анализом, точным описанием психологических моделей поведения в разных социальных ситуациях и, говорили, подавал надежды. Он был спортивен, эрудирован, наедине с ним было, правда, интересно, но в окружении мужской компании в нем что-то портилось, наружу вылезали все амбиции. Хуже всего было то, что он старался не показывать, что всех умнее, но исподтишка манипулировал другими. Беря с него пример, в компаниях все бесконечно спорили о том, чего и выеденного яйца не стоило. Дома это не бросалось так в глаза, но здесь, когда они сошлись с тремя ребятами и девушками, что проживали по соседству, этот мужской пунктик начал набивать оскомину. Она считала, что всё дело в новом окружении, Вадиму в нем хотелось утвердиться, блеснуть и перед ней и показать себя перед ребятами. Никто не посягал на его лидерские качества. Но от курортного безделья всего за полчаса культурное общение переходило в мелочный честолюбивый треп. Двум девушкам из их компании, такой порядок нравился, за три-четыре дня как макияж вошел в привычку. Слушая парней, они хихикали и в самый пик вербального подъема (умственной эякуляции, как называла это Мила) вставляли свои комментарии, дескать, о чем бы вы ни рассуждали, но мы-то знаем, что к чему! Амалии при этом отводилась роль такой невидной, кроткой серенькой овечки, она стояла и помалкивала в тряпочку. А две девицы получали обезьянью радость от обращенных в этот миг на их фигуры глаз. И, разумеется, в такой момент им это удавалось. Предпочитая ни во что не вмешиваться и наблюдать со стороны, она уже имела представление о тонкостях натуры каждого, со снисхождением смотрела на ребят, вступавших в жаркие дебаты. По-своему она их понимала. Но неужели невозможно побеседовать о чем-нибудь другом, кроме как о масти чистокровных лошадей, о скачках и о сексе? Мила с Викой были ее сверстницами, развиты и неглупы. Но когда они выпячивались и кокетничали, чтобы еще больше распалить парней, она их тихо ненавидела. И, наконец, сегодня с самого утра, когда они опять затеяли никчемный спор у парапета насчет субстанции его покрытия и точной ширины, ее прорвало. Она сказала, что размер и вид иных вещей может и не отвечать их содержанию. Все поняли, к чему она сказала это, и вытаращили на нее глаза. Глупо получилось. Ну и пусть.

Откинув назад руку, она ладонью оперлась о гальку. На Камень с краю села чайка, переступая лапками, прошла по его яркой плоскости, выглядывая что-то в трещинах, но не нашла, взмахнула крыльями и улетела. Взмыв в небо, птица сделала вираж перед утесами и поднималась выше, выше... Амалия следила за ее полетом, вольным и бесстрашным, на время ей самой хотелось бы стать чайкой; стать и улететь куда-нибудь. Вот-вот: куда-то и когда-нибудь. Ну, предположим, она станет чайкой. Но сможет ли прожить без стаи, без лестных взглядов и своих привычек? Подушечкой ладони она ощущала гальку и с завистью смотрела на кружившую между утесов птицу. Неудовлетворенность и чесотка самолюбия: внутренне всё это уж в зубах навязло, неоднократно проговорено уже! Чайка улетела в сторону скалы, где все еще была видна фигура паренька. Снизу вырисовывались его голова и половина желтенькой рубашки, со стороны он был недвижим, как сросся с камнем, на котором восседал. Приглядываясь к его юному лицу, она почувствовала жалость. Чего он там один? Или у него случилось горе, а поговорить об этом не с кем? Если б это была девушка, она б ее окликнула и попыталась что-нибудь узнать. Но она не представляла, как это происходит у ребят такого возраста: еще обозлится, крикнет что-то непотребное!

Бывало, что и у нее случались перепады настроения, в трескучей будничной сумятице ей становилось жаль себя. Дело было не в текущих склочных распрях и уж подавно не в ее наружности: стоя перед зеркалом, она обычно нравилась себе. Из темно-дроковой изящной рамы с интарсией, подаренной отцом, дома на нее глядела фигуристая сероглазая шатенка с правильно скругленным подбородком, не пухлыми, но и не тонкими губами, которые, чтоб выглядеть эффектнее, подкрашивались в цвет волос, и как бы чуточку смеющимся при виде неказистых мелочей, но в основном серьезным взглядом. Таков был ее внешний облик. Такой ее все знали, то есть две подруги, с которыми она встречалась раз в неделю, чтобы ее внешность не забыли, урезанный по половому признаку отдел Восточного искусства и ремесел, где она работала, и четверо соседей по подъезду, с которыми она здоровалась. Ее воспринимали вежливой и скромной, и она старалась не развенчивать чужое мнение, пусть думают, что видят в ней. Да и сказать-то было нечего: как объяснить, что хочешь улететь? Куда – другой вопрос. И дай ей волю, она бы упорхнула, если б были крылья. Но как представишь, что ты будешь век одна... Нет, всё чепуха, это у нее от потрясения. Пока она в создании семейного оплота не нуждалась. Не уточняя, что это такое, мужчины видели в ее натуре «тонкую интригу» и резерв. И иногда старательно любили. Ну, то есть думали, что любят, рассчитывая, что эта «тонкая интрига» скажется в постели. Она их не водила за нос, просто они ничего не видели – или не хотели. Но даже со случайными любовниками тело ее было чувственным и жарким; ей нравилось, когда ее любили, и нравилось, как это делала она. Помимо прочего, как говорят, секс нужен для нормализации здоровья. Дурной привычки от распущенности в этом не было: так, еще один паллиатив. Но если сочетание полезного с приятным иной раз было с клюквой или же в характере партнера ей что-нибудь претило, то связь на этом прекращалась. Слушая их комплименты, она охотно упивалась своей властью, но никогда не отдавалась сердцем, целиком. Просто так еще ни с кем не выходило. И вообще она считала, что при общении с враждебным полом лучше выглядеть не выше среднего. Нельзя сказать, чтобы она была такой, хотя до сей поры создать приемлемую видимость ей удавалось.

Почувствовав в откинутой руке усталость, она ровнее села и поднесла другую руку козырьком ко лбу. Отсюда волны перед бухтой не были такими страшными, по всей ультрамариновой поверхности плавало топленым молоком, светилось солнце. Того малюсенького облачка, в котором оно пряталось у Камня, уже и след простыл. Море было ненасытным, оно опять заигрывало с ней! Глядя на волнение у Камня, она вздохнула и поежилась. Причудливо устроено сознание: только что она тонула и вот уж думает о всяких пустяках. Или в этих ситуациях у всех бывает то же? Ушибленная грудь больше не болела, она пощупала свой голубой купальник. Оказывается, тот уже высох, как перышко сидел на загорелом теле. Достав расческу с зеркальцем, она взглянула на себя, наспех расчесала слипшиеся волосы и стала собираться. В компании ее должны были уже хватиться, не стоит их так волновать. Ей не хотелось возвращаться к минувшей ее трагедии, но, чувствуя себя как заново рожденной, она пыталась разобраться в этом состоянии. Силы к ней вернулись, шум в ушах прошел и не тошнило. Что ж, она хотела что-то доказать самой себе – и доказала. Да, она не отказалась бы временно стать чайкой. Но – не рыбой. До Камня она доплыла, заполучила, что хотела; а вот нырять не следовало! Встав на ноги, она надела пляжную, в волнистую полоску юбку, бежевую тенниску, сунула свои ухоженные стопы с педикюром в пантолеты, взяла за ручки сумку, чтобы потом накинуть ее на плечо, и стала пробираться меж камней к проходу между скал. Там были два больших обломка, один к другому под углом; между ними, если изловчиться, можно было перебраться к заградительному бортику с отодвигавшейся доской, и потом через проулок выйти к городскому пляжу перед набережной. Галька была скользкой, а ноги – точно не ее, как ватные. Перед расселиной она почувствовала, что кто-то смотрит на нее, и оглянулась. Это был тот одинокий паренек в детской канареечной рубашке на террасе. Видя, что с поличным пойман, он привстал, поддернул шорты и неуклюже помахал рукой.

Глава 2

Приморский городок, который значился в путеводителе как Фегро, ярусами улиц с палисадниками, слоеными, как сэндвичи, домами, пополам из травертина с кирпичом, и дачными коттеджами под тыквенной округлой черепицей, в зелени дикорастущих груш и белых олеандров поднимался в гору и от сгустившегося зноя в воздухе готов был до предела раскраснеться и расплавиться. Отроги горного массива цепко опоясывали побережье, держа это местечко как в охапке, чего препятствовало проникновению ветров и создавало круглый год устойчивый смягченный климат. В разгар сезона с самого утра и до семи часов солнце торовато припекало, на пляжах некуда было и яблоку упасть, а немногочисленные местные гостиницы были переполнены. Но это компенсировала частная аренда, как говорили, приносившая за три-четыре месяца удвоенный доход с жаждущих и страждущих по отдыху на бело-золотистых, почти, что даровых песках приезжих. Благодаря такому обороту дел люди были тут прижимисты, но ласковы. На расстоянии немногим больше половины пешего пути от моря до самой верхней точки Фегро, где у подножия хребта была междугородняя автостоянка, жилой съезд поворачивал, дома по правой стороне тут расступались. И в красочном прогалке между них в поблажку отдыхающим была устроена площадка для обзора. Широкой панорамой на море и скалы этот уголок приманивал к себе окрестных постояльцев, перед закатом здесь бывало людно. В тот час, когда Амалия преодолевала полосу камней за диким пляжем, две загорелых девушки сидели в этом месте на скамье у бортика. Обе были в пляжных юбках, обнажавших перекрещенные бедра, и ели из рожков мороженое. Группа молодых людей, кто в шортах, кто в светлых полотняных и индиговых штанах, стояли тут же и переговаривались. Утренняя эскапада обычно мягкой, сдержанной Амалии всех раздосадовала и перессорила, а ее долгое отсутствие вселяло опасение, что это не было пустым капризом, что в ее резкой реплике угадывалось то, чего могло нарушить слаженность компании. Тем не менее, для поддержания спокойствия каждому хотелось думать, что этот ветреный поступок не стоит принимать всерьез, что девушка, скорее всего, извинится, как придет, и лучше сделать вид, будто ничего и не было. Но стоило кому-то высказаться в этом духе, как начинались возражения.

— Может, вы чего-нибудь не поделили? Ушла ни слова не сказав, как дверью хлопнула, словно бы ее обидели, — сказал веснушчатый кудлатый парень, которого в компании все называли Саней.

На основании того, что он тут ни за кем не увивался, усердно возмещая это ролью оппонента бесконечных споров, девушки считали его сухарем и женоненавистником. На первый взгляд такое мнение могло быть обусловлено подспудной женской ревностью, но в нем проглядывала полуправда. Вне этого курортного местечка он работал ординатором, был специалистом по «неврозам сложной симптоматики», которые, как он уверял, частенько наблюдаются у одиноких, разведенных и подвижных женщин; попутно набивая в этом деле руку, строчил анамнезы и эпикризы. Он говорил, работа ему нравится, в то время как первичное обследование хорошеньких и возбужденных пациенток при длительном воздействии оказывалось сущей пыткой. В подробности он не вдавался. Но, ибо уж изрядно насмотрелся на букет психических недугов, предпочитал свой ежегодный отпуск проводить один.

— Нет, мы не ругались, даже тихой ссоры не было. Не знаю, что на нее нашло, — сказал Вадим.

Сложением и ростом он выделялся меж других, знал свои достоинства и перед девушками пользовался ими. Он был в расстегнутой рубашке поверх джинсов, с темными прямыми волосами, закрывающими уши, и с обаятельным лицом как у героев из вестернов.

— Мы никогда с ней не ругаемся, в том-то все и дело. Ты – специалист по этой части, вот и расскажи, чего все это значит.

Реплика на несколько секунд повисла в воздухе.

— Вот еще! Я не рассматривал Амалию как пациентку, — лениво отозвался Саня. — Потом, невроз неврозу рознь. И вообще они тут ни при чем: с девушками так бывает, они ранимы, впечатлительны.

— Мы впечатлительны? Может быть, укажешь более весомую причину? — спросила со скамейки Вика.

Вид у Сани был невозмутимый. Вика то и дело доставала его колкостями. Кого-нибудь другого это бы могло смутить, но не его. Не будь свидетелей, он мог бы ей ответить более профессионально. Не вслух он думал, что у Вики это было «компенсаторной реакцией на спорадическую дисфорию».

— Да, потому что больно фантазировать уже любите, втемяшите себе чего-нибудь и допекаете. Я всем своим знакомым прямо говорю, чтоб голову себе по поводу дальнейшего не забивали. И ничего, живу пока. Но кое в чем ты прав, — ответил он Вадиму. — В том-то все и дело, что вы никогда не ссоритесь. Вопрос сугубо бытовой: говоря общепонятным языком, все недосказанное в ней упрело, нагноилось и взорвалось.

Девушки расхохотались.

— Упрело и взорвалось? Смачно. Да ведь она не дурочка, — сказала Мила. — Какие там фантазии? Как пить дать – все уже прикинула. Вы переживаете за свой авторитет и видите во всем трагедию! Ну, вам так много легче. Вадим чем-нибудь не угодил ей прошлой ночью, и она решила на полдня устроить шопинг. Вот так – и все дела. Знаю по самой себе, не хуже секса помогает.

Ребята повернули головы в сторону скамьи, но промолчали.

— Она взяла из дома сумку с полотенцем, будто собралась на пляж, а свой телефон забыла, — прожевывая реплику про секс, сказал Вадим. — Насколько я заметил, шопингом она не увлекается, предпочитает совершать покупки походя, заранее обдумав, что ей надо.

— Меж тем прошло уж пять часов, как ее нет, — с прохладцей процедил Денис.

Несмотря на апатичный вид потевшего лица и несколько одутловатую комплекцию, в тех случаях, когда необходимо было действовать, этот парень мог быть энергичным. Он отличался маленьким пивным брюшком, развитыми бицепсами, игравшими на олимпийском стяге майки, крепкими, покрытыми пушком ногами и по выражению его подруги Милы был «импозантно лысоват». Раздумывая, где б хватить холодного пивца, он сам не знал, зачем влез в разговор. На его взгляд, вопрос был пустяковый, а разгоревшиеся прения пустопорожними. За прожитую жизнь он вывел для себя практическое правило: когда тебя чего-то не колышет, то лучше ни во что не вмешиваться. Как и его подруге, это разбирательство казалось ему жуткой тягомотиной.

— Ты так озабочен ее длительным отсутствием, никак соскучился? — спросила с подковыркой Мила.

— Да нет, чего ты пристаешь? — сказал Денис. — Она могла поехать на экскурсию вдоль берега. С причала ходят катера. Шлея под хвост попала – встряхнется и вернется посвежевшая.

Его нахмуренный сосед глядел куда-то под откос, где была линия фуникулера меж деревьев, и похмыкивал.

— Да, пять часов, как ее нет. По-моему, тут нестыковочка, кое-что домысливать приходится.

Между собой Алика все называли «греком». Он был с худым скуластым бронзовым лицом, с густо-смоляными, как подведенными бровями и с выразительной сухой обветренной полоской губ. Кудри выбивались из-под края сетчатой бейсболки, которой он не изменял, а черные красивые глаза в тени от козырька казались влажно-женственными как на картине. На пляже девушки заглядывались на него. Но из-за того, что Алик вечно находился под присмотром Вики, они любили его издали.

«Сейчас он будет рассуждать о рыцарстве и благородстве!» – заключил Вадим, поглядывая на моряцкий профиль Грека.

— Чего ты тут еще увидел? Вопросы психологии и всё. Ну, женской психологии, как уверяет наш специалист.

Зрением он регистрировал всё ту же улицу с двумя взбиравшимися в гору пешеходами, в которых ему в третий раз уже мерещилась Амалия. Он думал, что она поедет все же на фуникулере, а если так, то за углом ее отсюда не увидишь; надо будет после возвращаться и все сегодняшние планы пролетят.

— Я опасаюсь, как бы с ней физически чего-то не случилось. Город невелик, в нем сложно потеряться, но она его не знает. Понервничала, не глядя, может забрести куда-нибудь. Я слышал, что тут есть места, которых лучше избегать.

— Злачные места везде имеются, но это уж поближе к вечеру, — авторитетно подтвердил Денис.

— Да, злачные места имеются, но я не об этом говорил, — тем тоном, словно бы закинул удочку с наживкой, вставил Алик. Он оторвал взгляд от стремнины с дымчатой лазурью моря и оборотился на Вадима.

— Что-то в ней самой не так. Сутра она дала нам всем понять, что мы ей надоели. По крайней мере, я так понял. Ну, она сказала это, потом смекнула, что сглупила, и ей стало за себя обидно. Не принимай это как поучение, но тут всё зависит от того, чего в ней больше: благоразумия или гордыни. Думаю, что завтра или она станет складывать свои вещички или разом все пройдет. Хуже, если это репетиция, проба своих сил, если нынешнее действие окажется со шлейфом. Если посмотреть ее глазами, мы виноваты сами. Мы виноваты в том, что вынудили высказать все это.

Выслушав его, Вадим с досады чертыхнулся про себя.

— Вынудили высказать? А что такого она нам сказала?

— Ты должен лучше знать, чего она хотела. Но интонация была такая, словно бы она послала нас подальше.

Девушки с рожками шоколадного пломбира захихикали.

— Ага, почаще бы вас надо посылать. Для профилактики. Зато потом охотней станете! — проказливо проворковала Мила.

Вика на виду у Алика старалась выглядеть скромнее. Она доела свой пломбир, бросила остатки вафли в протекшем целлофане в урну, вынула платок из сумки и стала вытирать им пальцы.

— Вы всё досужие догадки строите. А если с ней и впрямь чего-нибудь стряслось? Ясно, что она переживает, иначе бы уже вернулась. Нам она не все сказала. Но ты-то должен лучше знать свою подругу. — Она вполоборота посмотрела на Вадима. — Поди, скрываешь что-нибудь от нас, поэтому так нервничаешь! Ты ничего не обещал ей?

Вадима раздражало, когда в присутствии ребят с ним разговаривали в таком тоне.

— Если я чего-нибудь и обещал, то это наше дело. Мало ли о чем мы говорим, когда одни?

Девушки собрались, было, сделать следующий выпад, но, переглянувшись, удержались и изобразили понимание того, что частные интимные подробности их не касаются. За их язык Вадиму иногда хотелось придушить обеих. Внешне они были лакомым кусочком. Обе – светлоглазые длинноволосые блондинки и, как говорится в этих случаях, без лишних комплексов. Одна приехала сюда с Денисом, другая познакомилась в дороге с Аликом и после первой романтичной ночи под открытым небом, которая, видать, до основания запала в ее душу, решила поселиться с ним под общей крышей. У Милы были правильные, фривольно закругленные черты лица, из-за чего на фоне своих реплик она казалась, говоря помягче, шалопутной. И все же за ее вульгарными высказываниями, которыми она бравировала и, если надо, то оборонялась, по наблюдениям Вадима, нет-нет проскальзывала истина. Вика была более внимательна к ассортименту своих выражений, имела удлиненные посредством туши, обольстительно раскосые глаза и иногда смотрела так, словно бы хотела поделиться чем-то несусветным. Было впечатление, что она ждет взаимности в общении, но понимает, что ее замечание уйдет в песок и вызовет у маскулинной части группы снисходительные мины. На взгляд Вадима этим своим качеством – манерой скрытого всезнания и невмешательства, Вика была наиболее близка к Амалии, но не по всему фасону поведения, не по состоянию души, а как грубоватый слепок. Не выражая прямо свое мнение, в компании она придерживалась тактики хамелеона, на вид – как чуть чего подыгрывала Миле, даже если и не соглашалась с ее разухабистым и желчным комментарием. Если приглядеться к ее жестковатому у крыльев носа, но миловидно умному лицу, то этот пунктик был заметен.

Пока он размышлял о том, чего всех привело в такое замешательство, девушки в полголоса переговаривались, так что ничего не разберешь. А разобрать хотелось бы. Зная эту парочку, он был уверен, что им все, что ни случится, трын-трава. Но перед пляжем они желали получить какое-либо объяснение, чтобы было о чем посудачить, и это его злило.

— Можешь говорить чего угодно, — глядя на него через плечо, сказала Мила. — Понятно, что у вас в постели, ваше дело. Но раз уж вы на пару вбили клин в компанию, так сам и исправляй. Спроси вон у Дениса, он подскажет, чего делать. Надеюсь, до утра-то справишься?

Вадим был слишком занят логикой поступка, в общем-то, уравновешенной Амалии и внешним отношением к нему, чтобы отвечать на эту шпильку. Мнения всех разделились согласно характерным качествам, которые не так контрастно проявлялись раньше. Групповое возмущение было, как от камня брошенного в воду и вызывало профессиональный интерес. Он был последователен в своих рассуждениях, так что, зная незамысловатую особенность Амалии порой преподносить сюрпризы, ругал себя, поскольку смута в коллективе, посеянная ее выходкой, могла быть предсказуема. Психологически вопрос был рядовым: их отношения грозили поломать кампанию, ему это автоматически поставили в упрек и ожидали сглаживающих действий, хотя конфликт затеяла сама Амалия. Чего он мог сказать о ней? В общении накоротке она могла быть ангельски уступчивой и милой, поэтому на протяжении всего давнишнего знакомства у них еще не возникало ссор. И вот сейчас он должен был признать, что знает ее недостаточно. Ему припоминалось, что когда они едва лишь начали встречаться, загодя до рандеву она решила подглядеть за ним из-за угла газетного киоска. Оказывается, ей хотелось посмотреть, чего он делает и как поведет себя, если она опоздает. Шалость выглядела так наивно, что он не придал значения такому эпизоду, к тому же она извинилась. Все как полагалось, для приличия. Или же Амалия была умнее, чем он думал, и яблоко раздора утром было брошено ей неслучайно? Девушка, с которой он учился в одной школе – она была тогда в девятом классе, а он уже в одиннадцатом, бесспорно, нравилась ему. И когда судьбе угодно было так сложиться, что много лет спустя оба начали встречаться, он подчас терялся, – общается он с прежней школьницей, которая ему запомнилась, или с той Амалией, которой она стала. И каждый раз, когда он размышлял о ней, он делал над собой усилие; пытался разобраться, но не понимал, с чем это связано. Девушка была взыскательна к себе, стремилась тут же устранить любую несуразность в отношениях. Причем, она могла, как слушать не перебивая, когда он что-нибудь рассказывал, так и сама, если была с чем-то не согласна, или у нее было своё соображение на этот счет, грамотно поддерживала разговор. Она умела делать это ненавязчиво, сильно не настаивая ни на чем, а как мимоходом выражала свое мнение и оставляла за ним пальму первенства. Положим, все так делают, когда хотят произвести на восприятие другого человека впечатление. Но у Амалии это выходило безыскусно. Вадим присматривался к ней, также, очевидно, как она к нему; и что б о них в компании ни говорили, пока они встречались как любовники, не строя долгосрочных планов. Но из-за ее сегодняшней проделки их отношения могли испортиться. Имея свои виды на нее, он был не так обеспокоен потерей своего авторитета, как мыслью потерять Амалию из-за какой-то ерунды. Знакомство здесь с пятью соседями по улице, такими же приезжими, и то, что они проводили вместе время, как ему казалось, должно было получше выявить стороны натуры девушки, все то, чего под пологом интимной близости, как правило, не замечается. И до конфликта нынче утром Амалия ничем не выдавала своих негативных чувств, ее лицо в компании скрывалось за вуалью повседневности или легкой безобидной шалости, которую как хочешь, так и понимай. На пошловатый стёб вертлявой сексапильной Милы, она могла ответить в том же духе – и сразу же переключиться на другую тему, как если б сальные словечки ее абсолютно не задели. Меж тем компания из-за сегодняшнего происшествия могла распасться, совместный отдых будет с червоточиной и это, как он полагал, может отразиться на дальнейших отношениях с Амалией. Поглядывая на мужской костяк, который ожидал, чего он скажет, он был на грани срыва. Они наговорили столько, что он и голода не ощущал: уж лучше быть голодным, чем оплеванным! Или в складе этой девушки был еще второй этаж, чего-нибудь такое, что раньше ускользнуло от него за флером притягательности?

Снизу донеслось урчание мотора, осиливающего алчность поворотов на крутом подъеме. Все повернули головы к дороге. Шурша покрышками по раскаленному асфальту, по улице проехал легковой автомобиль с открытым верхом, в салоне за рулем в широкополой светло-серой шляпке сидела молодая женщина. У поворота перед тумбой с яркими афишами она притормозила, поставила свой Шевроле на бровку у обочины и замерла, будто бы припоминая что-то и раздумывая, готовясь к встрече и сама себе противясь, сразу не решаясь выйти... Сцена получилась как в стоп-кадре: молоденькая дама за рулем в черной кружевной мантилье была так изумительно неотразима, что вместе с ней и день на время как остановился. Но вот, в ее приподнятой руке мелькнул платок, откинувшись на спинку кресла, она рывком поспешно поднесла его к глазам. Затем, собравшись с духом, вышла из салона, строгой стройной поступью на каблучках пресекла дорогу и скрылась за воротами перед углом.

Заметив, что все смотрят в одну сторону, девушки на лавочке у парапета обернулись.

— Чего вы там увидели? — спросила Мила.

— Загадочную незнакомку, которая приехала на чьи-то похороны, — мелодраматически ответил Саня.

— Загадочность ты по ее габаритам, что ль, определил?

— Ну. При виде вас мне есть с чем сравнивать.

— Когда я утром проходил там, то через ворота заметил катафалк в цветах и лошадей, — добавил, ни к кому не обращаясь, Алик. — Я слышал, здесь так принято. Да больно спуск крутой. Пара лошадей и этот катафалк. Под гору-то как пойдет?

— Под гору ему не надо, кладбище за автостанцией, — сказал Денис. — А ты чего там делал с самого утра?

— За молоком ходил, Вика попросила.

— Они должны проехать перед ратушей, я однажды видела в Словакии, — сказала Мила. — Но этот городишка с ноготок, о нем и знают-то все понаслышке. Разве здесь чего-нибудь такое есть?

Алик сухо поглядел на девушку.

— Чего-нибудь уж точно есть. Я слышал, здесь такой обычай.

— И что? Зачем везти покойника на катафалке с лошадьми, если в городе нет своей ратуши? — засомневался Саня.

— Ты говоришь о логике возничего или об обычае? — с иронией спросил Вадим.

— Ну, весь смысл, как я понимаю, в том, чтобы на башне, когда упряжка подъезжает, в последний раз для человека пробили часы.

— Ты верно понимаешь. А что, без ратуши уж и никак нельзя? или она где-то есть? А если есть, так уж по-всякому внизу. Она должна быть где-то у Базарной площади. Никто ее ни видел?

Вадим почувствовал интригу, которая могла рассеять напряжение, и соображал, как эту тему позанятней раскрутить.

— Вы собрались поспорить? — угадал Денис. — Какое будет в этот раз пари? Это ведь через дорогу, можно подойти и выяснить.

— Не надо никуда идти и спрашивать, я не хочу, — сказала Мила; она намеревалась встать и гладила себя по бедрам, расправляя юбку. — Покойник не к добру, да и...

— Я тоже не хочу, — тут же подтвердила Вика. — Какое там пари? Вы вечно спорите о чем-то, а у людей несчастье.

— Она права, — промолвил Алик. — У нас свои проблемы, в некотором роде тоже почитай беда. Надо в первый черед с этим разобраться.

Смерив его стройную фигуру взглядом, Саня растянул свой рыжеватый и лобастый фейс в академической улыбке.

— Ты, Грек, не по канве сентиментален. Ну, почему же обязательно беда? Смерть для больного человека – облегчение, спасение от мук и от бессмысленной толпы. Сократ, так говорят, сам чашу с ядом выпил.

— Сократ – другое дело, его приговорили к смерти. А кто тебе сказал, что этот человек был болен? Может, его застрелили или он повесился.

— Типун вам на язык!

Девушки запротестовали и поднялись.

— Это не меняет сути дела, — поглядывая в сторону ворот, сказал Денис. — Намедни я хэштеги главных новостей просматривал. В Китае обнаружен новый вирус гриппа. Ему и имя уж присвоили – Коин, или что-то вроде.

— Чего-то больно уж на Каина похоже, — заметил Алик.

— Нет, вроде Коин.

— Название не то или неполное, чего-то не хватает, — мрачно отозвался Саня. — Согласно принятой классификации в аббревиатуре цифры быть должны, ну, или год, когда его впервые обнаружили.

— Ну, или вывели! — нажимисто сказал Денис.

— Нет, это не птенцы и не микробы, их не разводят в инкубаторах. Разве что гибридный, на основе старых. Зато они мутируют. Да, вечная история, хоть из дому не вылезай: то Азия, то Африка с какой-нибудь очередной заразой! А почему ты вспомнил это?

— Да так, — сказал Денис и отвернулся.

— Знаете, идите вы все к черту с вашими дебатами о катафалках и о вирусах! — скороговоркой выпалила Мила. — Лучше бы уйти, пока его не вынесли. Я проголодалась.

Глядя на ее роскошный бюст и талию, Вадим подумал, что дело не в покойнике и не в Амалии, а в том, что внешность этих цыпочек на время перестала быть сосредоточием внимания. После обсуждения несчастной темы он чувствовал тупое раздражение как при недосыпе. Зной действовал на всех по-разному, ему хотелось в тень, чтобы голова работала яснее. А этим двум – в любое время суток хотелось развлечения и секса.

— Мы точно так тебя и поняли, — сказал он Миле. — Наш «Грот» кварталом ниже. Другой дороги сюда нет. Амалия или пойдет сверху и, значит, после будет дома, либо попадется нам навстречу.

Вслед за ним компания пересекла дорогу и стала опускаться тротуаром. Девушки шагали парой посередке. Вадим, почти не глядя под ноги, шел впереди. Однообразные одно- и двухэтажные дома с мансардами, мягкий от жары асфальт и палисадники. Он думал об Амалии, пробовал хоть как-то объяснить ее поступок – и недоумевал. В душистый запах олеандра вливались сверху неразборчивые звуки, словно кто-нибудь играл на флейте. Мелодия была возвышенно печальной и доносилась, очевидно, из того двора, где кто-то умер. В памяти его запечатлелась женщина в широкополой шляпе, как она сидела за рулем, как поднесла к лицу платок и с каким достоинством держалась, когда переходила улицу... Да, Амалия преподнесла загадку! Он знал ее, но до конца не понимал. Также, видно, как она саму себя. Казалось, что-то несказанно важное, небезразличное, не показное пряталось в ее натуре – и не давалось в руки, не желало, чтобы его раньше срока обнаружили. Такая это была девушка. Пока он размышлял, звук флейты не смолкал, кружился в голове над усыплявшей мнимой леностью чужого городка и вторил его мыслям.

Глава 3

Вдыхая тот же аромат цветов с преобладавшей ноткой олеандров, и чувствуя себя как заново родившейся, Амалия тем временем легко шагала в гору по разогретой солнцем, кособокой и петлявшей улице. Пройти ей надо было еще три или четыре поворота. Странно, но усталости в ногах пока не ощущалось. Фуникулер, который следовал до автостанции, довез ее до середины расстояния, когда она решила прогуляться, пройти тяжелый ломаный подъем в обратном направлении пешком. С берега они обычно добиралась в этих розовых вагончиках, которые скользили вверх при помощи канатной тяги, окна в них не открывали, чтобы люди не поранились, высовывая головы и руки, и внутри кабинок было душновато. Внизу у пляжа, чувствуя звериный аппетит, она купила круассан с творожной массой. Но не удовольствовалась этим лакомством, – зашла в соседнее кафе, где уплела за обе щеки порцию говяжьей пастромы, выпила бутылку пепси-колы и после съела еще сдобный кекс с коринкой и фисташками. Такое непомерное обжорство никак не вписывалось в норму ее рациона, видимо, оно было последствием психического стресса. Она не знала, как расценивать свое фиаско с непродолжительным обследованием дна перед подводной частью Камня: в памяти, когда она, хлебнув воды, перепугалась и начала тонуть, все еще зиял пробел, словно она выпала из настоящего. О чем она могла сказать определенно, так это – ее самочувствие сейчас. Оно было как мощный отголосок того состояния, в котором она подплывала к берегу. Гамма новых ощущений, не отвечавших праздному курортному укладу, всяческой словесной чепухе и нестроениях в компании, светилась радугой внутри и наполняла ее силой. Она и радовалась этим ощущениям и до конца не понимала их. Возможно, это было чувство крайней экзальтации, как у людей, случайно спасшихся от смерти. Кое-что она об этом слышала. Ну, если люди чувствуют, что погибают, то в самую последнюю минуту в их организме открывается таинственный источник, который помогает выбраться из сложной ситуации. Да, наверно так бывает, если говорят. Но углубляться в эту тему не хотелось. Или перед этим Камнем есть какой-нибудь секрет? Чего они ныряют там? что ни поглядишь, так прямо как охотники за жемчугом! Она раздумывала, стоит ли рассказывать компании о том, чего случилось. Если рассказать о самом главном, о том, чего ее так напугало, тогда придется объяснять уж всё, – с чего она вспылила утром и почему пошла на этот дикий пляж одна. Парням она еще могла бы что-нибудь присочинить, но Мила с Викой сразу же поймут такой маневр, состроят хитрые глаза и станут сплетничать между собой. С виду обе были простоваты, но на мякине этих лапочек не проведешь. Она не знала, как ей поступить, и, поднимаясь вдоль домов, в конце концов, решила, что как-нибудь поосторожнее скажет это одному Вадиму. Он, безусловно, вправе знать побольше, чем другие. Она попробует сказать и поглядит, как он отнесется к ее приключению. Не всё... она представила его лицо. Хотя бы в сокращенном варианте.

Улица в пахучих деревцах должна была еще два раза повернуть, прежде чем она окажется у дома, где они снимали махонькую комнату в пристройке. Утреннее состояние, в котором она выплеснула все свои эмоции, исчезло без остатка, она жалела, что вспылила, заставила переживать Вадима и нанесла урон его авторитету. Да, такое было положение с авторитетом, честолюбием и всем тому подобным. И не у одного него. Будь ее воля, она бы всех немного переделала, прошлась бы по засорам мозговых извилин пылесосом. Что делать, люди часто выглядели не «такими, как...». Она неоднократно сталкивалась в жизни с этим. Так было и в компании. Но уж, каковыми они были или желали показаться, такими их и стоило воспринимать; пусть мнят и думают, чего хотят. Сейчас, в мажорном настроении ей представлялось, что в чем-то они даже симпатичны, только вот повернуты не самой лучшей стороной к другим. Пока судьба решала, быть или не быть, они ее, должно быть, прорабатывали. Ну, она-то в своем сердце знает, почему так сделала. А им какое дело до ее проблем? А может, и переполоха никакого не было. Да и потом еще не вечер, едва ли они подняли тревогу. Если все ушли на пляж, то объясняться предстоит с одним Вадимом. Пусть в первый раз, подумала она, и по уважительной причине; но от этой мысли веяло унынием. Прохожих было мало, чаще они шли навстречу и с выражением сочувствия смотрели на нее. Жители соседних улочек взбирались в эту гору запросто, уже поднаторели и привыкли. Значит, по каким-то черточкам в ней видели приезжую. Ну, например, загар неровный, как у местных, или склад и выражение лица не те. Она как будто бы немного увлеклась, это была не ее манера рассуждать: то, что с ней случилось в бухте, давало себя знать в затейливых нетрафаретных мыслях. Она подумала, что если бы остаться здесь подольше, то, может быть, она смогла бы выяснить чего-то новое и о себе и о других. Да, чего-нибудь такое, чего наполнило бы жизнь созвучьем и окрылило бы, открыло в дремлющей душе простор. А что ее душа дремала, это факт! Поглядывая на идущие ступеньками дома с цветастыми карнизами над бельэтажами и бликами на окнах, она представила, что потерялась, осталась здесь совсем одна, – и поразилась своей мысли, и этой мысли и тому, с какой непринужденной легкостью она подумала об этом. Нет, в ее нормальном повседневном восприятии как самочинно что-то изменилось. В толк не возьмешь, хотя понятно, почему. Сама же виновата. Ладно, сегодня она лучше выспится и больше не возьмет в рот ни единой крошки. Она и так уж на три дня наелась, хватит. Сейчас ей надо успокоиться. А завтра все пройдет.

Усталость при подъеме все же сказывалась, в груди щемило. Чувствуя, что не по силам разбежалась, она замедлила шаги. До дома с медной окантовкой на воротах было уже близко. Навстречу ей шел мальчик, темный точно папуас, в трусах и в майке как из одного комплекта, в белую полоску. Пялился большущими глазами на ее фигуру и сосал фруктовый леденец на деревянной палочке. Таков был этот городок: дети тут взрослели по своим часам. Амалия поймала его взгляд, который норовил залезть под юбку, и шутливо погрозила мальчугану пальцем. Вывернув из-за угла, она увидела на горке, у кафе своих знакомых и помахала им, едва не уронив с плеча болтавшуюся сумку. Вадим ее жестикуляцию заметил. По его знаку все остановились и стали ожидать ее. Встав в кружок, смотрели, как она идет; по вытянутым лицам можно было бы подумать, что ее поступок вызвал светопреставление.

— Ты выглядишь счастливой и помолодевшей! — издали сказал Вадим. — Где ты пропадала целый день? Мы волновались.

От обезличенного «мы» Амалия почувствовала робость, как если бы он занял сторону чужого лагеря. Это не могло быть чистым совпадением. Значит, ее все же обсуждали, и ему пришлось оправдываться. Парням, скорее всего, было мало дела до ее отлучки. Прежде надо было чем-то ублажить насторожившихся насупленных девиц.

— Простите, ради бога, сама не знаю, что утром на меня нашло. Просто не хотелось портить всем вам отдых своей блажью. Взад-вперед проехалась на катере вдоль берега. Все бы ничего, но на волнах до тошноты качало. Потом была на пляже. Умаялась и перегрелась. Не думала, что у меня такой счастливый вид. Все ждала, что вы придете. Вот.

— Что я говорил? Проветрится, вернется новенькая! — сказал Денис. — Не обижайся, мы тут говорили о тебе и спорили.

— Да уж, подняла переполох. Животрепещущая тема. Мужиков не жаль, так хоть бы нам чего-нибудь сказала.

Несмотря на резкий Милин тон, в глазах обеих девушек было легкое недоумение с намеком на взаимовыручку. Амалия была довольна, что ошиблась на их счет.

— Ну, вам я как-нибудь потом скажу.

— Понятно. Значит, это не психологический курьез, а так, — промолвил Саня.

— Пока что это одному тебе понятно! Что значит так? — вступилась Вика. — Не надо все сводить к типичным женским слабостям, как вы это понимаете.

Денис осклабился, подмигивая Сане. И вслед за ними все стали заходить в кафе. Вадим остался близ Амалии, как врос в асфальт, стоял и озабоченно оглядывал ее.

— Ты голодна?

— Нет, у пляжа я перекусила.

— Тогда давай присядем где-нибудь, поговорим? Тут есть один уединенный скверик.

Амалия мотнула головой на лесенку в кафе, которая вела в оформленный под грот полуподвал.

— А им не надо ничего сказать, чтоб не искали?

— Я думаю, они и так поймут.

— Ладно, лишь бы не под гору. А то я больше уж не поднимусь. Или уж дойдем до дома?

Вадим тоскливо посмотрел наверх, ему как не хотелось возвращаться.

— Мы битый час там проболтали, думали, что ты вот-вот появишься.

— На смотровой площадке? Ну и что?

— Да так. Пониже есть скамеечка в тени. Ты передохнешь и справишься. В случае чего я помогу.

— Что, на руках меня доставишь?

— Ну, если ты так хочешь... Или спустимся к фуникулеру.

— Ты, что, не хочешь возвращаться? Я не могу понять причину.

— Причина вообще-то не во мне. Мы, что, начнем ругаться из-за этого?

Амалия смотрела на его лицо с серыми и погрустневшими глазами: в них были жалость, недопонимание, которое бывает у мужчин при чувстве упущения или от ревности, и еще безмолвная ремарка, что причина – в ней. Ни слова не сказав, она переместила сумку с правого на левое плечо, чтоб можно было взять Вадима под руку. И они начали спускаться под гору. Вадим хранил молчание, обдумывая предстоящий разговор, о чем обычно можно было догадаться по его лицу: оно было таким, словно размышляло мышцами, они то оживали, то совсем не двигались; короче, жили своей жизнью. Тенистый уголок, о котором он сказал, был метрах в тридцати пониже, меж домов. На месте некогда стоявшей тут постройки, был разбит декоративный скверик, со стороны дороги окруженный кипарисами. Они присели на скамью с пейзажным видом на море. Весь утопавший в зелени город амфитеатром опускался к берегу; если приглядеться, видно было подковой выступающий край бухты и очертания скалы у пляжа, где она была до этого. Да, была и чуть не утонула... Чувствуя у своего бедра блуждавшую ладонь Вадима, как понуждавшую раскрыться и быть искренней, Амалия отметила, что непроизвольно ищет на скале желтую рубашку паренька, который там сидел, когда она устроила заплыв. Она подумала, что все же стоило окликнуть его снизу, спросить, чего он видел. Мысль о том, чего случилось, волновала, а открывавшаяся панорама приводила в состояние душевного подъема. Она подумала, что в одиночестве могла бы долго просидеть тут, – припоминать, с какой необычайной храбростью она плыла к вздымавшемуся, отороченному пеной Камню, смотреть в морскую даль, гадать, что ждет ее, чего случилось с ней потом, и услаждаться непонятной переменой. Жаль, что это восприятие находилось только лишь в ее единоличной собственности, было слишком глубоко и субъективно. Когда она чего-нибудь не понимала, то ей хотелось это положение исправить. Сейчас она не понимала самоё себя и ожидала хоть какой-нибудь реакции Вадима. Тот еще не знал о происшествии на пляже, хотел, чтобы она была чистосердечна, и демонстрировал своей рукой, как крепко он соскучился.

— Ты, что, собрался прямо здесь заняться сексом? Если ты не прекратишь, то разговор закончится.

— Но ты ведь хочешь, чтобы он закончился?

— Хочу. Но лучше дома, потерпи. Как ты узнал про эту лавочку? Ты, что, уже бывал тут?

Он изучил ее бедро и передвинул руку на колено.

— Ну, я смотрю по сторонам, когда иду. А ты о чем-то думаешь.

— Я думала, ты смотришь на меня.

— Само собой, и на тебя. Или ты не замечаешь? Что с тобой случилось утром? Ты убежала от опостылевшего тебе общества или от меня?

Амалия щекой потерлась о его плечо.

— Жаль, что мы до этого здесь не были, легкий ветерок и так красиво. Нет, я убежала от самой себя.

— И как ты это понимаешь? Людям всего не расскажешь. В общем, они милые ребята. Дюже всполошились, когда ты потерлась. Решили, что мы поругались, и что тебе плевать на всех.

— Ты переживаешь за компанию или за себя, за то, что должен был оправдываться?

— Я переживаю за тебя и за себя, я хочу сказать за нас обоих.

Амалия прислушивалась к звуку его голоса и не могла собраться, хоть на секунду отвести взгляд от опускавшегося к морю мыса с диким пляжем. Дальняя скала седой изрезанной громадиной с террасами вздымалась прямо из воды, даже и с такого расстояния она казалась исполинской. Но Камня и других утесов за нагромождениями скал видно не было. Да, отсюда их не видно, нервозно думала она, но там причина моего случайного спасения и состояния; а основание причины заключается во мне. Вадим считал, что знает ее лучше, чем она себя; но проявлял пока геройское терпение. Она опять щекой потерлась о его плечо.

— Сколько мы с тобой встречаемся, ты помнишь?

— Я не подсчитывал. Но думаю, достаточно, чтобы откровенно разговаривать друг с другом.

— Пять с половиной месяцев. И ты считаешь, что наши отношения могут измениться, оттого что я сутра чего-то брякнула в расстройстве чувств и после этого ушла?

В тех случаях, когда она касалась этой темы, Вадим был деликатен и чрезвычайно выдержан.

— Ты неправа. Да, дома мне бы не пришли такие мысли. Но здесь другая обстановка и мы должны тесней держаться. До этого мы никогда не ссорились. Если что не так, то ты могла бы мне сказать, а не отводить пар на других. Чего с тобой случилось?

— Должны тесней держаться? Ну, мы и держимся. Ты гладишь мою ногу. И я могу чего-нибудь в таком же роде. А чего еще?

Стараясь угадать, зачем она сказала это, Вадим порывисто обнял ее, привлек к себе.

— Ты никогда не говорила так, от Милы, что ли, нахваталась? Я понимаю, некоторые люди могут раздражать, я знаю, что она тебе не нравится. Но если так, давай, хоть завтра переедем. Деньги у нас есть, здесь и других квартир полно.

— Деньги? Думаешь, они помогут? Да нет, по-моему, не надо никуда переезжать. Не стоит их вконец травмировать. Да и не в этом дело. Я вижу, ты соскучился... Прости, что я сказала так. Просто я подумала о том, что нас соединяет, держит вместе. Пять месяцев. Пять с лишним месяцев сомнений, объяснений, разговоров... В моей душе весь день сегодня что-то происходит – и не пойму чего!

— Так, значит, что-то все-таки случилось?

Амалия помедлила в раздумье. Лицо Вадима было интересным, волевым, но как нарисованным, лишенным внутреннего чувства. Она не знала, заметила это сейчас или видела уже, но до глубины не сознавала. Все еще глядя на него и чувствуя блуждающую руку на своем бедре, которая была такой и раньше, она подумала, что эта мысль могла придти отдельно, без связи с истинным портретом. Видно, она перенервничала там, на пляже, когда чуть было ни рассталась с жизнью из-за своего каприза. И вследствие того в ее обыденно привычном восприятии произошел надлом... или провал, – она не знала, как точнее.

— Я соврала, что ездила на катере. Я была на диком пляже, решила в гордом одиночестве поплавать, чтобы поскорей придти в себя.

— И как, пришла?

— Почти. Я там едва не утонула.

Ладонь Вадима на ее колене дрогнула и сжалась.

— Как это вышло? Ты плохо плаваешь. Зачем? Кто-нибудь еще там был?

— Нет, кроме паренька. Но он был высоко, на каменной террасе. Меня шальной волной накрыло, я растерялась, хлебнула воду и ощутила, что иду ко дну. Потом ко мне откуда-то вернулись силы, испуг прошел, не зная как, я проплыла с десяток метров и выбралась на берег. Вот.

Вадим, возможно, ожидал, что она сейчас признается в своей фантазии, скажет, что хотела разыграть его. Но, так и не дождавшись этого момента, хватил ртом воздух, словно это он тонул.

— Куда же ты могла заплыть для этого? Там не бывает крупных волн.

— Ну, где-то перед Камнем. Да, там не бывает гребней, иначе я не поплыла бы. Волна была шальная. Прости, я понимаю, что ты чувствуешь. Я взвинченной туда пришла, сама же понимала, что сказала утром глупость. Не думай, что это было сделано назло тебе. Я знаю, что тебе нужна компания, эта или же другая. Ты упражняешься, опробуешь на практике свои модели поведения. И не ищи здесь скрытого подтекста, я понимаю, это надо для твоей работы. Но ты при этом как не замечаешь, что твоя игра отдачей бьет по мне.

Большую часть сказанного он пропустил.

— То есть ты считаешь, что я намеренно веду себя определенным образом и провоцирую других, чтобы создать какую-либо ситуацию?

— Ну, до некоторой степени. Бывает, ты подыгрываешь чувствам каждого, хотя и делаешь все это так, что комар носу не подточит, почти что филигранно. Сам по себе напрашивается вывод, что ты видишь каждого из них насквозь, ну, или думаешь, что видишь. Ментально, я хочу сказать, не знаю, как насчет души. А что? С учетом этого на нынешний мой фокус можно посмотреть и так, что я тебе тут помогла, вызвала брожение в умах, водоворот на отмели.

— Ты помогла мне? Ну и... — Он запнулся. — Допустим. Ну и ладно, если ты так думаешь. Да, допустим. Но какой ценой? И как ты можешь говорить об этом? А если бы ты утонула? То, что ты сказала, всего-навсего эмоции. Мы сюда вдвоем приехали, причем, никак не для того, чтобы проводить на людях опыты. Разве ты не видишь здесь случайной параллели? Так уж вышло, что мы оказались рядом с ними. По сути дела они тут не при чем. Ты о последствиях подумала?

— Когда я это сделала, не думала. Но я задумалась потом.

— И что же ты решила?

Амалия подумала, что лучше сразу же расставить точки по местам.

— Пока что ничего конкретного. Но почему ты развернул всё в эту сторону? что означает твой вопрос?

Он постепенно обретал себя, что отражалось в его интонации.

— Это означает то, что мы сюда приехали вдвоем, и мы давно знакомы. Как будто ты не понимаешь!

— Да, я понимаю. Но ты прости, моя жизнь есть – моя жизнь. Ты сам не раз так говорил. Когда это не нас с тобой касается, ты рассуждаешь о чужих болячках хладнокровно. Если я так дорога тебе, то предоставь мне большую свободу. Свободу самовыражения, я хочу сказать. Я не хочу все время замещать это постелью, твоими комплиментами моей фигуре и слушать пустоватый треп вокруг. Я не оправдываю свой поступок. Да, он был импульсивен, эмоционален. Но он был вызван всеми обстоятельствами, включая нас с тобой.

Вадим старался вникнуть в смысл ее последних слов. Он обхватил себя ладонями за локти и оперся ими на ноги. Когда он это делал, можно было несколько расслабиться.

— Смотрю, у нас нелицеприятный разговор выходит и то, чего с тобой случилось, не более чем повод. Связь можно отыскать во всем. Да, я иногда неискренен с другими, может быть, веду себя, ну, как игрок за карточным столом. Но, не потому что это доставляет мне тупое обывательское удовольствие, вовсе не поэтому. А потому что жизнь такая. И потому еще, – отчасти ты права, – что это связано с моей работой. Но это не относиться к тебе. Меня так поразило всё услышанное, что я не нахожу ни слов, ни аргументов. После происшествия на море, ты все еще подавлена, поэтому и рассуждаешь так.

— Я не подавлена, скорее уж возбуждена, — ответила она, взвешивая реплику про «аргументы».

Он снова пересел и сделал руки домиком перед собой.

— Тем более. В том, что с тобой случилось, есть моя вина, я признаю. И все же раньше ты не рассуждала так. Слушаю и недоумеваю. Как ты себя чувствуешь? ты полностью оправилась от потрясения? Думаю, что у тебя случился нервный шок, когда ты поняла, что тонешь. Признайся, ты все еще под впечатлением тех ощущений?

Амалия перевела глаза на кисть его руки с квадратными, немного сплюснутыми кончиками пальцев.

— Да, шок сначала был. Сейчас... сама не знаю что, ты прав. Чувствую избыток сил. Ты говоришь, не узнаешь меня. Я и сама себя не узнаю. Ты не сердись на то, что я сказала о компании и о тебе. Так, сорвалась по бабьей дури. Мне жаль, что я устроила такой переполох. Кому какое дело до чужих проблем? Знаешь, когда я поднималась в эту гору, то так обостренно ощущала всё! Видела и ощущала. Жизнь так прекрасна, она прекрасна всем, чего нас окружает. Да, ты правильно сказал: мы сюда приехали вдвоем. И что бы ни было, чего бы не случилось, на нас двоих, на нашем мировосприятии, на отношении друг к другу все и держится.

Она хотела, чтобы он поцеловал ее. Он это чувствовал, но, все еще досадуя на что-то, задумчиво постукивал перед собой кончиками пальцев.

— Всё видела и ощущала?.. Да, на наших отношениях все держится, тут я целиком с тобой согласен.

— Ну, если ты согласен, будем разбираться дальше или переменим тему? Хочу всю ночь сегодня заниматься до утра любовью. Ты меня такой еще не видел. Я тебя замучаю.

Он отделил клевавший подборок от груди, заинтригованно взглянул и вытянул вперед окатистые ноги в джинсах.

— До этого ты что-то говорила о своей усталости.

— Не обращай внимания, я просто так сказала. А почему ты не хотел идти наверх?

На этот раз он окончательно пришел в себя.

— Да ничего особенного, так. Выходит, ночь любви? И не придется никуда переезжать? Великолепно. Но прежде тебе отдохнуть не помешает!

Они поднялись, перешли дорогу и, взявшись за руки, стали подниматься в гору. Чувствуя его дыхание, Амалия пыталась угадать, в какой связи он произнес «великолепно», что прозвучало коннотацией его излюбленных словечек «жесть» или «допустим». Желая выглядеть в любой компании своим, он слепо брал от моды то, чего необязательно подходит каждому. Ну, так уж получалось, что он делал это. Она была не против моды. Но в его натуре, к которой она относилась строже, чем к другим, ей это не нравилось. Когда они еще раз поравнялись с кудрявой вывеской знакомого кафе, в глазах Амалии сверкнул азартный огонек.

— Скажи, а на спор ты бы на руках меня донес до дома?

Вадим решил, что девушка опять сказала это просто так. До их жилища оставался один поворот. «Лишь бы катафалк успел уехать!» – с опаской и досадой думал он. Вокруг все так же пахло олеандрами. Запах был дурманящим. Но звуков флейты больше не было.

Глава 4

Ночь прошла как в самой сокровенной части недосказанных повествований из арабских сказок. Вадиму грезилось, он спал – и потихоньку, что он видел, стало выходить из сна в реальность. И эта самая реальность, смешав сознание, настолько обуяла мозг, что он во сне оцепенел, не мог пошевелиться от блаженства... Очнувшись уже за полночь, Амалия всё сделала сама. Еще инертно сонный, думая, что это ему мнится, он ощущал на своем теле ее губы, слышал ее сладостные стоны, чувствовал скользящие прикосновения кончиков грудей и рук. Девушка была как в трансе, тело ее пылко извивалось, трепетало, страстно обдавало волной будоражащих тончайших запахов. Затем, расставив бедра и гибко выгнувшись навстречу, неспешно, чтобы он это прочувствовал, она уселась на него как амазонка на коня и обволокла собой с такой энергией и ненасытной нежной силой, которую он ранее в постели с ней не видывал.

Наутро, чувствуя ломоту в пояснице, он поднялся раньше. Амалия еще спала. Тонкая расслабленная кисть руки, украшенная перстнем с аметистом, доверчиво лежала на подушке возле подбородка. Подернутое прядями каштановых волос, с розанчиком размякших губ, – если бы не подведенные ресницы, – ее лицо казалось детским, теплым и невинным. Стоя перед изголовьем, он был не в силах отвести взгляд от нее, смотрел, как она дышит. Сомкнутые веки чуть подрагивали, под ними было легкое движение зрачков. Она как знала, что он смотрит на нее, пробует чего-то разгадать в хитросплетениях души, предоставляла для того возможность и намеренно тянула, не хотела просыпаться. Миг пробуждения в ее сознании еще купался в дивном сонном мареве. Не удержавшись, он нагнулся и поцеловал ее. Она ответила на поцелуй губами и бровями, во сне те шевельнулись с выражением взаимности и понимания того, кто именно к ней прикоснулся. Она была в такой дремотно-сладкой неге, что нарушать ту было святотатством. Он взял со стула у тахты, где с вертикальной привилегией была еще одежда девушки, попахивающие ее духами тенниску и джинсы. Быстро облачившись, окинул взглядом стол, нашел за стопкой покупных прозрачных чашек пакет какао с молоком. Взял чайник, стараясь не шуметь, налил воды из крана, заодно ополоснул лицо над раковиной, вытерся висевшим на втором крючке от вафельного для хозяйства полотенчика – большим мохнатым с зайчиками. А когда собрался водворить его на место, зайчики шмыгнули под ноги. После бурной ночи он чувствовал себя еще немного не в своей тарелке и с этим ощущением, на ощупь подняв полотенце с пола, поставил чайник на электроплиту. В сосланном хозяевами в ссылку старом холодильнике были два куска зажаренной баранины в фольге. Когда Амалия проснется, в кафе он вместе с ней еще раз перекусит. В еде она была разборчива, не голодала, но строго берегла фигуру. Он думал, что она не станет упрекать его за то, что после этой ночи он подчистил все дежурные припасы. Не дожидаясь, когда уже вскипевший запыхтевший чайник засвистит, он выключил плиту. Присев за стол, он сделал чашку ободрявшего напитка и, обжигая им язык, наскоро умял холодную баранину без хлеба. Перекусив, он бросил восхищенный взгляд на все еще витавшую во снах Амалию и вышел на приступок перед дверью.

С правой стороны выход из пристройки обвивали лозы уже налившегося винограда с подвязанной, располагающейся тут шпалеры. В саду хозяева выращивали также персики и мушмулу. Мушмула еще не зацвела, а персики и виноград им разрешалось рвать, «фруктовый стол» входил в оплату. Достав из джинсов перочинный нож, он срезал небольшую яхонтовую гроздь. Голубовато-дымчатая в гуще листьев, на солнце она вся засветилась сочной зрелой мякотью. Сорт был превосходным, скороспелым и изысканным. А урожай со слов хозяина весь уходил на домовое виноделие, иначе шел не на продажу. Благодаря отдельному расположению пристройки с хозяевами они виделись нечасто. Глава домохозяйства был поджар, с лицом как высушенный виноградный лист и от него всегда потягивало винным уксусом. Его бездетная супруга говорила, что уже не ощущает этого.

Вернувшись, он нашел свободную тарелку и вместе с гроздью водрузил ее перед лицом Амалии. Если она пошевелится во сне, ее рука коснется блюда с виноградом, она проснется и, думая, что он вот-вот придет, будет еще продолжительное время нежиться в постели, ягоду за ягодой общипывая гроздь и между тем решая, что надеть... По ряду обстоятельств он не хотел, чтобы она рано поднималась. Прежде чем она проснется и станет задавать вопросы, ему хотелось с кем-то обсудить вчерашнее недоразумение, узнать, что можно ожидать от двух скептически настроенных девиц и туповатого прямолинейного Дениса. Кажется, по своему характеру тот был бы рад послать всех к черту, но его держала Мила. Вчерашнее исчезновение Амалии и жаркие дебаты взбаламутили всю группу, при этом каждый показал характер. Грек был в излишней степени чувствителен и благороден. С Викой тоже можно было бы поговорить, она была достаточно сообразительна, но из-за своей симпатии к нему и, значит, кое-какой ревности к Амалии, небескорыстна. К тому же женщинам в таких вопросах он не доверял. Без вариантов оставался только Саня, или Александр. Его кастрированное Милой имя было несолидным, будто недоношенным, в то время, как по свойствам гибкого живого интеллекта, так и по врожденному уму, он был наблюдателен и негоряч. Так что говорить придется не с его личиной, что по своим мотивам импонировало всей компании, а может быть, с другим, малознакомым человеком.

Вадим прокручивал это в своем уме уже дорогой, выйдя за калитку у ворот и зашагав наверх по еще сонной, не разогретой солнцем улице. Дом, где поселился Саня, был метрах в сорока пяти или побольше. Он на глазок прикинул это как-то раз и шел не торопясь, думая о том, чего мог упустить вчера при разговоре с девушкой. То, чего она сказала, вызывало недоверие и не вязалось с ее прежним умонастроением. Трагическое происшествие на диком пляже могло сказаться на ее душевном состоянии, которое, как показалось, было крайне экзальтированным. А люди в этом состоянии, случается, высказывают то, чего их мучает внутри. Он не хотел терять Амалию, но и не хотел смириться с тем, что она видит его глубже, более осознанно и правдоподобнее, чем он представлял себе до этого. А если так, то получалось, что причина, по которой они никогда не ссорились, была в том обстоятельстве, что раньше она что-нибудь умалчивала, старалась не высказывать из добрых чувств. Круг его знакомых дома был обширен, но по-настоящему он мало с кем сближался, предпочитал несуетливо выделяться меж других – не выставляя себя напоказ, стоя за кулисами, оказываться в результате в выигрыше, с интеллектуальным перевесом. Такое кредо помогало цели самоутверждения и наряду с тем требовало едва не виртуозного искусства. Но он не заносился своим навыком и рассуждал на эту тему без бахвальства. Об умственных, часто враждовавших склонностях Вадима можно было отозваться так. Будучи талантливым и целеустремленным, он мог бы стать удачливым предпринимателем с «математическим уклоном», но никогда не собирался посвящать себя науке, в гораздо большей степени его интересовала прикладная область, внутри которой можно было и неплохо зарабатывать, и где не было таящихся подвохов, внеплановых ревизий и мздоимства. Одним ребром его работа примыкала к различным направлениям социологии, другим – к бионике, что было модным и перспективным. Наметив цель и добиваясь ее достижения, он никогда не замыкался на какой-либо одной ступени своих связей, даже если они представлялись выгодными, – стремился расширять знакомства, не избегал коварных ситуаций, часто возникавших от людской предвзятости, непонимания запросов жизни, и, совмещая отдых с практикой, анализировал. Он называл это логической аппроксимацией. Так что та компания, которая стихийным образом сложилась в этом городке, и на сплочение которой он потратил силы, была ему по-своему необходима. «Сплоченность», впрочем, было слово лишнее, примерно также как и «совесть» в статистике рождаемости. Всё держалось на построенной им гибкой тактике, броской сексуальной привлекательности девушек и харизматично пустоватых спорах, в которые он залезал поочередно с Греком или с Саней. В кругу знакомых дома его неправильно считали полным экстравертом, он был им лишь отчасти. Где-то в его сердце дремал несостоявшийся ученый: ему до чертиков занятно было наблюдать за психологическим раскладом, перипетией отношений в коллективе и в то же время незаметно дирижировать оркестром. Конечно, люди не мартышки, кое-чем разнились, не точно походили друг от друга. Но результат логически всегда был предсказуем. Так, по его расчетам две девушки из их компании могли тишком, под занавес, но, так или иначе, изменить своим партнерам. Тут всё сводилось к самолюбию и прирожденной склонности людей к разнообразию, чего особо проявляется на отдыхе, где нет связующей ответственности, такой как «мнение знакомых». В незамкнутых людских сообществах, на треть патриархального уклада, суждение какого-нибудь дяди Васи, который служит почтальоном, очень важно. Здесь дяди Васи не было и первые наметки уже заявили о себе. В отсутствии Амалии Вика явно демонстрировала ему свое расположение. Как-то раз, когда Амалия ходила за покупками, он случайно встретил Вику и несколько минут провел в ее компании на той же лавочке, где они вчера сидели. Она сказала, что Алик ее в «основном устраивает», но иногда ей хочется «еще чего-то». Он сразу понял, что это не журавль в небе. Как правило, в сердечно-щепетильных ситуациях, они не говорили, что: поди, мол, догадайся сам. При этом Вика вовсе не была такой распущенной, просто ей хотелось новизны, на зуб попробовать не так своей измены, как чужой, поплавать в чувстве собственного превосходства. Он дал понять, что тоже бы не отказался: хотелось посмотреть, как поведет она себя потом. Реакция была расчетливо задержанной, и он решил, что Вика приняла его заявку к сведению. Но он пока еще не знал, как распорядиться тем, чего она сказала. Вика была влюбчива, и приходилось думать о последствиях. Не мог же он сказать, что это надо ему для работы? Да, в таком подходе были свои рифы. Но как бы ни было, это не меняло его отношения к Амалии, это не меняло его кредо в жизни в расчете на преуспевание, которое он связывал как со своей карьерой, так и с этой девушкой. (Как не показалось бы кому-нибудь такое замечание несообразным, но его душа в известном отношении была константой, и он ей безраздельно доверял). Это не меняло и того, чего вчерашним вечером как сгоряча произнесла Амалия, будто бы с намеком на его твердолобость или ограниченность. Короче, надо было разобраться в накопившихся вопросах, попробовать психологически вернуть всю группу в прежнюю позицию.

Когда он подошел к крыльцу, дверь с накладными подмалеванными планками открылась, и навстречу вышел Саня. Он был в оранжевых трусах с лампасами и в майке. Прикид был легкоатлетический, но сильно развитой мускулатурой наделен он не был. В трусах он смахивал на дикую общипанную утку. Окинув его несуразную фигуру взглядом, Вадим пожал протянутую пятерню.

— Привет! Ты как угадал, что я иду!

— Привет! Пока все не очухались, хочу спортивную разминку сделать. Для пищеварения полезно. А ты чего так рано? Или тебя тоже этот вирус напугал, хочешь разузнать побольше? Денис вчера еще убавил краски: по всем сетям шумиха от и до!

— Нет, я не о вирусе. Есть более приватный разговор. Ты не отложишь свои упражнения?

Один, когда никто не видел, Саня был сообразителен, сговорчив и радушен.

— Ладно. Что-нибудь с Амалией? Пойдем.

Через парадное они прошли по коридору в угловую комнату, глядевшую одним окном на улицу. Горенка была невелика, но не в пример другим жилищам под наем была обставлена со вкусом и с комфортом. Стену над кроватью покрывал ковер, стекла вполовину оттеняли шелковые светло-малиновые шторы, перед дубовым письменным столом стояло кожаное кресло на вращающейся ножке. И дополнительно, преуменьшая отпечаток благородства, со стен глядели смелые картинки с полуобнаженными девицами в художественных позах. Вадим в гостях у Сани еще не был и, стоя двери, осматривался. Тот говорил, что до призыва в армию раньше здесь жил сын хозяев.

— Да ты тут как в гареме! Красотки эти по ночам не снятся?

— Не снятся, мне плевать на них, на своей работе насмотрелся. С тех пор как избалованное чадо в армию забрали, я первым постояльцем оказался. Они хотели снять эти шедевры, но я сказал, необязательно.

Саня по хозяйски занял кресло и, поскольку стульев не было, кивнул на застланную в клеточку кровать, напротив.

— Вчера, когда Амалия вернулась, мы с ней ушли и больше никого не видели, — присев, сказал Вадим. — В том, чего случилась, есть моя вина. Но мне бы не хотелось, чтобы наша группа из-за одной такой случайности распалась. С Амалией я разговаривал, она считает свой поступок глупым и тоже думает, что нам не стоит разбегаться. Но вы вчера о чем-то говорили меж собой? Какие настроения? В таких вопросах втихаря обычно задают тон девушки.

Саня изучал глазами бронзовую статуэтку Будды на столе и изображал учтивое взаимопонимание.

— Чего касается меня, то я согласен. Из-за того, чего она сказала, не стоит разводить трагедию. Мила с Викой малость ерепенятся, но это так, от женской ревности. Если б мы не обсуждали эту тему, не заострили бы на ней внимание, так ничего обидного никто и не заметил бы в словах Амалии. Ну, разве что ее отсутствие всем показалось вызывающим. Но ведь она же извинилась, как пришла?

— Да, извинилась. Но Миле с Викой этого, пожалуй, будет мало. Вся надежда на твою поддержку.

Саня сделал встречный жест.

— Ну, если ты так озабочен этим происшествием, то, чтобы уж без осложнений все загладить, стоило бы нынче сделать вылазку на плашку. Девушки между собой умеют живо договариваться. После искупаемся, в чем мама родила. А завтра, смотришь, – как ничего и не было.

Плашкой назывался плоский широченный камень, который был перед водой между утесов близ выхода на дикий пляж и через прогал между скалистых глыб – с прицелом на морскую акваторию. Никто уже не помнил, кому пришло на ум назвать так это место.

— Да, ты хорошо придумал с этой вылазкой, — сказал Вадим. — Возьмем вина, поговорим о местной моде, о природе, об эпохальных веяньях, и все забудется... Есть, правда, одно но. Амалия сказала, что вчера была там и тонула.

Саня широко раскрыл глаза.

— Тонула? где? Там заводь по колено.

— Нет, на пляже, воле Камня. Ее шальной волной ударило. Она вчера была как не своя, здорово переживала. Словом, ей досталось. Но это – строго между нами. А то ведь, стоит рассказать, пойдут расспросы. Сам понимаешь, она не хочет это вспоминать.

Саня вопросительно уставился, как ожидая продолжения. Детские веснушчатые щеки мало соответствовали его взгляду, располагающему и внимательному. В нем сразу же проснулся профессионал.

— Да, я понимаю. Так у нее был эмоциональный шок вчера? Прости, да тут латинское словечко «sic!» напрашивается. А обморок, она не говорила, был? Такие травмы без последствий не обходятся. Хотя на деле-то еще как повернется. Причина травмы в той же обстановке, но в хорошо знакомом и благоприятном окружении бывает что нейтрализуется. Ну да... А вот захочет ли она сама туда идти?

— Я поговорю с ней. Уговаривать не буду, но если возражений не последует, то, как мы вместе соберемся, сам предложу устроить нынче вылазку.

— Ладно, можешь на меня рассчитывать. О том, чего ты рассказал, я буду нем как рыба.

Саня сделал педантичное лицо и исподлобья бросил взгляд на статуэтку Будды, как бы не решаясь быть поискреннее.

— Да, девушки чувствительны к трагическим случайностям. То, что ты сказал, весьма прискорбно, жаль ее! Так, дело не мое, но, кажется, что вы друг друга дополняете. Ты рационален, внешне хладнокровен, хотя и любишь споры затевать. Не знаю, как Амалии, но двум другим красавицам этот стиль досуга нравится. Когда мужи дерутся, бабы их своим аршином меряют. Вика на тебя, заметно, глаз уж положила. Она скромнее Милы будет, но не промах. Так что если б ее Алик подле не крутился...

— Да, а почему ты так решил? Ты таким тоном это произнес, будто бы и сам не отказался.

Саня вместе с роликовым креслом нервно передвинулся на месте.

— А что? Не отказался бы. Но с Викой может выйти хлопотно: понравится, еще захочет. Им в этих случаях на наше самолюбие чихать. Заметил? Они не так уж прочно держатся тут за своих парней. Думаю, что Мила тоже бы разок не отказалась. В их разумении расклад простой: мужик живет один и вход отдельный. К тому же – медик, стало быть, по части патогенной микрофлоры неопасен. Прикидывать они умеют: пятый день и всё без пары, – лакомый кусок. Но с Милой это может выгореть в три раза проще: заглянет под каким-нибудь предлогом, в глазах тоска, душа услады ищет, вся на взводе... Только прикоснись, и загорится. Уйдет родная и довольная. Хотя на следующий день – и не вспомнит.

Глядя на него, Вадим подумал, что он сказал не всё, чего хотел.

— Я вижу, у тебя по этой части есть нехилый опыт, чего же ты им не воспользуешься?

— Дома этого хватает. Все пациентки страшно озабочены, нетерпеливы. Их и упрашивать не надо, сами подставляются. Ты не замечал? У неудовлетворенных одиноких женщин прямо среди бела дня срабатывает бессознательный рефлекс: когда их обгоняешь при ходьбе, они всегда сворачивают тебе под ноги. Пока автомобиля не было, так ежедневно наблюдал. Хоть теоретическое обоснование пиши.

— Жесть! — шутливо произнес Вадим. — Но я уже давно в автомобиле езжу. И как же они узнают, что за спиной мужик? затылком, что ли, чувствуют?

— Вот именно, что как-то чувствуют. В том и закавыка.

Вадим не мог понять, зачем он говорит о том, что принижает его профессиональный уровень и выставляет в неприглядном свете. Первоначально разговор шел не об этом, какого лешего тот уклонился в сторону?

— Так ты это всерьез? Понятно, что мы чем-то отличаемся. Но разве социальные условия за сотни лет не сгладили отдельные черты природного различия?

— Да ни черта они по настоящему не сгладили. Женщины берут от нас, чего им на руку, но древняя природа ведет их под уздцы, и во сто крат сильней. Ну, у всех по-разному, от генотипа и развития зависит. Умственно они не сознают такие вещи, послушать их, так может показаться, что самих себя не знают. Тут всё до какого-нибудь случая. Ты книгу Вейнингера не читал? Был такой философ в Австрии, который застрелился после. Труд называется "Пол и характер", давненько уже написан. Так вот, он сводит женщин с пьедестала. Вейнингер считает, что в целом им не свойственно понятие морали, чувство справедливости и самоценности. Ну, как в старину писали, они близки к природе, сиречь душевно гомогенны. Думается, что кое в чем этот человек не ошибался. Пускай они самих себя не знают. Но, как ты думаешь, чего со временем способно получиться из такой монады? Я не о дурах говорю, которые одно умеют – ноги раздвигать. И в нашем социальном заповеднике есть исключения. Заповедник-то своей синтетикой их сокровенные запросы сдерживает, но мощный стресс способен как яичную скорлупку прошибить его.

Саня опустил глаза и передвинул скулами, словно бы сполна еще не выговорился. Кажется, он сам не ожидал, что скажет это. Направившись сюда, Вадим рассчитывал увидеть в этом парне что-нибудь такое, о чем никто в компании не знал, и все же выслушал его с немалым удивлением. Возможно, это было фарсом. Но если Саня так умен, тогда причина его откровений может находиться глубже.

— Эге, да ты философ, как я посмотрю? Лихо разложил. Нет, я не читал такую книгу. И как же ее яростные феминистки не сожгли? Но ты ведь для чего-то рассказал об этом? Думаешь, есть параллель меж тем, что происходит здесь или же еще произойдет, с выводом из твоего рассказа?

Саня прекратил пожевывать закрытым ртом и приподнял глаза.

— Я не философ, я натуралист. И параллелей я не собирался проводить, попросту сказал, что думаю. По-моему, ты рассудительнее остальных. Твоя Амалия, признаться, симпатична мне. Внутри нее кристалл – как повернешь его, так свет и будет преломляться. Тут всё подвешено на допущении возможностей. Зачем она пошла туда, потом едва не утонула, одна ее природа знает. Ты никогда себя не спрашивал, зачем ты что-то делаешь? А ты задумайся об этом. Вот и всё.

Он чинно кашлянул в кулак и переставил ноги в неказистых кожаных кроссовках с полосатыми носками, по чину не вязавшихся с солидным креслом. На письменном столе с фигуркой Будды из деревянного стакана торчали шариковые ручки и карандаши, и было несколько исписанных листов бумаги. Саня был сейчас воистину другим, не тем заядлым показушным спорщиком, которого все знали, и восседал с таким ученым видом, словно проводил в своем рабочем кабинете консультацию по межличностным проблемам. Ну да, встречают по одежке, а провожают по уму. И в странностях людей бывает свой резон. Чувствуя, что консультация окончена, Вадим поднялся.

— Ладно. Я вижу, ты собрался все-таки побегать. Как-нибудь еще перетолкуем. А что ты говорил о вирусе? чего-нибудь серьезное? А то из-за вчерашней катавасии я всё пропустил.

Брови Сани подскочили.

— Серьезней не бывает. В Китае уже карантин ввели, навалом инфицированных, высокая летальность. Главное, вакцины нет, он вроде не такой уж новый, но с той поры мутировал, воздушно-капельным путем передаваться стал. И появились очаги в Испании.

— Ну, до нас и так и так далече.

— Да, до нас пока далече.

Саня встал, движениями рук и ног уже настраиваясь на трусцу, зареял мелкими веснушками и, опередив Валима, вышел вместе с ним на улицу.

— Да, как-нибудь еще поговорим. Спасибо, что зашел. До полдесятого в кафе! И береги Амалию.

Вадим вдогонку помахал его спортивно удалявшейся фигуре и стал спускаться вдоль дороги. Он не промахнулся в Сане. Разговор понравился ему, как нравилось общение с людьми, когда он узнавал о человеке что-то интересное. И все же тактику теперь придется перестраивать, подумал он; прежнего общения, серфинга на гребешке волны с этим парнем уже не получится. Хотя он и готовился к сюрпризам, но то, чего услышал в витиеватых умствованиях Сани, было полной неожиданностью. Похоже, приключение Амалии вызвало сумбур в душе не только у него. Он начал вспоминать вчерашний разговор в компании. Тот дом, в котором кто-то умер, был поблизости. Когда они вчера тут проходили, ворота были уже заперты; к счастью, катафалк успел уехать, но на асфальте еще можно было разглядеть следы подкованных копыт. Он не был впечатлителен, но беспокоился за девушку, и не хотел, чтобы она увидела печальную процессию, чего могло испортить отдых. Не просто отпуск, а решающий, совместный отдых, думал он. Делая попытки разобраться во вчерашнем происшествии, он понимал, что при желании умом всё можно объяснить. Но что-то было тут не так. Саня, в общем, правильно подметил: Амалия была чувствительна к трагическим случайностям в своей судьбе, но не переосмысливала их критически, и это отражалось на ее поступках. Вывод был двояким и оппортунистическим.

Перед калиткой, увидев поднимавшуюся в гору Вику, он остановился. Она была в короткой блузке, оголявшей на полчетверти живот с пупком над шортами, и в пляжных шлепанцах. В первую минуту он подумал, что она идет за козьим молоком, которым торговала женщина, жившая повыше. Но по ее глазам, когда она приблизилась, понял, что ошибся.

— Привет! — счастливым голосом произнесла она. — Не возражаешь, если я зайду к вам на минуту? А то вчера так куце получилось.

Вика по своей привычке подошла почти вплотную. В этом было что-то от повадки кошки, которая желает выяснить, чем пахнет от оказавшегося перед ней субъекта. Она вся источала женственность, разве только не мурлыкала.

— Ты хочешь навестить Амалию?

— Ну да. Разве ты не с ней живешь? Неважно, что она тебе сказала. Я посмотрю, как она чувствует себя. И всё.

Ее глаза взирали непритворно и настойчиво, давая знать, что разговор, который был у них под кипарисами, сейчас – не в счет.

— Конечно, заходи. Спасибо за участие. Когда я уходил, она еще спала. Решил вот прогуляться, чтобы не тревожить.

Вика сделала еще шажок, намереваясь потеснить его своей красивой грудью.

— Ты что-то плохо выглядишь. Не выспался?

Глядевшая из-под тугой материи выпуклая налитая грудь за откровенным вырезом была под самым носом, так что это можно было счесть за флирт. Но нет, она была настроена иначе, и «никакого разговора» в ее взгляде у них раньше не было. Оказывается, она могла преподнести себя, как это было в данную минуту выгодно обоим. Он посторонился, и она прошмыгнула за калитку.

Амалия, как видно, еще не вставала, она была в постели и, водрузив на свой живот поверх одеяла фарфоровое блюдо, ела виноград.

— Привет! Ты как? — спросила Вика от порога.

Тонкими наманикюренными пальцами Амалия оторвала от грозди и поднесла к губам очередную виноградину.

— Да все нормально. Спасибо, что зашла. Я, что, больная, что меня все навещают? До этого Денис заглядывал.

Не зная, как отреагировать, Вика рассмеялась.

— Ладно, извини. Я не потому пришла, не думаю, что ты больна. А где ты покупала этот лак? Смотрю, всё держится.

— Здесь, в одной лавчонке у базара. Я приобрела еще один флакон, другой тональности, могу его тебе отдать.

— Да? Вот даже как? Да он, чай, жутко дорогой?

— Нет, это безвозмездно, я подарю его тебе.

— Подаришь?

— Да. Я захвачу его в кафе.

— Ой, я буду рада!

Вика сделала движение, будто бы крутила хула-хуп, и повела глазами за спину, на примостившегося у двери Вадима.

— Надеюсь, ночью он тебя не сильно мучил?

— Нет, скорее, я его.

— Ну, тогда до полдесятого. Смотрите не опаздывайте, сексом больше уж не занимайтесь.

— Ну вот, а я как раз хотел! — разочарованно сказал Вадим уже вдогонку ей.

Общипывая гроздь, Амалия довольными глазами смерила его фигуру.

— Спасибо за такое угощение. Славно, когда все о тебе заботятся.

— Ну, я ведь говорил, что они милые ребята.

— Милые. Да уж чего-то слишком! Я начинаю чувствовать себя неловко. Не знаю, что сказать, когда все соберутся.

— Можно ничего не говорить.

— Да? Ты сам-то хоть чего-то ел? — спросила она, как всегда, без перехода и отодвинулась к стене, чтобы он к ней подошел.

Вадим шагнул вглубь комнатенки и присел на край тахты.

— Не беспокойся. Пока ты дрыхла, я перекусил. Думаю, не надо ничего им объяснять. Вчера ты извинилась, этого достаточно. О том, чего с тобой случилось, тоже никому не стоит говорить. По связи с тем, что ты вспылила накануне утром, это может быть неверно истолковано. Как ты себя чувствуешь?

Амалия внимательно смотрела на него.

— Вчера я столько лишнего наговорила, когда мы там сидели! Ты не обиделся? Сегодня с самого утра я чувствую себя великолепно, не помню уж, когда так не было. Ты кому-нибудь звонил? Уже решили, чем мы будем заниматься нынче?

— Нет еще. Но я подумал, что ближе к вечеру можно будет сделать вылазку на пляж. Так, чтобы уж больше никаких вопросов не было.

— Опять на эту плашку?

— Необязательно. После вчерашнего тебе там будет тяжело. Можно выбрать и другое место где-нибудь на берегу.

Амалия у рта покручивала в пальцах сорванную виноградину.

— Нет, мне там не будет тяжело, напротив, может, я чего-то вспомню. Мой шок вчера был вызван не боязнью утонуть, ну, или не одной боязнью. Когда меня ударило волной, я что-то там увидела у Камня, где дно уступом обрывается. Оно меня и напугало.

— Ты вчера не говорила этого. Так ты, что, заплыла за Камень? Мы плаваем туда, но для тебя это от берега прилично!

— Ну да, по-твоему, я плохо плаваю. В речной воде я бы не отважилась. Когда я отплыла от берега, то страх прошел, и я ощутила прилив сил. Потом со мной чего-то там случилось. Сама не понимаю что.

— Ты говорила, что тебя шальной волной ударило.

— Да, волна была. Но было и еще чего-то...

— Ты что-нибудь увидела?

— Не знаю. Давай, пока я полностью не разберусь в себе, ты меня не будешь больше спрашивать? Идёт? А то дурные мысли лезут.

Вадим смотрел, как ее пальцы ищут на тарелке виноград и не находят: гроздь была уже пустая, как скелет.

— Хорошо, не буду. Видишь, Вика не такая уж плохая оказалась. Глядя на нее, так и другие перестроятся, покажут себя с лучшей стороны. По-моему, тебя все уважают.

— Меня все враз зауважали? Признайся, это ты подстроил? — пощипывая черешки, спросила девушка.

— Нет, я не просил их. Не знаю, что тебе сказал Денис. Но Вику я увидел уже у калитки.

— Денис мне передал привет от Милы. Он тебя разыскивал. Спросил, не видела ли я катафалк, якобы они тут не съезжают под гору, он это у кого-то разузнал и, Саня мог бы проиграть пари. Что еще за катафалк? Вы, что, в очередной раз спорили вчера о чем-то?

Вадим ругнулся про себя.

— Знал бы, что Денис заявится, не уходил бы! Чего он приходил? Хотел тебя проведать, или ему было больше нечего сказать? Тут в соседнем доме горе у людей, а они из этого спектакль устроили.

Амалия из-под ресниц смотрела на него.

— Ну да. А ты был как обычно в стороне?.. Понятно, почему вчера ты не хотел идти сюда.

— Пожалуйста, не принимай это так близко к сердцу!

— А как же ты прикажешь это принимать? Я имею в виду твое отношение. Ты печешься обо мне, думаешь, я до того ранима. Или ты переживаешь больше за себя? Прости, что я напомнила тебе об этом. Вчерашний разговор был нехорошим и у меня осадок на душе. Я не хочу, чтобы он был! Иди ко мне... Но не рассчитывай на что-нибудь еще, я только поцелую. Вика нас предупредила.

Вадим подсел к ее груди. Составив на пол блюдо, Амалия приподнялась, взяла его за шею и поцеловала в губы. Он вспомнил восхитительную ночь, нащупал выпуклость ее бедра под тонким одеялом... Но девушка с улыбкой отстранилась.

— Нет, нет! Довольно и того, что было. Скажи, а Викины пропорции тебе ведь тоже нравятся? О чем ты фантазировал, когда стоял за ней у двери? Да, у Вики классная фигура. Что, без сердечных чувств вам это проще? Ну, хоть бы представить что-нибудь?

— При чем тут Вика? Ты думаешь, я на нее запал? Признайся, ты все это сейчас придумала?

Погладив его по ноге, Амалия откинула край одеяла. Ее фигура и в одежде была выразительной, хотя спала она все время нагишом.

— Ты не сердись на мои шалости и не смотри, когда я буду одеваться. А то мы точно опоздаем. Если я о чем-то думаю, то, может, что-нибудь и фантазирую. Разве у тебя так не бывает? Но, знаешь, если мы пойдем на пляж, я попытаюсь что-то вспомнить.

— И что же будет, если ты чего-то вспомнишь?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Да, не знаю, — ответила она. И потянувшись, стала подниматься.

Ее подъем с последующим поэтапным одеванием и поиском какой-нибудь вещицы гардероба мог минут на сорок затянуться. Чтоб не отвлекать ее от этого занятия и не давать бесценно-бестолковые рекомендации, что ей надеть, Вадим ей помахал и вышел во фруктовый сад. Участок под него был выровнен и в дальней стороне заканчивался кладкой туфа на упорах против оползня, с панцирным забором сверху. Между деревьев не было дорожек, свободное пространство не пропалывали, оно было покрыто травянистой зеленью в махорчатых сиреневых цветках. Кроме персиков здесь рос еще миндаль. Персики росли вразрядку, но, пробираясь между ними, приходилось изгибаться. Ранние сорта уже созрели, рдяно-желтоватыми, покрытыми пушком бочками свисали меж листвы на растопыренных тяжелых ветвях. Миндаль и мушмула были в левой части сада, еще там были грядки с баклажанами, росли стручковый горький перец, латук, шпинат и портулак. Он углубился под раскидистые кроны и вышел к тупику у перевитой ползающей флорой стенки. Здесь в гордом одиночестве росло то дерево, которое он заприметил в первый раз. Оно именовалось земляничным, и из числа других посадок было тут одно. Ветви его были неширокими, листва густая, круглые, янтарно-красные плоды на длинных плодоножках висели точно украшения на елке. В том, что оно было тут одно с такими дивными плодами, и те никто не собирал, было что-то интригующее. Ростки заканчивались пятью идущими по кругу листьями и между них, на полуметр выше уровня лица, летал какой-то черный, с лиловым блеском крыльев жук. Ягоды нюх насекомого не привлекали. Выискивая что-то, он опускался в сердцевину листьев, перебирая членистыми лапками, упрямо заползал за них, но вскоре начинал натружено жужжать, и вылезал, садился на краю листа и перелетал на следующую ветвь.

Вадиму никогда не приходило в голову следить за жизнью насекомых. Поглядывая на перемещение неугомонного жука, он думал об Амалии. Да, она была значительно умнее, чем ему казалось дома; причем вела себя как мудрая улитка. Предпочитала не показывать себя, но из своей уютной раковины все видела и примечала. Он не досадовал на эту сторону ее характера, которая ему во многом импонировала. И все же, отправляясь с ней сюда, он вправе был рассчитывать полную открытость. В том, чего она вчера сказала всем в глаза, угадывалась затаенная обида. Но прежде чем устраивать такой переполох, она могла бы высказать свои соображения ему и, как не жаль было терять эту компанию, они могли бы поменять квартиру, переехать. Он понимал, что в ее действиях не было коварного расчета с тем, чтоб после заявить о своем недовольстве и чего-то выиграть на этом. И все же сердце ее жило в изолированном мире, самостоятельно, в своем укромном теремке. И в этот теремок она его пока что не впускала. Копать этот предмет и поддаваться преходящим настроениям нисколько не хотелось. И все же то, о чем поведал нынче Саня, на трезвый взгляд не отдавало такой уж чепухой и мистикой. Под действием трагедии в душе Амалии могла произойти невнятная метаморфоза; однажды, волей обстоятельств оказавшись не у дел, он знал, что так бывает. Ему тогда пришлось взять себя в руки. Но чем отзовется то же в будущем у девушки?.. Лучше, если бы всё рассосалось и забылось еще раньше. «Да, чтоб всё само собой зарубцевалось и разгладилось», – глядя на плутавшего в ветвях жука, подумал он. Пусть лучше будет этот теремок, который он когда-нибудь изучит. Пусть лучше этот запертый сезам, а не такая проницательность, которую она вчера продемонстрировала, не то, чего выходит за границы понимания и обыкновенного курортного общения... Зато, какая сказочная была ночь! Какая потрясающая ночь!

Задумавшись, он услыхал зовущий голосок Амалии. Тот был глухим и настоятельным, она была в начале сада, но вроде бы намеревалась двинуться на розыски. Слыша ее голос, он пробовал проникнуть в его ноты, поймать мгновение и заодно сознательно понять себя. У этого растения с плодами земляники в голову внезапно приходили удивительные мысли. Можно ли представить этот сад и это дерево аллегорически как простиравшееся вглубь души созвучие, аккомпанемент или даже квинтэссенцию прошедшей ночи? Представить, что, сама не зная этого, Амалия была волшебницей? А что? махонький приморский городок с загадочным названием, в котором оживают древние мистерии?.. Бывает же на свете и такое, встречаются ведь чудеса? Девушка всё больше нравилась ему. Он не хотел, чтобы она улицезрела его здесь в мечтательных раздумьях, – в нескольких шагах от того места, где стоял, сорвал на ветке спелый персик и пошел обратно.

Глава 5

В своих аналитических аппроксимациях Вадим обманывался редко: в его отсутствие вчерашнее событие с участием Амалии не обошлось без беглого повтора обсуждений; и эта тема оказалась столь чувствительной, что в слабых отзвуках витала в разговорах и на следующее утро.

— Да нет. Думаю, тут всё еще зависит от того, как подойти! — переминаясь по привычке с ноги на ногу, вслух излагал свою позицию перед приятелями Алик. — Понятно, куда проще объявить, что эта девушка с самого начала не шибко вписывалась в нашу группу. Вопрос не в том, чего она вчера сказала, это ерунда. У них с Вадимом собственная увертюра в отношениях, как репетиция совместной жизни, они хотят уверовать в себя и притереться здесь друг к другу. Видели, как он всегда прислушивается к ней и оберегает? Похоже, что в постели у них полная гармония, чем-то ублажает она нашего впередсмотрящего. А по мелочам они стараются не ссориться. Меж тем у нас в компании всё на Вадиме держится. Амалия по складу независима. И ей не нравится, что он все время тянет одеяло на себя. Иначе говоря, я думаю, что это – их конфликт, любовный или нет, неважно. Но нам не стоит вмешиваться, сами разберутся.

Он посмотрел в индифферентное, уже вспотевшее лицо Дениса, стоявшего в обнимку с Милой.

— Понятно, всем охота знать, как поведет она себя теперь. Ты же заходил, чего она тебе сказала?

Девушки взглянули друг на дружку и хихикнули; несостоятельность мужского представления их убивала. Обе пары жили рядом и прежде чем направиться в кафе, когда бывала надобность, своим обычаем переговаривались у ворот.

— Да ничего она мне сказала, по уши была довольна, что зашел, — покручивая лысоватой головой, сказал Денис. — Лежала еще сонная, ела виноград с тарелки. Вадима не было, ушел куда-то. Кое-кому спозаранку загорелось разузнать чего да как, банку пива выпить помешали.

Мила, позевнув, прищурила длинноресничные, густо подведенные глаза.

— Ты больно уж ленивым от него стал. Умерил бы свой аппетит, а то всё раки, крабы, да креветки, меня от них уже воротит. Пей лучше местное вино, я слышала, оно бодрит.

— Ночью ты мне этого не говорила!

— Я не про ночь, а вообще.

— Ну-ну! — Денис с самодовольным выражением потер ладони. — А то так я могу и без вина прибавить оборотов.

— Не в оборотах счастье.

— Да? А в чем? в чем это ваше счастье? Как ни повернешь, всё не туда! Или тебе тоже в самоволку захотелось? Стоило одной каприз устроить, – и вы уж тут как тут. Не знаю, как у них с Вадимом, а в группу вбила точно клин!

Покручивая в пальцах простенький кулон, Вика равнодушно слушала никчемный разговор, сдобренный бравадой уязвленного Дениса.

— Когда я к ним зашла, Амалия сказала, что у них по этой части все тип-топ. Она мне показалась изможденной, но довольной, ну, как бывает после ночи. Когда я уходила, так вроде собрались еще развлечься.

Мила покачала головой.

— Вадим, чай, за твоей спиной стоял, он это умеет, и строил ей исподтишка гримасы!

— Да, он был у двери, ну и что? Думаешь, я бы по ее глазам не поняла? Грек прав, в постели у них полный блеск. И выглядели оба так, как будто ничего вчера и не было. По-моему, напрасно вы так придираетесь к их поведению. Амалия мне лак еще хотела принести, купила где-то два флакона. Я вижу, ты уже в купальнике, — сказала она Миле. — Чего, мы после двинемся на пляж?

Думая, что коли речь зашла о лаке и о пляже, то рассусоливать уж больше нечего, Алик созерцал перед собой обтянутую синим хлопком грудь, которой Вика как бы выражала свой протест пустопорожним разговорам. Лифчиков она не признавала. Пляж пляжем, но протест был обалденным. К тому же и расходов меньше, она говорила.

— Это надо сообща решить, когда все соберутся в «Гроте». Саня вашими извечными вопросами не так обременен, к нему и следует прислушаться.

— Это еще как сказать, что он не так обременен! — вспылила Мила. — Строит из себя эдакого жеребца ученого, которому все бабы надоели. А что там у него внутри – сам черт не разберет! Даром, что он медик. Знаю я таких, – искру поднеси и вспыхнет.

Денис с рисованной острасткой похлопал ее по плечу.

— Уж не собираешься ли ты проверить?

Мила изогнулась в талии и подтолкнула его в бок.

— Мало ли о чем я говорю? А ты всё слушай! Душа – душой, а полю все одно, кто борозды прокладывает. Ты у меня способный. Пива бы еще поменьше пил, я имею в виду запах. А так не отдых, а сплошной оргазм!

Во время общих разговоров Алик мог парить в своих эмпиреях, но ничего не пропускал мимо ушей. Еще вопрос, как она это ощущает, на выдохе подумал он. По его мнению, день с самого начала задался неважно: в отсутствии Вадима каждый тянул вожжи в свою сторону, а накопившееся недовольство летело брызгами в Амалию. Это обстоятельство не ускользнуло от его внимания и накануне, когда Амалия ушла с Вадимом. Путевый компанейский разговор не клеился, да и сегодня они что-то канителили со сборами: Вика вознамерилась выставить себя перед Амалией, манерами и внешностью продемонстрировать, что она ничуть не хуже. В постели Вика ему нравилась. Но там она была сама собой. И было бы неплохо посмотреть, что выйдет, если она вступит в состязание с Амалией. Смирив воображение, из-под козырька бейсболки он увлажненным взглядом поводил по мостовой, по голубевшей дали за откосом и по изящным очертаниям обеих девушек.

— Вы всё о сексе, да о сексе... Но если в этом плане у них полные лады, тогда причина состояния Амалии еще проявится и нам это аукнется. Чего-то не хочу я быть заложником ее капризов. Авось, Вадим самостоятельно разрулит все это.

— Ты, Грек, больно глубоко копаешь! — с сердечным снисхождением сказал Денис. — У каждого имеются свои пристрастия – и что? Мы с Милой тоже не из одного полена, каждый со своим понятием – и ничего. А почему? А потому что размалеванный каркас общения на сексе держится. Попробуй, отыми – и сразу пшик. Нет, пускай уж всё идет как раньше, нам больше этого шекспировского хаоса не надо. Ей Богу, чего она такие фортеля откидывает?

— Гляньте, как заговорил, прямо хоть конспект пиши!..

Мила с хохотом опять пихнула его в бок.

— Так ты, выходит, тоже думаешь, что это неспроста, что тут своя интрига? — встрепенулся Алик.

Попавшись на крючок, Денис замялся.

— Ну, я Вадима уважаю, я не в этом смысле. А всё забавно будет, если у его Амалии глаза еще на ком-нибудь остановились. В город-то она, чай, в одиночку ходит за продуктами. Встретится какой-нибудь прохвост из местных – и конец идиллии.

— Тебе, чего, опять Шекспир пришел на ум?

— Ну. Черт их разберет, всех этих Гамлетов и Дездемон с Офелиями! Уж больно на спектакль смахивает. Словом, вертопрах какой-нибудь и душегуб. Кудесник.

— Кудесник, еще может статься. Ей не шестнадцать, уж как-нибудь сумеет отличить кудесника от душегуба.

Девушки насмешливо переглянулись.

— Пойдем, пока у них не разгорелся спор, — с протяжным вздохом обронила Мила. — Ладно, еще главных подстрекателей тут нет. Устроили переполох из ничего!

Она освободилась от любовного объятия Дениса и вместе с Викой зашагала под гору. Утренний людской поток уже просох: город, промышляющий арендой и торговлей, просыпался рано. Днем одетые неброско жители спешили к автостанции, где был пятачок для всех желающих остановиться здесь и подыскать дешевое жилье. Но еще до этого, часов с восьми утра, – кто на своих двоих, а кто на личном автотранспорте, они спускались к пляжу или в центр, на рынок; калитки по дороге открывались, и домовитые хозяева с поклажей, кивая своим утренним попутчикам, вливались в общий ручеек. Кафе было за следующим поворотом и мысль о том, что там все соберутся, тотчас же со всех сторон посыплются остроты, от этого вмиг станет весело и беззаботно, уверенно бежала на полшага впереди. Девушки шли под руки и переговаривались, когда их обогнал автомобиль с прицепом. В том были помидоры и золотисто крупные как мандарины абрикосы в ящиках. Заметив их, водитель сбавил ход и посигналил.

— Ну вот, и тут приметы! — проронила Вика. — Вчера был катафалк, сегодня этот драндулет как с потрохами.

— Не обращай внимания, это он заигрывает так, уже не в первый раз! А почему ты вспомнила об этом случае?

— Всё наши парни со своими вечными примочками! Мне об этом пареньке хозяйка рассказала. Когда он со скалы плашмя сорвался в море, его насилу откачали. Точнее говоря, он сам пришел в себя. Врачи сказали – бесполезно, пульса уже не было. Он одно ребро сломал, скоро у него все зажило, но после своего падения он здорово переменился, стал как дичок, со сверстниками перестал водиться, днями напролет сидел на берегу, о чем-то думал. В округе все решили, что при падении он потерял рассудок. Но это было еще так. В соседнем доме жила девушка, которую считали тоже тронутой. В общем, она безобидная была, но из дому ее не выпускали. Подумай, разгуливала по квартире и по саду нагишом и всеми днями пела песни. Но как-то раз за ней не доглядели. Она словчила, в чем была, – и шасть на улицу. А у ворот случайно встретилась с тем парнем. А тот, поди, и голых женских ног выше коленей никогда не видел. Могу представить, какая была сцена! Так вот, он как посмотрел на эту милочку, так она сразу бах и в обморок. А уж потом, когда пришла в себе, так ее было не узнать. Стала одеваться, песни перестала петь. Вначале замкнута была, слова не допросишься, и никуда не выходила. Затем родители заметили, что к ней вернулось ясное сознание. Когда ее расспрашивали, она всем отвечала, что не знает, как это произошло, и что с ней было раньше. Ну, короче, у нее все складно стало. И певчий голос пригодился. Уехала, учится теперь в консерватории. Сама она того не помнит, но ее выздоровление молва увязывает с тем пареньком, поскольку больше некому: за исключением родителей ее никто в тот день не видел. Вот. Он тоже ничего не говорит. Зато с тех пор его зовут кудесником. Ну, как тебе? Почище, чем в классических трагедиях! А про кудесника мне твой Денис напомнил.

— Так и когда же это было? Выдумки, чай, всё? — засомневалась Мила.

— Откуда же я знаю? Хозяйка так сказала, она сама на ведьму смахивает. Я испугалась и больше ни о чем не спрашивала.

— Да, не заскучаешь! Всё от нервов. Я слышала, что так бывает.

Обмениваясь замечаниями о повестке нынешнего дня и ассортименте местного меню, они замедлили шаги. Перед крыльцом оформленного полукруглым козырьком кафе их поджидали остальные члены группы.

— Чего у вас стряслось? — спросил Вадим. — Смотрю, такие озабоченные...

— На пару килограммов пополнели и вспоминают, чего ели, — ухмыльнулся Саня.

— Типун вам на язык! У нас свои секреты, — бравурно отреагировала на его насмешку Мила, сделала ему гримасу и подошла к Амалии. — Ой, Эмили, потрясно выглядишь! Вчера мы мельком виделись, Вадим тебя увел. Я что-то так соскучилась!

— Привет! — ответила Амалия. — Всем четверым привет! Я чувствую, что мне вас тоже не хватало. Ах да, я обещала кое-что...

Достав из пляжной сумки купленный флакончик, она любезно протянула его Вике. Встав в кружок, девушки наперебой заговорили о качестве товарных знаков на лощеной этикетке, которую могли и переклеить.

— Амалия им пользуется и ничего, — сказала Вика. — Если он так долго держится, то это не подделка. Написано что шведский.

— Так всё одно подарок, — заключила Мила. — А то чего ни купишь, всё себе дороже. Лак как лак...

Вика не нашла чего сказать. И следом за ребятами они вошли в кафе.

Столов с расчетом на всю группу не было. Амалия с Вадимом сели вместе с Аликом и Викой, а двое молодых людей и Мила расположились по соседству. Имевший форму сводчатой каверны, «Грот» был небольшим, уютным заведением и из числа других аналогичных мест, что находились в центре, числился сравнительно недорогим. Вложив в переоборудование бывшего подвала не только деньги, но и душу, владельцы постарались сделать так, чтобы интерьер кафе не уступал названию: своды были как из покрывшегося паутиной трещин неотесанного камня, а в нише серебром журчал, массируя пищеварительный процесс, декоративный водопад. Посменно здесь работали две круглолицые и синеглазые официантки, которые при виде чаевых одаривали посетителей корректно белозубыми улыбками. При появлении одной из них – с волной распущенных волос как у наяды, все заказали фирменное блюдо из запеченных с моцареллой баклажан, рисом, яйцами, томатами и зеленью, которое готовили здесь по особой рецептуре, и на десерт лазанью. Пока наяда бегала на кухню, натянутый, но внешне лакированный непринужденный разговор ходил по кругу. Всех интриговала тема эпидемии в Китае, которая благодаря общественным сетям за сутки стала актуальной; но толком ничего никто не знал, и разговор опять переходил к совместным планам. Амалия сидела через стол от своего любовника. Глаза Вадима были теплыми, но при досужем разговоре старались избегать ее. В тревожном ожидании расспросов, она сидела боком к Вике и с чувством обреченности, нелепости происходившей около нее игры, поглядывала на Вадима. Она считала, что он мог бы что-нибудь сказать, чтоб снять эту натянутость и напряженность. Но он проглатывал ее немые просьбы и, когда официантка все составила с подноса, начал энергично расправляться с принесенным блюдом. Сама она расковыряла вилкой горку сложенных у порционно разделенного бочонка баклажана овощей, съела то, чего было похоже на распухшую яичницу, выпила стакан гранатового сока, а от лазаньи воздержалась. Чувство эйфории, эмоционального подъема и возникавших острых ощущений, когда она чего-то видела, за ночь не улетучилось, а как разошлось в душе, заполнило все уголки сознания, стало более устойчивым и внятным. Она не ощущала, что она другая, и все же стала замечать вокруг, чего не замечала раньше, ну, или больше, чем до этого. Не мудрствуя лукаво, она считала, что от вчерашнего переживания в ней просто четче стала проявляться другая сторона ее натуры, которая была и прежде, но оставалась как в тени, не доходила до внимания. Ей не хотелось наделять свое вчерашнее, да и теперешнее состояние ореолом тайны, она надеялась, что постепенно его трен пройдет. После разговора у откоса и сегодня с самого утра, пока они были вдвоем, Вадим особенно был чуток к ней. Она надеялась, что так и будет дальше, но за столом вся эта чуткость снова ограничилась рассудочным пространством его кругозора, который выглядел как суженная рамка на портрете. Физически он привлекал ее, при этом, зная его умственную хватку, отзывчивость и авторитет в компании, она еще лелеяла надежду при затруднениях почувствовать его защиту и опору. Но эта его функция, распространявшаяся как клише на всех мужчин, воспринималась ей теперь отдельно, почти, что как костыль при временном недуге. Она ругала себя за такое вольнодумство и поражалась, как спокойно думает об этом. При всем при том в новом отношении к Вадиму (на всякий случай она считала это чувство новым, поскольку оно не было до глубины изучено) даже отдаленно не было чего-нибудь такого, чего могло его унизить, опустить в ее глазах, ни тени плутоватого корыстного расчета или снисхождения. В нечетких отголосках чувства она различала в этом новом взгляде что-то от сердечной проницательности матери, знавшей все изъяны своего дитя с пеленок и подчас дававшей за провинности шлепки. И когда она так делала, в мыслях или нет (вчера, когда сидели на скамье, она таки сказала ему кое-что, чего могло быть для него обидно), то это причиняло боль, словно она с целью ранила саму себя, подставила под пламя руку, и вместе с тем испытывала чувство родственное наслаждению. Рассудочно ей не представлялось правильным воспринимать Вадима как ребенка, в роль какового меж своих приятелей он мало вписывался. Он был во всем таким, каким уж был, – любящим ее, но малость ограниченным. И ей казалось глупым укорять его за это.

Для вида тыкая десертной ложечкой в сладкую лазанью, она из-под ресниц смотрела на Вадима и на Грека. До этого она их никогда не сравнивала. По складу оба были совершенно разными, но за столом, когда сидели вместе, за счет стандартных обтекаемых фигур и оборотов речи старались сгладить все свои несоответствия. В агатовых глазах у Грека, когда он поднимал их, чтобы что-нибудь сказать, просвечивала не то мольба, не то боязнь, показывающая внутреннее напряжение. Слушая его, Амалия подумала, что он боится за себя, за то, что в гуттаперчевый баланс его вопросов и ответов может просочиться истинное чувство. Пожалуй, при другом раскладе, если б не было Вадима, он мог бы стать бессменным лидером компании, хоть этой, хоть какой другой. Вика была забиякой тоже более для формы, старалась ювелирно соответствовать созданному имиджу. Смакуя всевозможные детали, о которых, видно, толком ничего не знала, она рассказывала «жуткую» историю о местном пареньке. Чего она фактически услышала, неведомо; но ее рассказ, кажется, оброс как хлебный мякиш большим числом подробностей. Она была милашкой и испытывал кайф от выходившего наружу чувства страха... Да, и когда сегодня заходила, крутила своей задницей перед Вадимом!

— Ну, как ни понимай, да говорят! Я рассказала Миле, она тоже не поверила. Чего ты на меня с такой тоской гладишь? Я лишь пересказала, чего слышала, — сказала она Греку. — Ужастикам в сетях про этот азиатский вирус верят. А то, что человек особым даром наделен, считают сказками. Вот, поэтому мы так паршиво и живем.

Грек саркастично хмыкнул.

— Парадоксальный вывод. Глядя на тебя, не скажешь, что ты живешь паршиво!

— Фи! Я разве о себе чего-нибудь сказала?

Вадим всех оглядел и поднял брови, чего он делал, чтобы подвести черту.

— Да, что ни говори, а городок-то за высокими горами и дремучими лесами, в таких местах живут свои предания, легенды. Думаю, что вирус нам тут не грозит. А вот немыслимые слухи долго ходят, пока живем, глядишь, еще не то услышим.

— Да, если их еще периодически подпитывать, — промямлил, пережевывая пищу, Грек. — Вся эта история напоминает что-то уже слышанное. Кто-то чуть не помер, потом прозрел и стал едва ли не святым. Ну, если ты сама чего-то ни прибавила.

— Ну вот еще! Я ничего не прибавляла, слово в слово.

Вика потянулась за очередным куском десерта и искоса взглянула на Амалию.

— Что-то ты не ешь и все молчишь. Решила похудеть?.. Скажи, а ты что думаешь? Мне интересно.

Амалия почувствовала, что на нее все тотчас же уставились.

— Если это не касается моей фигуры и лазаньи, то не знаю. Признаться, я не нахожу в твоем рассказе ничего ужасного или я чего-то упустила. В жизни так случается. Если нет чему-нибудь прямого объяснения, то это ведь еще не означает, что ничего такого быть не может. А где находится скала, с которой этот паренек сорвался?

— Думаешь, я знаю? Хозяйка мне и так полно всего наговорила, больше подходить не хочется.

Вадим значительно стрельнул глазами на Амалию.

— Это обстоятельство второстепенное, я имею в виду место. В народных байках я ничего плохого тоже не усматриваю. Ну, кто-то там из местных стал кудесником – и ладно. Глядишь, туристов будет больше. Иначе, для чего тебе об этом рассказали? Думаю, ты уже не первая! Да, сказки сказками, но жизнь, как говорится, продолжается. Что, если нам устроить нынче пикничок на плашке? — сказал он громче, чтобы все услышали.

— На плашке, это здорово! Ты как? — спросила Вика у Амалии, как будто ее мнение чего-то значило.

Услышав разговор, Саня за соседним столиком провозгласил, что все согласны.

— Пикник у моря нынче в самый раз. Поплаваем и поболтаем. В последний раз всё на ура прошло.

В молниеносном отклике на предложение Вадима Амалия вновь уловила скрытую натянутость. Но, видимо, она была одна в компании, кто придавал значение подобным мелочам. Все встали, поднялись по ступенькам лесенки, и вышли из кафе на улицу. Было решено спуститься для начала к центру, в сквер, и там решить, как распределить остаток дня до вечера. Прочистив спозаранку «чакры» и заморивши червячка, Саня был в словоохотливом ударе. Он встал в середку между девушек и по дороге принялся рассказывать истории о случаях из медицинской практики, которые он «регулярно заносил в рабочую тетрадь и систематизировал». Систематизировал он, может быть, и все, но доводил до слуха выборочно. При изложении анатомических деталей Мила с Викой вразнобой хихикали и задавали щекотливые вопросы. Когда он чересчур перегибал, Вадим, бывало, останавливал его, но в этот раз выказывал терпение, ничем не обнаруживал свой скепсис. Краем уха слушая их болтовню, Амалия и Грек шли сзади. Не отвечая будничному стилю своего общения, Грек был инертен и угрюм. Пробуя понять, чего случилось, какого черта у него такой понурый вид, Амалия поглядывала на бронзовый скуластый профиль парня. Он чувствовал, что она смотрит на него, приподнимал глаза и снова упирался ими себе под ноги. Он как ожидал, не спросит ли она чего. Малоприметными чертами своего характера Грек был ей симпатичен, в компании он мог болтать чего угодно, но это не лишало его чуткости. Ей показалось, что он не прочь поговорить с ней так, чтобы никто не слышал.

— Прости, что я об этом спрашиваю, лезу в ваши отношения. И все же почему ты так воспринял ту историю, которую нам рассказала Вика?

Он повернул к ней голову бычком.

— Понятно, это наше дело. Зачем ты спрашиваешь, не пойму? Да, я мог бы промолчать, но мне не нравится, когда о чем-то важном говорят цветистым слогом и набивши рот. Натурально Вика не такая. Но когда все в сборе, подражает Миле, а дома всё старается тебя копировать. Нравишься ты ей. Но это так... По-моему, Мила и Денис – одни на всю компанию, которые ведут себя раскованно, без ухищрений и игры на публику. Пускай это у них и грубовато получается, зато не пошло.

— Вот как? А что ты называешь пошлым?

— Пошлым? — Он глянул на покрытый сетью трещинок асфальт. — Пошло это то, что я до этого сказал, когда серьезным отношениям или явлениям зачем-то придается ложный смысл, когда их суть вульгарно уплощается и искажается. Я не сержусь на Вику. Когда мы вместе, она меняется, становится другой.

— Да? А ты не думал, почему так? Наедине с собой и с теми, кто нам близок, мы действительно другие. Смотри, скоро уж неделя, как мы вместе. Чего же нам мешает быть поискреннее? Думаешь, что в этом виноват Вадим?

Грек устремил взгляд вдаль, поверх голов шагавшей впереди компании.

— Так прямо я на этот счет не думал. Но в том, что ты сказала, что-то есть. Он с самого начала задал всем элементарные условия взаимного общения. Плохо это или хорошо, но мы их соблюдаем, иначе равновесие нарушится. Вадим в таких делах мастак. Я его не осуждаю. Да, он подыгрывает нам, несколько манипулирует. Но это часть его натуры и в этой части он не притворяется. Его находчивости можно позавидовать, он может преспокойно жить в двух ипостасях. Дома я в служебные командировки часто езжу, подбором исключительных специалистов занимаюсь. Собаку съел на всевозможных ситуациях. Прости, что я так откровенно высказался.

Амалия подумала, что уточнение про исключительных специалистов и про собаку он вставил в свое рассуждение для бантика.

— Это ничего, ведь я сама тебя спросила. Не знаю, прав ли ты по поводу двух ипостасей, я это себе иначе представляю. Да это и неважно. Скажи, вчера, когда я убежала, так вы все косточки мне перемыли?

Он пренебрежительно пошмыгал носом в сторону.

— Плохая тема! Хотя я понял, почему вчера ты так сказала. Это был твой бунт, душевное восстание. Более или менее другие это тоже поняли, но не могли найти разумную причину, поэтому решили лишний раз посмаковать.

— Посмаковать? То есть, следуя все тем же правилам, о которых ты сказал. А почему же ты не поддержал меня?

— Я уж говорил, тогда бы равновесие нарушилось, и вся компания могла распасться. Потом, ты здесь с Вадимом, вам пополам и надо все это решать. Мали ли чего я думаю? Зачем непрошено вторгаться в ваш союз?

— А ты бы вторгся, если б можно было?

Грек ухмыльнулся.

— Прости, но это не совсем тот вариант, о котором ты подумала.

— Неправда! Я вовсе не о том подумала. А Вике ты сказал об этом?

— Нет. Она бы рассказала Миле и так далее. И в результате все закончилось бы общим крахом, распадом всей компании. Денис, по сути, прав: мы отдыхать сюда приехали, а не вопросами морали заниматься. Извини.

Видимо, желая поскорей закончить разговор, он сделал шаг вперед и присоединился к остальной компании, хотя, насколько можно было бы заметить, без энтузиазма. Смиривши свою гордость и нежелание участвовать в совместной болтовне, Амалия решила сделать то же, подошла и зашагала вместе с девушками. Она и раньше думала о Греке уважительно, а то, чего услышала, навеивало чувство жалости к его поверхностному близорукому союзу с Викой. Она не знала, чем эта пара сделалась так дорога ей, но почему-то всю дорогу думала о них.

По мере спуска под гору откос по левой стороне, в прогалках открывавший вид на море, снизился и скрылся за домами и верхушками деревьев. Постройки стали выше и ровнее. Если повернуть отсюда влево, в сторону каштановой аллеи, до пляжа было уж рукой подать. Навстречу стало попадаться много полуобнаженных пляжных пар, вышедших на время в город, чтоб перекусить. Дамы посолиднее вышагивали вместе с теми, кого долженствовало принимать за их мужей. Они были в не умещающих их подгоревшую дебелость шортах и под парасолями. Не в первый раз оказываясь здесь вместе с группой, Амалия уже все знала наперед: Вадим сейчас чего-нибудь предложит и, думая, что приняли свободное решение, все сообща куда-нибудь пойдут. Так было каждый день и никого не трогало. Свихнуться можно! Когда входили в сквер перед центральной площадью, которая именовалась в просторечии Базарной, под звонкий смех компании Саня еще продолжал свой экскурс в патологию с примерами порнографических галлюцинаций и голосами, напоминающими блеянье козы.

— Ты нам такого прежде не рассказывал! Чего это сегодня на тебя нашло? — слащавым голоском проворковала Мила.

— Вы же ко мне придираетесь все время? Вот, хочу произвести другое впечатление.

— Ой! — как, примеряя кофточку у зеркала, сказала Мила. — Не прекращай, валяй и дальше.

Коли судить по выражению ее лунообразного рекламного лица, она прекрасно уживалась со всеми вывертами жизни, шагала сейчас под руку с Денисом, который в ряде случаев, как специально предусмотренных для этого, «ни капельки не понимал» ее. Она могла быть рассудительной, когда это ее касалось, но при разрешении конфликтов и других «второстепенных дел» умышленно старалась выглядеть глупее, чем была. А свой практичный трезвый ум скрывала за разболтанностью, которая, похоже, нравилась Денису. И все же, глядя на нее, Амалия подумала, что Вика тут одна, кому она могла бы что-то рассказать о своих отношениях с Вадимом и поделиться чувствами, если так придется. Да, если уж придется... Она в упор не понимала, почему ей в голову приходят эти мысли.

Перед пустой скамьей компания остановилась, но не для того, чтобы присесть. Как Амалия и ожидала, Вадим с таким искусством выстроил план нынешних мероприятий – между очередным походом в дельфинарий и поездкой в раскаленном от жары автобусе в дендрарий, что никакой альтернативы не осталось. Денис был рад такому повороту дел: в палатке перед набережной в розлив торговали чешским пивом, которое он все никак не мог распробовать, и ежедневно, получая на закуску втык от Милы, сравнивал его с немецким баночным. Покладистому Греку в этих случаях бывало «всё до фени». Но Вика все же попыталась вставить замечание.

— Ты вчера сказала, что вдоль берега каталась. Могу представить! Надо думать, впечатляюще. Еще раз не желаешь?

Амалия уже забыла, что она вчера сказала, и поняла, что Вика заподозрила ее во лжи.

— Водная прогулка займет уйму времени, мы можем не успеть до вечера, — пришел на выручку Вадим.

— Ну да. Я просто так, — сказала Вика, вскользь посмотрела на Амалию и отвернулась.

На этом прения закончились и все пошли обсаженной акацией аллеей к набережной. Посмеиваясь про себя, Амалия смотрела на Вадима, уверенно вышагивавшего в полуметре от нее, и на прохожих. Понятно, что он с целью навязал всем пешую прогулку – с перспективой после окунуться в море, купить на вечер провиант и где-нибудь перекусить. Амалия все время будет на виду и, если кто-нибудь захочет выяснить те или другие обстоятельства ее отлучки, он сразу же вмешается. А после можно будет незаметно отделиться от компании, поговорить... Хотелось бы еще узнать о чем? В общем-то, ей было все равно куда идти, и это не было впрямую вязано с ее вчерашним приключением. Такого состояния как одиночество она не знала. То есть оно возникало иногда, но она с ним не считалась, пыталась отшвырнуть подальше как предмет, мешавший ровно двигаться, или же совсем не замечала. Хотя она себя бранила за такое безалаберное отношение к своей женской будущности, ей неизменно было хорошо с самой собой. Она не замыкалась в собственном мирке, но и сильно вылезать наружу, чтобы на нее указывали пальцем, тоже не хотелось. Да, любовь в своем исчерпывающем качестве была всегда желанной, но представлялась как Монблан недостижимой. Когда они еще до отпуска встречались, Вадим казался подходящей парой ей еще и потому, что она видела его насквозь. Она не разбирала по частям его достоинства, просто было чувство, что он ей подходит. Обычно этим чувством, кратко возвещающим то «да», то «нет», она в своих немногочисленных знакомствах ограничивалась. Чаще это привередливое чувство говорило «нет», чего освобождало от излишней суеты, от надобности разбираться во всех тонкостях. Она привыкла к этому и не испытывала никакой потребности чего-либо менять в своих контактах с вереницей лицемерных воздыхателей. Поэтому она терялась от догадок, почему в период кратковременного отдыха то же чувство стало проявляться более масштабно и не исключительно по отношению к Вадиму, а ко всем. Других причин она не находила, поэтому считала, что ее чувства обострились под воздействием вчерашнего – того, что было под водой, или того, чего случилось в малый промежуток времени, когда она утратила связь с окружающим и ничего не помнила, не ощущала. Мысль об этом теребила ум, ибо она не могла понять реальную причину. Дома она могла бы забежать к своим подругам, чтобы поделиться с ними, поболтать о всякой всячине и успокоиться. А здесь ее помимо воли окружали две самовлюбленные девицы, ревниво занятые презентацией своих фигур, и вдумчиво-любезный обаятельный Вадим с устойчивой заботой, поделенной пополам между желанием иметь ее и аналитическим подходом. Без вариантов, как он выражался. Ну и пусть!

Выложенная плиткой и огороженная низким парапетом набережная была заполнена лениво двигавшейся, как в телефильмах со вставной рекламой, публикой. Вместе со стритбордами она тянулась до скалистого хребта, пятой спускавшего к морю у расположенного там же дельфинария. По вечерам она была раскрашена огнями фонарей, неоном фешенебельных подъездов и витрин; открытые, приткнувшиеся в глубине вечнозеленых крон кафе и рестораны, цветы, улыбки, легкий звон бокалов, шорох платьев... Но ни мишленовкого общепита, ни пятизвездочных отелей в Фегро не было: лоск их подъездов и обслуги сулил большее, и всё было с тщеславными потугами на роскошь. Другой конец прибрежного бульвара за пирсом тоже упирался в скалы, а в промежутке был искусственный песчаный пляж. Отрывисто смеясь и переговариваясь на ходу, компания дошла до середины пешеходного участка, где со стороны залива как образчик антикварной древности стояло на приколе парусное судно. За вход туда взималась мизерная плата, и палуба всегда была облеплена детьми в нарядных ленточках и шапочках. Глаза у Грека загорались, когда он видел паруса, и каждый раз, как проходили мимо, уверял, что, судя по оснастке, это – каравелла. Ну, и они, конечно, спорили. Хотя перед бушпритом – такая штука из бревна, что выступает с носа корабля, – на памятной дощечке была надпись, что этот экспонат – сторожевой корвет 17-го века. В этот раз у палубной надстройки носа – на возвышении, как для того, чтобы их лучше видели, и в окружении резвящихся детей, стояла парочка и бесцеремонно целовалась. Парень так увлекся, что начал опускаться ниже губ. Девчонка от него была, видать, без памяти, вся таяла в объятиях. Любо посмотреть, что будет дальше! Тут из-за мачты вынырнул служитель в форменной одежде и стал водить по воздуху руками, – снова как в немом кино. То ли целовались они слишком откровенно, то ли он обеспокоился, что невзначай они сорвутся с палубной надстройки. Парочка спустились с возвышения, и стала заниматься тем же перед бортом. То, что их согнали с места, было не по правилам. Видимо, еще с оглядкой на доход, в этом городке царила полная свобода самовыражения, каждый вел себя согласно своим представлениям и занимался, чем хотел, лишь бы не мешать другим. Так что молодая парочка ничем не нарушала распорядка. Да, они не нарушали, думала она, а вот мой вчерашний бунт в это положение не вписывался! Она легонько вздрогнула, когда увидела в толпе перед собой будто бы всё ту же парочку, которую заметила на палубе. Девушка была в клешеной юбке и в открытой светлой блузке с воланчиками на бретельках. На парне была вайдовая тенниска, в каких тут многие ходили. Он шел, ласково поглядывал на девушку и что-то объяснял ей, как это делают влюбленные. Амалия решила, что ей померещилось. Когда они прошли, она подождала – и с замираньем сердца оглянулась. Парень с девушкой свернули в сторону мостков, которые вели на борт корвета. А тех двоих, которые там миловались, видно уже не было. Из-за того, что они целовались, их лиц она не разглядела, поэтому могла и ошибиться. Она еще раз оглянулась и ущипнула себя за руку. Если они – те же самые, то, как это могло случиться? Как может быть, что она увидела их дважды – и в скором будущем и в прошлом? Нет, такого быть не может, полный вздор! Попросту она задумалась, увидела их дважды про себя, ей все это не более чем показалось. Она свободнее вздохнула, когда они вошли под сень деревьев, высаженных островком перед стеклянными витринами. Дениса с Милой видно не было, до этого они остановились у палатки, где торговали пивом. Мила пиво не пила, но, зная неумеренность Дениса, не отходила от него при этой процедуре. Вика вместе с Аликом и Саней пошла в соседний магазин. Время выкинуло фокус-покус и вернулось. Такого с ней еще ни разу не было. Она вдруг поняла, что стоит теперь вдвоем с Вадимом. Глазами он показывал на освободившуюся лавочку и, видя, что она колеблется, шагнув к ней, взял за локоть. Она безвольно подчинилась. Они присели в тени раззолоченных солнцем веток. Он подождал, когда она расслабится, и обнял.

— Ты выглядишь задумчивой. Все еще переживаешь?

Амалия исследовала тротуар, как будто это он был темой разговора.

— Я выгляжу задумчивой из-за того, что все, чего я вижу, повторяется. Да, нам не к чему переезжать. Но видеть, как ты каждодневно всех тут обрабатываешь, чтобы ощутить себя на высоте, довольно тошно. Я понимаю, что сегодня ты сделал это для меня. Боишься, я кому-то расскажу, что чудом уцелела? Они решат, что это ты довел меня, и что в итоге вся компания развалится?

Он поводил глазами по прохожим.

— Я понимаю, ты расстроена. Но это очень смелое суждение. Я не могу предугадать, чего случится, если ты кому-нибудь еще расскажешь, что тонула. Придется уж тогда все обстоятельно припоминать. Мне ты говоришь, что ничего не помнишь. Допустим, ты чего-то все же вспомнишь или же придумаешь сама себе. Но как они отреагируют на твой рассказ? В этих обстоятельствах полезнее придерживаться правила: если в чем-то неуверен, то лучше подождать, не делать, чего хочешь.

— А ты не думаешь, что ореол таинственности вокруг вчерашнего события все время создает излишнюю натянутость в общении? Когда сидели за столом в кафе, все пялились и ожидали, ни скажу ли я чего-нибудь.

Он перевел глаза с прохожих себе под ноги.

— Ты эмоционально все воспринимаешь, а рассуждаешь здраво. Да, кризисный момент, основанный на самолюбии и тяге к тайне, элементарно – как модель текущей ситуации, небезынтересен. Но мне бы не хотелось втягивать тебя в эту историю.

— Тем не менее, ты это делаешь!

— Не перегибай! Ты с умыслом сгущаешь краски. Надеюсь, наш сегодняшний пикник притушит страсти.

— Думаешь, они так разошлись?

— Думаю, что могут. Ты только постарайся пообщительнее быть, а то твоя задумчивость внушает недоверие. Если пофлиртуешь с кем-нибудь, я не обижусь.

— Если пофлиртую? Ты так легко об этом говоришь! А ты что будешь делать? Когда стемнеет, предложишь Вике нагишом поплавать? Известно, как разрешаются конфликты в этих ситуациях. Все друг с другом переспали – и довольны.

— Ты это всерьез?

— Нет, я это так. Я вот о чем. Что, если за моим вчерашним приключением есть что-нибудь умом непостижимое? Ну, словно меня кто-то спас и после этого исчез. Весь день об этом думаю и не понимаю!

Амалия была в смятении. Вадим смотрел на ее профиль, более контрастный то от пробивавшегося солнца, то от падавшей ажурной тени, видел, что она пробует найти какой-нибудь ответ, хочет, чтобы он помог ей в этом, и чувствовал, что он ее не понимает. Не понимает кое в чем, как замечал, встречаясь с ней, еще до этого. Ему хотелось, чтоб за время отпуска в их паре воцарилось полное согласие и понимание, но так пока что не было. Проще было думать, что причина коренится в ней. При всей своей словесной скромности Амалия была интуитивно прозорлива и практична, она хотела сразу двух вещей – быть в поле его зрения, чтобы у него была возможность своевременно оберегать ее, и оставаться со своей загадкой, которой не желала поделиться. Если попытаться посмотреть на эти отношения ее глазами, то получалось, что все ее противоречия он должен был понять и так. Понять и примириться с ними. Но в том, чего касается реакции компании, она права, подумалось ему. Вику стоит только пальцем поманить, пойдет, куда он скажет, чтоб отдаться и заодно чего-нибудь узнать. И ублажая ее самолюбие, он будет думать об Амалии, чего-то сравнивать, сопоставлять... Он ощутил ее нагое тело, как если бы это уже случилось, и выругался про себя. Мысль была отвратной, хамски непростительной и он скорее отогнал ее. Пеняя на его «игру», Амалия переоценивала его силы. Компания была уже раскручена. Все, чего ему хотелось, так это довести ее до установленной кульминационной точки, следом за которой могут быть необратимые последствия; и довести и посмотреть, как поведут себя две пары и доморощенный философ Саня, который был не против тесно пообщаться с Милой. Но сделать это надо так, чтобы не травмировать Амалию. В идущих хоть с помехами, но своим ходом отношениях она была близка ему, близка и дорога. Он дорожил ей, но и хотел добиться своей цели, которая в психологическом аспекте виделась ему заманчивой. Когда-нибудь потом Амалия увидит все это уже со стороны, ее переживания забудутся, и она сама расскажет то, о чем умалчивала. Несмотря на маленький раздор, недопонимание меж ними, ход этих рассуждений казался ему состоятельным. Девушка была нужна ему, также как и он был нужен ей. Ну а пока что она каждый день преподносила новые загадки... Сегодня утром, когда он, постояв под земляничным деревом, вернулся и ответил, что гулял по саду, она сказала: «Ты представляешь, что он твой?». Это было сказано без тени шутки, плутовства в глазах, а как констатация реальности. Реальности их общей или одного его? Он мог поклясться, что она видела гораздо дальше, знала что-то наперед и временами проговаривалась неумышленно, не отдавая себе в том отчета. Это была та Амалия, которую он знал, и это была как другая девушка. И хотя разница порой была значительна, и в том и в этом случае он видел их обеих вместе и думал об Амалии как о своей невесте. Да, когда они вот так сидели, он сердцем ощущал ее и упивался этой близостью. Он умилялся ее проницательностью, и наслаждаться запахом ее волос, который мягкими полутонами вызывал ассоциации с прошедшей ночью, комкал все огрехи в отношениях и рассуждения, дивно обострял сознание и возбуждал, но связывался мысленно не с обнаженным пылким телом, а с сокрытой за покровом этой ночи тайной.

— Вот ты сидишь со мной, а думаешь о чем? Душой ты как отсутствуешь, — прильнув к нему, произнесла она без укоризны.

Ладонью он провел по ее мягкому плечу под волосами, и ощутил, как ее шея инстинктивно выгнулась навстречу.

— Я был с тобой. Если я и отлучаюсь, так мыслями, а не душой. И ненадолго. Не переживай, сегодня неприятностей не будет!

— Ты так уверен?

— Да. А разве ты сама не хочешь этого?

— Хочу.

День еще только начинался, обещал чего-то... «Как знать, – подумала Амалия. – Как знать!»

Глава 6

Да, когда они сидели на скамье перед желтоватыми маркизами над застеклёнными витринами, и она ощущала на своем плече ладонь Вадима, вопрос в ее душе решался просто. Она не думала, что тот человек, с которым она начала встречаться, и до сих пор была близка, какой-нибудь своей промашкой мог бы сделать так, чтобы окончательно разрушить отношения и еще больше отдалиться. Он мог попробовать преодолеть разлад меж ними и героически старался сделать это. Но у него не получалось. И дело было не в Вадиме при всем его спекулятивном практицизме, – в ней самой. Дело было в том, с какими чувствами и красками она воспрянувшей душой воспринимала жизнь, воспринимала так, что ежеминутно радовалась сделанным открытиям. Радовалась, даже если они были с небольшой перчинкой. В целом перчинка эта относилось к людям, которых она знала здесь и дома, но больше к отношениям с Вадимом, к его крахмальным рассуждениям, сентиментально искренним порывам и рациональным устремлением, в котором было мало места ей. Он мог понять ее и понимал – но в основном в пределах кругозора своей логики. За окоемом этого по ее восприятию он был как позавчера родившийся щенок, который не умеет плавать. Она испытывала смешанное чувство жалости и нежности, когда при помощи банальных фраз и жестов, идущих от игры его ума и ее привлекательности, заинтересованности в сексе, он думал убедить ее в обратном. Но вот над чем она беспомощно ломала голову и хоть убей не понимала, так это, как и почему такой переворот в ее душе случился здесь, в курортной атмосфере праздности, разнообразных развлечений и с виду полного достатка. Не поддаваясь трену этой мысли, она стремилась примирить в себе две стороны. Да, Вадим старался быть правдивым, но не говорил всего, что думал. Но и она была не до конца с ним откровенна, поскольку думала, что он или же чего-то не поймет или же разложит ее целостное чувство по частям, по представляющим ее капризы и чудачества «гармоникам». Испытывая колебание от этих разночтений, она не знала, стоит ли ей поделиться своим чувством с Викой, чтоб облегчить душу. Та была отзывчивее Милы и весьма неглупой, но закулисная игра, которая происходила между Викой и Вадимом, ее отталкивала, вызывала что-то наподобие брезгливости. Главное, что оба занимались этим ради мелкого спортивного азарта, сердце ни того, ни этого наигранный сусальный флирт не трогал. Ну, не трогал, да, казалось бы, и ладно. Она была уверена, что как она об этом думает, так всё и обстоит. Но лучше, если бы она не понимала и не замечала ничего, лучше, если б чувствовала ревность. Однако для такого отношения при всей симпатии к Вадиму в ее душе не находилось места. Она досадовала, что вынуждена разбираться еще и в этих «левых» отношениях, пыталась выкинуть из головы все дрязги, попутно возникавшие от недопонимания и неурядиц. Тогда как ее собственный душевный тонус был таким, что она не знала, что с ним делать.

В тот день, когда они бродили вдоль по набережной, потом обедали в кафе, она увидела еще две пары. Со стороны они казались непохожими, но кое-что переполняло светом их сердца, соединяло и наделяло общим мироощущением, настолько они были счастливы друг с другом. Не видеть, как они лелеют это чувство, было невозможно. Когда уж обе пары скрылись из виду, Амалия как ангел все еще кружилась подле, порами души принюхивалась и приглядывалась к ним. Страх из-за того, чего ей раньше померещилось, прошел. То есть это были уж не те влюбленные, которых она видела на палубе корвета. Как говорится, и на том спасибо. Но мера их сердечной близости, когда она на них смотрела, помимо воли как передалась ей, зарядила чувством своей значимости, мощной искрометной силой. Ей не терпелось рассказать об этом; такого страстного желания открыть перед другими свою душу, она еще ни разу не испытывала. В кафе, куда все семеро зашли, не зная, как ее поймут, она старалась зацепиться взглядом за какой-нибудь предмет, умерить свою экзальтацию и через силу удержалась. И все же это неподвластное восторженное чувство неуправляемым магическим фонтаном прорывалось из нее. Она ни слова не сказала, но, глядя на нее, вокруг все тоже ощутили внутренний подъем, сидели, тыкали ножами в порционное жаркое и благодушно переглядывались. «Какая же я всё-таки? Такая или уж другая?» – думала она.

После трех часов компания на время разошлась, чтобы подготовиться к совместной вечеринке и захватить, кому чего понадобиться, для пикника на пляже. В расчете на холодную поверхность камня и сквозняки меж скал, Амалия надела джинсы и плотную спортивную рубашку. Сборы проходили не спеша, но быстро. Заметив, что ее самочувствие улучшилось, Вадим повеселел, ни словом не упоминал о разговоре возле магазинов и всю дорогу перебрасывался с Саней шутками. Под гору они спустились на фуникулере, который перед остановками двигался рывками, запинался. Амалия сидела около Вадима, глядела за окно и нервно перлюстрировала свои чувства. В такт ее эмоциям кущи кипарисов вдоль дороги вздрагивали, смотрели сверху конусами голубых макушек, жмурились от неги, как подтрунивали.

К плашке надо было пробираться также, как на дикий пляж, где накануне днем была Амалия. Не доходя расселены меж каменных обломков, пролезть через которые можно было лишь поодиночке, как близнецы стояли, метров на семь выдаваясь в море и образуя рубчатыми гранями что-то наподобие ущелья, две скалы. Одна из них, с отвесными краями и зубцами, выглядела неприступной; а на другую, с тыльной стороны обросшую землей, можно было по тропе взобраться. Нагромождение больших камней меж этих скал было таким, что, со сноровкой перепрыгивая, по ним можно было пробираться; передний, прямо у воды, был идеально гладким, отполированным во время зимних штормов, и назывался в группе плашкой. За ним была морская заводь, бурлящая у сводчатого устья гребешками волн. А через вытянутый каменный проем был вид на акваторию, особенно красивую, покрытую как золотящейся фольгой, когда садилось солнце.

С прибытием на место группа стала слаженнее и раскованнее. Мила была тоже в джинсах с пуговицами вместо молнии, она их завернула до лодыжек и расстелила на широком камне покрывало, которое по очереди кто-то брал из дома. Все семеро кружком расселись, достали бутерброды с сыром, пакет с какой-то местной рыбой вроде окуня, но не костлявой, до румяной корочки зажаренной в муке с желтками, две бутылки белого вина и стопку одноразовых стаканов.

Когда вино было разлито, все посмотрели на Вадима, предоставляя ему право что-нибудь сказать как лидеру. Такой, увитый лаврами, момент, когда все ждали, что он скажет, ему ужасно нравился. Он приосанился и сразу же приподнял свой стакан.

— Я предлагаю тост за то, что мы все вместе снова в сборе. Понятно, что не этот камень нас объединяет, и, все же чувствуя его опору, я вижу здесь людей, с которыми сдружился в этом городке и на которых в трудную минуту мог бы положиться.

Держа перед собой наполненный стакан, он дал компании возможность до глубины понять фигуру речи. (Он был по-своему правдив: когда он был в ударе, то ему как-то удавалось быть искренним и в лицемерии).

— Простите за дурацкий пафос. Но вы со мной согласны?

— Ага. Начало есть. Давайте выпьем, — с сарказмом отозвался Саня.

Девушки, предчувствуя полемику, поморщились.

— Чего уж ты? Я тоже так считаю. Неважно, что мы разные, — сказал Денис. — Когда мы вместе, это не помеха.

— Или же все одинаковые, из одного природного материала, — вставил Грек. — Планктону в море буря тоже не помеха.

Вика грудью посмотрела на него.

— Кого ты тут с планктоном сравниваешь, милый? Хочешь, чтобы мы обиделись?

Она была в ажурной юбочке и, как всегда, без лифчика, чтобы «не тянуло». Но грудь была красивой, не потерявшая точеную упругость формы; и переливчатая, как из муара, юбка шла к ее лицу.

— Это не поклеп на вашу светлость, а метафора. Я никого ни с кем не сравниваю, не строй глаза такие. А то когда вокруг все гладко, дрожь берет, — поглядывая в бок скалы, ответил Грек.

— Только уж не спорьте! — томным голоском проворковала Мила. — Лучше молча выпьем, каждый за своё. И всё.

— Каждый за своё? — напористо переспросил Денис; похоже, что его задела шпилька Грека. — Я не имел в виду буквальный смысл. Грек в чужих словах всё ковы ищет. Разве у людей, когда они сидят в одной компании, родственность не подразумевается?

Грек сделал постную гримасу.

— Это видовая, что ль, по Дарвину?

— Ну, какая ни на есть.

— Да, какая-никакая...

Саня с видимой усладой выпил полстакана и как былинный витязь тыльной стороной ладони вытер губы.

— Да, какая ни на есть. Вот именно. Подразумевается. Нам тут хорошо, мы за высокими горами, как сказал Вадим. Меж тем экономисты предрекают небывалый кризис из-за этой эпидемии. В трех странах ее уж пандемией объявили. Вот, как сюда докатится, тогда посмотрим, по Дарвину нас что-нибудь объединяет или нет.

Мила зыркнула глазами на его невыдающуюся конституцию.

— На что посмотрим? Быть может, хватит об уродствах и смертях? Чего ты нас с самого утра пугаешь?

— Я не пугаю. Я к таким вопросам хладнокровно отношусь и вам советую.

Вадим обыкновенно вмешивался, чтобы примирить враждующие стороны, и направлял весь разговор в заранее проложенное русло. Но то ли это не входило в его планы, то ли в логику его поступков просочилось чувство.

— Нет, это хорошо, что каждый высказал, что думает. Еще раз извините за патетику. Незнание рождает подозрение, а искренность – сестра взаимопонимания. Пускай мы разные – и что? Не в этом ли вся жесть?

Скрестивши ноги, он сидел перед ребристым стрельчатым проемом между скал, в прищур смотрел на видимый кусочек моря как через подзорную трубу. Ну, вылитый отважный капитан перед расхлябанной командой! Глядя на него, Амалия впервые со времени более короткого знакомства с ним подумала, что, может быть, когда-то прежде в душе он был романтиком, таким же затаившимся мечтателем как Алик. Но то, немножечко наивное и потому хорошее, что было, надломилось в нем и заскорузло, стало как заросшая мозоль, которая по временам еще давала себя знать, когда он наступал на это место. Сидя в круге через две фигуры от него, она и здесь испытывала то же, некоторую горечь и невысказанность. Она припоминала чувства, которые обуревали ее днем, когда они бродили по бульварной набережной, и ей пришла на ум отчаянная мысль – взять инициативу в свои руки, сказать, что она думает. Хотя бы уж попробовать. Момент был подходящий, поскольку после выспреннего тоста все начали закусывать, на время замолчали.

— Что, если мы устроим викторину без вопросов? — стараясь быть спокойнее, произнесла она. — Ну, это будет что-то вроде блиц турнира, умственной отдушины, психической разрядки. Давайте, каждый что-нибудь расскажет о себе, такое, что еще никто не слышал. Есть такая взрослая игра, я в одном фильме видела. Но каждый должен будет клятвенно пообещать, что для всех других, кого здесь нет, эта история останется секретом.

— А где ты это видела? Это что-то нехорошее, чего стыдишься? — ленивым голосом спросил Денис.

Его вопрос с уклоном в этику, которая была ему как соловью гармонь, всех рассмешил. Мила показала ему палец.

— Разве ты чего-нибудь стыдишься? Хоть уж просвети на этот счет?

— Я имел в виду не то, чего ты показала. И вообще, я спрашивал Амалию, — сказал Денис.

Пока он с полубезразличным видом ковырялся в куске рыбы, компания насторожилась.

— Совсем необязательно, что это то, чего нам совестно, — добавила Амалия. — Каждый должен рассказать чего-нибудь такое, чего он раньше не рассказывал, чего еще никто не знает.

Взглянув в тревожное лицо Вадима, который заподозрил в этом предложении подкоп под свой авторитет и то, что оно связано с ее вчерашним приключением, она ответила ему спокойным взглядом, дала понять, чтоб он не беспокоился.

— Если все согласны, то я могу быть первой, раз уж предложила. Ну, так что?

Все покивали головами, хотя условия игры, кажется, не каждому пришлись по вкусу.

— Ну, ты даешь! — воскликнул Саня. — Это как проекционное зондирование для выхода наружу бессознательных процессов. Ежу понятно, если что-нибудь и выдумаешь на ходу, то это можно будет как-нибудь интерпретировать, это как лазейка в твою душу. Ну, девочки предположительно расскажут, как в восемь лет губной помадой красились, а мальчики, как, глядя из окна на женщин, мастурбировали. Но это всё обыденно и скучно. Я бы рассказал чего-нибудь, но прежде надо с мыслями собраться. А так без подготовки и не вспомнишь.

Он сделал паузу, чтоб выпить, и, видя, что все ждут какого-либо уточнения, продолжил:

— Притом еще, что негативные сюжеты или то, о чем никто не знает, – скромно говоря, – имеют свойство вытесняться из сознания или забываться.

— Спасибо за исчерпывающую информацию! — сказал Вадим. — А то мы сами этого не понимаем! Я думаю, Амалия не собирается зондировать наш мозг. Да, есть игра такая. Сам я не играл в нее, но знаю.

— Я не сказал, что не хочу играть, — лениво стал оправдываться Саня. — Но с кондачка негоже, следует подумать.

— В самом деле, может, мы отложим эти откровения до следующего раза? — предложила Мила. — Ну, будет как домашнее задание. Я и сейчас могла бы что-то рассказать, но это может выйти глупо, ну, как Саня говорит. Или все решат, что я это придумала.

— Понятно, ты это потом придумаешь, — заметил равнодушно Грек.

— Да нет, до следующего раза все же лучше, — подхватил Денис. — Когда уж все готовы будут, чтобы без фантазий и уверток.

Скрестивши по-турецки ноги, Грек сидел напротив, женственный агат его восточных глаз кружил перед Амалией.

— Знаете, я тоже мог бы что-то рассказать. В последние шесть лет я побывал во всяких переделках. Истории бывали стрёмные, но заводные. А пересказывать их было некому.

— Поэтому-то ты и не трубишь на нарах? — без подковырки уточнил Вадим.

Грек выдержал драматургическую паузу. Если он когда и избирал особую позицию, то не изменял ей.

— Ну да. Счастливым провидением не угодил туда.

— А мне ты ничего такого не рассказывал! — деланно надула губы Вика. — Выходит, тебе есть чего утаивать? Неужто ты кого-нибудь ограбил или же убил? А клад зарыл. Смотри, я все равно узнаю!

Вадим взглянул на оголившиеся бедра Вики, чрезмерно задержавшись на том месте, где они приветливо скрывались под подолом. Взгляд был откровенным. В следующий миг он это понял, отвернулся и развел руками в сторону Амалии:

— Значит, решено, до следующего раза. Так высказалось большинство, уж извини.

Амалия отлично знала, что он думает, когда так говорит.

— Нет, я не хочу ждать следующего раза! Я расскажу сейчас. Я расскажу, чтоб все не думали, что у меня в уме не то чего-то было, когда я это предложила. Ей-богу, я не хотела никого задеть.

— Да мы и не обиделись, — сказал Денис. — Просто неожиданно.

Девушки потупились, как бы прикидывая на самих себя такую ситуацию, и обе разом посмотрели на Амалию.

— Это что-нибудь ужасное? — таинственно спросила Вика. — Вроде той истории, которую я тут услышала?

— Нет, наоборот. Надеюсь, это светлая история, воспоминание о чувстве. Причем оно такое лапидарное и емкое, что в двух словах не передашь. Раньше я такого не испытывала. Так вот. Был конец весны, я тогда еще училась. И как-то раз на пару дней отправилась в речной круиз на теплоходе. Компания подобралась студенческая, они кутили, пели песни под гитару и прилипали к девушкам. Моя поездка обошлась без приключений, я насмотрелась на окрестные пейзажи вдоль реки, вдоволь отдохнула и рассеялась. Когда наш теплоход вернулся, то от причала я пошла пешком, дом был неподалеку. И на моем пути был сквер. Я шла по аллее, – листья на деревьях уже распустились, солнце прибивалось меж ветвей, но не пекло, как в середине лета. Я шла – и тут вдруг ощутила, что чувствую ростки на ветках, чувствую, как сок течет по ним, чувствую, с какими мыслями смотрят на меня прохожие. Время перестало течь, я его не замечала. Мне показалось, что я ощущаю каждое мгновение происходящего вокруг – в природе, в людях и в самой себе. При этом меня охватило непередаваемое чувство радости, я как увидела весь мир по-новому. Увидела и поняла, как он замечателен, пригож. Ну, словно только родилась, но уже умела рассуждать и сравнивать. Это ощущение держалось, может, час, потом прошло. Но то, что я почувствовала в этот час, было до того захватывающим, искренним и полнозвучным, что я до сих пор всё помню. Вот. Это было всего раз со мной, и я никому об этом не рассказывала.

Выслушав ее, все как проглотили языки, с вяжущей неловкостью смотрели в землю. Стало слышно тихий плеск воды у камня и резкое покрикивание чаек в стороне. Амалия уже подумала, что она сказала что-то лишнее. Вадим хотел спросить о чем-то, но ожидал реакции компании. Вика залилась румянцем, поправила подол на бедрах и опять потупилась. Саня удивленно крякнул, бросил дальнобойный взгляд в пространство и начал разливать вино в стаканы.

— Признаться, я уж думал, ты расскажешь нам чего-нибудь другое, вроде скетча. Но это прямо бомба. В лучшем смысле. Так сказать, фейерверк души. Ты своим рассказом задала всем планку!

— Да уж, тебе теперь придется постараться, чтобы чем-то удивить! — ощерился Денис. Он щелкнул пальцами и прицелился на Саню через амбразуру в кулаке.

— Чего-то ты, смотрю, поник...

Вика отнеслась к его ремарке с убиенным безразличием.

— Знаешь, Эмили, ты молодец! Я бы не сумела так. Всё без затей, а что-то за душу берет, как будто это про меня, как будто я была тогда с тобой и тоже это чувствовала.

Мила собралась чего-то вставить в своем духе. Но Вадим опередил ее.

— Давайте уж из деликатности не будем больше обсуждать рассказ Амалии. Она сама нам это предложила и рассказала, что хотела. Это было ее право. Но это всего-навсего игра, не исповедь. Если у кого-то есть свои соображения, пусть делает их про себя.

— Думаешь, что я такая дурочка? Я не собиралась это обсуждать, — сказала Мила и перевела лукавый взгляд на Грека: — Так, может быть, и ты нам что-нибудь расскажешь? Ты никак хотел?

— Да нет. Я лучше воздержусь, — не поднимая глаз, ответил он.

Амалия взяла протянутый стакан, выпила уже нагревшегося после холодильника вина, выбрала обжаренный кусочек рыбы, выложенной из пакета, и, расположилась на матерчатой подстилке так, чтоб было видно море. Оно было урезано проемом с серебрящимися бурунами. Но она смотрела – дальше, с ревностью и восхищением, чувствуя, что зрелище всей этой водной бездны больше не заигрывает с ней и не пугает. Выговорившись, она расчистила перед собой дорожку дальше, к тому, чего она еще когда-то скажет или сделает, и ощущала себя лучше. Она ни слова не прибавила к рассказанной истории, не упомянула лишь о том, что некогда испытанное чувство сегодня к ней вернулось, волнами, то, ослабевая, то, усиливаясь, наполняло теми же эмоциями, не покидало. Ей было хорошо сейчас и с этими людьми. Денис, сидевший ближе к ней, начал сыпать анекдотами, которых знал неисчислимое количество. По этой части он был дока и вместе с легким эхом все покатывались со смеху. Она поглядывала на сжатую с боков, как бездыханную поверхность заводи и на очерченный проемом небосвод. Вокруг была разлита нега, грудь переполняло упоение... хотелось улететь куда-нибудь или что-то сделать, чтобы испытать себя, чтобы хоть разочек ощутить истинную власть над своим бренным и всесильным телом. Нет, она не чайка. Сейчас она, скорее, рыба, которую волной отбросило на сушу, поэтому не прочь была бы окунуться. Такая страсть была куда понятнее и ближе; и она ждала, что кто-нибудь предложит сбросить к черту всю одежду и поплавать. Но для группового обнаженного купания было еще рано, а предлагать ускорить это и, значит, снова выделяться не хотелось. Поэтому, перебирая свои чувства, она сидела и ждала, пока не превратиться в рыбу или в птицу. Нет, лучше в птицу – и взмоет вверх над окружающими скалами, взмоет высоко, чтобы быть недосягаемой, и чтобы хорошо всё видеть сверху. И так, внимая этому настрою, сидела и ждала как фантазирующая над своим рисунком девочка, пока Вадим вниманьем глаз не уловил ее порыв.

— Размяться не желаешь? Близится закат. Вид со скалы отменный. Хочешь, мы поднимемся на самый верх?

Его слова попали в ноту анекдота, который рассказал Денис, и еще больше распотешили компанию.

— Сказал бы прямо, что приспичило. Тут все свои! — по-своему истолковала это Мила.

Не обращая на нее внимания, Амалия воспользовалась предложением. Поднявшись, она прошла по краю камня, перескочила следом за Вадимом на другой валун, который был у тыльной стороны скалы, и по нахоженной, жидко зеленеющей тропе, цепляясь за протянутую руку, кое-как вскарабкалась наверх. Лицо обдало свежим ветерком и влагой. Выпустив ее ладонь, Вадим шагнул вперед и остановился на краю обрыва.

— Ну вот. Смотри, какой обзор! Я здесь уже два раза был. И знаешь, каждый раз, как поднимусь, не знаю почему, мне хочется отсюда спрыгнуть.

Обрыв был донизу отвесным, метров семь, и было слышно шум прибоя. Снизу их фигур не видно было, перед глазами ширился морской простор, и над волнами в скалах гулко спорили о чем-то чайки.

— Это потому что ты как заведенные часы последователен. Женский организм утроен проще. Мне, если б и пришла такая мысль, так в самую последнюю минуту. Все поняли, что ты придумал про закат. До сумерек еще далековато. Мы будем целоваться или ты хотел поговорить?

Не понимая, что ее так беспокоит, Амалия поглядывала в море и по сторонам. Соседняя скала была пониже, за ней махиной возвышалась та скала с террасами, которая перегораживала дикий пляж. И там меж выступов она нашла, чего искала, увидела прилипшую к камням фигуру. Такой же цвет махонистой рубашки... Силуэт был неподвижен, она подумала, что это тот же паренек.

— Да, я хотел поговорить, — сказал Вадим. — Мне все равно, чего они подумают.

— Неправда. Тебе отнюдь не все равно. Ты ведь знал заранее, что скажет Мила, что она сразу всё опошлит?

— Допустим. Ну и что? Пусть думают, что мы целуемся. Скажи, зачем ты это сделала? Я имею в виду твою исповедь.

— Исповедь?

— А что же? Допустим, ты и не хотела этого, но твой рассказ воспринимался так.

— Могу ответить в твоем стиле: мне все равно, как он воспринимался. Прости, что помешала твоим планам.

— Ты не мешаешь моим планам, надеюсь, они общие у нас.

Амалия смотрела вдоль лица Вадима на скалу, стараясь угадать, не ошибиться.

— Я думаю, что это он.

— Кто это? куда ты смотришь?

Амалия пыталась скрыть волнение. Если она будет нервничать, он не поверит ей и не отпустит.

— Да вроде тот же паренек, который был там в прошлый раз. Он мог всё видеть со своей террасы. Я хочу поговорить с ним.

Вадим взглянул в том направлении, заметил паренька и посмотрел с недоумением.

— Так это он? Тот самый? Ну, хорошо, допустим, он чего-то видел. Да ведь наверно мог бы и спуститься, если так, помочь? Я бы так и сделал. А как ты в эту кручу заберешься?

— Да уж как-нибудь. Он должен был чего-то видеть. Я уж говорила. Когда я захлебнулась и пошла ко дну, а после оказалась уже перед кромкой берега, то, как это случилось, я не помню.

Поглядывая на скалу с фигуркой мальчика, Вадим помялся в нерешительности.

— Видел он чего-то или нет, еще не факт. По-моему, немножко странное желание. Но раз уж ты так хочешь, я пойду с тобой.

— Нет. Он еще мал, увидит тебя, испугается и не ничего не скажет. Я пойду одна, хоть попытаюсь. Крикну снизу, чтобы он спустился. Пойми, мне это очень надо. Надо для себя самой.

Было совершенно ясно, почему Вадиму не хотелось, чтобы она уходила. Но он был чересчур умен, чтобы дать поймать себя на малодушии.

— И что, я должен буду здесь торчать и наблюдать за вашим рандеву? А что другим сказать? Пойдут расспросы.

— Придумай что-нибудь, ты изобретательный. Я могла с ним познакомиться и раньше. В первый раз мы сюда одни пришли. Скажи, что этот парень пообещал достать со дна кораллы и рапаны. Тебе не надо здесь стоять. Если хочешь, можешь наблюдать за мной с обратной стороны расселины. И подожди, пока я с ним договорюсь. А то ты своим грозным видом все испортишь.

Вадим расстроено вдохнул. Но он был тоже любопытен, просто надо было лучше знать его.

— Понятно. Значит, ты опять чего-то там решила... Скажи по совести, дело только в том, что ты желаешь больше разузнать? Ты ко мне относишься все так же? Ты чувствуешь, что после происшествия на этом пляже значительно переменилась?

— Да, я это чувствую, поэтому-то и хочу всё выяснить. К тебе я отношусь нормально, не переживай!

Амалии считала, что она сказала это искренне. Вадим помог спуститься со скалы и, проводив ее меж валунов к проходу у расселины, вернулся. Через секунду стало слышно, как он с трагикомическим раскатом эха объявил, что они увидели тут старого знакомого.

Выбравшись на дикий пляж, вдоль галечного берега она подошла к скале с таким расчетом, чтобы паренек сумел ее увидеть, окликнула его и помахала, чтобы он спустился. Узнав ее, он тоже помахал рукой, но покидать свой пост не пожелал, – чего-то прокричал с террасы и показал в обход обветренной громады. Оказывается, дальний край той был как поеденная черствая горбушка – с нишами, ступенчатыми лазами и дырами. Один проход наверх, который обновили скалолазы, был более доступным, с алыми и белыми отметками на стенах. Держась за вбитые вдоль трещин скобы, Амалия без памяти зигзагом поднялась на верхний уровень. Отсюда в два колена шла продольная неровная терраса. Рискуя запросто сорваться, она отважно пробралась по краю пропасти и, обогнув потрескавшийся, круто возвышающийся бок, увидела сидящего на камне паренька. Когда она была уж в метре от него, он обернулся и показал ей на соседний выступ.

— А ты не поменяешься со мной местами? — спросила она неуверенно. — Меня хватиться могут. А так мою рубашку снизу будет видно.

Он молча уступил ей свое место. Вблизи он выглядел постарше, чем ей показалось раньше, – лет около шестнадцати, темноволосый, с поперечной складкой между глаз у носа и довольно тощий.

— Меня зовут Амалия. А как тебя?

На жестком камне было неудобно. Амалия хотела развернуться так, чтоб видеть карие глаза подростка, который всё смотрел куда-то вдаль, словно бы ее тут не было. Профиль его юного лица с пушком у оттопыренной губы был отрешенным, но не безразличным. Он продолжал о чем-то размышлять и то, чего он видел, его невероятно занимало. Так бывает у детей, когда они поглощены какой-нибудь игрушкой, так и эдак крутят ее, думая, как она устроена. По ощущению это могло длиться бесконечно. Гадая, что он скажет, Амалия и так и сяк ворочалась на камне и начала жалеть, что поднялась сюда. Сцена получалась не такой, как ей хотелось, скованно-ненатуральной. Когда ее терпение уже иссякло, он удостоил ее взглядом.

— Я знаю ваше имя, вы здесь не раз бывали. Меня звать Лёша.

— Лёша – это Алексей? — спросила она, безотчетно как заигрывая. — Тебе не кажется, что Алексей звучит солиднее и более красиво?

Он пожал плечами.

— Да, Алексей красивее, а Лёша – проще.

Амалия не знала, как надо разговаривать с подростками мужского пола, чтобы они, неровен час, на что-то не обиделись, поэтому решила, что лучше сразу перейти к интересующему делу.

— Ладно, Лёша. Я смотрю, ты очень наблюдательный и скромный. Но почему-то здесь всегда один. Ты не догадываешься, зачем я поднялась?

Он снова стал смотреть перед собой.

— Знаю. Вы еще вчера хотели, да что-то постеснялись.

В груди Амалии все сжалось от предчувствия, на миг она отчетливо припомнила, как выбиралась из воды на берег, и лившийся откуда-то, все заполнявший собой свет вокруг.

— Ты это знаешь? Ну да, ты мог увидеть, как я отчаянно барахталась в воде у Камня. — Она кивнула вниз, на зеленовато-голубое полукружье бухты с тремя неравно отстоящими утесами. — Мы так называем первую скалу у пляжа. Но я не помню, что случилось после, что помогло мне выплыть, выбраться на сушу.

— Вы сами это сделали. Я лишь помог умерить ваши страхи.

— Как это помог умерить? Ты, сидя здесь, можешь направлять людей, которые внизу и тонут? Ты, что, волшебник?

Амалия почувствовала глупую растерянность, как это бывает при общении с подросшими детьми, когда не знаешь, то ли надо их одернуть за нелепую фантазию, то ли потакать и что-то выведать. В том, как паренек сказал о ее страхах, не было ни тени шутки. Должно быть, это было частью той игры, в которую он верил.

— Ну, если ты такой волшебник, так уж всяко знаешь, чего я думаю об этом?

Он ощутил ее смятение и смилостивился.

— Нет, я не волшебник и не читаю чужих мыслей, так что не волнуйтесь. А помогать другим, когда им плохо, каждый может. Ну, если постараться. Да этого не все хотят и думают, что не умеют. По-моему, вас что-то напугало там, на дне. Но это тоже были ваши страхи. Чужие страхи я улавливаю.

Амалия не знала, что сказать. Она боялась, что он почувствуют иронию в ее словах, с обидой отвернется и разговор закончится. Со стороны расселины у пляжа она увидела знакомую фигуру в шортах с морщинисто спадающей на них футболкой, – махнула, чтоб Вадим не беспокоился, и перевела взгляд на сосредоточенно суровый профиль паренька.

— Прости, наверно я тебе мешаю. Ты так напряженно всматриваешься вдаль... Ты, что, чего-то видишь? Кому-то где-то плохо и ты это чувствуешь?

Он обернулся к ней с заминкой, она уже подумала, что он не услыхал вопроса.

— Да. Но это далеко отсюда. Теперь уже им лучше стало, пронесло... На море постоянно что-то происходит. Люди в страхе забывают свою силу, есть и такие, что сами умереть хотят, у них страх, ну, как в пестрый цвет окрашен и летучий. Этих я не останавливаю. А это ваш приятель там?

Он глянул на неровный край обрыва. Амалия подумала, что с его места вряд ли видно даже голову Вадима.

— Да, это мой приятель. Он переживает, боится, что я могу сорваться с этой кручи и разбиться.

Мальчик поискал вокруг глазами, поднял мелкий камушек у своих ног и на ладони стал его подбрасывать.

— Сдается, он не только из-за этого переживает. Вы вчера одна сюда пришли. Следовательно, поругались. Но вы не упадете и больше никогда не будете тонуть.

— Да? А почему ты так уверен в этом?

— От вас исходит свет, хотя вам очень тяжело, тоскливо.

— Свет? Ты видишь свет во мне? — Амалия решила испытать его зазнайство. — А как ты это чувствуешь, или представляешь, если не секрет? Ну, радость в сердце не удержишь, она написана в глазах. Но страх и боль мы пробуем загнать в себя, пытаемся не показать, что так несчастны. А ты к тому же, как я поняла, умеешь чувствовать других людей, даже и, не видя их, на расстоянии?

Покручивая головой, он бессловесно шевелил губами. Кажется, он сам не находил ответа.

— Не знаю. Просто чувствую и всё. Это ощущение само приходит, я не ищу его, сосредотачиваюсь, и оно приходит. Птицы же чего-то чувствуют, знают, когда время улетать на юг и могут хорошо ориентироваться.

— Но ты еще способен направлять других, передавать свою энергию?

— Свою энергию?

— Ну да. Так говорят.

Лёша почесал за ухом.

— Так говорят? Да уж, я вами не соскучишься! Это не моя энергия, а ваша, ну, или кого-то там еще. Не знаю, как вам это объяснить. А что такое камертон, вы знаете?

— Ну, это эталон такой, его используют для окончательной настройки музыкальных инструментов. Значит, для того чтобы настроиться на состояние других людей, тебе еще необходимо кое-что?

Но Лёша так увлекся построением своих метафор, что не слушал.

— Или же вот люди ходят на ногах, не падая. Они ведь каждый раз, когда идут, не думают, как у них при этом вестибулярный аппарат работает?

Амалия из шалости решила поддержать его и тоже встроилась в игру.

— Да, и что случиться, если они станут думать?

— Как это чего? Тогда они споткнуться могут, грохнутся и ноги поломают. Я это как пример привел того, чего и сам себе зараз не объяснишь, – ну, как в голове чего-то происходит. Тут уж – или объясняешь или что-то делаешь. Я думаю, что делать лучше.

Амалия с тоской поглядывала вниз, ей не хотелось уходить. Мальчуган был интересным и смышленым и то, чего он говорил, чего в другой бы раз могло восприниматься как фантазия или заумь, тепло ложилось на душу, сообразовывалось с ее состоянием. В своей естественной наивности он был и прост и неимоверно сложен. Слушая, что говорит ей этот маленький волшебник, она могла бы просидеть здесь до утра, если бы была одна, если б не было Вадима и компании... Но было уже поздно. Нежаркое, шедшее к закату солнце, глядевшее меж розоватых облачных полос, залило все море ситцевым багрянцем, глаза слепило, волн видно не было и с выступа террасы над обрывом обдувало легким ветерком.

— Спасибо, что уделил мне время. Но у меня еще один вопрос, ответишь? Мы не в гостинице живем, там, на горе, снимает комнату. И от хозяев я услышала одну историю. Она о мальчике, который неудачным образом сорвался со скалы, но уцелел. А после у него открылись редкие способности, он излечил свою соседку. Так это, случаем, не ты?

Вопрос мальчишке явно не понравился. Отбросив камушек, он из-под ладони глянул в море, после – в сторону расселины, где был Вадим, и с неохотой все же наградил своим вниманием.

— Ну, если вам так интересно... Было дело. Но вы не слушайте всего, что говорят.

По его виду было бесполезно ожидать, что он еще чего-то скажет.

— Ладно, обещаю. А ты не возражаешь, если как-нибудь я еще раз сюда приду?

Он, видимо, решил, что при таком вопросе стоит быть особенно корректным.

— Да, приходите, если пожелаете. Вы не такая, как другие. С вами неопасно. Держитесь на террасе ближе к боку, как пойдете, и не наступайте на обломки.

Амалия не отмечала хода времени, пока спускалась тем же ходом к основанию скалы и после шла по гальке к ожидавшему ее Вадиму. Он был не так встревожен, как заинтригован этой встречей, и по ее лицу пытался угадать, что было наверху.

— Все начали переживать. Ты хоть узнала что-нибудь?

— Узнала. Он ничего не знает. Так, поболтала, коль уж поднялась. Прости, что ждать тебя заставила.

Он бросил взгляд за ее спину, на скалу. Ни слову не поверил. Ну и пусть!

Пробравшись сквозь расселину, они присоединились к остальным. В ее отсутствие Вадим сумел всё так обставить, что эта своенравная отлучка не вызвала недоумения, никто не задавал вопросов. За общим разговором с прибаутками Дениса, которыми он сыпал как горохом, Вика все-таки не утерпела, с замаскированной иронией поинтересовалась переговорами Амалии о залежах морских богатств, но, к счастью, тотчас же о них забыла. После разговора с Лёшей, Амалия сама была в невнятном состоянии, думала, что слишком мало провела там времени, чтоб ее чувства улеглись, и ей хотелось, чтобы поскорее наступило утро. Она жалела, что не сумела запросто, доходчиво обставить разговор, и думала, что этот мальчик рассказал ей далеко не всё. Если бы ее не ожидал Вадим, и не было вчерашнего скандала в связи с ее исчезновением, она бы постаралась выяснить чего не понимала, не стала бы откладывать до следующего раза. Она негодовала на себя и на бесшабашную, не понимавшую ее, распетушившуюся от вина компанию. И от расстройства чувств, чтобы приблизить следующий день, желала одного, побыть одной, скорей уйти отсюда.

Но прежде все хотели нагишом поплавать. Когда закуска была съедена, сумерки сгустились неминуемо и быстро. На плашке, стиснутой по сторонам темными боками скал, стало неуютно. Все поднялись, сложили, что осталось недоеденным в один пакет, и перешли через расселину на дикий пляж. Мила с Викой первыми наперегонки разделись и как морские нимфы под одобряющие возгласы парней в обнимку начали расхаживать вдоль берега, тискаться и целоваться. Амалия пыталась хоть чего-то разглядеть вверху, но террасе было ничего не видно. Конечно, этот мальчуган уже ушел, подумала она, сняла одежду и постаралась побыстрей спуститься в воду. Та чуть фосфорировала, ласковой прохладой обдавала бедра и переливалась как стекло. Амалия его разбила и поплыла вперед по млечно-фиолетовой дорожке. Солоноватая, мягко обволакивающая тело влага размеренно, как поглощающая память река времени журчала за ушами. Вадим плыл на спине, вместе с Аликом и Викой, грудь которой матовым снопом мерцала над поверхностью, и, слава Богу, ни о чем не спрашивал.

Глава 7

В восьмом часу утра на следующий день, когда Амалия еще спала, Вадим, вновь уступив своей потребности, стоял в той удаленной части приусадебного сада, у выложенной туфом противооползневой стенки, где групповые насаждения заканчивались, и был участок с высаженным земляничным деревом. Если знать чего руководит им в этом деле, то можно было бы и улыбнуться или отнестись к подобной мужской слабости со снисхождением. Среди других посадок дерево являлось уникальным, но привлекало чем-то и еще, тянуло к себе как магнитом. В первый по приезду день, рассеянно бродя по саду, он оказался здесь и поразился. Приведшая его сюда заросшая тропа вилась едва заметно под травой меж персиковых крон; это означало, что по ней не раз ходили прежде, а потом забросили. Со времени возникновения жилой пристройки под наем людей в саду, понятно, что перебывало уж немало, и он был далеко не первым, кто волей случая забрел сюда. Он мог взглянуть на это место и уйти, забыть о нем; но раз от разу и без видимых причин оно манило к себе как менгир, как древний кромлех. Известно, – что не обладает даром слова, не молчит: из близких нам предметов на нас подчас глядит оскал самоиронии. Подобное имеет тяготение к подобному. Не выходило ли из этого, что он как личность тоже уникален? Пробуя найти какой-нибудь секрет в свисавших гроздьями плодах и в звездообразной пильчатой листве, он обошел растение. Вверху, где ветви расходились, ягод было мало, но ниже – в гуще листьев и у самого лица, всё дерево было усыпано плодами. Солнце тут светило с супротивной стороны, дерево отбрасывало тень на землю, но кучность спелых ягод и в тени была такой же. Сделав круг, он не нашел других секретов и снова оказался там, где был до этого. Пускай Амалию он кое в чем не понимал как должно; хотелось бы понять себя. Он никогда не думал, что растения имеют власть над разумом – над чувствами или над разумом, в данном случае одно с другим взаимодействовало, сообразовывалось. Дерево как дерево. И никакого колдовства и суеверия: хозяйка говорила, что из земляничных ягод она делает варенье. Зацепочка, как выражался Грек, была всего одна: пронырливый жучок, которого лазил тут вчера, выискивая что-то в глубине листвы, давал уму различные ассоциации. Глядя на того, он припоминал, как сам карабкался по жизни, порой срываясь, путаясь, не находя чего искал, но в результате все же достигал желанной цели. Других сопоставлений не было. И все же это дерево по-своему воздействовало на него, рассеивало второстепенные эмоции, умственно сосредотачивало. Дома он практиковался в медитации, мысленно пытаясь сделать так, чтоб кончик представляемой иглы под его взглядом расцветал. Затем он пропускал эту расцветшую иглу в себя, соединялся с ней и концентрировался на том или другом желании, и те нет-нет да исполнялись. Так что отчасти дело было еще в этой практике, к которой он приноровился. Короче говоря, он чувствовал себя здесь хорошо – и ладно.

Он видел, что столкновение взаимных интересов в их компании достигло апогея и если эти настроения ни скорректировать, начнется общая неразбериха как в переполненном трамвае, в котором кто-то закричал «горим!». К счастью, был ряд факторов, которые препятствовали этому: достаточная сексуальная стабильность и разобщенность проживания. Живи они все вместе где-нибудь в лесу и в общем шалаше, тлеющий эмоциональный взрыв уже произошел бы. И еще вопрос, кто бы в результате, учитывая женские пристрастия, сделался в их группе лидером. Возможно, Саня или Грек. Психологическим противовесом им была практическая спаянность и приземленность Милы и Дениса. При этом фишку там держала Мила, которая жила за счет Дениса, но так очаровала своего любовника, что это позволяло им верховодить и помыкать. Нравственно всё было заурядно. Поэтому, он рассуждал, его интрижка с Викой и мимолетная связь Милы с Саней должны рассредоточить, перенаправить интересы в группе, чего отдачей укрепит его авторитет. Но на пути к тому была одна помеха. За тем, как заново распределятся роли, было хорошо понаблюдать со стороны, если б это не затрагивало его личных интересов, где во главе угла были отношения с Амалией. Хотя они уже немало находились в близких отношениях, но тут все тоже подчинялось своей логике. Когда приехали сюда, девушка сказала, что не желает дополнительно обременять его, и настояла, чтобы все расходы были поровну. Черпая определенный взгляд на вещи от эстетичности своей профессии, она хотела книжно понимаемой свободы, независимости. Но эта независимость теперь зашкаливала. За два последних дня, не без ее участия, картина стала еще более цветистой; было впечатление, что ее рассказ вчера перемешал все карты. Своей манерой поведения она внесла в их отношения сюжет, который равно был чреват опасностью и новым поворотом, таким моментом, при котором за счет перемещения симпатий на нее, выказывай она к нему побольше уважения и страсти, он также мог бы оказаться в выигрыше. Выигрыш был очень тонкий, с терпкими тонами и с возможными шипами, но тактически оригинальный, что вызывало отвлеченный интерес. Это был простой арифметический расчет, не более. В то же время, видя, что в душе Амалии чего-то происходит, он понимал, что если ее сдерживать, то это плохо скажется в перспективе. Следовательно, надо быть отзывчивее и деликатнее. Тогда ее свобода, которую она сама не больно хорошо осознает, будет управляемой. Как и любая девушка, она была подвержена влиянию различных обстоятельств; и если эти обстоятельства как наступающий чертополох пресечь нельзя, то следует любыми средствами огородить ее.

Он рассуждал привычным образом, чего у восприимчивых людей, узнай они об этом, могло бы вызвать осуждение. Смягчающей прослойкой в этих мыслях было то, что типовой ход его рассуждений немало не влиял на отношение к Амалии. Он делал так по внутреннему складу, присущего его уму, в принципе он делал то же, что и все другие. Разница была в методологическом подходе. В своем домашнем окружении он стремился повлиять на умонастроение людей не напрямую, а, создавая предпосылки к изменению их отношения через создание и комбинацию рабочих ситуаций. И дома это с блеском удавалось. Амалия с ее эмоционально-деятельным устремлением и романтичностью не поняла бы сложную взаимосвязь всех этих построений, которых он в минуту расслабления и сам чурался. Но такова была житейская необходимость, не он тут изобрел велосипед. Действительно, за исключением самих ханжей никто не стал бы спорить с тем, что подоплека жизни состоит из лицемерия, сливок для немногих и природного гранита; ничто в истории не ново: чужие бастионы падают под ярым натиском и с кровью или их берут искусством. Понятно, что вопрос касался жизни в целом, был по своей основе умозрительным и сильно выходил за романтическую сферу его близких отношений с девушкой. Но, рассуждая так, он вовсе не был пессимистом или откровенным циником. Кому-нибудь, кто слышал бы его, могло бы, правда, показаться, что он манипулировал и чувствами. Но нет, он в самом деле очень дорожил Амалией. Она была близка ему исканиями сердца, манила своей утонченностью, необычайным чувственным экстазом по ночам и, главное, тем недоступным скрытым родничком, как бриллиантовой загадкой в сердце. Глупо было сравнивать одно с другим, но она притягивала его с той же силой, как и это дерево, убранное спелыми душистыми плодами, перед которым он стоял сейчас. Да, дерево на бессознательном причинном уровне воздействовало на него, он это констатировал без мистики, как факт, с которым невозможно не считаться. Причем, в зависимости от того, какие мысли были в голове, оно по-разному влияло на него – то ободряло, то тревожило. Вот и теперь, когда он думал об Амалии и отношениях в компании, дерево его слегка смущало. Но если его что-то размягчало, то он старался быть взыскательнее к своим чувствам. На пересмотр иных критериев в себе, если не случается какой беды, у большинства людей уходят годы; но кто ответит, что такое вечность? и что, размякший и больной, ты станешь делать с этой вечностью на склоне лет?.. Да, беря чего-то у природы, мы редко задаем себе вопросы, думаем, что так само уж получилось, а всё, что было в мыслях прежде, или перекраиваем или забываем.

В конце концов, приняв решение, которое ему казалось верным, он до поры простился с этим местом, сорвал на ветвях по пути пару сочных персиков и, сделав круговые петли по траве между плодовых крон, зашел в жилище.

По шею затянувшись легким стеганым хлопчатым одеялом, Амалия еще была в объятьях сладких сонных грез. Локоны каштановых волос россыпью лежали на каемке простыни, которую она во сне удерживала пальцами. После их обворожительной полуночной любви засыпала она на спине, вытянувши подбородок к потолку, как если бы чего-то там разглядывала, и, уже заснув, переворачивалась на бок. Во сне она была как ангел, и ему нравилось смотреть, как она спит и дышит...

Немного постояв у изголовья, Вадим поставил перед девушкой тарелку с сорванными персиками, поправил угол съехавшего с ног одеяла и вышел за порог пристройки. По узенькой дорожке с цветниками у хозяйских окон он вышел за калитку и краем тротуара зашагал по улице. Жители окрестных фруктово-овощных угодий, пользуясь своим или попутным транспортом, спешили вниз, на место арендованных палаток перед пляжем и на рынок. Утреннее солнце предвещало жаркий день. Встав из-за скалистого хребта, оно рельефно освещало похожую на пьющего оленя гору в отдалении, верхушки кипарисов, – словно бы по ним прошлись намасленной расческой, и сонно удлиняло тени на дороге. Соседние дома здесь отличались только колером фасадов и фасоном окон. Такое же неполное однообразие, насколько он заметил, было и в повадках жителей. Те, что были позажиточнее, не выставляли свой достаток напоказ и не стремились заработать еще больше, чтобы утереть соседям нос. Сказывались, видно, близость моря, изобилие продуктов и круглогодичный мягкий климат. Если в каждом населенном пункте есть своя тональность, присущий историческому месту бытовой уклад, то главная тональность Фегро, как ему казалось, определялась климатом и морем. Спустившись ниже, он специально обратил внимание. Следов копыт от катафалка на асфальте уже не было, за прошлый день они затерлись пешеходами. Значит, у Амалии не будет повода пытать его на этот счет и связывать покойника с приметами. Да, за порядком тут следили, на каждом повороте были урны; но улицы не поливали, живя у моря, как воды жалели.

Мила и Денис тоже проживали в выделенной для постояльцев летней комнате с видом на фруктовый сад, но пробираться туда, – благо двери никогда не запирались, – надо было через общий коридор, который был заставлен деревянной тарой. Негромко постучав в обитую фанерой дверь и получив ответ, Вадим вошел. Жилищные условия тут по своим размерам мало отличались от других. Поднявшуюся Милу он застал в ту самую минуту, когда она кокетливо запахивая на себе халат.

— Не отворачивайся, ты уже не первый! — пробормотал Денис с постели. — До этого хозяин заходил. Неуправляемая импульсивность. Сначала говорит – войдите, а после начинает одеваться. Я не ревнивый, на пляже-то один черт так купаемся. Вчера они там эротическое представление устроили. Отпад! Ну, чисто лесбиянки.

Все еще стараясь потуже запахнуть халат, девушка стрельнула сонными глазами за спину на своего любовника.

— Не слушай, что он говорит, мы не лесбиянки, мы так баловались. Потом, вас это возбуждает. Драйв!

— А в чем он проявляется, не скажешь, этот драйв? — нахраписто просил Денис.

Мила передернула плечами, давая знать, что при Вадиме это обсуждать не стоит.

— А сколько бы ты баллов дал – ну, мне и Вике? Если не считать Амалию, конечно.

Вадим подумал, что она интересуется оценкой своей внешности не просто так.

— Тебе бы – десять баллов точно. Не буду всё расписывать в деталях, а то Денис обидится.

Мила расплылась от счастья и указала на свободный стул.

— Вика тебе глазки строит, значит, Грек ее уже не так устраивает. Да тоже еще как сказать. Знаешь, как это? Свой все равно под боком, никуда не денется. Эмили-то сцену ревности еще не закатывала?

— Да, она чего-то говорила в этом роде. Но это флирт, невинная игра воображения и всё. Всем хочется разнообразия от щекотливой неизвестности. Вам ведь это нравится?

— Ну да, нам это нравится. Это тонизирует.

— И часто ты так делаешь? — с зевком спросил Денис.

— Ты хоть бы раз чего-нибудь заметил? Или сам-то никогда на посторонних баб не зыркаешь?

— Я ничего не представляю, если и смотрю, это машинально.

— Машинально – не всегда случайно. Может, все-таки чего-то представляешь?

Денис поднялся на постели в пояс, чтобы шлепнуть ее ниже талии, и, не дотянувшись, фыркнул.

— Чего ты завелась? Вадим пришел по делу. Это ничего, что я лежу?

— Да ничего, лежи, — сказал Вадим. — Я понимаю, что не вовремя зашел. Но я надолго вас не отвлеку.

Халат у Милы был капризным. Поднявшись, она с удовлетворенным выражением поймала его взгляд и подошла к плите у холодильника. Нечета апартаментам Сани, все комнатенки под аренду в их районе были одинаковыми: избыточно не утруждая себя хлопотами, хозяева копировали обстановку друг у друга. Наличниками они старались выделиться, но по части разной утвари для квартирантов были расположены к заимствованиям. В возникшей паузе Вадим пытался угадать, что вызвало у девушки вопрос о своей внешности. На его взгляд изяществом фигуры она все же уступала Вике. У нее были крупнее бедра и то, что вызывало у Дениса честолюбивый пламенный восторг, – тяжелые как наливные дыни груди. Но кроме этого в их отношениях была еще одна интимная приправа, которая безумно нравилось его сияющей залысине и от которой его отвлекли. Он был раздосадован и от нерастраченной энергии ужом возился на постели. Но погодя Мила, видно, подала ему сигнал из-за спины, и он утих.

— С Эмили-то все в порядке? У меня есть натуральный мокко, угостить тебя?

— Спасибо, я перекусил. Хотя от чашечки не откажусь. Амалия предпочитает чай, купила несколько сортов зеленого, хочет и меня к этому напитку приучить.

— У твоей Эмили отменный вкус, мы все это уже заметили, — возясь перед плитой, сказала Мила. — Подумай, купила где-то шведский лак, ну, тот, что подарила Вике. Я здесь такого и не видела.

— Во! То про свою фигуру, то про этот лак! А может лучше по пивку? — спросил Денис и с предвкушением потер ладонями.

Мила погрозила ему кулаком, и он осекся. Окно здесь тоже выходило во фруктовый сад, но было заперто, на узком подоконнике был сор; похоже, его никогда не открывали. Возможно, и по саду они не гуляли, замещая это эротическими ласками в постели. Вадим автоматически отметил эту бытовую мелочь. Пока он думал, как наилучшим образом вести себя, по комнате, смешиваясь с запахом духов, разнесся терпкий аромат. Денис, чего и следовало ожидать, от кофе отказался. Удерживая блюдце с чашкой навесу, Мила подошла к тахте и села с краю.

— А что с игрой, что Эмили придумала? Мы вчера весь вечер голову ломали, не знаем, что и рассказать.

— Я думаю, что возобновления игры не будет, Амалия не станет возвращаться к этой теме. Вчера ей захотелось поделиться с нами своим состоянием, вот она это и затеяла. Ну, она чувствительна. Думает, вы затаили на нее обиду, и решила откупиться. По-моему, всем будет лучше, если мы не станем заниматься самобичеванием, это не к чему. К тому же это может тыльной стороной задеть ее, она почувствует свою вину за то, что предложила. Ведь кто-то со своим рассказом может оказаться в незавидном положении и это даст ей лишний повод укорять себя.

Мила провела пухленькой ладошкой по халату.

— Ой, ты так заботишься о ней, прямо аж берут завидки! Но ты не думай, я это от души сказала, я хорошо к ней отношусь. Ну, пусть она считает, что другая, не такая, как мы с Викой. Но она не задается, позавчера чего-то брякнула, но это так. А то, чего она вчера сказала, достало прям до сердца.

Денис гыгыкнул за ее спиной.

— В постели ты этот орган по-другому называешь.

— Ладно, не ехидничай! Чем ощущаю, тем и называю. Я понимаю, что ты предлагаешь, — ответила она Вадиму. — Как знать еще, чего другие выложат? А если что-нибудь смертельное? С Викой мы договоримся. Грек энто больно уж сердечный. Не знаю, чем они ночами занимаются. Он и вчера все порывался что-то рассказать.

— С Греком я перетолкую, чтоб не вякал. Не боись!

Вадим взглянул на скрытое за апатичным выражением мясистое лицо Дениса, представив, как тот будет толковать.

— Я думаю, что с Саней могут появиться сложности. Когда его врачебную гордыню распирает, он становится неуправляем.

— Да, с Саней будет посложнее, — произнес Денис. — В компании он может вздор молоть, но про себя отслеживает ситуацию.

— В том-то все и дело. Я раньше заходил к нему. Он в своих хоромах как отшельник, хочет показать себя, да не перед кем. После своей медицинской практики он здесь столкнулся с дефицитом самовыражения и по утрам, чтобы отвлечься, спортивную разминку делает. Вроде как свои вериги. Главное, чего я опасаюсь, он может раскрутить предложенную тему в каком-нибудь патологическом ключе из своей практики. А это может навредить Амалии. Но думаю, что он утихомирится, если вы на пару с Викой мимоходом его навестите, спросите чего-нибудь об этом вирусе. Он не специалист по ним, но медик. Ему это понравится.

— Понравится?

— Уверен. Это перед нами он ломает гордеца, а наедине с двумя красавицами весь его апломб исчезнет. Он энергичен, да засыхает тут без женского внимания. Надо дать ему возможность выговорился. Вот и всё.

— Да? — опять сказала Мила.

В таких вопросах она слету схватывала мысль. Скорее всего, Сане она нанесет визит одна и после в сильно сокращенном варианте перескажет это Вике. Если в сделанных расчетах не было ошибки, то получалось, что с Денисом чувственность ее была частично не востребованной. Но это не было банальной женской слабостью, это было чем-то посущественнее. Показывая меж пол халата абрисы своей фигуры, она привстала, чтобы поставить блюдце с чашкой на стол, глазами сделала презент Вадиму и переменила позу, чтоб Денису было видно ее в полупрофиль.

— Ну. Я вроде поняла тебя. На плашку мы сегодня больше не пойдем, ведь так? По-моему, вам нынче лучше с Эмили вдвоем остаться. Ну, въезжаешь? Ой, как представлю Саню в кресле в роли психоаналитика, так прямо дрожь берет! Но ничего, мы его так сладко уломаем, что и не заметит. Я слышала, все психотерапевты...

— Смотрите уж, полегче там! — с крепнущим достоинством сказал Денис. — Я потом проверю.

Мила рассудила, что на эту реплику не стоит отвечать, и, так и не озвучив чье-то заключение о психотерапевтах, погладила бедро ладонью. Вадим отметил этот бессловесный жест, представив ее вместе с Саней.

— Так, значит, в «Гроте», полдесятого. Но если нас не будет, вы не беспокойтесь. Возможно, мы устроим нынче передышку. Спасибо за отзывчивость и за хороший кофе.

Он помахал рукой нетерпеливой парочке и вышел.

С его уходом Денис, поигрывая бицепсами, потянулся на тахте.

— Ей-богу не пойму, о чем мы столько времени проговорили? Толком ничего не разъяснил, то так, то эдак...

Мила подошла, скинула халат, взглянула на себя и села рядом.

— Да будто бы об Эмили...

— Об Эмили?

— Да. Хотя не только.

Выйдя через коридор на улицу, Вадим стал подниматься вдоль идущей по дуге дороге к дому. Солнце било в этот раз в глаза и все вокруг было нечетким, ослепительным. Он был доволен своим утренним визитом, его первоначальная догадка подтвердилась. Миле просто некуда было деваться, и она беспрекословно выполняла все, что требовал Денис. Смотреть на эти отношения женскими глазами было выше его сил. Но изо всего, что приходило в голову, одним слагаемым Милу это положение со скрежетом устраивало; устраивало, потому что надо было жить на что-то. Но неудовлетворенность оставалась. Думая об этой паре, он пробовал представить, как они жили еще раньше, до приезда в Фегро. Едва ли они чем-то отличались от других таких же пар. Видимо, встречались реже, и там была другая обстановка. Главное, его расчет на эту пару оправдался. Разговор был скользким, плутоватым, но дело было уже сделано; задача требовала некоторых жертв.

Когда он оказался в их окруженной лиственными дебрями пристройке, Амалия уже проснулась, поднялась и щеголяла в сборном неглиже. В трусиках и в его тенниске, бывшей на ладонь пониже ягодиц, она стояла у плиты и колдовала возле керамических пиал с тремя сортами чая. Каждую аптекарскую меру она поочередно вынимала ложкой из пакетиков, – на глаз то убавляла, то с полнаперстка прибавляла, – и засыпала в непонятную посудину, имевшую рудиментарный носик, которая служила вместо заварного чайника.

— Вот. Решила всё смешать по собственному вкусу. Дома я так делала. Глядишь, тебе понравится. Две части лучшего зеленого цейлонского и по одной китайского, при купаже они друг друга дополняют. А где ты был? Я выходила в сад, думала, ты там гуляешь.

Вадим поцеловал ее в висок, сел на тахту перед окном и стал смотреть, как она готовит.

— Я был у Милы и Дениса. Сказал, что мы сегодня, не придем, побудем вместе. Необязательно же каждый раз встречаться в «Гроте» и всем табуном потом бродить по городу? Короче, взял отгул на целый день. Ну, если ты не против.

Амалия не прервала свое занятие, ответила из-за плеча.

— Это все из-за вчерашнего? Да, как это ни парадоксально, но мы мало видимся, ну, то есть видимся, но разговаривать нам некогда. Увы и ах, для этого всенепременно надо, чтоб чего-нибудь случилось. Так ты из-за меня решил переступить через свои же правила, пустить события на самотек? Не опасаешься, что все разладится?

— Не опасаюсь. Олин день не играет роли: закон психической инерции.

— Понятно. Ты говоришь как капитан, который может положиться на свою команду. И у тебя кругом всё схвачено. А что мы будем делать?

Вадим пытался отыскать подтекст в ее словах.

— Ну, есть одна идея. Давай днем сходим в ресторан? Где-нибудь на набережной. Так чтоб с видом на море.

Амалия закончила приготовления, поставила на стол пиалы с чаем, – порывшись в холодильнике, достала пластиковую банку с мясом крабов вперемешку с мидиями и присела.

— Если в «Грот» мы не пойдем, то до обеда надо подкрепиться. Так ты сегодня приглашаешь меня в ресторан? Да, мы ни в одном тут еще не были, все по кафе и забегаловкам. Звучит шикарно и немножко интригующе. Может быть, мне стоит соответствующим образом одеться?

Вадим смотрел, как она вылавливает в банке мидий. Мясо крабов она не любила, оставляла для него.

— Не знал, что ты взяла с собой салонные наряды. Не усложняй, здесь все немудрено одеваются, и постовые ходят в шортах. Чай, кстати, изумительно душистый!

Реплику о своем гардеробе Амалия надумала отметить долгим вздохом.

— Ну вот. Стоит только помечтать – и на тебе... Да, чай хороший. Скажи, а вот когда мы встретились, ну, уж после школы, ты меня увидел и решал, что в свое время проглядел чего-то?

Ее лицо с еще не подведенными бровями и ресницами выглядело проще, натуральнее. Она была в приподнятом настрое. Но он не мог понять, зачем она спросила о давно минувшем эпизоде.

— Я так не думал. Ты мне и раньше нравилась, но вышло так, что мы в то время не встречались.

— Так это, что, по-твоему, была случайность? Разве ты в них веришь?

— Верю или нет, какая разница. Люди чаще всего и встречаются случайно, хотя из этого еще не следует случайность отношений. А почему ты вспомнила о нашей встрече?

— Так. Это прямо не относится к тебе. Такое впечатление, что люди – не хозяева самим себе, все у нас построено на совпадениях, случайностях. Смотри, мы с тобой случайно встретились, потом так вышло, что у нас совпало время отпусков. Здесь случайно познакомились с девушками и ребятами. Вначале-то ведь мы хотели ближе к морю поселиться? Позавчера я чудом лишь спаслась. Потом...

— Потом ты разговаривала с этим парнем на скале. И тоже по случайности не сорвалась и не разбилась! — Он поднял чашку с чаем, поднес ко рту и опустил. — Есть одиночные случайности. Но когда они накапливаются, в этом уже нет случайности.

— Да, когда они накапливаются...

Амалия поглядывала то на него, то в приоткрытое окно и мелкими глотками отпивала из пиалы чай.

— Зря ты сахар положил, с ним весь аромат теряется.

Вадиму показалось, что она близка к тому, чтобы рассказать о своих чувствах, о том, чего ее так беспокоит в эти дни. Ему хотелось осторожно подвести ее к такому деликатному вопросу в ресторане, в котором накануне вечером он забронировал местечко. Он думал, что отвлекающая обстановка там окажет расслабляющее действие, не даст ей полностью замкнуться. Но то, что девушка сама коснулась этой несчастливой темы, так или иначе связанной с их отношениями, вызывало колебания. Он и хотел задать прямой вопрос и опасался, что может еще больше разбередить ее душу и после разговаривать она уж не захочет.

— Вчера ты проговорила с этим парнем целый час. Я понимаю твое состояние, тебе хотелось разобраться, выяснить, чего с тобой случилась, была случайность в этом или нет. О чем же вы проговорили столько времени, если он сказал, что ничего не видел?

— Он не сказал, что ничего не видел. Он сказал, что в точности не знает, как это случилось. Стал мне что-то объяснять и сам запутался. Он почти еще ребенок, который получает счастье от своей игры и одиночества. Да, от вынужденного одиночества. Он очень скромный и хороший.

Когда она заговорила о своем знакомом, голос ее увлажнился. Вадим подумал, что до этого, припоминая о своих случайных встречах, она так не вела себя. Так что же, весь секрет был в этом пареньке и только? Чтобы хоть чего-то выяснить, ему хотелось во весь опор перемахнуть через психологический барьер, что было бы чревато осложнениями. И он сдержался.

— Значит, ты пришла туда с одним настроем, а после тебя охватила нежность материнских чувств?

— Нет, он не настолько меня младше. Скорее уж – сестринских чувств. Знаешь, он так забавно излагает свои мысли, но попадает в точку, ну, как это бывает у детей.

Было видно, что встреча с местным парнем взбудоражила ее. Прежде чем отпить, она секунды три смотрела на пиалу с чаем, как позабыв о месте, где находится. Глядя на нее, Вадим не знал, как потупить: то ли увести ее от этой темы, то ли пусть уж выскажется.

— Положим, так еще у мудрецов бывает. Но мы имеем склонность скрашивать, преуменьшать значение того, чего не понимаем.

— Чего не понимаем? Да, ты угадал. Ты тоже иногда прям в точку попадаешь. Я б не отказалась к мудрецу сходить, спросить совета. Где бы еще взять его? Тебя послушать, так все проще некуда! Но этот мальчик ничего такого не сказал, чего могло бы вызвать недопонимание. Ну, это у него игра такая, в которой все основано на вере. Если веришь, то она становится реальностью.

— До этого ты уже упоминала об игре. Что же это за игра такая?

Припоминая что-то, девушка водила пальцем по столу.

— Я не имела в виду что-либо конкретное. Игра – как мысленное действие, внутри которого ты существуешь, делаешь, чего желаешь, и где все исполняется. Я тебя еще не утомила этим пареньком? Хотя ты сам напомнил. Да, вроде бы пустяк, а из головы чего-то не выходит. И как сказать, что твои ощущения – всего-то цепь случайных совпадений в голове, если ты об этом то и дело думаешь? Разве у тебя так не бывает?

— Бывает. Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Но если никакой подсказки нет, то забываю. Хотя какой-нибудь ответ всегда приходит.

В таких вопросах Амалия не упускала мелочей.

— И ты все можешь изменить, если тот или иной ответ противоречит твоему рассудку или устоявшемуся мнению?

— Рассудок – это тоже мы. Веских расхождений еще не было.

Она перевела взгляд за окно, на переплетшиеся кроны сада.

— Может быть, ты этого не замечал? Но все равно спасибо, что был искренен со мной. Мне нравится, когда ты разговариваешь так, без экивоков на сложившийся порядок и этой здравой логики. Жаль, что редко.

— Тебе бы это быстро надоело.

— А ты попробуй!

— Я пытаюсь.

Амалия со смехом поднялась и стала переодеваться. Вадим пил отвратительный остывший сладкий чай и искоса поглядывал, как она перебирает свои тряпочки. Во время этой процедуры, если его мнения не спрашивали, девушке ни в коем случае нельзя было мешать. Надев одну из аккуратно сложенных вещей, она и в ту и в эту сторону два раза повернулась перед зеркалом. Но этого ей оказалось мало: подвешенное зеркало было, мягко говоря, не в полный рост, прижимисто экономичным, как и во всех других квартирах под наем.

— Ну, как? Не знаю, что ты скажешь в ресторане, но я решила, что пойду вот в этой юбке.

На взгляд Вадима, та была весьма замысловатой, с двумя спиралями оборок по подолу и со вставными клиньями. Но, видно, он не надлежащим образом изобразил восторг, и ждать пришлось еще минут пятнадцать, пока Амалия заново не облачилась в ту же юбку.

Глава 8

Чтобы сократить дорогу и не пересечься с кем-то из приятелей, наискосок от дома они спустились по каменным ступеням старой высоченной лестницы с орнаментальными щербленными перилами. Говорили, эта лестница была построена жившими тут раньше турками, и вела в мечеть. Турки больше здесь не жили, да и мечеть не сохранилась. А историческая лестница осталась, двумя пролетами теперь тянулась к средней станции фуникулера. Выйдя на платформу, они дождались своей очереди, сели в розовый вагончик и, провожаемые изучающими взглядами скучавших граждан, уже на следующей остановке вышли. Судя по торчавшим из подмышек ластам и другой экипировке, большая часть пассажиров ехала на пляж. В открывшейся двери они столкнулись с потоком новых пассажиров, преимущественно местных жителей с прикрытыми тряпицами корзинами. При виде выходившей пары граждане учтиво расступились. Других, желающих сойти на этой станции, не оказалось. Не ходко они начали спускаться к центру города, рассчитывая оказаться в стороне и где-нибудь невдалеке от многолюдной набережной. Держа Вадима под руку, Амалия отметила, что попадавшиеся пешеходы ревностно глазеют на нее, другие одобрительно кивают. Ну, словно бы она была принцессой и вырядилась в этой своей юбке в загс. Как бы хорошо она не выглядела, но на восторг прохожих играла ее мнительность: в этом милом городке, подумала она, и загсов, поди, нет. Ну, как Мила говорит, – найдешь залетного миллиардера, негде штамп поставить. Но у нее было такое чувство. Вадим посмеивался над ее чувствительностью, мол, здесь так принято, – если прямо смотришь на кого-то, то надо поздороваться. Чтобы развлечь ее, он стал рассказывать о своих детских впечатлениях, – «в той или иной степени» причастных к этой теме.

— Мы жили в двухэтажном деревянном доме на вымощенной камнем тихой улочке, где все друг друга знали. Напротив был прерывистый забор и ряд окрашенных в пастельные цвета ворот, за ними, в глубине садов стояли частные одноэтажные постройки. В одной из них жил необычайный человек. Звали его Виктор. Он был высок, мосласт, со смуглой кожей и с выгнутым как сабля носом. Зимой и летом он ходил по пояс голый и в одних трусах, напоминавших нынешние шорты, как из холста или брезента. Он жил бирюком. Но на соседних улицах все знали, что этот малый – мастер на все руки. Он был специалистом по часам, швейным завозным машинкам Зингер, а также примусам и керогазам, когда они еще не вышли из употребления.

— Когда же это было? Ты это сам всё видел? — хихикнула Амалия.

— Не смейся. Меня тогда еще на свете не было, мне это позже моя бабушка рассказывала. К Виктору она ходила, чтобы отдать чего-нибудь в починку, и после каждый раз крестилась, так как по своей квартире он предпочитал расхаживать ровно как Адам по райским кущам. Внешне он не изменялся, лицом и атлетическим телосложением выглядел на тридцать с хвостиком и длительно был холост до тех пор, пока однажды не нашел себе невесту. Своей наружностью та была полная противоположность Виктору, – вся пухлая и светлокожая, но тоже со своей изюминкой в одежде. Однажды я увидел эту пару из окна: Виктор шел в холстинковых трусах, а его брюхатая зазноба в пышном сарафане. По всей округе в шутку ее называли барыней и говорили, что она тоже с червячками в голове. Не знаю, зарегистрировались они после или нет, но у них родился сын. Говорили, этот парень тоже был с причудами, видимо, сыграла роль наследственность; но мастерством и башковитостью пошел в отца. А занимался уже не старьем, а электроникой.

— И так же, как отец, в одних трусах по городу расхаживал?

— Не знаю, мы тогда уж переехали, вести доходили от соседей. Потом, я вырос, меня это уже не занимало. По слухам Виктор якобы скончался вместе со своей женой в один и тот же день. Ему, считай, лет сто уж было, но это больно уж на байку смахивает, которую народ придумал. Там и домов-то вместе частными садами больше нет, и улицу переименовали. Сколько лет прошло, а вижу как сейчас его перед собой, – шагал ни на кого не глядя, выставив грудь колесом, и подбородком вверх; не шел, а плыл над тротуаром, как рассекая волны. Редкий человек и не от мира сего, прямо ископаемое.

Амалия была заинтригована.

— Прямо ископаемое? Так ты меня с ним сравниваешь, что ли? Рискованный намек! Я не хочу, чтоб на меня все оборачивались и думали, что я того. Нет, мне твоя история больше уж напомнила о том, что рассказала вчера Вика. Ну, о местной странноватой девушке, которая увидела того кудесника и мигом исцелилась.

— Какая же тут связь?

— Ну, может, не прямая. И вот что интересно: ты рассказал о том, чего запечатлелось в твоем детском восприятии, и сделал это замечательно, как ничего еще мне раньше не рассказывал. Скажи, чего с тобой случилось в юности, когда ты так переменился?

Вадим был ошарашен.

— Да я всегда и был таким. Понятно, что я вырос, воспринимаю, что увидел в детстве, взрослыми глазами.

Вопрос пришелся ему не по нраву, и она решила, что не надо заострять внимание на этой теме.

— Прости мое нахальство, я это по глупости сказала, не подумав. Ты, безусловно, прав, с возрастом мы все меняемся. Ну, что-нибудь одно меняется, другое остается.

Она была расстроена и недовольна на себя из-за того, что косвенно дала ему почувствовать свое психическое превосходство. Вадим был попросту другим, со временем сформировался так; а от того, что было раньше, осталась как реликтовый осколок память. Но эту память он берег, не растранжиривал, стало быть, еще была надежда... Они шли вдоль домов со старыми белеными колоннами, из-за которых как забытые леса глядели длинные пустынные балконы на распорках, и мимо вкрадчиво прикрытых матерчатым забралом окон; вдоль невысоких арочных заборов, сложенных из охрового отесанного камня; мимо созревающих пупырчатых каштанов и круглых уцелевших тумб с афишами, которые тут почему-то не сносили. Те были на каждом перекрестке: то предлагали провести полдня на яхте вместе с отдыхающими здесь знаменитостями, то посетить обширное хозяйство ботанического сада, то посмотреть новую программу в дельфинарии. Все было скучно. Перед одной из тумб двое мальчуганов, сев на корточки, играли на расчерченном квадрате в камушки, – старались ими вышибить в центральном круге «дамку». У одного мальчишки камни были черные, а у другого белые, они, прицелившись, метали свои фишки и, если те не попадали в цель, то, отскочив от тумбы, закатывались под ноги прохожим. Амалия смотрела на расчерченный асфальт и вспоминала, как играла в классы.

— Как хорошо им в этом городе! Никто не прогоняет, не ругает. Им здесь предоставляют полную свободу, делай, чего хочешь. Мне нравится такой подход, это развивает детскую фантазию.

Вадим окинул взглядом двух ребят и усмехнулся.

— Ты всё о том подростке на скале? Думаешь, что он чего-то знает и скрывает? Сколько ему лет – четырнадцать, пятнадцать? Чего он может знать, хотя бы что-нибудь и видел? В этом возрасте у них перед глазами еще мистика. Или он чего-то все же выложил тебе, в чем ты не признаешься? Если так, то этому не стоит доверять, так, мальчишеские басни.

— Нет, я думаю ему побольше – лет шестнадцать. Ты вот рассказал мне о своих воспоминаниях. Выходит, этот ваш сосед способным был и не таким уж сумасшедшим. В психушку-то его не упекли?

— Он ни к кому не приставал, вся ненормальность этого умельца ограничивалась его внешним видом. Он как не повзрослел вполне, поэтому и был таким, ходил, считай, что голый. Но с возрастом разумный человек осознает: свобода – это тоже ряд ограничений.

Амалия подумала, что в этот раз она не согласится.

— Этот ряд ограничений можно понимать по-разному, в том числе в ущерб свободе. Что если этот человек воспринимал жизнь проще, нешаблонно, и видел то, что ускользало от внимания других. Но все считали его тронутым – вот он и помалкивал.

Вадим почувствовал себя немного уязвленным, что выразилось в замирании его бровей, секунду помолчал и стал опровергать ее.

— Ты на моих отрывочных воспоминаниях целую теорию построила. То, что ты сказала, лишь предположение. Так можно и о каждом шизофренике сказать. Но если посмотреть на это обывательски, так у любого здравомыслящего человека отыщутся критерии, которые укажут, что все эти прозрения и видения – абсурд.

— А если не отыщутся? Что делать, если ты не видишь никаких противоречий в том, что слышишь?

— В том, что слышишь? Ты это о чем?

Амалия второй раз пожалела, что завела на эту тему разговор. В глазах Вадима зародилась подозрительность. Но ему было жалко тратить время на затянувшиеся словопрения. Он сделал неопределенный жест рукой, и как бывало, когда хотел скорее кончить спор, попробовал сослаться на чужой авторитет.

— Мне хотелось попросту развлечь тебя своей историей, а ты восприняла ее со смысловым подтекстом. Я понимаю, почему ты рассуждаешь так. Но долгие сомнения как омут, могут засосать. У нас в компании есть один специалист, можешь с ним поговорить. Думаю, он то же скажет.

— Хочешь, чтоб я рассказала Сане всё, чего со мной случилось?

— Нет, всего не надо, только свое состояние. Знаешь, мы с ним разговаривали с глазу на глаз. Он считает, что в женском организме дремлет инстинктивная экстрасенсорная природа и в сложные минуты, спровоцированные жизнью, эта инстинктивная природа пробуждается. Он с три пуда мне наговорил – и всё как в полушутку. Умом он медик, а душой ниспровергатель спорных истин и философ.

— Ниспровергатель спорных истин? Как можно быть философом и медиком?

— Да вот и я подумал. Он как Парацельс.

— Как Парацельс? Я и не слышала, что был такой. Так ты, поэтому так взволновался за меня? Думаешь, во мне проснутся эти древние инстинкты, и я натворю непоправимых бед?

— Я думаю, ты можешь навредить самой себе. Ты без конца в своих эмоциях, видишь то, чего желаешь видеть. А я смотрю со стороны.

— А ты со стороны? — Амалия поправила цепочку с янтарем на шее. — По поводу моих эмоций ты, пожалуй, прав. И что же я, по-твоему, желаю видеть?

Вадим собрался, было, уж обнять ее, увидел выражение лица. И воздержался.

— Я фигурально выразился. Я вижу, что ты третий день переживаешь и не можешь успокоиться. Думаю, что и другие это стали замечать.

— А что они могли заметить? Вчера я поделилась своим состоянием, поведала о том, чего со мной случилось. Все это вроде правильно восприняли. А на язвительные пересуды девушек мне наплевать.

— Я имел в виду не девушек. Ты говорила, что твое отношение ко мне не переменилось?

— Нет. А почему ты спрашиваешь? Я, что, дала для этого какой-то повод?

— Да как тебе сказать... Ты превосходно подтверждаешь нашу близость по ночам, ты подтверждаешь это так, словно бы в тебя еще одна Амалия вселяется.

— Только по ночам? И что, тебя это пугает?

— Наоборот, мне это нравится. Но днем ты замыкаешься в себе. И все это, прости, из-за того, что ты сама себе внушила. Поверь, я отношусь серьезно к нашим отношениям и не хочу тебя терять.

Слова Амалии внесли оттенок горечи в его красивый мужественный профиль. Кажется, он тоже начал сожалеть о том, что был так откровенен.

— Ладно, я подумаю над тем, что ты сказал. Так, значит, утром я другая? Мне бы не хотелось, чтобы между нами было недопонимание. Я думаю об этом случае, и разобраться не могу. Что если Саня прав насчет природы? Хотя, чего-то уж нескладно получается: ты называешь ерундой, что тоже часть меня. От одного открещиваешься, другое потерять не хочешь.

— Не от чего я не открещиваюсь, не придирайся и не играй словами. Разумеется, ты вся мне дорога.

— Ну да, — уступчиво произнесла Амалия. — Ну да... Так ты хотел поговорить об этом? Мы ведь не ругаемся? Может, лучше переменим тему?

Она придвинулась к нему плечом, почувствовала, как его рука мягко обхватила ее талию. По памяти ощущение было приятным: пальцы нежно тискали ее под юбкой, поглаживая, опускались ниже, ощупывали выпуклость бедра и, убедившись, что оно на прежнем месте, возвращались. Ну да, по памяти приятно. И все же они тело тешили, не душу. Собственно она не знала, что сказать, если бы он стал настырнее расспрашивать об отношении к нему и этом ее состоянии. Но от проявления его заботы чувствовала себя крепче и увереннее. Вадим был прав: она уже два дня была и с ним, и нет. С ним она была той стороной своей натуры, к которой он привык и сексуально ее жаждал, а внутренне парила как над гребнем волн, будто бы и правда стала чайкой. Чуткость восприятия, чувствительность к оттенкам красок, сторонним мимолетным взглядам – будоражила и поражала; более того, ей не казалось это чем-то еще неиспытанным или напрочь позабытым, всё это вроде было в ней и раньше, но стало как под увеличительным стеклом рельефно ощутимым и разборчивым. После разговора над обрывом с этим пареньком она увязывала свое состояние с вернувшимся оптимистическим настроем, каждую минуту побуждавшим радоваться жизни, отыскивать в той что-то новое. Это чувство, точнее, объяснение его, подкреплялось также ощутимым сдвигом в их компании, более сердечным отношением к ее персоне. Но если беспристрастно посмотреть, то ничего из ряда вон. Ну, как если бы она проснулась утром в распрекрасном настроении. Но это настроение не проходило, как парусник несло вперед. Под этим настроением она была вдвойне признательна Вадиму – и тем, что он пытался разобраться в ее чувствах, хотя и делал это с помощью все тех же «интеллектуальных» методов, и главным образом за то, что он договорился с остальными, чтобы утроить этот выходной. Она подумала, что в ресторане, если сложится, то скажет ему что-нибудь, попробует в таких же красках, как она сама это воспринимает, описать, что видит. Или они просто так поговорят о чем-нибудь. Ей нравилось смотреть в его глаза и ощущать его внимание. Да, он был по-своему заинтересован в ее обществе, так ему было удобнее манипулировать другими. Но изо всей компании Вадим был всего ближе к ней, и она чувствовала себя с ним безопасно. Так что если он захочет вникнуть в ее состояние, не станет возражать, еще не выслушав, то между ними может всё наладиться. Ей не хотелось ничего менять и что-то выяснять в их отношениях. Так было в ее сердце и так ей представлялось.

Не доходя до набережной, они свернули в сторону кривых петлявших улочек, что были за Базарной площадью, и побрели по ним, стараясь далеко не отходить от центра. Многие дома здесь были еще с позапрошлого столетия, с медным позументом кованых решетчатых ворот, с фамилией владельцев на бронзовых дощечках у дверей парадных, с ярусами окон у цветочных – над балясинами балюстрад – балкончиков и с мезонинами. Прохожих попадалось тут поменьше. Амалия смотрела на дома, поглядывала на Вадима, впавшего в обдумывание следующего хода, и силилась припомнить мысль, которая мелькнула в голове с утра, когда она проснулась. Мысль была простой и ясной, такой пронзительной, что дух захватывало; но от нее осталось только чувство смутного восторга. Или это было отголоском сна, который она видела, в котором ощущала себя вольной птицей? Она глядела на старинные дома и думала о том, как превратится в птицу, взовьется вверх и полетит над этим Фегро. Пускай у своевольных птиц судьба подчас была печальной, – ну и что? Сейчас в кой веки раз она была самой собой, ей было до того легко идти по этим вертким кособоким улочкам, что думать ни о чем печальном не хотелось. Они так и шагали по руку, каждый при своих раздумьях, пока Вадим внимательней не пригляделся к ней. Наверно на ее лице было написано блаженное спокойствие как у монашки, к челу которой снизошел небесный свет, и это состояние передалось ему. Найдя тенистый уголок на перекрестке, они присели на скамейку под каштаном. Вадим обнял ее и стал рассказывать о своих ближайших планах по работе. Судя по всему, те были грандиозными. Амалия смотрела на гулявших подле голубей, пыталась вспомнить, что ей снилось ночью, поддакивая, хлопала по сторонам ресницами и на его вопросы уверяла, что с неизменным интересом слушает. Ну, она хотела, чтобы он так думал.

Затем они поднялись, и Вадим повел ее в «хороший ресторан». Зная его, можно было догадаться, что он заранее уж присмотрел это местечко. Со стороны неброское, оно было у самой набережной, на небольшой возвышенности. Первый зал они прошли. Заказанный Вадимом столик был у бортика террасы. Только лишь они уселись друг напротив друга, как подошел официант. Держа перед собой раскрытое меню, Амалия смотрела в прыгавшие строчки, водила по ним ногтем и чего-то говорила, а официант кивал. В своем переднике до полу он выглядел как херувим и был услужлив. Затем, не мешкая, привез на сервировочной тележке большое ассорти из овощей, вазу с абрикосами, два стейка в можжевеловом и тминном маринаде и по бокалу красного вина.

— Ну вот, — сказал Вадим с оттенком церемонного пролога и сделал смысловое многоточие.

Она ждала, когда его «ну вот» оформится во что-нибудь конкретное и станет завершенным. С террасы было видно вытянутый пирс, вдоль которого стояли катера и яхты, кусочек пестрой набережной с высаженными пальмами и удалявшийся от берега черно-белый лайнер. Такие океанские суда сюда не заходили, должно быть, этот совершал круиз и, чтобы показать туристам живописный городок и берег, немного постоял на рейде.

Вадим поднял бокал с вином, покручивал его за выпуклую грань, смотрел на выражение лица Амалии, как он это умел; о чем-то размышлял и настоятельно испытывал ее терпение. По-видимому, он передумал делать предложение, иначе бы купил цветы.

— Вкус моря, — попробовав вина, произнесла она.

— Вино со вкусом моря? Вот еще! Ты не беременна случайно?

— Нет. Я не о вине. Как думаешь, какой у моря вкус? А звук? Не шум, а звук.

— Вкус солоноватый, малость йодом отдает. А звук обычный, оно все время плещется, рокочет. А что? Прости, ты вспоминаешь, как тонула?

— Да. И у него особый вкус и звук. Но йода я не ощущала. Это было даже и не вкусом, а как тактильным ощущением. Не знаю... Или чередой ассоциаций пролетевших в голове.

Отпив еще вина, она разрезала на части стейк и неторопливо стала есть. Если ничего не переменится сию минуту, то после ей понадобятся силы. Много сил. Она подождала, когда чего-то переменится, и устремила взор на удалявшийся корабль.

— Словно бы большая муха на воде.

— Корабль как муха?

— Да. Скажи, если бы я почему-нибудь осталась здесь... ну, заболела бы. Так что ты будешь делать? Я имею в виду твои планы. Ты говорил, что на работе у тебя что-то неотложное.

Вадим смотрел с недоумением.

— Конечно, я тебя не брошу, если ты об этом. Ну, может, съезжу ненадолго и вернусь. Ты все же не беременна?

— Ни капли. Это Вика может быть всегда чуть-чуть беременна.

— Как это?

— Ей чудится, что она от мужских взглядов залетает.

Он усмехнулся и попытался глубже заглянуть в ее глаза.

— К счастью, ты не Вика. Но ты ведь неслучайно вспомнила о ней? Ты, что, ревнуешь? Это просто флирт.

— Нет, я не ревную. Я знаю, что такое флирт. Но и у него есть привкус.

Он прожевал кусочек стейка и снова стал покручивать в руке бокал.

— Что ж, можно переехать, снять жилье в другом районе, чтоб не было причин упоминать о Вике и о флирте. Но ты сказала, что не хочешь.

— Да, я не хочу. В целом это ни на что не повлияет. Там, куда мы переедем, тоже могут быть соседи. А тебе нужна компания.

Вадим отпил вина, взял из вазы абрикос и стал как бильярдный шар вертеть его в ладони.

— Ты это без иронии сказала? Или уж поговорим о чем-нибудь другом?

— Да, без иронии. Я знаю, что тебе так надо. Скажи, о чем ты думаешь, когда глядишь на море? Необязательно сию минуту, вообще. Я понимаю, это может быть чего-нибудь такое, чего не передашь словами. Но я имею в виду целостное чувство. Сегодня, когда я только что проснулась, в моем сознании сверкнуло как прозрение. Но я была еще вся сонная, и оно тут же испарилось, я не успела ничего запомнить.

— Думаешь, что ты во сне была на море? Ты же знаешь, я стараюсь не копаться в своих чувствах. Ответ как целостное ощущение приходит позже. На море и огонь можно смотреть бесконечно, но я не помню, чтоб испытывал чего-нибудь особенное. Но это может проявляться бессознательно. Ассоциативно море – это множество возможностей и цель.

— Да, цель, — растянуто произнесла Амалия. — Смотри, он все еще барахтается. Как белая большая муха!

— Кто?

— Корабль.

Не выпуская ее профиль из прицела, он косо посмотрел на уплывавший лайнер. Глядя вдаль, Амалия почувствовала, как его глаза ощупывают линию ее лица, складку подведенных губ и абрис подбородка. Ему хотелось приголубить ее, успокоить, хотелось заглянуть поглубже в душу. Но он не знал, как это сделать, или трусил.

— Пускай как муха, — сказал он, выдержав минуту. — Но у меня одно желание и цель – чтобы с тобой всё было хорошо и чтобы у нас всё было так же.

— Так же – что?

— Так же хорошо. Разве ты не поняла меня?

Сделавши еще глоток вина, Амалия ответила смиренным взглядом.

— Да, я поняла тебя. Спасибо, что привел меня сюда. Спасибо, что заботишься, тоже думаешь об этом моем состоянии. Увы, я и сама его не понимаю.

— Так, может, разберемся вместе?

— Вместе мы еще поговорим, успеем. Ты не обижайся. И все же, знаешь, мне надо еще раз увидеться с тем парнем.

Вадим воззрился на нее и перестал жевать. Нельзя сказать, чтоб эта весть так потрясла его. Взглянув на море, он подпер рукой щеку. Такого выражения его лица она еще не видела.

— Я так и думал, что ты это скажешь. Жаль, но мы не каждый раз бываем искренни и перед собственной душой. Что ж, иди к нему, если ты уже решила. Я не обижусь. Но беспокоиться я буду, если это обстоятельство тебе небезразлично.

— Да, мне оно небезразлично. Извини, но ты ведь тоже видишь свою цель, стремишься всеми силами осуществить ее и, может быть, узнать чего-то новое в процессе этого?

— Мне кажется, что это разные материи.

— Не разные. Потом, я не к нему хочу пойти, – не усложняй, как ты выражаешься. Я хочу пойти к самой себе.

— К самой себе в таком наряде? Что, даже не переоденешься, в этой юбке на скалу полезешь?

Разговор грозил закончиться размолвкой, но надо было выбирать одно из двух, решаться.

— Обойдется моя юбка, там уже все скалолазы вытерли. Не переживай. Тебе не стоит ждать меня внизу, иди домой. Когда начнет смеркаться, я вернусь.

Она отставила бокал и протянула к нему руку через стол.

— Поверь, мне это надо. Надо еще больше чем тебе эта компания.

Не зная, что сказать, он поцеловал ей руку, губами прикоснулся к пальцам; вслед за этим жестом подозвал официанта и щедро расплатился. Минута была зыбкой, неприятной. Когда они вдвоем направились по шашечному полу к выходу, он все же задал риторический вопрос.

— Тебя внутри ничто не гложет? По-моему мы далеко не все обговорили.

— По-моему, по-твоему...

— Так ты считаешь, что мы не зря сюда пришли?

— А ты как думаешь?

У выхода она замедлила шаги и оглянулась. Корабль был дальше, чем это можно было ожидать. И плыл себе и плыл... Да, как белая большая муха на воде!

Глава 9

Когда расстроенный Вадим ушел, в кондитерской у пляжа Амалия купила для себя конфет, сунула пакетик в сумку и стала выбирать из разнообразных лакомств – булочек с кунжутом, ванильной пастилы, фигурного песочного пенья и пирожного – чего-то посытнее. В ней заговорило чувство радостной ответственности: этот мальчик был такой худущий, как совсем не ел! Она остановилась на ржаном ореховом бисквите с кремом, который выглядел и калорийным и таким, что пальчики оближешь. Она еще раз его оглядела и попросила положить не в хлипкий пластик, как ради экономии тут всё упаковывали, а в настоящую картонную коробку. Она подумала, что в юбке, да еще и с сумкой забираться в кручу будет тяжелее. Запачкавшуюся юбку еще можно после простирнуть, но ее гостинец может потерять товарный вид, расплющиться. Выйдя из кондитерской, она дошла до тупика у скал, где был забор с пожухшей надписью, предупреждавшей об опасности, и с самочинным лазом, – беспошлинно преодолела все препятствия и через расселину выбралась на дикий пляж. Здесь была компания ныряльщиков, по виду из числа приезжих, с разбросанными ластами, и с ними одна девушка в сплошном купальнике как у гимнасток. Откинувшись на локоть, она лежала на махровом полотенце и, когда услышала хруст гальки под ногами, оторвала от глаз бинокль, через который изучала скалы. Под испытующими взглядами компании Амалия прошла вдоль самой кромки берега к скале и остановилась, запрокинув голову. Лёшу она еще издали заметила, он восседал на том же месте, на террасе. При взгляде с пляжа та казалась ниже и была примерно в трети высоты от раздвоенного зубчатого гребня. К счастью, окликать его ей не пришлось: он увидал, когда она шла берегом, и, перегнувшись над обрывом, сверху помахал. Карабкаясь по каменистым выступам проделанного хода на террасу, Амалия бранила себя за решение взобраться. В более крутых местах ползущего вверх лабиринта были сделаны ступеньки, из стен торчали скобы для захвата; но она уже забыла, как забиралась в прошлый раз и силы были на исходе. В голове было одно желание: как-нибудь бы оказаться там и всё. Обход вокруг скалы по узкой козьей тропке не показался ей уже таким опасным, вниз она старалась не глядеть. По мере продвижения терраса становилась шире. Когда она была уж в двух шагах от худенькой шафрановой фигурки паренька, тот повернулся к ней с таким беспечным выражением, словно она поднялась сюда на лифте.

— У вас, чего, сегодня праздник? Вы так нарядно выглядите, я вас не узнал, когда вы шли по пляжу. Там вроде бы не те ребята, с которыми вы раньше приходили. Мне пересесть, чтобы вас видно было?

— Да, это не моя компания, другая, — ответила Амалия. — Я пришла одна и сяду лучше в стороне, чтобы никто не пялился. Не возражаешь?

Он показал ей на соседний камень, на котором в прошлый раз сидел, но не отвернулся, наблюдал, как она усаживается, – с выражением натуралиста разглядывал ее сиреневую блузку, янтарную цепочку на груди и круглые серебряные серьги.

— Вот, — переведя дыхание, произнесла она. — Мы с моим приятелем гуляли возле набережной, и я решила навестить тебя.

— Вы поругались?

— С чего ты так решил? Нет, мы редко ссоримся. А ты, чего, тут с самого утра?

С забавным выражением, словно никогда не видел женских украшений, Лёша все еще смотрел на ее серьги.

— Да. Сегодня день спокойный. Если с кем-нибудь должна произойти беда, я спозаранку это чувствую.

— Ты сказал должна? По-твоему, судьба предрешена и то, чего случится, неминуемо?

— Бывает, что и неминуемо. Но это все равно от нас зависит. Сегодня, думаю, все обойдется. Вы угадали, в самый раз пришли.

— А ты не ожидал, что я еще приду?

— Ну, почему? Предполагал. У вас вопросы оставались.

«Да, вопросы и сомнения!» – поглядывая с кручи вниз, подумала Амалия.

— А ты хоть что-то ешь, когда бываешь тут? Или до вечера так и сидишь голодный?

Волнуясь, она вынула из сумки угощение, пакет с конфетами и потерявшую презентативный вид коробочку с бисквитом.

— Вот, я принесла тебе гостинец. Наверно весь помялся, когда я поднималась.

Лёша взял коробку, приоткрыл и облизнулся.

— Ну, вообще-то я неголоден. Спасибо. Не думайте, я ем, когда иду сюда, и после, как уж возвращусь. Пищеварение занятию мешает. Но сегодня можно.

— Что, целый день не ешь и пить не хочешь?

— Ну что это? — Он приподнял за горлышко бутылочку с водой, которая была за камнем. — Вот. А вы о чем-то думали весь день? В глазах у вас чего-то неспокойно.

— Что у меня там неспокойно?

— Да сам не разберу. Ну, как хотите разгадать, чего вас напугало там.

Он показал глазами вниз на бухту с окруженным пеной Камнем, на краешке которого уже сидели парни в ластах. Волнение сегодня было больше, чем когда Амалия была тут в позапрошлый раз. Сверху было видно, что соседние утесы располагаются почти что симметрично, они стояли равнобоким, расширяющимся в море треугольником. У основания передних бились волны, и водяная пыль на солнце перед ними радужно светилась.

— Да, я думала, — ответила она. — Представь, порой я тоже думаю о чем-то. Ты в прошлый раз сказал, что это были мои страхи. Я думала о том, чем они могли быть вызваны.

Лёша отложил коробку в сторону и начал есть бисквит. Он старался не откусывать помногу и не торопиться, но за одну минуту все умял. Как и большинство подростков, он не следил за тем, как ел, – на подбородке и губах остались крем и крошки. Амалия чего-то постеснялась предложить ему платок. Заметив ее взгляд, он догадался, достал из шорт свой собственный платочек – видно, мамин, с бледно-фиолетовой каймой – и аккуратно вытер рот. Волосы его были зачесаны через пробор, от ветерка их кончики взвивались и ерошились у лба. Глаза вбок не были такими карими, как ей показалось раньше, они были подернуты белесоватой синевой, как отливает небо на заре. И нос был не таким мальчишеским, более упорным, чем упрямым... Ну, словом, вот. Черт знает что! Амалия с горячностью одернула край юбки и постаралась больше не исследовать его портрет.

— Вы так глядите. Я где-нибудь еще испачкался? — спросил он виновато.

— Я так гляжу? Пусть ты и не любишь есть, когда бываешь тут, мне стало легче от того, что ты перекусил. Конфеты будешь?

Он покосился на пакет.

— Конфеты я люблю. Ну, может, после съем одну. Да, ваши страхи... Они у вас и раньше были. Вы саму себя боитесь, больше одиночества.

Амалию кольнуло это замечание, и она рискнула возразить.

— Разве чувство одиночества может быть отдельно? Разве одиночество – ни то же, что и я? Нет, я не боюсь его.

— Вы не боитесь его, потому что видите себя без одиночества. Но вы при этом одиноки. Поэтому вы и пришли сюда в тот раз. Хотите что-то изменить вокруг? Но это сложно! Когда со мной случилось это, когда я со скалы сорвался, так у меня потом мелькали пакостные мысли. Знаете, как тяжело, когда тебя никто не понимает и не верит, если ты чего-то говоришь? Прежде, когда я приходил сюда, то у меня был страх. Ну, это как во сне, когда летаешь. Это оттого что я тогда еще не справился с собой, не раскумекал, что кое-что могу. Но как я в первый раз помог другим, то страх прошел. Я больше не боюсь, что упаду.

Амалия поежилась, представив, как он падал.

— Так это было здесь?

— Нет, та скала за городом, она повыше будет. Черный сокол. Считалось, что на самый верх взобраться невозможно. Ну, я и решил проверить.

— Что, на спор с кем-нибудь? Хотел чего-то доказать своим приятелям?

— Нет, не на спор. Так, самому себе хотелось доказать, что не слабак.

— И после этого ты стал ощущать всё по-другому? А как ты это понял? Ну, как узнал, что можешь помогать кому-то? Ведь ты и сам чуть не разбился. Меня в тот раз ты еще мог увидеть сверху. А других?

Не то, заметив что-то, не то, прислушиваясь к плеску волн, Лёша опустил взор в бухту и на мгновенье замер.

— На первых порах было так, что я потом мог узнавать это по результатам. С Мелиссой – ну, эту девушку так звали, вы о ней упоминали, случай был уже не первым. Ее назвали как траву и после все считали полоумной за ее чудачества, и имя было как клеймо. Она боролась, а потом привыкла; чтобы насолить другим, стала делать всё назло. И до того запуталась, что уж и сама не знала, как к ней станут относиться, если она переменится. Так и упивалась тем, что ей всё можно. Ей надо было только силу передать, уверенность в себе. И всё.

— И всё? Ты так легко об этом говоришь! В прошлый раз ты уверял меня, что надо либо делать, либо думать. И вот нарисовал целую картину состояния другого человека. Откуда ты все это знаешь?

Он поглядел на свои ноги в стоптанных кроссовках и пожал плечами.

— Я этого доподлинно не знаю, просто постарался передать словами, чего чувствовал. Потом, я ведь говорил, не стоит голову ломать над тем, как это происходит. Когда уж дело сделано, чего об этом рассуждать? Да, я сперва пытался что-то объяснить себе и пробовал в чужую душу заглянуть, ну, как это в книгах называют.

— То есть, ты хотел понять другого человека? узнать, чего им движет изнутри?

— Ну да. Само так получалось. Но лучше бы я этого не делал! Там столько всего понамешано, где прибрано, где грязно... Нет, лучше выделять чего-нибудь одно, смертельную беду или несчастье, в которых оказался человек. После я тренировался в этом, чтоб отсечь все лишнее. Теперь как будто бы умею.

— А как же с теми, чью беду ты чувствуешь на расстоянии? как узнаешь, что им помог?

Лёша повернулся так, что стало видно складку у перекрестья его глаз и носа.

— Ну, это тоже в виде ощущения приходит. Вы же, когда пробуете что-нибудь, чувствуете горько это или сладко?

— У людей по-разному бывает. А часто выходило так, что было горько?

— Да, бывало и до сих пор случается. То ли я чего-то упустил или отвлекся, то ли у того, кто в море, оказалось мало силы.

Внизу под ними была бухта, дальше начиналось море, такое переменчивое и непростое... Слушая этого зеленого подростка, девушка глядела вдаль, где были чьи-то беды, и ей хотелось выяснить один вопрос.

— Ты говоришь, что чувства разные бывают. Так ты злодеям тоже помогаешь?

— Я не различаю, кто они. Но часом ощущение бывает хуже, чем оно исходит от самоубийц.

Амалия потупилась, припоминая, как тонула, как шла ко дну из-за того, что ощущала дискомфорт, свою ненужность и потерянность в компании, которая образовалась как с руки Вадима. Но это ноющее чувство виделось сейчас сторонним, она воспринимала его новыми глазами, ну, как после сна. Засомневавшись в истинности своих ощущений, которые могли возникнуть от того, что рассказал ей этот мальчик, она опять приподняла взгляд в море, чтоб встряхнуться. От берега до горизонта всё было залито лучами солнца, в них кое-где очерчивались контуры морских судов, прибрежных катеров с катящимся за ними пенным следом, реющими смуглыми фигурами на водных лыжах и легкий шлейф от белокрылых яхт. Это было то, что она видела или же чего могла увидеть. Под всеми, кто проделывал свой путь по необузданной морской стихии, простиралась хлябь. Та хлябь, которая ее до этого пугала. И кто-нибудь из тех, кто в эту самую минуту был перед ее глазами, или кого она не видела и не могла увидеть, мог попасть в смертельную беду, перед трагическим исходом размышлять о незадачливой случайности и злополучном роке. А она сидела о бок с маленьким волшебником, который мог воздействовать на этот рок, спасать людей, бывших уж на волоске от смерти, изменять судьбу!

— Ты говорил, что если люди сами руки на себя накладывают, то ты не помогаешь им?

— Ну, это вроде черной метки в их душе. Тех, которые еще колеблются, не входят в раж от своих действий, так еще можно уберечь. Я уж говорил, что не копаюсь в своей голове. Кого-то, может, и не стоило б спасать. Это тоже в виде ощущения приходит, только оно пополам окрашено. Тут дело вкуса.

Глядя на его лукавую гримасу, нельзя было сказать, что он имел в виду.

— Смерть человека для тебя – лишь дело вкуса? Не верю, брось меня разыгрывать! Ты сам чуть не погиб. Скажи, ты столько времени проводишь здесь... А вот у моря есть свой вкус? Я имею в виду не морскую воду.

Его глаза были и карими и зекрыми, она не знала, как еще их описать.

— Я понял, что не о воде. Да, это есть. Но если вы спросили, то в прошлый раз чего-нибудь почувствовали. Верно, это точно вкус. Знаете, он не ко всем приходит. Но если уж пришел, останется надолго.

— Останется надолго? А почему ты так решил? Чтобы судить об этом, надо что-то знать. Но ты ведь мало с кем общаешься?

— Да, говорят, я нелюдим. Наверно они правы. А что до ваших ощущений, то этот вкус уже не пропадет, поверьте. Мама у меня одна, с отцом они рассорились. Мы за Базарной площадью живем. Для приусадебных садов там мало места, зато квартиры дорогие. Так, за счет аренды и перебиваемся. Но я не жалуюсь.

— Это твоя мам так сказала, что вы перебиваетесь?

— Ну. Она так говорит, когда соседи спрашивают.

Амалия достала из пакетика конфету в звездчатом хрустящем фантике и стала разворачивать за кончики. Было невозможно слушать Лёшу без улыбки. Детская игривая наивность смешивалась в нем с пониманием и прозорливостью, всем тем, что оставалось недоступным изрядному числу из тех, кто был гораздо старше.

— Ты так хорошо сказал о чувстве моря, о том особом вкусе, которое оно приносит. Я тоже кое-что желаю рассказать. Сегодня уж под утро мне приснился сон. Ну, как бывает? приснился – и растаял в голове. Но я в таком чудесном состоянии очнулась! Через меня пронесся вихрь необычайных ощущений. Ты спрашивал, о чем я думала весь день. Вот, хотела вспомнить – но не сон, а то, о чем подумала, когда проснулась. Это была до того простая мысль, сразу и простая и необыкновенная.

Лёша вопросительно смотрел, как ожидал, не скажет ли она еще чего-то.

— Чего ты так глядишь?

— Да так. Вы тоже необыкновенная. Обыкновенные сюда не забираются. И сны им снятся всё о тряпочках и украшениях, я знаю. А как заговоришь о чем-нибудь другом, как разу морщатся и надувают губы.

— Ну, что уж ты резко отзываешься? Девочкам нужны наряды, чтобы нравится ребятам. И у тебя наверно кто-то есть? Ты с кем-нибудь встречаешься?

Он очаровательно по-детски растерялся от ее вопроса, не так, как это наблюдается у взрослых, когда они несклонны отвечать. Его лицо преобразилось точно утреннее небо неискушенным томным ожиданием.

— Нет. Ну, я разок попробовал, да ничего не получилось. Скучно говорить о том, чего тебя не занимает. Или слушают ушами только и чуть чего, так целоваться лезут. Но вы – другое дело, с вами славно. Я думаю, что к вам еще вернется это состояние, ну, то, в котором вы сегодня утром встали.

Заулыбавшись, Амалия поправила на бедрах юбку.

— Спасибо за такой двусложный комплимент.

Ей было до того уютно с этим скромным и незаурядным мальчиком, который, чувствовалось, знал во сто раз больше, чем показывал, что она могла проговорить с ним вечность. Не выражая это скучными избитыми словами, он мог сказать о ее страхах, о чувстве одиночества, которое как назревающая опухоль сидело в ней. Да, в душе она боялась, что когда-нибудь случится кризис. Лишившись внутреннего превосходства, той казовой самоуверенности, что придавала силы, и, не нащупав твердой почвы под ногами, она могла остаться, в общем-то, ни с чем. И с этим состоянием она уже не справится. Лёша правильно сказал: это не было в буквальном смысле одиночеством, а ожиданием его. Откуда он всё это знал? Его дежурство здесь, занятие спасением других людей воспринималось попросту игрой, в которую он верил. Возможно, после катастрофы, едва не оборвавшей его жизнь, с его сознанием произошло чего-то, раскрылся потайной резерв, латентно проявлявшийся до этого; повышенная восприимчивость и сострадание, желание придти на помощь людям сделались отчетливее. И все же, как он мог при недостатке жизненного опыта вникать в переживания другого человека, угадывать, что у того в душе? Он был почти лишен тех поведенческих особенностей, что отличают в этом возрасте подростков, мальчишеская озорная непосредственность лишь иногда проскальзывала в его жестах. И было интересно наблюдать за выражением его лица, когда он говорил. Думая чего сказать, он устремлял взор как бы внутрь себя, соразмеряя правильность словесного ответа с чувством. И никогда не сомневался в сказанном... Глядя на него, Амалия подумала, что он еще ни разу не спросил, верит она, что он действительно имеет некий дар. Было искушение тоже счесть это за комплимент в свой адрес. Но в обхождении им этой темы проявлялось, видно, равнодушие к тому, как со стороны воспринимается все то, чего он говорил. Не удивительно, что сверстники его не понимали и чурались. Амалии хотелось знать, рассказывал ли он еще кому-нибудь о том, чего она услышала. Если верить на все сто тому, чего он говорил, то она должна быть уж не первой, кого он «спас» таким же способом. То ли людям после никакого дела нет до своего невероятного спасения, они боятся прикасаться к этому, чего-то вспоминать, то ли для нее он сделал исключение. Была загадка в ней самой, в том просветленном состоянии, которое держалось уже пару дней, или в этом добродушном пареньке, который был самим собой, а не казался? Ей хотелось расспросить его и о самой себе и обо всём. И одно уж это чувство зажигало, было необъятным.

Он ощутил, что она неотрывно смотрит на него.

— Вы всё еще не верите, считаете, что я играю? Знаете, я вам не все сказал, чтоб не перегружать ваш мозг. Ну, так вроде говорят? Со мной бывает всяко. Случались приступы упадка, кошмары снились по ночам. Бывало и такое, что днем я, точно грезил, видел то, чего быть в это время не могло. Я в одной книге прочитал, что если длительно сосредотачиваться на одном и том же, то всё такое может быть. Ну, это как попутный мусор. Но это отошло уже, бывает редко. Вначале еще возникало ликование, если я спасал кого-то. Оно меня как возвышало над другими, но всё портило, рассудок притуплялся. Так что я стараюсь каждый раз придерживаться середины. Знаете, как это?

— Знаю. Сама придерживаюсь этого же правила, хоть и в других вопросах. Скажи, не обижайся только, а мама твоя, что об этом думает? Ну, о твоих видениях, о том, что ты пропадаешь на весь день из дома?

Он принял к сведенью вопрос, кивнул и стал приглаживать растрепанные ветром волосы.

— Мама знает, что я здесь бываю. Сперва переживала всё, боялась, что со мной опять чего-нибудь случится. О том, чего я чувствую, она не знает. Иначе бы меня уже к ученым докторам отправили. А погодя, когда меня на улице все стали называть кудесником, так и с другого боку привалило. Нынче маму уважают, а за глаза побаиваются. Первых пару месяцев соседи приходили, думали, что если я Мелиссу спас, то запросто могу их от долгов избавить или от дурных пристрастий чьих-то родственников вылечить. Кое-что я делал, если видел, что могу помочь, если чувствовал беду; но никому не говорил об этом. Со старыми долгами люди должны сами разбираться, это не смертельный случай.

— Даже если эти старые долги – не денежные, если человек своими прошлыми поступками навлек на свою голову погибель?

— Вы об этом уже спрашивали. Нет, каждый должен сам решать, как жить. Я не чародей, каким меня считают. Если человек не понимает, что когда-то был неправ, ничто не сможет его переделать. Он должен сам понять это и постараться измениться. Но больше всего люди не хотят меняться, лучше уж в долги залезут, пожертвуют на что-нибудь и думают, что откупились. Благо это или нет, тоже еще как сказать, как моя мама говорит. Так и остаются после у разбитого корыта. Я к этим рассуждениям самостоятельно пришел, отдельно от того, чем занимаюсь. Нет, я могу помочь не всем, а кто по случайности попал в несчастье.

Амалия раздумывала, как спросить о том, чего ее так волновало в эти дни, но она боялась получить ответ, который всё испортит. На вид, вместе с ней сидел обычный местный мальчик: вихры, невзрачные кроссовки и колени в ссадинах.

— Знаешь, мы с тобой уже второй раз видимся, и меня мучает один вопрос. Скажи, а ты еще хоть с кем-то, ну из тех, что спас, так же откровенно разговаривал?

— Как с вами? Нет. Вы первая. Я ведь тех людей не вижу, чувствую и все. А вас я видел и до этого. Но если бы и было по-другому, то что бы я сказал? Человек спасает себя сам, я лишь помогаю ему обрести побольше силы. Никто бы не поверил в мой рассказ и правильно бы сделал.

— Ну, почему? Я же вот поверила.

— Вы всё равно не до конца поверили. Да я и не хочу, чтоб в меня как в бога верили. Также как и все другие, вы самостоятельно спаслись. Но вы немного не такая, я это заметил, еще, когда увидел вас на пляже. Вы так забавно всё поглядывали вверх, точь-в-точь, как упорхнуть хотели. И с вами можно разговаривать, вы все понимаете и не задаетесь.

Говоря о своем отношении, он не опускал глаза, не отворачивался, и его полудетское лицо сделалось до чрезвычайности серьезным, как устраняя этим хоть какой-нибудь намек на плотскую симпатию. Амалия на безотчетном уровне досадливо отметила такое обстоятельство, припоминая свои ощущения.

— Да, умом я не вполне поверила, особенно вначале. И потому, что все услышанное крайне неожиданно и потому, что это точка в точку совпадает с моим состоянием, с тем, что я переживаю в эти дни. Не знаю, как и описать. Такого не бывает!

— Ну, почему? Видать, бывает, если вы об этом говорите. А что это за состояние? Вам кажется, что вы парите над волнами?

— Приблизительно. А как ты угадал?

Лёша вроде пробовал понять, шутит она или нет.

— Ну, у меня так тоже было, когда я со скалы сорвался. Я замечал все мелочи вокруг, которых раньше как не видел. Не знаю, как у вас уж будет, но у меня это потом прошло.

Амалия была в слепом восторге от того, что он сказал. Не замечая жестких выступов на камне, сидела и гадала, как воспринимать весь разговор вместе с только что озвученным признанием. Она смотрела на склоняющийся к западу корж солнца, который как кусок растаявшего сала растекался по воде, и на опустевший Камень, у которого она тонула. Голосов компании на пляже слышно не было, те уже ушли наверно.

— Я не хочу, чтоб это чувство проходило! Пусть оно умерится чуть-чуть, чтобы все мои знакомые меня нормальным образом воспринимали. Но я не хочу с ним расставаться. Это так необычайно, что голова идет кругом!

— Необычайно. Это факт!

— Так что, выходит, оттого что я пережила, когда тонула, и у меня прорежутся твои способности? и я смогу спасать кого-то?

Всплеск ее эмоций вызвал на его лице тень замешательства.

— Это еще неизвестно. Откуда же мне знать, в чем это у вас проявится? А то и не проявится, пройдет. Вы вот говорите, что вам такое чувство по душе. А мне, наоборот, хотелось от него избавиться. Ходил по городу как не в себе, и думать ни о чем не мог. Но вы – другое дело. У женщин это может выглядеть иначе.

Он произнес это с заимствованной у кого-то деловитой интонацией, в которой были нотки снисхождения к причудам женской психологии. Амалия в сердцах сверкнула на него глазами.

— Да, у женщин все иначе! Ты говоришь, встречался с одной девушкой, с приятелями тоже не общаешься, все дни проводишь здесь. И знаешь, что у женщин все иначе! И вообще, хватит называть меня на «вы», ты не настолько меня младше. А то, что ты помог мне, делает такое обращение и вовсе глупым.

Ее нотация не возымела никакого действия. Он с безразличием стрельнул зрачками со своих кроссовок на ее задравшийся подол.

— Хорошо, если вам так больше нравится. Так ты еще придешь?

— А ты не хочешь? Разочаровался? Учти, я еще не начисто тебе поверила.

— Нет. Приходи в любое время. Я не хотел тебя обидеть. Просто меня удивило, что у тебя это иначе. А ты расскажешь, чего чувствуешь?

— Тебе так хочется узнать, чего я чувствую? Разве к тебе не приходят твои ощущения?

— Приходят, но не так. Я хочу это услышать. Так расскажешь?

— Ладно, расскажу, — ответила она, поднявшись. — Надеюсь, что приду и расскажу.

— Я буду ждать.

— Да, ты жди меня, надеюсь, я это почувствую. До скорого свидания, волшебник!

Амалия оставила ему кулек с конфетами, хотела, было, потрепать по буйной голове, но передумала и, суховато попрощавшись, направилась через коленчатый карниз в обход скалы.

Спустившись тараканьим лазом вниз и пробираясь через камни к городской цивилизации, она подумала, что ей сейчас нужна моральная опора, чей-то беспристрастный взгляд со стороны. Голова вскружилась за два дня, встреча с Лёшей добавила свой импульс. Она так обостренно всё воспринимала, что более всего боялась стать рабой своих эмоций. Вадим ввиду своей необъективности для этого не подходил. Следуя его шутливому совету, она могла бы обратиться к Сане. Тот выглядел невозмутимо хладнокровным и неглупым, но она не знала, как начать с ним разговор и не придет ли ему в голову связать ее чувствительность со случаем какой-нибудь вялотекущей истерии. Милу и Дениса она сразу же отбросила: оба были заняты собой, помешаны на преходящих удовольствиях и ненасытном сексе. Грек был излишне сдержан и лукавил, если разговор касался отношений в их компании; но он мог выслушать и ненароком дать совет или подсказку. Близких, знающих ее подруг здесь не было, и она перебирала всех в компании. Вика была более душевной, даже обаятельной вследствие того, что знала за собой один грешок, и если не пускаться в выяснения их отношений, то на этом чувстве можно было бы сыграть. А Грек и Саня оставались про запас, в случае чего для разговора с ними она найдет какой-нибудь предлог. Вопрос был еще в том, как рассказать о своих колебаниях правдиво, но, не вдаваясь в описание реальных поводов? Думая, что люди редко берегут чужие тайны, она боялась, что рискует подчистую себя выдать и испортить отношения с Вадимом. А этого бы крайне не хотелось, не такой ценой. И все же ей была нужна отдушина, ушат воды, который вывел бы ее из чар самогипноза. И, правда, сколько можно находиться в состоянии душевного экстаза, неимоверной впечатлительности, любования собой? В конце концов, раньше у нее такого еще не было, и она не знала, к чему все это приведет.

Глава 10

Алик, несомненно, был из тех смышленых предприимчивых людей, которые в минуту новых испытаний с прискорбием могли сказать себе, что на пути к достатку и преуспеванию, а также сопряженных с этих личных неурядиц Фортуна их изрядно потрепала. По этой бытовой, но чисто роковой причине пронырливых чиновников и женщин, отличавшихся умом, но не обладавших должной привлекательностью, он втайне презирал и недолюбливал. Его отец был капитаном грузовой речной флотилии, возил из Астрахани на продажу целыми мешками воблу, груды осетровых балыков, охапистых ароматичных дынь и полосатых сахарных арбузов. При повсеместном дефиците долго это не залеживалось. В семье от этого был неплохой достаток, а в доме часто появлялись люди, которые вели свои дела с отцом, более ни с кем не разговаривали, но после оставляли на столе для матери подарки. Алик не был избалован, и все-таки по ряду обстоятельств занятие отца виделось ему малодоходным, по обороту капитала нерентабельным, а в географическом масштабе слишком ограниченным и примитивным. В детстве, как и многие его ровесники, он мечтал о кругосветных плаваниях и заповедных дальних странах. Он видел себя штурманом или капитаном, новым Магелланом, Амундсеном, Куком или на худой конец уж Лаперузом. Но сбыться этой розовой мечте, которая в последствие от тяготения ретивого ума переросла в хрустальную, не довелось. Экзотика и та романтика, которую сулили абитуриентам проспекты Мореходного училища, пришлась на политический раздрай в стране, имеющий непреходящие житейские последствия, и по совету своего отца от поступления туда он отказался. Став затем выпускником кораблестроительного факультета, он приступил к работе в профильном НИИ, который ведал разработкой навигационных судовых систем, космического пеленга и перехвата. По отзывам начальства, трудился он исправно, пока под натиском начавшего кризиса и внутренних интриг отдел не начал подгнивать и распадаться. Отца, который помогал ему советами, тогда уж не было в живых, а мать была больна. Прикинув свои шансы, он решил порвать с казенной даровой кормушкой и ушел на вольные хлеба. Перспектива свежеиспеченных приоткрывшихся возможностей, где можно было с помощью различных хитроумных комбинаций обходить закон, настолько увлекла его, что чуть было по маковку не засосала. В качестве посредника по договорам сомнительной перепродажи промышленной бесхозной собственности, ему пришлось вступить в контакт с той частью населения, которая за год до этого освободилась по амнистии. К правилам культурного предпринимательства они еще не приспособились, во всех взаимоотношениях правил воровской закон. А после своих стрелок приезжали с синеватым покраснением на хмурых лицах, с крестиками пластырей на лбах и перебинтованными. До времени его спасало только то, что от природы он был благороден и не жульничал. Но уже на следующий год маститые подельники сумели сделать так, что ему пришлось решать альтернативу своей участи между сумой и смертью. Тянуть три года в мордовской комфортабельной колонии, как предлагал ему очкастый скользкий адвокат, он тоже не желал: его бы там еще до окончания отсидки пришили или уморили. Так, в результате вынужденного краха дела он оказался на мели, но с закалившимся от невезенья духом и с неубитой творческой идеей в голове. Хрустальная мечта подзаработать денег и податься восвояси до основания не выгорела, вид корабельных мачт и моря вызывал двоящийся телескопический соблазн, но и тоскливые раздумья. Короче говоря, даже после всех коллизий и перипетий душой он не остепенился, но ради борзого дохода старался больше со слепой Фортуной не заигрывать. Теперь он честным образом трудился в частном предприятии, имевшим интерес к различным ультрамодным разработкам, и, несмотря на частые командировки, был доволен.

Когда они на пару с Викой шли по набережной, он наскоро припомнил эти жизненные вехи, как поступал, если его что-то искушало. После пикника на плашке и ошеломляющего откровения Амалии Вика проявляла неумеренную склонность – желала выяснить, чем он занимался раньше, не прячет ли в шкафу каких-нибудь скелетов и так далее. Очень может статься, что она интересовалась этим инстинктивно, по природной стати: думала найти себе кого-то посолиднее и так, чтоб на сто лет вперед хватило. Он не упрекал ее за это. Хотя они и жили вместе, каких-либо взаимных обязательств между ними не было. В любовном отношении она его устраивала. Вот все, чего для маленького счастья в этом Фегро было надо. Но если Вика думала, что их дорожное знакомство перешло в роман, то в этом пункте она сильно заблуждалась.

— Ты ждешь, что я чего-то расскажу, и этой информации окажется достаточно, чтоб сделать верный вывод? Да мы с тобой тут сутки напролет общаемся. Ты неглупа, гуманитарный вуз окончила, – разве у тебя нет глаз? Чего ты все одно и то же спрашиваешь? Или же ты думаешь, что я играю, как Вадим?

Сам не зная почему, Алик раззадорился, чувствовал, что может ляпнуть лишнее, но уже не мог остановиться.

— Или, может, ты особа королевской крови, боишься, что я могу тебя скомпрометировать? Учти, у большинства из тех, кто занимался бизнесом в России, есть криминальный след. Вы же все хотите обойти это моральное препятствие. Но бублики обычно с дырками бывают. Я небезгрешен, но никого не убивал. И чемодана с пачками зеленых тоже нет, не обольщайся!

— Я не обольщаюсь, — игриво процедила Вика. — Признаться, мне довольно и того, чего я вижу... ну, и еще чувствую под утро, для жизни это тоже важно. Но ты ведь сам хотел чего-то рассказать, вот я и спросила. Я тоже не люблю, когда мне залезают в душу.

Алик с пылу не принял в расчет, чего она до этого сказала, и выпустил остатки гнева:

— Во. Тогда уж и в мою не залезай! В ней и без того хреново.

— Хорошо, если у тебя в душе от этого хреново, так не буду, — упрямо уступила Вика. — Но я спросила еще вот зачем. Мне показалось, что Амалия была так счастлива вчера! Искренна и счастлива, хотя никто ее об этом не просил. Ну, не просил выкладывать нам свою душу, я про ее рассказ. Ты сказал, Вадим играет. Ну, с нами еще ладно, с ней-то он ведет себя иначе? И все ж...

Заметив что-то бесподобное в толпе, она произвела губами долгое растянутое «вау», – не то восторг, не то пренебрежение, – и без перехода с той же интонацией сказала:

— Так вот. Ты не считаешь, что с этой девушкой чего-то происходит?

Вика была в белоснежной тенниске в обтяжку, – чуть было не испачкав ту «из-за него» растаявшим фруктово-ягодным мороженым на малом пляже, который был у дельфинария, и в голубоватых шортах. Топая сейчас на пару с ней, Алик по секрету мог сказать себе, что и в свете дня, после еженощной близости, его все также волновали ее формы. Они могли производить это и сами по себе, если б еще не особая манера ее поведения. Зная о достоинствах своей фигуры, Вика их не выставляла напоказ, как всем в компании казалось, но каждый раз легкими намеками словно бы давала знать, что если ее спутник пожелает, то она может прямо на глазах у публики раздеться и отдаться. Алик хоть и понимал, что далеко не первый, кому она давала ощутить такое, но на подкорку этот женский финт оказывал форсирующее действие. Он не хотел почем зря размышлять на эту тему, но чувствовал, что в веренице Викиных романов может стать последним. В ее глазах, когда она смотрела на него, из-под вуали окультуренных приличий и ума в любое время дня и ночи глядело с томным пиететом заклинание: «ну, если ты так хочешь, то...». В начале отпуска, он не утерпел, воспользовался сделанной подсказкой – и не пожалел. Но секс для Вики не был главным в жизни, а так, поскольку уж постольку. Где-то в закромах своей души, как представлялось, она могла быть глубже мелкого и скоротечного курортного интима. И эта часть ее натуры, скрытая от посторонних глаз, нередко ставила его в тупик перед одним ответственным вопросом. Вопрос был, в общем, рядовой: имея в этом деле негативный опыт, он не хотел заглядывать за плотный занавес ее души, так как боялся чего доброго к ней привязаться и влюбиться.

Прогулочный участок набережной был выложен квадратной серой плиткой, которая, чтобы глаза не уставали, делала под нежными ногами встречных девушек геометрический узор. По прейскуранту городских властей прогулочный участок был образцово-показательным: с раннего утра, когда еще все спали, его скребли и поливали. Легко одетые прохожие, походя, с ленцой поглядывали друг на друга, думая определить, откуда «этот гусь», или толпились у киосков с освежавшими напитками. В тени каштанов, пальм и лавров, на восемьсотметровой вместе с пляжем набережной те были расставлены через каждые тридцать-сорок метров, но и при этом на всех желающих их не хватало. Встречавшиеся молодые парочки шли, взявшись за руки или в обнимку. Другие, опершись о парапет, дублетом любовались предзакатным морем. Девушки старались выгоднее показать себя, следуя последним пискам местной моды, ходили с сумочками – как поше – в виде серповидно выгнутых гондол, отделанных по ободу кораллами, и на ремешках до бедер. Некоторые были в светлых легких шляпках наподобие панам, которые, как и бело-розовые туфельки, имели в Фегро популярность. Алик отмечал это с невозмутимым сердцем; но если он на что-то устремлял свой взгляд, то Вика это тут же и во всех деталях комментировала. (Она считала, что если он и зыркает глазами на кого-то, то это на ее же пользу, как аперитив).

В виду ближайшего киоска ей тоже захотелось освежиться, оба подошли и встали в очередь. Местные напитки пользовались спросом, их готовили на ключевой воде, – тонкой струйкой добавляли из конических сифонов тот или другой сироп по вкусу, специальной удлиненной ложкой перемешивали, снова разбавляли ключевой водой, еще раз капали в стакан сироп и взбалтывали. Алик попросил себе черносмородиновый, а Вика грушевый сироп. От жажды он без перерыва осушил стакан и стал ожидать, когда его подруга до середины выпьет мелкими глотками, топтался перед ней, ворочал головой по сторонам и пересчитывал прохожих с длинными ногами. Очередь была короткой, но не просыхала... В конце ее стоял еще не тронутый загаром парень и тоже озирался во все стороны. Как экземпляр мужского пола Алику он был неинтересен. Но есть такие люди, на которых стоит только посмотреть, как они решат, что вы тот самый человек, который им и нужен. Приезжий, – то ли озабоченный бисексуал, то ли приняв их за местных жителей, – боясь расстаться с местом в очереди, отставил ногу в сандалете, сделал увертюрный жест руками и угреватым тенором осведомился, где тут знаменитый летний театр.

Вика не могла не дать практический совет, так, со стаканом подошла к заезжему любителю эстрады и стала объяснять дорогу.

— Вон за тем стеклянным шаром поверните. Но если вы туда один пойдете, вам лучше взять бинокль...

Парень явно просчитался в своих меломанских ожиданиях, от жаркого напора Вики обалдел, лизнул глазами ее тенниску и, выразив признательность, поспешно удалился, позабыв напиться.

— Чего он испугался-то? Я толком ничего еще не объяснила, — сказала она вслед ему. — Давай пойдем под лаврами, не так печет.

Алика смешила ее вечная привычка, чуть ли не вплотную подходить к прохожим, будто бы она хотела по секрету что-то сообщить им.

— Этот малый как с луны свалился, из новоприбывших, не привык еще. Впрочем, на тебя всегда все пялятся. Я и не знал, что тут есть летний театр.

— Ну что ты? местная достопримечательность. Он деревянный, два раза уж горел и каждый раз его отстраивали. По пятницам там варьете бывает. Да, ты так и не ответил. Тебе не кажется, что весь наш отдых, ну, как мы познакомились с Вадимом и Амалией, идет под знаком обсуждения интимной жизни этой пары и таинственности?

— Таинственности? Это еще как?

— Ну, словно мы кого-нибудь боимся, прячемся, поэтому и держимся все время вместе.

— Не знаю, из чего ты это заключила. Да и метод конспирации не так хорош – прятаться и всеми днями шастать вместе.

Не в первый раз уже, когда на Вику находило озарение, Алик подивился ее заявлению. Мысль показалась ему не лишенной основания, но он решил не признаваться, что и сам так думает, и ожидал, ни изречет ли Вика что-нибудь еще.

— А что тогда ты скажешь о поведении Амалии? — продолжила она. — Кроме проскочившей в тот день искры недовольства, ты не замечаешь в ее поведении еще чего-то? чего-нибудь такого, что ее до самых косточек волнует.

— Я думаю, что половина дела в ее чистоте и импульсивности. Как вам с Милой неохота это признавать, но по своему психическому складу она отличается от вас. И ей не по нутру игра, которую ведет Вадим. Не знаешь, они уж обручились? Он мужик солидный. Иначе, почему она его маневры терпит?

— Мы тоже терпим. Ты сам мне говорил: так проще, чтоб не возникал конфликт, путь что-то и не нравится. Мы с Милой не придаем значения таким вещам, а ваши споры забавляют. Не думай, что Амалия так уж в этом отличается от нас. Все девушки по отношению к тщеславию мужского пола одинаковы. Ну, девочки в шестнадцать лет так еще о чем-то грезят.

— Ты говоришь о сексе, о том, что с возрастом вы привыкаете к тому, чего от вас хотят?

— Во-первых, мы не привыкаем к этому, как вам хотелось бы. А во-вторых, я не о сексе говорю. Знаешь, на то, чего Амалия нам рассказала в прошлый раз, не каждая способна. Думаешь, что мне и Миле нечего сказать?

— Думаю, что есть чего. Но вы об этом вслух не говорите.

— Да, не говорим. Чтоб не ущемлять ваше достоинство и чтобы вы не знали больше, чем должны. А вот Амалия сказала. Ей не могло быть безразлично, что о ней подумают. И как же это – ни с того и ни с сего? Так не бывает.

Алик видел, что тихой сапой его вновь подталкивают к откровениям.

— Ну, ваша женская душа – загадка, вам нравится, чтоб мы так думали! По-моему, все проще. До этого она вспылила, и после ей хотелось это чем-нибудь загладить.

Вика сделала просвирную гримасу.

— Загладить? Ох! Можешь рассуждать на этот счет как тебе угодно. Да только тянет вас, как правило, не в душу! Или вот скажи, где она так долго пропадала, когда мы были между скалами у бухты? Якобы она там встретила какого-то ныряльщика, который обещал достать со дна ракушки, и целый час с ним проболтала. Меж тем Вадим с ней не пошел. Нам он так художественно все это представил, что и вопросов не осталось. А я потом увидела ее и поняла, что дело не в ракушках.

— Так ты, чего, подозреваешь, что у нее тут завелся дружок какой-нибудь? Вадим об этом знает и оба это тщательно скрывают? Денис на это тоже намекал вчера. Да ведь ему не привыкать, это он так плоско шутит. Да, Вадим самолюбив, мог бы попытаться утаить ее роман. Но все равно абсурдом отдает. Сама же говоришь, она уже не легкомысленная девочка. Зачем ей это?

— Я говорила так? Ну да, она не девочка. Но это может быть не легкомыслие.

— Не легкомыслие? А что?

Вика промолчала. Она решила, что так будет лучше, иначе бы пришлось пускаться в частности, при этом обнажать и собственную душу. Она подумала, что с Алика и так довольно: главное, она узнала, что хотела. А все недостающее при случае узнает от Вадима.

Перед центральным пляжем они свернули с набережной, прошли по огибавшему торговые ряды и магазины переулку к нижней станции и стали ожидать, когда их заберет вагон фуникулера. Те ходили по двум смежным линиям: когда один был в самой верхней точке, другой, уже забравший пассажиров, опускался к берегу, а разъезжались они в точности посередине. Местное устройство линий отличалось тем, что на своем пути для большего удобства они имели две промежуточные станции, так как подъем был протяженным. Сейчас все ехали наверх, чтоб переодеться после пляжа и после до полуночи заполнить залы трех кинотеатров, сверкавшие как ожерелье у подножья перед морем рестораны и стриптиз-кафе. Они уже входили в дверь вагона, когда увидели в толпе Амалию с пакетом, из которого торчал в пленочно-бумажном фартуке поджаристый витой багет. Она их тоже увидала, помахала и, подождав, когда настанет ее очередь, чтобы не обидеть никого, села на соседнее сидение.

— Как хорошо, что я вас встретила! Вадим ушел пораньше, ему не нравится ходить по магазинам. Да. А если ничего на ужин нет, так сердится.

— Ну да, за ними это водится, — через плечо с переднего сидения сказала Вика. — А мы совсем недавно вспоминали о тебе. Вы куда-нибудь ходили? Мила нам сказала, что вы надумали уединиться. Что, целый день по городу гуляли?

— Мы были в ресторане возле набережной. Вадим устроил нам обоим праздник. С террасы там шикарный вид.

— О-о-о! Так у вас романтичный ужин был? А я уже решила, что вы из-за чего-нибудь поцапались.

— Ну что ты? Нет! Мы еще днем туда пришли. Все было замечательно. И море и закуска и вино. Нет, мы не ругались. Я потом решила походить по магазинам и отправила его домой, чтоб он не мучился. И знаешь, мне хотелось бы кое о чем поговорить с тобой.

— Поговорить?..

Вика осмотрительно помешкала с ответом и подтолкнула локтем Грека.

— Милый, ты не поменяешься с Амалией местами?

Грек изогнулся на сидении, чтоб было видно ту и эту девушку.

— А что, до дома вам уж потерпеть нельзя? Сядете вдвоем, мы так и будем взад-вперед кататься!

По выражению его лица Амалии подумалось, что он все понял.

— Не беспокойся, мы на улице поговорим. Я только загляну в нашу коморку, скажу Вадиму, чтоб не волновался.

От оконечной остановки – «Автостанция», до перевитого под окнами вьюнками дома, где Вадим с Амалией снимали комнату, под гору было минут пятнадцать ходу. Вика с Греком шли на метр впереди и обсуждали впечатления от нынешнего отдыха. Амалия прислушивалась к их болтовне и с грустью думала о том, что пока она не заявила о своем намерении поговорить, они были другими... Когда она зашла в их тесноватое жилище, Вадима ни внутри, ни за окном, где он любил прохаживаться взад-вперед под кронами, не оказалось. Она подумала, что он опять забрел вглубь сада, решила не разыскивать его. И на столе отставила записку.

Уже одна, без Грека, Вика ожидала ее у ворот. Вдвоем они спустились к смотровой площадке у откоса и сели на дощатую, выкрашенную в мягкий беж скамью со спинкой. Солнце еще не зашло, от фиолетовой бескрайней кромки моря багрянцем окропляло густо зеленевший меж разбросанных построек склон. Казавшаяся даже издали огромной, как бронзово-стальной кулак скала у края бухты в невидимых лучах вся золотилась и пылала. Она пылала точно редкий амулет в сознании, звала к себе и что-то предвещала. Забыв, зачем пришла сюда, Амалия в оцепенении смотрела на нее и вспоминала о последней встрече с Лёшей.

— По вечерам здесь не бывает мошкары, ты не заметила? — сказала Вика.

Думая, с чего начать, Амалия оторвала взгляд от скалы.

— Да, их почему-то нет. Мы с Вадимом как-то раз сидели у откоса, дальше, вниз по улице. Там есть одно укромное местечко.

— А, у кипарисов? Мы тоже там бывали.

— С Аликом?

— Ну да.

— Мне показалось, он был не в восторге от нашего мероприятия.

— Не бери в голову, у них такая мания: думают, что мы плетем интриги. Мы сегодня целый день на пляже провели, он меня учил дельфином плавать. Со стороны, когда он сам плывет, посмотришь, так красиво. Надо энергичный мах обеими руками делать. Ну, я его послушала и нахлебалась. Народу еще пруд пруди. А так, в морской воде любовью заниматься классно! Ты не пробовала?

— Нет еще, не довелось.

Амалия не упустила сбивчивых оттенков в тембре ее голоса. Вика вовсе не была такой пустышкой, как могло бы показаться по ее высказываниям. Думая о щекотливой теме разговора, она заметно нервничала, поэтому и говорила околесицу. Понятно, это было связано с Вадимом... То, глядя на нее, то вдаль, Амалия пыталась мысленно собраться. Дыхания чего-то не хватало. Желание безотлагательно осуществить свой план, хоть в чем-то поделиться своим состоянием, пришло внезапно. Но осуществить его, решиться сделать первый шаг, оказывается, было очень нелегко. Попусту переговариваться можно было безгранично долго, так можно было просидеть, да уйти ни с чем. Пауза затягивалась как намеренно, Вика это чувствовала, пыталась уклониться в сторону от выяснения их отношений, и была вся внимание. Пробуя вообразить себя на ее месте, Амалия взяла все свои чувства под узды и собралась.

— Ну, в общем, так. Со мной уж пару дней чего-то происходит, и я не понимаю что. То есть я догадываюсь о причине, пробую рациональным образом ее осмыслить и отбросить. Но она сильней меня. Из девушек мне больше не с кем тут поговорить. На мой взгляд, Мила занята сама собой, колеблется межу своей свободой и Денисом. Я ее не осуждаю, боже сохрани. И все-таки я думаю, что ты сумеешь лучше выслушать. Но я прошу, чтоб этот разговор остался строго между нами.

— Ну, это уж само собой, — сказала Вика.

— Так вот. Я встретила тут молодого человека. Мы никогда с ним не были знакомы, но он до ужаса напомнил мне того, с кем я была близка когда-то, – только много младше, с детской фотографии, которую он мне показывал. Он меня любил. Но я нехорошо с ним обошлась – ну, сердце что-то не аукалось, и мы расстались. До этого, если мне чего-нибудь не нравилось, я поступала так и не раскаивалась. Но он никак уж не заслуживал такого отношения. Ну, знаешь, как порой к мужчине тянет? Но у меня к нему такого чувства тогда не было. Так, еще одно знакомство, да и все. Ну, я так считала. А для него это закончилось трагедией, вскоре он попал в автокатастрофу и погиб. Я никогда не думала, что хоть на каплю виновата в этом. Но здесь, когда увидела того, кто был точь-в-точь, как с этой фотографии, во мне всё с новой силой ожило. Ну, то есть и такое, чего я прежде не испытывала. Знаешь, он мне как привет послал из прошлого. Ко мне пришли переживания, которых раньше не было, но ощутить которые любая пожелала бы. Причем, настолько обострились все эмоции, что я воспринимаю чувства незнакомых мне людей. Я не могу сказать, что это – угрызения проснувшейся вдруг совести. Я знаю, что фактически ни в чем не виновата перед тем погибшим парнем. А виновата – словно перед тем, кого увидела тут, перед его душой. Нет, это и одной виной не назовешь: то, чего я чувствую, куда значительнее. Это состояние кружит мне голову, я как стою у края бездны, припоминая все свои грехи, и в то же время это чувство наполняет меня силой. Я понимаю, что поддалась своим эмоциям. Надо было постараться выкинуть из головы все образы, всё, что меня связывает с этой фотографией. Но встреча с этим парнем совпала еще со скандалом, который я устроила. Я переживала, одно с другим сложилось. И я не знаю, как от этого избавиться.

Вика перестала беспокойно ерзать на скамейке и как онемела, что четче обозначило ее пикантно птичий профиль. Амалия подумала о вкусовых пристрастиях Вадима и переставила колени под подолом юбки.

— Чего ты все молчишь? Думаешь о том, чего услышала? считаешь, это полный бред? Прости, что я переложила свое бремя на тебя. Скажи, было в твоей жизни что-нибудь такое?

Вика покопалась в своей памяти и развела руками.

— Нет, ничего такого не было. Не знаю, что сказать. Я уж подумала, что ты захочешь выяснить чего-то обо мне и о Вадиме.

— О ваших закулисных отношениях? Если хочешь знать о моем мнении, – я думаю, что это несерьезно, так игра. Не переживай из-за того, что я на это обижаюсь. Вадим при всех своих достоинствах привык играть, ну, уж у него такая тактика в компаниях.

— Тактика? А я уже решила, что стратегия. Ладно, извини, больше я не буду флиртовать с ним. А ты потом еще не видела, ну, этого, кто так похож на твоего давнего знакомого?

— Один раз мельком видела, но я не уверена. Как говорит Вадим, самовнушение. Я все время думала о нем.

Вика развернулась на скамье, выставив вперед колени и клином сжавши бедра в шортах.

— Я, почему спросила. Если ты находишься в таком душевном состоянии, как описала, и это связано с тем парнем, то, может, тебе надо снова его встретить и поговорить? Я тоже впечатлительна, не знаю, как бы я отреагировала, если бы со мной случилось так. Но, знаешь, ведь иногда вблизи предмет не тот, каким он кажется на расстоянии. Я не имею в виду, что тебе с ним надо непременно переспать, к тому же, как я поняла, он еще молоденький и не умеет ничего. Но если ты поговоришь с ним, поймешь, что он – другой, не тот, что ты себе внушила, глядишь, твои переживания пройдут.

Она взволнованно и недоверчиво взглянула на Амалию.

— Да, чувствуешь, о чем другие думают? и как стоишь у края бездны... У меня такого еще не было! Скажи, а что ты рассказала в прошлый раз на плашке, это тоже было под воздействием той встречи? ты ничего не приукрасила?

— Нет, я ничего не приукрасила, со мной так, в самом деле, было в двадцать лет. Но это чувство возвратилось, и, когда мы были там, то я решила с вами поделиться. Ну, раньше это чувство было не во всем таким. Хотя, ты умница, что вспомнила, одно с другим должно быть связано. Мне бы надо было с этого начать.

Испуг и недоверие в глазах у Вики сменились озабоченностью.

— Имей в виду, чего ты рассказала в прошлый раз, всем без исключения понравилось. Но если б ты сказала, что и теперь всё то же чувствуешь, то это вызвало бы замешательство и отчуждение. Ну, ты же понимаешь, никому не нравится, если кто-то больно выделяется. Что было в прошлом, так другое дело: нам все предметы мило видеть в настоящем. А как у вас с Вадимом? Прости, он, что, и не догадывается, что ты кого-то тут увидела, не замечает, в каком ты состоянии?

— Он замечает и догадывается. Но он рационален, на все душевные вопросы смотрит с высоты мужского эго. К тому же, как сейчас с тобой я не могу с ним говорить об этом. Потом, во всех житейских отношениях и как мужчина он мне нравится.

Глядя на свои колени и поглаживая их, Вика размышляла.

— Выходит, ты тут варишься в своем соку? Да, в том состоянии, как ты это описала, долго не протянешь. Но если у тебя такой прилив эмоций, что их уж некуда девать, так надо их перевести в другое русло. Когда я заходила позапрошлым утром, ты вроде бы была в хорошей форме?

— Физически я и сейчас в хорошей форме. И то, на что ты намекаешь, тоже пробовала. Не получается.

— Понятно. Стало быть, все дело в этом парне, которого ты тут увидела. И в этом парне и в самой тебе. Так или иначе, тебе встряхнуться надо, чтобы все забыть. Но если встретишь его еще раз, не упускай. Смотришь, после разговора все на место встанет. А если нет, так плюнь на то, что он молоденький, хуже уж не станет. Ну, я по себе сужу. Спустя уж восемь лет первую любовь свою однажды встретила. Мы тогда с ним целовались только, да за руки держались. Как снова встретились, ну, слово за слово, пошли к нему. До часу ночи вспоминали, как в юности гуляли вместе и мечтали; потом, деваться некуда, легли в постель. Я ахала и охала, боялась потерять его портрет, память о своей невинности. Но после выпивки он был не согласен, на всех парах пошел наверстывать упущенное. И ничего, теперь я думаю о нем спокойно.

Амалия взяла ее за кисть руки. Вика была тронута рассказом, но, не желая выглядеть доверчиво сентиментальной, изъяснялась грубовато, с тем пренебрежением к житейским неурядицам, как это было принято в компании. А ее сердце, внутренняя искренность, потребность в более простых, душевных отношениях не умещалась в этот имидж.

— Спасибо за совет. Но то, чего ты предлагаешь, слишком тривиально. Пока я в этом состоянии, я не смогу так поступить. Да и потом, я не испытываю физического тяготения к нему. Не знаю, как сказать, – к нему или к его портрету. Это ведь не он, не тот, с кем я была знакома раньше. Боюсь, если так случиться, мне станет еще хуже.

— Ну, это у тебя с расстройства, ляжете в постель, пройдет, — с сочувствием сказала Вика. — Да, я понимаю, мой пример тут не подходит, у тебя это и глубже и острее. Чего тут посоветуешь? Или уезжай – думаю, Вадим поймет, если ты изобретешь какой-нибудь предлог, – или попытайся встретить этого, что с фотографии. Он, кстати, кто – приезжий или местный? Может быть, уже уехал?

— Нет, он не уехал, я бы это как-нибудь почувствовала. Возможно, это состояние само пройдет, если я его опять не встречу.

В душе Амалии еще остался ком, она не знала, так ли всё сказала, поверила ли Вика в ее искренность, в искренность не слов, в чувства. Она хотела, чтобы та прижалась к ней, чтобы отношения меж ними выровнялись, сделались бы более открытыми. Мысленно Вадим был в стороне сейчас, был как не причастен к их беседе, точно ненадолго выпал из сознания.

— Ты всё так чутко выслушала! — сказала она с благодарностью. — Мне много легче стало. Спасибо, что помогла мне высказаться, за отзывчивость. Я не забуду этого.

Чувствуя от соучастия тепло на сердце, она глядела вдаль, на опускавшееся в море солнце. Оно садилось, чтобы появиться утром обновленным, наполнить своим светом землю, было в этот час печально и прекрасно. Так вот и любовь... и так вся жизнь, подумала она. Так ли уж всё идеально в ее отношениях с Вадимом? как сложатся они теперь? Она хотела быть с ним вместе, силилась вообразить это... и не желала больше ломать голову. Дело было не в одном Вадиме, это ясно; но в чем, – она пока сама не понимала. Ей было в ту минуту просто хорошо. Вика уловила ее настроение, слегка придвинулась и тоже преисполнилась мечтательной задумчивостью.

— Ну что ты? Я всё понимаю, сама могла бы так же влипнуть. Мне даже стало завидно: у тебя такой подъем возвышенных эмоций, а тут все только и твердят об эпидемии. Знаешь что? Только не сердись, не думай, будто я решила, что ты малость не в себе. Наверняка у Сани есть какой-нибудь рецепт на случай обостренных состояний. Всего рассказывать ему необязательно – мало ли из-за чего возникло это? Он тут без формальных обязательств, выпишет тебе какой-нибудь транквилизатор, да и все.

Амалия не отпускала кисть ее руки; чувствуя ее тепло, хотелось продолжать и продолжать все также разговаривать.

— Вадим мне это уже посоветовал, когда мы с ним поспорили из-за того, что следует считать нормальным.

— Ну вот. Значит, он не удивится, если ты пойдешь. Мила к нему тоже, кстати, нынче собиралась.

— Мила? Господи, а у нее-то что?

— Да говорит, недомогание. Надо думать, от крутого круглосуточного секса.

Каждая представила, как это может быть, и обе рассмеялись. Вика, хоть и сомневалась в том, что услыхала, но стала проще и душевнее. Амалия пожала ее руку и показала головой на море.

— Смотри, как оно величественно в эту пору!

Вика посмотрела на закат и прислонилась к ней плечом.

— Да, мне тоже очень нравится, величественно и красиво. Знаешь, мне почему-то кажется, что мы в последний раз вот так сидим.

— В последний раз? как это?

— Да так, сама не знаю.

Дувший с моря бриз овеивал их лица томительной тревожной влагой. Позолоченные верхушки кипарисов, веером спускавшиеся с гор, казались бутафорской стражей, как отдавали честь закату. И время, вторя этому мгновенью, как медлило, почти остановилось... Не расцепляя рук, еще минуту или две они смотрели в фиолетовую пунцовую даль, пока край солнца, в последний раз блеснув над водной гладью, не исчез за горизонтом; рябые очертания скалы у бухты выцвели, поблекли, стали мрачновато-серыми. Севшее за море солнце как забрало с собой прения в природе, и легкий ветерок утих.

Девушки поднялись, пересекли безлюдную дорогу и, на прощание обнявшись, разошлись. День выдался чреватым будущими неудобствами и притомленным. Идя по тротуару к дому, Амалия помалу обретала гамму прежних чувств. Она была довольна тем, что не ошиблась в Вике, но опечалена из-за того, что ей пришлось присочинить картину обстоятельств, благодаря которым она оказалась в этом состоянии. Еще она подумала, что с этой милой девушкой, которая скрывала свое настоящее лицо, впредь можно быть поискреннее. Она была уверена, что если бы открыла той всю правду, – и как тонула и как два раза разговаривала с Лёшей, то Вика все равно сумела бы понять ее. Правда, после этих откровений, ей не оставалось бы уж ничего иного, кроме как... Сделав в этом месте смысловую остановку, она спохватилась и начала настраивать себя на бодрый лад.

Когда она пришла, Вадим не задавал вопросов: он был по складу «жаворонком», всё главное решал сутра. Выпив чашку молока, Амалия разделась и до утра забылась в объятиях приморской летней ночи.

Глава 11

Если человеческие качества сравнивать с повадками пернатых (к чему у вида homo sapiens как будто все еще не иссякает склонность), никто бы не сказал о Сане, что он был попугаем или пересмешником. По его редким образным высказываниям, он презирал «оракулов толпы», был внутренне дисциплинирован и не поддавался популистским настроениям. Но, добывая где-то бросовую информацию и залезая в нее своим медицинским носом, он произвольно перекраивал ее и всё утрировал. Эпидемии случались и до этого. Известно, если где-то появлялся новый патогенный вирус, то соответствующие службы тут же брали это на учет и осуществляли всё, что требовалось для предотвращения распространения инфекции, так что за пределы зараженной области она, как правило, не выходила. За предыдущие десятилетия этот механизм был обновлен и, как часы, отлажен. Согласно поступавшим сообщениям так обстояло и теперь, органы контроля ВОЗ и эпидемиологические службы не бездействовали. Помимо карантина для больных и тех, кто находился в группе риска, в Китае принимались экстренные меры по сокращению передвижения, выезда из очаговых областей и усиление режима изоляция для еще незараженной части населения. Во всполошившихся общественных сетях мелькали и другие данные. Если допустить, что всё это не фейк и слово в слово верить электронным сообщениям, тогда картина в Поднебесной вырисовывалась жуткая. Тогда как тем, кто еще не был заражен, – в сравнительном неведении и со слепой тревогой в сердце предстояло жить и выжидать. Что ж где-то на огромной карте мира, может, так и было. Но это находилось за лесами и высокими горами, как с юмором увещевал компанию Вадим. Это было где угодно, но не здесь. На местной жизни всплеск азиатской эпидемии отразился пока только в том, что было введено ограничение в режим работы ресторанов, а в «Гроте» и других кафе, как это явствовало из объявления, для большего эффекта продублированного на английском языке, надо было всем рассаживаться поодиночке, по числу столов. Понятно, власти не ходили в эти самые кафе, поэтому были чертовки упредительны. А многоопытный народ, как водится, неповоротлив, недоверчив, да и беззаботен.

— Ага. Прям, хоть на подножный корм садись. Далась им эта эпидемия! — едва лишь кто-то подходил к крыльцу, ворчал Денис.

Да, негусто населенный Фегро был переполнен отдыхающими, возможности готовить пищу дома были не у всех. Но ничего лучше этой меры администрация, как видно, не смогла придумать. Хозяева от этого несли убыток и, если место было в стороне, то под шумок пускали парами завсегдатаев. С введением таких смягчающих поблажек на распоряжение властей пока никто не жаловался. Но Саня был из тех людей, которые на восемь верст опережают ход событий, даже если те стороннего происхождения, где-нибудь в созвездии Центавра или Водолея, и жестко следовал введенному регламенту. Он уверял, что все это добром не кончится, что это, так сказать, еще цветочки, вроде как скрипичная прелюдия. А чтобы выглядеть в глазах компании последовательным, он с самого утра обзавелся в аптеке маской и принципиально в ней ходил, делая в виду культурной публики убытки заведению и до смерти пугая похожих на наяд официанток. Допустим, что как медик он и вправду был тем просвещенным членом группы, кто был знаком с вопросами санитарии и так далее; но всех закономерностей и сам не знал. Во-первых, в вирусных инфекциях он тоже ничего не смыслил. А во-вторых, все то, о чем он ежедневно говорил, думая произвести своим глубокомыслием фурор в сердцах у девушек, любой мог накопать по Интернету.

Когда, позавтракав в две очереди, все подтянулись к смотровой площадке у откоса, он на наполненный желудок в очередной раз приступил к закручиванию гаек и вправлению мозгов.

— По слухам, в крупных городах Испании уже и морги переполнены, трупы складывают, где попало там, где можно обеспечить охлаждение. Потом или сжигают или зарывают в отведенном месте, ну, как в лихолетье при чуме. Апокалипсический трындец. Везде нехватка персонала и лечебных средств.

— Куда же они делись? — усомнился Грек.

— А потому что никакой вакцины нет. В ход пускают то, чего используется при типовых симптомах. Снимков в Интернете я не видел, но, говорят, агония ужасная, фиброз и гипоксия. Чего вы скалитесь? Да, пока нас это не коснулось. И все же не пора ли думать об отъезде?

— Ты завсегда сгущаешь краски! — вразрез со смыслом своей реплики довольным голосом сказала Мила.

Вертя меж пальцев ключик на брелке, она бочком стояла у плеча Дениса, который был осведомлен, что накануне она вместе с Викой заходила к Сане и «совсем немножко», заболтавшись после с Викой, задержалась.

— Не знаю, что там будет дальше, но я бы ни за что не стала раньше уезжать. Из-за чего? В дороге еще больше от кого-нибудь заразишься. Плюс к тому – две трети отпуска коту по хвост. Хозяева у нас неместные, год всего как переехали. Так тоже, понаслушались, что говорят, и сдрейфили. Просят, чтобы мы все двери запирали.

Подыгрывая ее самообладанию и стойкому недопониманию Дениса, все сокрушенно повздыхали.

— Да, психология у местных жителей своеобразная, посмотришь, так им наплевать на все, более всего доход боятся упустить, — сказал Вадим. — С отъездом я бы тоже подождал. Хозяева от худобы скаредны. Деньги за аренду нам не возвратят, а эпидемия, глядишь, пойдет на убыль. Я говорю о том, чего по новостям трубят. Здесь ее пока что нет.

Он был сбит с толку тем, что из-за возникшей нестандартной ситуации центр всеобщего внимания переместился на фигуру Сани, который, чтобы угодить своим амбициям, сеял всуе панику и гарцевал перед очами девушек как удалой джигит. По нескольким штрихам в манерах поведения обоих он понял, что Мила, вняв совету, побывала у того в гостях. Другие это тоже заподозрили. Но Саня то ли так умело показал себя в практических вопросах, то ли заблуждался в своих выводах о Миле: кажется, ей было мало одного визита, она не прочь была и дальше забегать к нему для консультаций. Вадиму это было на руку, но результат мог оказаться непредвиденным, двояким. Тайная любовная интрига этой пары разряжала обстановку, которая возникла после происшествия с Амалией, но и способствовала честолюбивым устремлениям скрытного смекалистого Сани. Разговор до завтрака с Амалией привел его к раздумьям. Он понял, что она боится потерять его и внутренне колеблется, хочет еще раз увидится с тем парнем, чтоб удостовериться в самой себе. Издали он видел этого мальчишку от подножия скалы, когда тот провожал Амалию, и юношеский вид того не вызывал серьезных опасений. И все же тема разговоров между ними оставалась для него загадкой. Амалия описывала всё в эмоциональных красках, что приводило к мысли, что она еще до крайности возбуждена и эти встречи нужны ей только лишь как седативное лекарство; тем не менее, тот вариант, что в ней взыграло сестринское чувство, хотя и был для самолюбия пригож, да больно уж сомнителен. Устраивать допрос с пристрастием ему казалось преждевременным: ситуативная модель была типичной. Он думал, что следует побольше разузнать об этом парне, переговорить с хозяином: тот должен был наверняка чего-то знать. И уж потом, располагая более надежной информацией, можно будет с этим мальчуганом побеседовать. Но иноземный вирус в Саниной интерпретации заново перемешал все планы.

— Ну, ты же говорил, что мы тут за лесами и высокими горами, — с ноткой недоверия промолвил Грек. — Что до лесов, не знаю, – как-никак в цивилизованной стране живем. Но ты в одном попал в десятку: чего бы не случилось, нам надо крепче за самих себя держаться. Если верить новостям по Интернету, так сума сойдешь. Но нам никто ведь не препятствует общаться? Короче, я пока не собираюсь уезжать. И Вика тоже.

Все сделали такое благочинное клише на лицах, как будто вправду взвешивали про себя, что он сказал. У Грека это называлось «высказаться прямо», чего он каждый раз подчеркивал, хоть редко бывал откровенен и на треть. Он был в своей бейсболке, в спортивных шароварах и пляжных шлепанцах на босу ногу.

— Да, я согласна, — подтвердила Вика. — Вчера, когда мы после пляжа возвращались, на набережной признаков всеобщей суматохи не было. Я думаю, что все ограничения в работе ресторанов и эти новые идиотические правила в кафе ввели на всякий случай, для проформы. Но я узнала кое-что еще и эта весть меня тревожит. С Греком мы уж обсуждали.

По своему обыкновению в кругу компании она боялась показать, что думает, и попыталась возложить ответственность на Алика. Он это уловил и скорчил саркастичную гримасу.

— Если тебе мало моего ответа, можешь и другим свою индейку выложить.

Но Вика, сделав первый ход, уже не могла сдержаться.

— Не слушайте его! Помня предыдущий разговор, сутра я все же попыталась лучше расспросить хозяйку, ну, об этом пареньке, кудеснике, как его тут называют. Я о нем позавчера рассказывала. И заодно узнала кое-что о том покойнике, которого три дня назад на запряженном катафалке хоронили. Так вот, она сказала, что этому мужчине было уж под шестьдесят, но он был крепок, всеми днями торговал на рынке сливой и черешней. Потом он простудился, и его скрутило за одну неделю. Врачи сказали, грипп плюс осложнение на легкие. А гроб из морга привели с закрытой крышкой. На похороны его вторая дочь приехала, которая тут не живет. Ну, так что вот. Ох, напрасно я всё это рассказала!

Она сидела на скамье, откуда вчера вечером вдвоем с Амалией смотрела на закат, и, пересказывая удручающие новости, припоминала о своем пророчестве. Так же как и Грек, она была в сандалиях на босу ногу и в махристых джинсах.

— Ну, ты даешь! — сказал Денис. — На пару с Саней, что ли, сговорились? Если это то, чего мы все подумали, тогда нам полная труба, надо поскорее ноги делать.

Мила ткнула его локтем в бок.

— Куда это ты вдруг собрался? Никто ведь не сказал, что у него был тот же вирус? — И повернулась к Сане:

— Ну, а ты что скажешь?

— Не знаю, что случилось с этим мужиком, но заболевание могло быть и другой этимологии, — пробуя не замечать ее охочих глаз, ответил тот. — Ну, народ всё в одну кучу сваливает, мало ли чего он гриппом называет. Бактериальную инфекцию часто смешивают с вирусной. То, что гроб из морга привели с закрытой крышкой, еще ничего не значит. На улице жара стоит, наружность человека стала неприглядной, вот гроб и закрыли.

Мила снова подтолкнула в бок Дениса.

— Ну? Видишь, даже Саня сомневается!

Сделав горькую гримасу, как для того, чтобы ругнуться, Денис сдержался и посмотрел на Вику:

— Ты у нас тут местное информбюро, почище мессенджера! А что она тебе про этого кудесника-то рассказала?

— Да ничего такого. Толком ничего сама не знает или говорить не хочет. Тот вместе с матерью живет не здесь, а под горой. Соседи говорят, что всеми днями где-то пропадает, нелюдимый. Вот.

Показывая обольстительный изгиб своей фигуры, она скрестила смачно выпуклые бедра в джинсах, и угловато покосилась на Вадима. Он поразился промелькнувшему в ее глазах смущению и предположил, что это вызвано присутствием Амалии, которая стояла за скамьей у бортика. Она была как бы со всеми и отдельно: на фоне неба – непритязательный и образцово-книжный силуэт с едва колышимыми ветром волосами. Казалось, что ее изящная фигура вот-вот готова отделиться от земли и взмыть. Он зафиксировал это в своем уме и обернулся к Сане.

— Послушай, а ты не мог бы разузнать чего-нибудь об этом эпизоде с гриппом? Ну, используя свой медицинский статус. Так, чтобы уж не думалось. Девушек бы это успокоило.

Сане при его кривых ногах и в маске еще не доставало сабли.

— Мое образование тут не поможет. Если это связано с распространившейся инфекцией, так ни за что не скажут, чтобы панику не поднимать. Но если бы так было, то всех родных того усопшего еще тогда бы изолировали. Тут все друг друга знают. Карантин – не шутка, бабы пошушукались, да и пошли бы разговоры. Так что Вика больно уж переборщила со своими подозрениями.

— А сам-то ты чего же в этой маске ходишь? — запальчиво ответила она. — Выглядишь как черт в наморднике и всех пугаешь!

Саню никогда не задевало, что его подначивают. В этом отношении он был как древний стоик хладнокровен. Но в данную минуту это не работало: при виде его можно было бы подумать, что он воспринимает все происходящее как свой коронный бенефис. Ловил цветы, а выкрики с галерки игнорировал.

— Решила отыграться на моей предосторожности? Я хожу в ней, потому что у меня с детства слабая иммунная система.

— Только и всего? — язвительно переспросила Вика.

— Если сомневаешься, так заходи, проверим. Ей-богу, только и всего.

Все ожидали, что они еще друг другу скажут, и посмеивались. Если никого из этих шестерых не знать, общение в компании мало отличалось от того, что было раньше, оно могло бы показаться ненавязчиво наигранным, полушутливым. Слушая со стороны их перебранку, никто бы не сказал, что этих шестерых всерьез чего-нибудь волнует. И все же в этот раз в словах и интонациях угадывался напряженный нерв. Все это чувствовали и старались скрыть за шутками, словесной дерзостью и напускной веселостью. Такое было впечатление. Поглядывая вниз, Амалия стояла перед парапетом. Морская утренняя даль вся отливала глянцевым насыщенным ультрамарином, нашептывала что-то и звала к себе; воздух был прозрачным, легким, вливался в грудь и волновал. Она вдыхала этот воздух, слышала, о чем все говорят, и про себя ни с чем не соглашалась. Вопросы чьих-то честолюбий и амбиций, – как это мелко перед человеческим страданием и горем! как мелко перед образом единой жизни, благодаря которой каждый человек рождается, живет! Ее не занимала мысль об эпидемии, которая пока казалась нереальной, как чьей-то несуразной кляксой в целостной картине мироздания. Больше ее трогал нравственный упадок и раскол в компании, умственный настрой которой благодаря стараниям Вадима – путем вводимых сдержек и противовесов переходил по форме из одного квазиустойчивого состояния в другое. В не меньшей мере ей было жалко и себя, отпущенного жизнью времени, которое от бесполезности существования стекало как вода в воронку. С Вадимом было безнадежно разговаривать на эту тему, он не воспринимал ее слова всерьез, считал, что она все еще не отошла от потрясения и рассуждает эмоционально. Хотя он говорил об этом мягко, чтобы не обидеть, но как еще возможно рассуждать? В элементарном выражении «2 + 2 = 4» – не более чем ряд условных знаков на бумаге. А если речь идет о людях?.. Как можно смешивать одно понятие с другим, пренебрегать желаниями, чувствами? А ведь в душе он не был до того уж черств. Она по-прежнему была признательна ему за понимание, за то, что он с такой терпимостью смотрел на ее встречи с этим мальчиком, который с каждым разом становился ей все ближе. Да, как ненароком открывал глаза ей на саму себя. Она ловила эти редкие мгновения. Но это был всего лишь местный мальчик, даже и не взрослый человек. И ее сердце возмущалось, когда Вадим – ее Вадим, – на свой манер пробовал расставить все по полочкам как в галантерейной лавке. Ну, отчасти он был прав: она не помнила, чтобы ее пластичный и отходчивый рассудок раньше беспокоили такие сложные житейские проблемы. Она не знала, правильно ли поступает, желая что-то изменить в их отношениях; но и молчаливо соглашаться с ним ей больше не хотелось. Ни-ни-ни!

Стоя возле парапета и односложно отвечая на вопросы, она украдчиво присматривалась к группе. До этого она уже отметила, что Вика выглядит сегодня более естественно, хотя бы не поддакивает Миле. Ну, или ей так показалось после их вчерашней встречи. Когда она узнала лучше эту девушку, ей было непонятно, почему знакомство Вики с Аликом до сих пор не может перейти в другой разряд, чем еженощные занятия в постели. Все вульгаризмы Вики, которые она частенько ввертывала в разговор, как и у Милы, являлись средствами самозащиты, она так делала не от врожденной грубости, а по простоте душевной. А Алик внутренне был утончен, нескромные манеры Вики его, должно быть, настораживали. Видя их перед собой и представляя по-другому, Амалия не собиралась выступить меж ними в роли свахи, но от разобщавшего недопонимая, ей эту пару было жаль. Союз Дениса с Милой, по ее мнению, держался на другой основе. Мила в сексуальном отношении вроде не была особенно довольна, хотя в компании старалась показать обратное. Похоже, что еще до отпуска она ухитрилась подсадить Дениса на крючок физической привязанности и, упиваясь своей властью, пользовалась этим. Денис старательно не замечал ее игры. Вполне возможно, что в интимных отношениях у него «такого» еще не было, и он крутился около нее как банный лист... Она перевела глаза на Саню. Если бы не шорты, он был похож сейчас на прокурора и в этом чине был не против малость повыпендриваться. Но он отнюдь не собирался вытеснить собой в компании Вадима, чего тот вроде опасался. Если носишь маску, чтоб не заразиться, влиять на человеческие чувства затруднительно. В своей гордыни он был уязвим как школьник, на которого не смотрят девушки, и по большому счету ему было плевать на всю компанию. По складу интеллекта Саню она все же выделяла из числа других. Как это бывает у эгоцентричных и не столь общительных людей, сам по себе он был умен, скептичен, но неприхотлив, жил своим текущим состоянием, а про себя немного фантазировал. Женщины, их вечные проблемы и неврозы: не удивительно, ей-богу чокнешься! Она переключилась на Вадима, который в это время как раз спрашивал, хочет ли она идти на пляж, взяла ли полотенце, и еще о чем-то. Тот выглядел таким несчастным, что захотелось чем-нибудь отвлечь его от мрачных дум, утешить. Нет, она не осуждала и не одобряла никого, чувства, связанные с тем, кого она в ту самую минуту видела, сами проявлялись в ней и оформлялись в образы как листе фотобумаги. Главное, что больше она не испытывала неурядицы в душе и самодовольного головокружения от необычайной четкости такого состояния, оно было настолько же простым и сообразным как сделать из ручья глоток воды.

Довольная от этой мысли, она подошла к Вадиму, поцеловала в щеку, чтоб все видели, и кренделем проворно зацепила под руку.

— Если мы пойдем, то лучше на фуникулере, так быстрей. Я, разумеется, согласна, мог бы и не спрашивать! По дороге надо бы еще...

— Ты что-нибудь забыла?

— Нет. Надо бы купить каких-нибудь напитков.

Выразив голосовыми связками полное согласие, Вика поднялась и, притулившись к Греку, с ужимкой смерила глазами коренастую фигуру Сани.

— Ты в этой маске так и будешь плавать?

— Да уж, что-то стрёмно! — подхватила Мила.

Саня от досады что-то буркнул.

— Это не солнцезащитные очки! Ладно, перед пляжем я ее сниму.

Дорога в гору к верхней станции фуникулера занимала минут двадцать, но за общей болтовней и шутками над Саней пролетела незаметно. На выложенной посередине ромбами и звездами, чем-то наподобие искусственного мрамора платформе, все вместе сели в розовый, с мелованной стрелой над окнами и пахнувший внутри как в станциях метро вагон. Амалия отметила, что когда они входили, на лицах пассажиров ничто не выдавало беспокойства, вызванного слухами об эпидемии и местными нововведениями. Сидя рядышком с Вадимом, она прислушивалась к разговорам, но не услышала ни оного намека на смертельный вирус и инфекцию. Супружеская пара, которая была через проход, лениво спорила об исключительной целебности морской воды и о расписании прогулочных прибрежных катеров, которое «как будто бы» еще не изменили. На взгляд со стороны, публика не унывала, чихать хотела на возможность пандемии, так же как и раньше жила неиссякаемой потребностью в любви и в развлечениях.

— Да, народу все до лампочки, — сказал Вадим. — Когда спохватятся, уж будет поздно! А ты о чем раздумывала, когда мы были наверху? Снова вспоминала о своей вчерашней встрече?

— Нет, я там стояла, ни о чем не вспоминала и на вас смотрела. Знаешь, как бывает, будто бы ты видишь в первый раз все то же самое и самого себя при этом ощущаешь? Ну, как-то так. А почему ты спрашиваешь? У меня был глупый вид?

Он шутливо потрепал ее по голому колену.

— Не помню, чтобы у тебя когда-нибудь был глупый вид. Хотя подчас ты выглядишь рассеянной. В прошлый раз, когда мы были в ресторане на террасе, ты с тем же выражением глядела в море, еще корабль мухой назвала. Раньше я не замечал в тебе особой романтичности.

— Особой романтичности? Ну, тогда корабль мне показался белой мухой. А если б я увидела его еще, могла сказать бы чего-нибудь другое. Ты называешь это романтичностью?

— Я не называю это романтичностью. Я имел в виду твои причуды. Не рядовую женскую причудливость с кокетством, которой, к счастью, ты не отличаешься. А то, чего нет-нет проглядывает из твоей души. Не знаю, что у тебя творится там, ты уклоняешься, если я расспрашиваю, мне достаются одни всполохи.

— А всполохи ты все же замечаешь? Я думаю, в душе у каждого чего-нибудь творится. Во всяком случае, хотелось бы надеяться на это. Ты вот по утрам уходишь в сад и после возвращаешься с каким-нибудь фруктовым угощением. Но думаю, что это лакомство второстепенная задача, с которой ты туда наведываешься. Может быть, в душе ты не такой уж и рациональный? Скажи, чего ты там выискиваешь?

Поглядывая за окно, на стену пышной зелени, он проглотил вопрос и сжал ладонью ее ногу у колена.

— Ты не обиделась сутра, когда я попытался урезонить твои чувства после этой встречи? Я не ревную. Пожалуйста, встречайся с ним и дальше, если думаешь, что получаешь пользу. Но что такого, если я хочу побольше разузнать о том, с кем ты встречаешься и кто оказывает на тебя такое действие?

Амалия как артефакт разглядывала его руку на своей ноге. Пальцы двигались по коже над коленной чашечкой, она их ощущала, но ничего не чувствовала.

— Какое еще действие? Ты говоришь о действии, не зная ничего о наших разговорах с этим парнем. Я просто слушаю его и всё. Он не такой как все, слегка наивен в силу своих лет, с фантазией, но искренен. Разговор с ним тонизирует меня. Это почти тоже, как глядеть на море, слушать его говор. Ты смотришь в воду, а размышляешь о самой себе. Вот. Как смогла, так описала, что ты спрашивал. А ты мне так и не ответил!

Вадим уставился на кожаный окат переднего сидения, слово бы разглядывал сквозь спинку кукольные, как из целлулоида плечи Вики, сидевшую в обнимку с Греком. Вагончик притормаживал и подъезжал уже к конечной остановке.

— Ну, если это так, как ты сказала, то мы с тобой тут схожи. Я тоже просто так брожу по саду, смотрю на деревца, а сам о чем-то думаю.

— Что, так вот, смотришь, да и всё? даже и не знаешь, о чем ты в это время думаешь? Понятно, зачем ты это рассказал. Так я и поверила!

На нижней станции в числе других истосковавшихся по пляжу граждан все вышли на платформу и вслед за Саней, который был как скарабей в своей гриппозной маске, в соседнем магазинчике купили апельсины и напитки. Червчатый вращающийся турникет у пляжа был через дорогу, за вход туда взималась плата. Вдоль ограждения из панцирной решетки тянулись в обе стороны торговые ряды. Когда их пропустили внутрь, Амалия переложила бремя поиска вакантного пространства на Вадима и с облегчением сняла свои резиновые шлепанцы. Песок был мелким, светло-золотистым и невероятно чистым. На пляже не было ни лежаков, ни топчанов, но он был оборудован грибками из отражающей свет парусины – для тех, кто пережарился на солнцепеке, и туалетными кабинами, за перегородкой у которых можно было также выжать мокрое белье.

Так и не найдя другого места, компания расположилась на еще оставшемся свободном пятачке, недалеко от входа и шагах в восьми от полосы прибоя. Сняв с лица свою пугающую маску, Саня распластался на песке, между Вадимом и Денисом с Милой, и впал глухую обездвиженность, как отключился. Взглянув на девушек, которые пришли уже в бикини, Амалия с досадой вспомнила, что не удосужилась заранее надеть купальник. Пришлось идти обратно меж загоравших млевших тел, и ждать перед кабинкой очереди, чтоб переодеться. Когда она вернулась, за исключением Вадима с Саней, картинно красовавшимся своей румяной волосатой грудью, все уже спустились в воду. Вадим как легкоатлет перед заплывом делал упражнения руками.

— Ты в этих стрингах клево смотришься! А плавать ты, чего, не хочешь?

— В бикини, а не в стрингах. Такое слово как бюстгальтер, между прочим, тоже устарело, а ты его используешь. Нет, я пойду попозже.

Когда Вадим ушел, Амалия присела на песок. С квадратика рисунчатой подстилки на двоих, которую сложила дома в сумку вместе с полотенцем, она смотрела, как его мускулистая смуглая фигура уверенно идет наперерез волнам. Те были выше, чем вчера на диком пляже. С разбега он нырнул, потом поплыл туда, где около буйков были различимы чьи-то головы. Из-за расположенного дальше ломаного волнореза море там было спокойнее и на надувных матрасах плавали две девушки. Возле них, пытаясь напугать, вертелся местный озорник в поблескивавшей маске для ныряния, – подныривал под их матрасы, то тут, то там всплывал и строил из воды девицам рожки. Те нервно дрыгали ногами, меняли положение и безуспешно пытались отогнать его. У самой линии буйков один мужчина с торчавшей из воды бородкой плавал кролем на спине. Глядя на него, можно было бы подумать, что он отсчитывает про себя секунды: достигнув крайнего буйка, переворачивался и, оставляя сзади пенный шлейф как от винта, двигался в обратном направлении. Пока Амалия смотрела на него, он челноком проплыл между буйков четыре раза. Затем перевернулся и, периодически скрываясь под водой, как это делают дельфины, устремился к берегу... Она заметила, что и другие осваивают этот стиль, – из-за соседства дельфинария плавать баттерфляем стало входить в моду. Она пыталась отыскать среди купавшихся Вадима или кого-то из компании, но, видно, они были сильно в стороне, где очертания фигур не различались. Опершись сзади на руки, она смотрела на резвящуюся публику и думала поймать себя на прежнем ощущении – влекущей двойственной боязни моря. Но никакого страха не было, он канул без следа. Зато теперь в душе были переживания другого рода: ее настойчиво бередили разнохарактерные отношения между людьми и опасения за эти отношения. Ей было жаль, что в фуникулере она не сдержалась и так запальчиво ответила Вадиму, как бы усомнившись в том, что он способен на сочувствие. Во-первых, это было чересчур несправедливо, а во-вторых, даже если он воспринимает мир иначе, так и что? В конце концов, все люди уживаются и так, разнясь своими представлениями. Ну, пока чего-нибудь самих их не коснется, чутко ни затронет сердце... Думая о чуткости и сердце, она утрировала, невольно подгоняла этот образ под себя. Утрировала, но не представляла состояние Вадима в горе; возможно, он и этот вариант уж просчитал!

Лежавшая пластом фигура Сани была в двух метрах от нее. Из-за каких-то генетических особенностей он не покрывался бронзовым налетом от ультрафиолетовых лучей, был как наливное яблочко.

— Ты не боишься пережариться?

Он повернул вбок голову и приоткрыл глаза.

— Нет, меня волосяной покров спасает. А ты чего одна? Как у вас с Вадимом? Всё путём?

— Хм, почему все думают, что если его нет со мной, то мы поругались? Мне больше нравится на берегу сидеть и загорать.

Саня продолжал вприщур смотреть на ее тело, его глаза остановились. Амалия почувствовала, что он не то хотел сказать и несколько смешался, не зная, как она расценит его откровения. Он понял ее взгляд, зашевелился и начал стряхивать с плеча прилипшие песчинки.

— Нравится людей разглядывать? Да, со стороны, особенно когда они тебя не видят, так подчас захватывает.

— Ну, у тебя это исходит от твоей профессии. Нет, я без анализа смотрю, чтобы отвлечься.

Услышав про анализ, Саня оживился и, чтобы было лучше ее видно, повернулся на бок.

— Отвлечься? С бухты-барахты у нас в душе ничто не происходит. Если пробуешь отвлечься, то переживаешь и о чем-то думаешь. А если думаешь, то анализируешь. Нехилая особенность для такой красивой девушки! Считается, что женщины иначе думают, у них всё на эмоциях. Но мысли могут быть и в образах.

Он произнес это самоуверенно, но без бахвальства, как бы между прочим. Амалия хотела запустить в него каким-нибудь предметом, но под руку ей ничего не подвернулось.

— Иначе, надо понимать, что мы совсем не думаем? Представь себе, я тоже думаю. И переживаю. Все переживают. Мы с Вадимом по дороге уже обсуждали эту тему. Душа у человека так устроена. И что? Он, кстати, вспоминал о вашем разговоре, о том, что ты сказал ему о женском складе и нашей дремлющей природе. Еще он думает, что ты душой – философ.

Саня как с досады фыркнул.

— Во как! Я – философ? Надеюсь, он это искренне сказал. Хотя при этом слове мне бывает страшно. Мне ведь по своей работе приходится прикидывать, чего скрывается за тем или другим произнесенным словом или жестом. "Философ" в данном случае можно понимать и так, что все, чего я говорю, необязательно на ус наматывать. И вирус этот – чепуха, и то, чего с тобой тут происходит, можно объяснить... ну, хоть бы амфиболией в крылатом опусе моей тирады.

— Амфиболией в твоем опусе? Нет, да ты и впрямь философ! А что, по-твоему, со мной тут происходит?

— По-моему, уже произошло. Но вам обоим жаль себя, вы не хотите признаваться, что чего-то изменилось, и из последних сил цепляетесь за старое. — Он потянулся на песке и снизу вверх проехал взглядом по ее фигуре. — Ты уж извини, что я так прямо. Да, у всех людей когда-то что-то происходит. Но после передряг они опять шагают по инерции, по крайней мере, большинство.

Амалия поджала ноги и обхватила их руками в обруч.

— Не знаю, что тебе сказать. Считается, что медикам перечить не положено. А знаешь, Вадим советовал зайти к тебе, чтоб ты мне прописал чего-нибудь от стресса. О чем еще у вас был разговор?

— Наш разговор был отвлеченным, — уклончиво ответил Саня. — Но если хочешь, заходи, чего-нибудь подыщем. Хотя я думаю, при этом эпикризе медикаментозный курс не даст эффекта.

— Что еще за эпикриз? И почему лекарства не помогут?

— Да так уж, по сопутствующим признакам. Я имею в виду – по врачебным. Клин клином вышибают.

На этом разговор пришлось прервать. Смахивая с лица капли влаги, подошел Вадим и с ним все остальные.

— Кого ты тут собрался клином вышибить? — бросил он с усмешкой Сане.

— У нас научный диалог был, не ревнуй!

Должно быть, чтобы он не придирался и не спорил, Саня на руках отжался, поднялся и пошел купаться. Думая о разговоре с ним, Амалия немного с завистью смотрела на вернувшихся ребят. Грек прыгал на одной ноге, зажав ладонью ухо, стараясь, чтобы оттуда вытекла вода. Денис тер свои мышцы и пофыркивал как морж.

— А где вы плавали? Я пробовала вас найти и не смогла.

— Вике приглянулся плот на якоре, — ответил Грек. — Далековато. Но что нам оставалось делать? Мы ее сопровождали.

— Плот на якоре?..

Схватившись за руку Вадима, Амалия легко вскочила на ноги.

— Я перегрелась, теперь мой черед. Тебе необязательно идти со мной, на тот берег я не уплыву, не беспокойся.

— Не уплывешь? — спросил он недоверчиво.

— Не уплыву.

— Ну да, ты у нас особенная! не уплывешь, а в мыслях есть, — укладываясь на подстилку, проворчала Мила. — Не обижайся, я любя.

Амалия смотрела, как она ложится на живот и говорит Денису, чтоб он расстегнул ей сзади лифчик для загара.

— Я все же постою на берегу, — сказал Вадим. — Но за буйки не заплывай.

Разбив коленями волну, Амалия по грудь зашла в чуть обжигающую тело воду. У берега, в зеленовато-волокнистой отмели, дно было песчаным, плотным и отлогим, но дальше резко уходило из-под ног. Пригнувшись, она окунулась пару раз и поплыла. Руки делали ритмичные движения – вперед, по сторонам, к груди и вновь вперед. Вспомнив, что могла когда-то так, она плыла уже спортивным брассом, не кошачьим. Струи рассекаемой воды, булькая, журчали за ушами, омывали тело. Глазами ей хотелось отыскать тот плот, куда все плавали. Приподнимаясь на горбах широких невысоких волн, она смотрела в обе стороны. Правее было кромками покачивавшееся на волнах понтонное сооружение с флагштоком и у его переда с перильцами несколько фигур. Водная поверхность сокращала расстояние, плот наверняка был дальше... Ей не терпелось испытать себя. Но если она поплывет туда, Вадим, понятно, пустится вдогонку; и после будет досаждать расспросами, придется перед ним оправдываться. Она решила воздержаться и начала грести туда, где на поверхности были заметны чьи-то головы и плечи. Она плыла и, подгоняемая своей легкостью, стремилась еще дальше, хотелось плыть и плыть, не оборачиваясь, и после посмотреть, насколько это далеко от берега. Но проплыла она гораздо меньше, чем хотелось, – плот находился все еще на удалении. А ближе четверо ребят играли в мяч. Девушек на надувных матрасах здесь уже не было, но озорник – как головастик в своей маске, все еще шнырял вокруг, подыскивая очередную жертву. Амалия строго погрозила ему кулаком и тут же зачерпнула носом воду. Чувствуя, что все же выдохлась, она перевернулась на спину и, поочередно помогая себе то руками, то ногами, медленно покачивалась на волнах, они тут были более пологими и не мешали размышлять, собравшись с мыслями. Когда она была одна на пляже, Саня, точно ждал, когда она заговорит с ним. Его нежданный резковатый выпад нисколько не задел ее. То ли он сказал так от души, то ли самого его чего-то беспокоило. Благоразумно оставаясь за спиной Вадима, он вроде бы претендовал на роль всезнающего пастыря, тайного наставника души... Покачиваясь на поверхности, она не видела ни берега, ни неба: солнце било прямиком в глаза и ослепляло, когда она приоткрывала их. Периодически нашествие большой волны ее приподнимало, так что без усилий становилось видно берег; стопы оголялись над поверхностью, голова проваливалась, вода накатывалась на бока и на лицо, струйками переливалась через тело, оно соскальзывало вниз и приподнималось на очередном бугре. В каскадах омывающей воды она с бесстрашием высовывала руки из воды, чтобы поправить трусики и лифчик. И всё качалась и качалась на волнах как в люльке... Да, при встрече с Саней Вадим мог что-нибудь еще ему сказать, иначе бы тот вел себя скромнее. В его туманных репликах прогладывала правда, хотелось это выяснить. Но она не знала, стоит ли идти за уточнениями после того, как на приеме у него уж побывала Мила. Если между ними что-то было, то постный вид и говорливость Сани объяснялись проще. А приведенную им поговорку, что клин клином вышибают, можно понимать и так и эдак... Придя к такому заключению, она перевернулась на очередной волне и, подгоняемая той, поплыла обратно. Из-за возвратного течения сделать это оказалось тяжелее и перед пляжем силы стали покидать ее. Но она сумела справиться собой.

Вадим стоял на том же месте, где она входила в воду.

— А я уже хотел спасать тебя!

— Разве я была так далеко?

— Ты же понимаешь, что после того случая я опасаюсь?

— Да, я понимаю. Но я больше не боюсь воды, весь страх прошел, как не бывало.

— И все сомненья позади?

Неожиданно он подхватил ее за талию и поднял на руки. Шея у него была как в рыцарских доспехах несгибаемой. Прытко ухватившись за нее, Амалия изображала верх смущенного довольства под аплодисменты всей компании.

— Не беспокойтесь, я не захлебнулась, просто он соскучился, пока я плавала! — сверху бойко объявила она публике.

Когда Вадим поставил ее на ноги, она в изнеможении от фальши в своем голосе легла на байковую, покалывавшую мелкими песчинками подстилку, откинулась на спину, сомкнула веки и ультимативно заявила той, которая была внутри нее и при подходящем случае давала себя знать: «какая же ты бяка, больше так не делай!». Ей было не столько стыдно, как обидно: если она допускает в людях разность убеждений и противоречия, то, следовательно, и сама была такой. Она, как и Вадим, была такой, какой была. И для второй Амалии, которой ей быть не хотелось, действовало правило: пусть это и нехорошо, зато удобно, если всю ответственность за свой поступок можно на кого-нибудь свалить. Она услышала шуршащее движение, когда Вадим укладывался подле; слышала его дыхание и, воздавая ему должное за чуткость и внимание, пыталась вслушаться в прерывисто гуляющий по пляжу то рой, то шелест приглушенных голосов. Как можно выделить какой-нибудь один, понять, чего тот означает? Картина целостной гармонии внутри не нарушалась и то, что чувствует Вадим, она примерно знала. Но уловить на расстоянии чужое состояние?.. Для этого нужны способности. Наслушавшись рассказов Лёши, она чего-то возомнила о себе. Ну, предположим, она что-нибудь услышит и поймет, что человеку в эту самую минуту плохо. И что она с его разладом будет делать? Нет, все это фантазии! Лучше загорать как все другие и ни о чем не думать. Лежать и чувствовать, как солнце шаловливо греет твое тело. Оно как стосковавшийся любовник желает получить все без остатка – и грудь, и ноги и живот, всю ее несовершенную податливую плоть, которая всегда чего-то хочет. Вот.

Не открывая глаз, она прикрыла часть лица рукой, чтоб нос не обгорел, и мысленно на время погрузилась в прошлое.

На третьем курсе института лекции по зарубежному искусству читал вальяжно седоватый на висках, молодцеватый и подтянутый брюнет лет тридцати пяти. Говорили, что на студенток он не смотрит и женат – и кто-то видел его вместе с «этой мымрой», так как на любовницу та явно не тянула. Такие были сплетни. На лекции он надевал модный элегантный твидовый пиджак без галстука, каждый раз расстегивая тот посередине пары, и золоченые очки без обода. Когда задумывался, то снимал их, ястребом поглядывал в аудиторию, прося прощения за паузу, и, оживая, снова водружал на тонкий хрящеватый нос. Амалия сидела во втором ряду и по временам, рассказывая то о «Саде земных наслаждений» Босха, то о методе «иррационального познания» Дали, через свои очки он обращался как бы прямо к ней. Ничего особенного в этом не было, так и другие делали на лекциях. Но у них не было ни такой правильной живой артикуляции, ни этих золотящихся очков, ни твидового пиджака, который, следуя за жестами руки, имел способность колыхаться раздвигавшимися полами... ну, и также всего прочего, что почему-то невообразимо нравилось Амалии. Ее еще неискушенную природу это и обескураживало и волновало. Она решила, что по улицам он непременно должен ходить в котелке и с тростью. Когда они однажды встретились вне института, то он узнал ее и поздоровался. Она украдкой поглядела вслед ему, думая, что, как любой преподаватель, он мог ответить машинально. Он сделал еще шаг и сделал то же.

«Нет, нет. Я вас отлично помню. Точнее ваши умные глаза».

«Да? Девушкам обычно говорят, что их глаза красивые...».

Он расхохотался, прежде чем уйти.

«Вздор! Конкретные пропорции лица, не больше!»

После его лекций по искусству такой ответ можно было бы предвидеть. Он дал понять, что в сексуальном плане ничего в ней не находит. Но этот разговор ему запомнился. Следующий раз, когда они нос к носу встретились на той же улице, уже навряд ли можно было бы назвать случайностью. Он был проницателен и понял, что ей надо. В конце недели, сидя вместе с ним в автомашине, она смотрела на разбегавшиеся в стороны опушки пригородного леса и слушала факультативный монолог о вкладе русских живописцев в европейское искусство. С шоссе они свернули на проселок и остановились на краю поляны. Он деловито вышел из салона, снял очки и показал глазами на лужайку.

«Это ничего, что я не церемонюсь?»

Ее не обижало. Лужок был в полусгнивших хвойных шишках, а трава колючей. Когда она под перепачкавшейся юбкой снова натянула свои трусики и подошла к нему, он поцеловал ее в висок.

«Так, что, теперь довольна? Ниспровержение языческих богов?»

«Возможно».

Он думал, что она распустит нюни и кинется ему на шею, – старался быть цинично-откровенным.

«Один экзамен ты сдала. Но на зачет в конце семестра приходи, на скидки не рассчитывай!»

Когда поехали обратно, как, сожалея о прерванной некстати теме, он возобновил рассказ о феноменальных дарованиях в искусстве. Слушая его, Амалия глядела за окно и думала понять, ездит ли он в эти кущи регулярно, или это был экспромт. В конце семестра, умышленно одевшись поскромнее, чтоб из-под подола на две трети не торчали ноги, она с отличием сдала зачет. И больше они не встречались.

Чувствуя, как солнце припекает руку, она припоминала этот эпизод и думала, зачем он вспомнился. В ряду других тот человек, хотя формально она знала, как его зовут, тот так и остался в ее сердце безымянным. Скорее, это был ее экспромт, когда она от любопытства, думая увидеть что-то необычное, заглянула на одну минутку за открытые ворота. Вошла. Да так там и осталась...

Сквозь полудрему мыслей ей почудилось, что вокруг все встали. Убрав ладонь от глаз, она увидела тревожное лицо смотревшего куда-то в сторону Вадима. Заметив, что она очнулась, он протянул ей руку, чтоб помочь подняться. За мельтешащими телами, перед вращающимся турникетом была толпа зевак. По заключительному акту развернувшейся там сцены можно было догадаться, что двое парамедиков, похожие на голубей в своей одежде, до этого пытались приподнять и верхом переправить через заграждение носилки, задев за что-то, те накренились, лежавший на них пострадавший чуть не вывалился. И все, кто был там, стали впопыхах нескладно помогать двум санитарам.

— То ли у кого-то обморок от перегрева, то ли захлебнулся, — произнес Вадим.

— Да? А почему ты так решил?

— Предполагаю. Пока ты нежилась под солнцем, мы еще один заплыв устроили. Но больше я тебя одну не отпущу!

Место Сани пустовало. Взволнованные девушки, Денис и Грек стояли у накренившегося сине-белого грибка, который кто-то перенес сюда, до этого тот был в сторонке.

— Подумайте, сколько мы сюда ни ходим, такого еще не было! — сказала Мила. — Не знаю, что произошло. Но на сегодня мне купаться точно расхотелось.

Денис держал у рта бутылку с пивом, потягивал его и ковырял ногой песок.

— Не парься! У страха глаза велики. Наш гонец придет и все доложит.

Когда носилки переправили через турникет, публика там начала рассасываться. И все забеспокоились, где Саня. Никто не ожидал, что он появится с обратной стороны, зачем-то сделав крюк вдоль берега. Остановившись подле того места, где лежал до этого, он исподлобья оглядел компанию. По выражению его лица нельзя было понять, встревожен он или растерян.

— Говорят, что солнечный удар. Но в этих случая конвульсий не бывает. А на мужика надели маску с кислородом. Здесь на всю округу всего одна больница. Народ ее еще на свой лад называет, не помню как. Так вот, его должны туда доставить. Неплохо бы потом зайти, проведать.

— Зачем? Ты же не родственник, — испуганно сказала Вика.

— И что? Если это неинфекционное заболевание, то всех пускают. Но я не собираюсь заходить в палату. Попросту хочу узнать, чего мне скажут.

— Думаешь, что это тот же самый грипп? — спросил Вадим. — Если так, то случай должен быть уже не первым. Подозреваешь, что власти нам не говорят всего?

— Не знаю, что это такое. Я мелком видел мужика того, когда он был уж на носилках. Говорят, с ним никого тут больше не было. Вышел из воды – закашлялся и грохнулся. Лицо синюшное, при эмболии так бывает. Но если б участились рецидивы, сюда прислали бы не парамедиков, да и сам пляж еще до этого закрыли бы. Ну, так мне представляется. Но поостеречься все же надо. Я вечером схожу, проверю. Мало ли чего?

Крякнув, Саня ничком плюхнулся в песок на растопыренные руки. Думая, что он еще чего-то скажет, никто вокруг не шелохнулся. Девушки с недоумением взирали на его костлявый торс. Денис так и стоял и приподнятой бутылкой. Почувствовав, что на него все смотрят, Саня на секунду поднял голову:

— Да нечего чрезвычайного пока. Купайтесь, отдыхайте. Вы же ни во что не верите? И не загораживайте солнце!

— Тоже мне, мудрец! — сказал Вадим.

Град недовольных возгласов не оказал на Саню ровно никакого действия. И все же в голосах звучало уважение. Когда все разошлись, Амалия легла на свое место, достала апельсин из сумки и стала его чистить. Корки были маслянистыми и жесткими. Присоединившись к ней, Вадим смотрел, как она кромсает плод, и, наконец, не выдержал.

— Ты нервничаешь? Никто ведь не сказал, что это – вирус. У человека был наверно солнечный удар. Не больно верь тому, что предрекает Саня. Он несилен по этой части.

— Ну, как психотерапевт он иногда способен кое-что угадывать. Мне стыдно, оттого что человеку было плохо, а те, что находились рядом, этого не замечали.

— Ты много хочешь от людей. Кто мог предвидеть его обморок? У всех свои проблемы и так далее.

— В том-то и беда: так далее!

От нетерпенья поленившись весь очистить апельсин, Амалия его ногтями раскромсала и, обливаясь соком, с жадность выкусывала мякоть с корок.

— Да, я понимаю, что у всех свои проблемы. Слава Богу, что не все такие нечувствительные. Есть люди, способные придти на помощь, если другим плохо.

— Ты это о Сане? Вы, что, с ним разговаривали?

— Так, пока вы все купались, перебросились двумя словами. А почему ты думаешь, что я его в виду имела?

Вадим задумался, набрал в кулак песок и начал струйкой высыпать себе на грудь, как отмеряя время.

— Не знаю, чего такого он сказал тебе. Я сам советовал тебе поговорить с ним – ну, как с медиком. Но как философ он может сказануть и лишнее.

Доев остатки апельсина, Амалия с неудовольствием покручивала у лица своими липкими ладонями, – за все приходится платить! – и стала рыться в сумке в поисках салфетки.

— Не переживай, лишнего он не сказал. Ваш разговор, который был до этого, остался в тайне. Скажи, ты говорил ему, что я тонула?

Вытерев ладони, краем глаз она взглянула на Вадима. Профиль его был бесстрастным.

— Да, я вынужден был кое-что сказать, за вычетом иных подробностей. Мне надо было чем-то объяснить твою повышенную эмоциональность, чтобы уберечь тебя от заковыристых расспросов. Иначе бы он не поверил.

— Прости, но, зная тебя, я подозреваю, что главной целью было для тебя не это.

Он сыпал из руки песок, пока тот не закончился, так что на груди образовался холмик; только еще крестик оставалось вставить... Кажется, он делал это безотчетно, – так же, как она подумала про этот крестик.

— Ты упрекаешь меня в том, что я рассказал ему о происшествии с тобой? Ну, он же медик, что такого?

— Нет, не упрекаю, но мог бы мне сказать. Ты говорил, что видимая цель может привести и к неожидаемому результату. Не думаешь, что Саня может делать выводы подальше, чем тебе хотелось бы?

Ладонью он смахнул песок с груди.

— Да, ты права. Хотя навскидку о нем так не скажешь. Но если он и сделал свои выводы, то не расколется, я думаю, будет при себе это держать.

— Это после встречи с Милой?

Вадим поднялся на локте, бросил осторожный взгляд на Саню, который все еще ничком лежал неподалеку, и сверху заглянул в лицо Амалии.

— Прости, но жизнь и так сложна. Не стоит еще больше усложнять ее. Если ты не хочешь окунуться, можно потихоньку собираться. Вечером он сходит в эту самую больницу и завтра утром обо всем расскажет. Так ты имела в виду не его, когда сказала, что есть люди, способные придти на помощь?

— Я имела в виду вообще людей, не передергивай!

— Ну-ну, — в полтона промурлыкал он. — Глядя на твою фигуру, тебе беспрекословно начинаешь верить!

Вскоре по его почину все встали со своих лежанок и стали складывать разбросанные вещи. Саня, как поднялся, отряхнулся от песка, прежде остальных оделся и, облачившись в свою маску, флегматично наблюдал за растянувшимися сборами. Мила подошла к нему и, уличив момент, когда Денис не видел, локтем пихнула в бок, что при ее манерах можно было счесть за знак расположения. Складывая принадлежности для пляжа и кожуру от апельсина и в сумку и в пакет, Амалия подумала, что пять минут назад была уж полушаге от того, чтобы обо всем сказать Вадиму. Что значит «обо всем», она сама нечетко представляла, но, глядя на него, подумала, что это преждевременно. В таких вопросах она надеялась на интуицию, и ничего ей не подсказывало, что наступила подходящая минута. Да, неизвестно, как бы он воспринял ее искренность, если бы она сказала, что в ее встречах с Лёшей есть одна особенность, и что, говоря о помощи другим, она не грезила, а ясно видела перед собой лицо такого человека. Да, образ Лёши камертоном отзывался в ней. Как хорошо, подумала она, если бы Вадим и был таким!

Глава 12

Начало следующего дня прошло в томительном предчувствии каких-нибудь дурных вестей от Сани. Вадим не доверял чужим эмоциям и слухам, в компании старался все это опровергать. Но логика событий с учетом информации в общественных сетях подсказывала, что возникновение здесь очага инфекции всего лишь дело времени и случая. Хотя по морю городок был изолирован, большие лайнеры с туристами в него не заходили, но грузовой и пассажирский порт, тупик железнодорожной ветки и аэровокзал с международным сообщением находились в сорока трёх километрах, за высокогорным перевалом. Считалось, что большинство приезжих там не останавливаются, – ища среди береговых красот романтики и золотистых чистых пляжей, едут или в Фегро или в близлежащие красивые местечки. Так что, стоило кому-то подхватить инфекцию, она мгновенно бы размножилась в этом городке как в парнике. Не располагая достоверной информацией и больше озабоченный развитием своих неровных отношений с девушкой, которую все время приходилось успокаивать и уговаривать, он все же начал думать об отъезде и с чувством некоторой противоречивости гадал, как отразится пребывание здесь на дальнейшей прочности их связи. Внешне ничего не выдавало напряжения меж ними, а ночи проходили в сладостных порывах ее страсти. В постели с ним она была такой, что это не могло не нравиться, вселяло ощущение уверенности. Но если в ней и в самом деле две Амалии, какая из них настоящая? Вопрос мог показаться странным, и все же это был вопрос.

Когда он утром начал бриться перед зеркалом, Амалия, уже поднявшись и облачившись в то, что ей попалось под руку (в этот раз это была его двуцветная рубашка, которую она, опередив его, надела), из-за спины шутила над его манерой бриться точно по часам и говорила, что негустая борода ему бы подошла. Ее веселый голосок и та проказливость, с которой она семенила взад-вперед по комнате, были исполнены милой непосредственности и очарования. Невидимый барьер меж ними вырастал, если он хотя бы в самых осторожных выражениях пробовал коснуться злополучной темы происшествия на диком пляже и разговоров с неизвестным парнем на скале. Пока она спала, через хозяина он пробовал хоть что-то разузнать об этой ее пассии. Но кроме тех побасенок, которые передавались тут из уст в уста, что есть в округе некий мальчуган – «кудесник», хозяин больше ничего не знал. Чтобы убедиться в полной безопасности их встреч, ему бы ничего не стоило поговорить с ее знакомым лично. Но он пока не знал, как это лучше сделать, чтобы не задеть ее. По ее словам этот паренек каждый день сидел у моря на скале и приходил туда с утра. Пока она спала, можно было бы найти какой-нибудь предлог, чтобы спуститься в город, и этим временем сходить на дикий пляж. Он порывался это сделать, но предвидел, что его вмешательство, когда Амалия о том узнает, вызовет в ее душе категорический протест, и в результате отношения вконец испортятся. В жизни он придерживался того правила, что если непосредственно нельзя воздействовать на ситуацию, то лучше наблюдать за ней и корректировать при подходящем случае, чем сразу бить в набат. В том, чего касалось нарастающей угрозы эпидемии, то с трезвостью оценивая ситуацию, он понимал, что они оба могут подхватить заразу и в результате оказаться в полной изоляции. И все же ему не хотелось уезжать. Все психологические аттитюды в группе уже заявили о себе и выстроились, он мог бы это после как модель использовать в своей работе. А стресс, вызванный неполной и пугавшей информацией об эпидемии, по части поведенческих особенностей должен был пожестче выровнять всю группу, накрепко сплотить их около него. Известно, в этих случаях востребован надежный стойкий лидер, открытый для практического диалога, который может что-нибудь пообещать, рассеять все сомнения и успокоить. Собственных его амбиций в этом не было, так выходило из теории, и всего-навсего хотелось на живом примере подкрепить это на практике. Саня со своими изысканиями и пессимистичными прогнозами, хотя и метил в группе на второе место, но он был падшим перед Милой интровертом, из-за чего его фигура воспринималась более гротескно. Так что если не придется уезжать пораньше, так можно было бы устроить и прощальный ужин... Он видел вытянутый стол, и самого себя с Амалией; и каждый, кто сидел с ним рядом, знал, что занимает свое место.

Пока он размышлял, девушка уже переоделась и в ожидании его стояла у двери.

— Твое бритье – это то же самое, как я встаю и собираюсь. Ты, что, о чем-то думаешь, когда станком по подбородку водишь?

— Ты хочешь выяснить, думаю ли я в это время о тебе?

— Ну да. А что, уж и спросить нельзя?

Прикинув на себя сначала ту же юбку, которая была на ней, когда ходили в ресторан, она переоделась в джинсы и кроссовки. Причина была очевидной. И то, что она даже не скрывала своей цели, Вадима уязвило как пощечина. Но в разговоре приходилось следовать параграфам дипломатического протокола.

— Ты нынче снова собираешься по скалам лазать?

— Да. Он местный. Может, что-то слышал или знает об инфекции. Ты ведь не сердишься? Придумаешь для коллектива что-нибудь?

Она была так хороша и неподдельно искренна в своем стремлении, что он, не вытерпев, смахнул с лица остатки пены, шагнул к ней и поцеловал.

— По отношению к инфекции мы все тут в одной лодке. Я понимаю, что причина твоего желания не в этом. Но если хочешь, так иди.

Амалия от радости захлопала в ладоши.

— Мне нравится, когда ты налету все схватываешь!

Однако жизнь с ее сюрпризами в иных аспектах складывалась так, как никому не пожелаешь. Спускаясь тротуаром к «Гроту», пред воротами кирпичного особняка, в котором раньше были чьи-то похороны, они увидели стоявший светло-бежевый автомобиль с крестом; страшно тихо было за воротами, и на прилегающем участке улицы как от исходящей изнутри угрозы не видно было ни души. Оба поняли, что это может означать, и переглянулись. Амалия взяла Вадима за руку. Ее ладонь была холодной, и по навязчивой ассоциации ему припомнилось, как в день похорон, когда все шли по этой улице к кафе, до слуха доносились жалобные звуки флейты. Да, порой в преддверии опасности была сторонняя взаимосвязь случайностей и обусловленных причин, лежавших за границей понимания. Смотря как относиться к видимым приметам. Со временем он начал замечать это. Но, отгоняя эту мысль, сказал себе, что волноваться еще рано.

— Мало ли зачем они приехали? Кроме Сани, все остальные живут ниже. Лучше, если мы об этом никому не скажем.

Но правда оказалась еще хуже. Когда, позавтракав, все собрались на пятачке перед откосом, Саня громогласно сообщил, что натощак не захотел всем портить аппетит, но опасения его, к несчастью, подтвердились.

— В больнице вроде как переполох. Тех пациентов, которые амбулаторно могут проходить лечение, выписывают. Я разговаривал с двумя у выхода. Там всего месяц как еще одно крыло с палатами открыли и всё его теперь освобождают. Тот мужичок, с которым вчера обморок случился, сказали, был приезжий. Насилу отвязался от сестры с ее расспросами, пыталась выяснить, где я живу и кем довожусь тому несчастному, который, как я догадался, уже умер. По своему почину медсестры так нахально себя не ведут. Короче, дело швах.

— Да ты прям Шерлок Холмс! — сказал Вадим. — Но это ведь пока твои предположения? Мали ли из-за чего больничное крыло освобождают? Если что-нибудь стряслось, то население должны оповестить, и мы это сегодня же узнаем.

Денис был в мятых шортах и с глазами как у кролика, словно бы всю ночь не спал.

— Здесь все объявления на тумбы клеят, на той, что тут у поворота, ничего такого пока нет: я специально посмотрел. Но как бы не было, инфекция – не шутка. Я говорил, что надо сваливать.

Мила боком тыркнулась в него.

— Да погоди ты со своим отъездом! Прежде надо всё уж выяснить.

— И как ты это выяснишь? — не согласился Грек. — Газеты в этом Фегро мало кто читает, связь с внешним миром – через спутник. Спереди морской залив, а сзади горы и леса. Если будут новые ограничения, и мы застрянем здесь, никто о нас и не узнает!

— Типун вам на язык! — взволнованно сказала Вика. — Я ни во что не верю, пока сама всё не увижу.

Она была в очередной голубенькой футболке, которую вчера купила после пляжа и предъявляла вроде как свою претензию на разнообразие. Денис окинул взглядом ее сочную фигуру.

— А как начет мифической истории, которую ты нам рассказала с чьих-то слов? Ты в нее и так поверила?

— Ну, та история...

Вике в обязательном порядке надо было сделать перед всеми пируэт своей фигурой, чтоб еще разок увидеть те чугунные ворота через улицу. К счастью, жутковатого фургончика с крестом там уже не было.

— Ну, та история другое дело. С хозяйкой мы поладили, она бы мне сказала, если бы ее соседей, ну, где были эти похороны, куда-нибудь забрали. А о возможном карантине объявляют, в этом нет секретов?

— Да вроде нет, — сказал Вадим. — Твоя хозяйка может попросту еще сама не знать чего-то. Но если мы не выясним все сами, то договоримся так, черт знает, до чего! Все подозрения и слухи нагоняют мрак. Лучше, если мы разделимся сегодня. В центре города должна быть информация об эпидемии и мерах по снижению ее распространения, если те уж приняты. Кто что увидит, тем потом поделится. Бродить по улицам гурьбой сегодня неуместно.

— Ты чего-то знаешь и не говоришь? — насторожился Грек. — Зачем нам расходиться? Пока еще никто не запрещал ходить компанией по улицам.

— Да нет, он прав, — заметил Саня. — Все вместе, всемером, мы будем привлекать к себе излишнее внимание. Негоже, да и проку нет: чего болтаться зря? Положим, что в больнице я мог ошибиться. Но если власти собираются ввести здесь карантин, то на обстановке в центре это скажется. Когда всё хорошо, так полицейских тут обыщешься. Так что Вадим правильно сказал: приглядывайтесь. Если объявлений нет, запоминайте всё, что вам покажется неординарным. Время еще есть. Но если прозеваем, можем на бобах остаться. Я, кстати, уже забронировал билет на самолет на послезавтра. И вам советую.

Вадим уперся взглядом в его маску.

— Ну, с бронью ты, положим, что перестарался. Зря панику не поднимай! Да, там аэропорт, но ради экономии все предпочитают ехать поездом. И никаких проблем с билетами, я проверял.

— Положим, я перестраховываюсь, — ответил Саня под нажимом. — Но попадать под карантин мне тоже неохота. Вы плохо представляете себе, что это такое. Ладно, если еще родственникам сообщат, где ты находишься. И это в самом лучшем случае на две недели... Маски хоть себе купите!

На лицах появились кислые гримасы.

— А от беременности это не спасает? — вкрадчиво спросила Мила.

За исключением Дениса все уже догадывались о ее интимной связи с Саней, но помалкивали. Без толку мусолить тему об инфекции больше не хотелось и, договорившись вечером собраться здесь, все разошлись. Остря на тему конспирации, две пары друг за другом разлаженно последовали вниз по улице вдоль цветников под окнами и олеандров, которые все также процветали и благоухали. Да, все также, глядя в удалявшиеся спины, размышлял Вадим. Все так же и не так... Никто не знал, о чем он думал, и было бы спокойнее, если бы никто и не узнал. Молча, не сговариваясь, все трое поднялись бровкой у откоса выше и, чтоб не забираться в гору, стали опускаться по ступеням выщербленной лестницы к средней станции фуникулера. Из-за ее длины и крутизны жители ей пользовалась редко. Амалия была на три ступеньки позади, поэтому имела счастье наблюдать за поведением двух уникальных личностей.

— Чего ты на меня насел из-за билетов? — конфузливо оглядываясь через плечо, промямлил Саня. — Согласен, я подчас могу сказать чего-то лишнее, но если чувствую угрозу, так не ошибаюсь.

Вадим догнал его, чтоб не отвечать в затылок.

— Не обижайся, я уж это так, чтоб панику не сеять. Но хуже всего то, что ты был, вероятно, прав. Ты по дороге в «Грот», когда спускался, медицинскую машину у этих кованых ворот не видел?

— Нет. А что, она была там?

— Была, когда мы проходили.

— Вот как? Значит, дело дрянь! При эпидемиях – не церемонятся, методика сыскная, начнут раскручивать все связи и контакты по цепочке.

— Да мы ни с кем тут больше не общаемся.

— Как это ни с кем? Улица одна. Соседи ежедневно видятся друг с другом и так далее... Судя по тому, чего я видел вчера вечером в больнице и по тому, что ты сказал, меры уже приняты. Ладно, если еще послезавтра выехать удастся. Надо было бы дойти до автостанции, узнать, нет ли там кордона, и есть ли еще рейсы.

— И что ты будешь делать, если их отменят?

— Не знаю. У меня тут есть одна бумажная работа, от скуки не помру. А вот сумеем ли мы все встречаться, непонятно!

— Ты прав. Хотя мне неохота уезжать, — сказал Вадим.

— Догадываюсь, почему.

— Ну-ну. Надеюсь, нынче мы все выясним.

Изредка оглядываясь на Амалию, они шагали точно тени в преисподнюю и больше ни о чем не говорили. На станции фуникулера народу было мало, да и в вагоне ощущалось беспокойство, все так поглядывали друг на друга, что становилось неуютно. Вадим с Амалией поехали до самого конца, а приунывший Саня, пожелав удачи, вышел остановкой раньше. Выйдя из вагона, они пошли по переулку возле пляжа. В глаза бросалось, что у магазинов, продавших сувениры, одноразовую беллетристику и пляжные аксессуары, было меньше суеты, праздное столпотворение, которое до этого творилось здесь, как обмелело. В торговой линии у пляжа было еще шевеление фигур перед палатками, но перед входом в кремовой сезонной форме, то и дело вытирая дряблое лицо и шею, прохаживался постовой, а над турникетом было объявление, что пляж по распоряжению администрации закрыт.

— Мы как три дня проспали! — убитым голосом произнесла Амалия. — Вчера мы еще были тут и вот...

— Да, печально! — подтвердил Вадим. — Не понимаю, почему это как снег на голову свалилось? По Интернету можно выяснить, что происходит в городах Испании или Италии. А то, чего творится у тебя под носом, не узнаешь! Когда мы шли по лестнице, ты слышала наш разговор?

— Да, слышала, хотя не весь. Я все равно хочу пойти туда, если ты об этом. Если у него инфекция, то я уж заразилась, так что терять нечего.

— Вы, что, с ним целовались?

— Дурачок! Нет, мы не целовались. Это за порогом наших отношений, и он слишком еще мал для этого. Не тревожься, я превосходно себя чувствую.

Он остановился у фруктового киоска.

— Ладно. Все это, признаться, мне не нравится, особенно при новых обстоятельствах. Но если эти встречи тебе так нужны, я не хочу тебе мешать. Хотя бы сильно не задерживайся.

Амалия пообещала, что не будет, и, отпустив Вадима, с растущим беспокойством направилось в обход решетчатой ограды пляжа к забаррикадированному грудами камней, мотками поржавевшей проволоки и грязно-серым покосившимся забором тупику с лазейкой у возвышающихся дальше скал. Она боялась, что там тоже выставлен патруль, который помешает ей увидеть Лёшу; всё остальное ее мало волновало. Она отметила, что после предыдущих разговоров с этим мальчиком чувства успокаивались, на время она обретала прежнюю уверенность в себе, смотрела на происходящее более критично: то состояние, в котором она находилась вот уже четыре дня, казалось результатом размышлений и самовнушения. Но оттого что она рассуждала, думая хоть как-нибудь разумно объяснить свою неимоверную чувствительность или же воспринимать это как проявившуюся данность, которую она до этого не замечала, ее энергия ослабевала, росли сомнения, и ей снова требовался Лёша. Внутреннее тяготение к этому подростку, чего со стороны могло восприниматься как своеобразная податливость, или пассивность, соединялось в ней с желанием познать природу непонятных изменений в своем восприятии, переводивших ее то в состояние восторга, то уныния от осознания своей беспомощности. Всё, чего она желала, так лучше распознать себя и распоряжаться своим правом быть такой. Пока что она очень смутно видела контуры своих дальнейших отношений с Лёшей, но он был ей необходим как зеркало, в котором она видела себя, и как источник силы. И в достижении свиданий с ним она была изобретательна. Мысль о «внешней» эпидемии, как называл китайскую волну заболевания Вадим, и, может быть, уже распространившейся по городу инфекции тут же отступала на второй план, если она думала об этом пареньке. В том мироощущении, которое он опосредованно передавал ей, всё, что не касалось этого, казалось ей второстепенным. Ограничительные меры и помехи в связи со слухами об эпидемии вызывали у нее досаду вроде насморка перед ответственным экзаменом. В компании и наедине с Вадимом по отношению ко всяческим напастям и сердечным женским слабостям она вела себя, как требовала ситуация. Но в глубине души ей было все это до лампочки!

Вдоль мало-помалу пропадающих и тающих в сплошно кучевой растительности перед горой домов она беспрепятственно прошла до самого конца ограды. Здесь никаких построек уже не было, на горный склон под сень листвы вела тропа, а перед ограждением в камнях возились дети. Амалии подумалось, что они отыскивают тут свои камушки для игр на асфальте, как она однажды видела, когда гуляла под руку с Вадимом. Решив, что она хочет отбранить их, они поднялись с четверенек и выжидательно уставились. Глазом не моргнув, она прошла сквозь строй насупившихся изумленных лиц, – взобравшись по камням, нашла болтавшуюся на гвозде доску в заборе и, на прощанье погрозив ребятам пальцем, чтоб они не повторяли этого, пролезла на другую сторону ограды. Два близнеца-утеса, между которых у воды был плоский камень – эта плашка, где они любили собираться, отбрасывали тень на образованный коррозией проход, усеянный осколками породы, и возвышавшуюся под наклоном стену слева. Знакомая расселина между скалистых глыб была сегодня что-то тесной. Когда она протиснулась через нее, в глаза ударили слепящие лучи из облака, что было над скалой напротив. Приостановившись спереди камней, щурясь, она поднесла ладонь к глазам, но так и смогла увидеть желтую рубашку на террасе. Галька под ногами создала маленькое эхо между скал. Пляж пустовал, поверхность моря не морщинила, даже не плескалась перед берегом, едва-едва как покрывало двигалась у самой кромки. В пяти шагах от основания передний край скалы своей махиной перекрывал слепящие лучи, но и террасы видно не было. Дождавшись, когда солнце скроется за набежавшим облаком, она отошла назад и, наконец, заметила фигуру Лёши. Было непонятно, видел он ее, когда она шуршала шалькой, или нет. Мальчик был к ней боком и, пока она, задравши голову, смотрела и ждала, не двигался. Она решила, что не стоит окликать его. В последний раз, когда она была тут, он сказал, что она пришла удачно, был «спокойный» день. Что если нынче она может оказаться тут не вовремя? Ну, если так, хотя бы посидит с ним. А если он проявит недовольство, так уйдет. Она дошла до тыльной стороны скалы, где та примыкала к высокому обрывистому берегу, и по змеившемуся лазу стала подниматься на террасу. На этот раз, карабкаясь по выбитым ступенькам, она испытывала хлипкую рассогласованность: умом не знала, что сказать при встрече; а выразить, что было на душе, боялась. Поэтому, непроизвольно медлила и озиралась, крадучись вдоль каменного бока по уступу. В том месте, где лаз выходил наружу, обрыв был метров двадцать пять, не меньше; в конце террасы за счет уклона галечного пляжа он становился еще больше и, расширяясь, нависал над морем. Стоявшие поодаль скалы были ниже, опоясывая пляж и бухту так, что за ними было видно четверть ограждения, через которое она пролезла. А позади на том же уровне с террасой по берегу пушился яркий молодой кустарник меж деревьев. Карниз у края пропасти был тем же самым и, глядя вниз, она старалась вспомнить, испытывала ли раньше страх. Должно быть, она пронеслась вокруг скалы почти опрометью, как серна. Последние шаги у выступа, скрывающего часть террасы, дались ей нелегко. Но когда она увидела фигуру мальчика, весь ее нервозный страх прошел.

Он должен был услышать, как она идет, но даже не пошелохнулся. Сдерживая свой порыв, она глядела ему в спину как на причудливый, проросший здесь цветок... Ну что ж, зато она, преодолев помехи и препятствия, пришла, опять на этом месте! Это было глупой бабьей лестью, но больше ничего не оставалось, как приободрить себя такой победой. Нет, один шажок к себе, но все же был, а вот победы пока нет, не видно. Сделав такой вывод, не дожидаясь приглашения, она присела на соседний камень.

До этого она уже отметила, что если Лёша был сосредоточен на «появляющемся чувстве», или чем-то там еще, как отображалось это в нем, то он казался старше своих лет; четче становилась маленькая складка выше переносицы и все черты лица чуть заострялись, как устремлялись вдаль за его взглядом. Глядя на него, она подумала, что если б этот профиль ей приснился, то ей бы захотелось взять его в свои ладони, нежно развернуть к себе и приласкать. Это было то же чувство, которое уже раз промелькнуло здесь, когда она забывчиво смотрела на него, думая понять себя. Ей было удобно размышлять об этом в тех ассоциациях, которые подсказывала память. Но все наживные правила общения с мужчинами здесь не годились. Она старалась не раскрашивать в душе его портрет, и все приходившие аллюзии гнала подальше. Достав упрятанный в карман платок, она расположилась поудобнее, чтоб края камня так не резали и джинсы меньше жали. Когда она стояла позади него, то не позаботилась о том, чтобы привести себя в порядок. После лазанья через отвесные преграды и карабканья наверх вид у нее, наверное, был никудышный. Сложенным платком она обтерла по краям слегка вспотевшее лицо и, думая определить, куда он смотрит, тоже начала смотреть на море. Безбрежная сверкавшая поверхность была как оттонированное кобальтом стекло. Не верилось, что в эту самую минуту кто-нибудь страдает или погибает. Самой ей было хорошо, она не ощущала, что кому-то плохо. Не ощущала, как могла бы, не ощущала, как умеет этот мальчик.

В ее сознанье пролетела вечность, прежде чем он обернулся.

— Привет! Давно пришла?

Сказав это и чувствуя, что обнаружил неучтивость, он смешался. В Амалии взбрыкнула ревность к этой выдающейся скале.

— Что, если я скажу, что с самого утра, ты все равно не удивишься?

На щеках у Лёши заиграли ямочки, он снова стал похож на мальчика, которого охота потрепать по волосам.

— Да нет, я рад тебе. Вчера столько белых ощущений приходило, откуда-то издалека и сразу друг за другом! Так что хорошо, что тебя не было. Сегодня тоже день негожий. Когда кому-нибудь в одном и том же месте плохо, то я не успеваю сделать перемену, сконцентрироваться. Ты нынче выглядишь увереннее, а внутри горишь. Помнишь, что обещала рассказать мне?

— Помню. А как понимать, что я внутри горю?

Он нетерпеливо округлил глаза.

— Я говорил, что не упражняюсь в объяснениях того, что чувствую. В прошлый раз ты сомневалась, и у тебя внутри чередовались свет и тени. Я воспринимал это как разные источники, их было столько, что черт ногу сломит. А теперь – один.

— Ты видел все эти источники во мне? А то, что в мире разразилась эпидемия и множество смертей от этого, ты знаешь?

— Да, слышал. Мама говорила. Думаю, еще, поэтому так тяжело в последние два дня. Это точно неумолчный шум в ушах. Я знаю, что кому-то плохо, но это неслучайная беда, не катастрофа. Я не могу влиять на поведение микробов или вирусов. Если человеку плохо, я пробую придать ему уверенность и все. Но таких нуждающихся слишком много.

— А об иммунитете ты чего-то слышал?

— Это, что, сопротивление болезни?

— Да, защитный механизм. Но в организме человека все взаимосвязано. Если ты кому-то придаешь уверенность в себе, то это может отразиться и на его иммунитете. Разве нет?

Глядя на нее, Лёша призадумался.

— Едва ли. Я не волшебник и не врач. Если организм устроен так, а не иначе, то, что я могу сделать? Да, в человеке все взаимосвязано. Но изменить его наследственность я не могу. Уверенность в себе, тоже укрепляет силы. Так что если человеку со всем прочим повезло, то он и с вирусами справится. Но я причин не различаю, воспринимаю лишь призыв о помощи, если он внезапен. А если от кого-то до меня доходит темнота, то я тут не помощник.

Внизу, в начале бухты выделялась усеченная блестящая вершина Камня. Море было так спокойно, что утес казался нарисованным, как маслянистой жирной точкой на ограниченной тисками скал поверхности. Думая о том, чего произошло за эти дни, Амалия смотрела на знакомый Камень с беспокойством.

— Я, почему спросила. Мы вчера с компанией весь день на пляже были. Одному из отдыхавших стало плохо, потом за ним приехали врачи и увезли. Мы думали, что у него случился обморок, но после оказалось, что он был инфицирован и вскоре умер. Вот. А погодя и пляж закрыли. Знаешь, я еще до этого лежала на песке и думала, чем бы я могла помочь кому-то, если бы услышала, что ему плохо. Ну, как ты это умеешь. И мне так жалко себя стало. После нашей первой встречи я всеми днями пребываю в вихре необычных ощущений, чувствую внутри избыток силы, хочу кому-то передать ее и не могу, не знаю, как распорядиться этим состоянием. Ты правильно заметил, оно уже не то, что в прошлый раз, более уверенное, целостное. Я не могу сказать, что раньше ничего не замечала, но я не придавала этому значения. Теперь я стала еще лучше различать оттенки состояния людей, но – когда они передо мной, если я их вижу. А если человеку плохо и он где-то в стороне, я не получаю никаких сигналов. Не знаю, чем закончатся мои искания, мне хочется найти себя, определиться. Переживания как в первой юности. Или, может, как и в юности, это и пройдет само? Вот, я описала, что ты спрашивал. Скажи, а как ты думаешь, люди, обладающие теми же способностями, как у тебя, где-то еще есть?

Пока она выкладывала свои чувства, паренек прикрыл глаза, как вслушивался в ее голос.

— Ты переживаешь потому, что хочешь объяснить себе, что чувствуешь, и думаешь, что с этим делать. И у меня так было. Это первый признак пробуждения. С тех пор как ты увидела вокруг себя чего-то по-другому, еще мало времени прошло. Я понимаю твои чувства, но тебе не надо понапрасну изводить себя. То, что у тебя внутри, может проявиться в чем-нибудь другом, не так, как у меня. Знаешь, это как проход меж зарослей. Когда настанет время, ты его увидишь и пойдешь. Я этот свой проход увидел, и это было связано со вкусом моря, с тем ощущением, которое возникло у меня, когда я со скалы сорвался.

— Со вкусом моря? Ты ощутил это, когда упал?

— Как будто да, но понял погодя, когда в себя пришел. Ты говорила, что к тебе тогда явилось тоже это ощущение. Может, ты его перепугалась и куда-то спрятала потом?

— Не знаю. Ты же мало с кем общаешься. А я весь день в компании. Если на минуту замыкаюсь на своих эмоциях, так они уж дуют губы, думают, что у меня плохое настроение, и, получается, что я хочу распространить его на всех. Ну, тоже в своем роде вирус. Я сделала попытку, рассказала своему приятелю об этом ощущении. И тут же пожалела. Вот.

— Этот тот, который ожидал тебя внизу тогда? А почему тебя расстроило, что он не понял? Словами этого не передашь. Знаю по себе: кто сам чего-нибудь не пережил, тот не поймет. Или ты его так любишь?

— Что значит, так?

— Ну, очень, значит.

— Не знаю, как можно любить очень. Уж или любишь или нет.

Лёша оказался озадачен.

— Ну да. Я в таких вопросах слабо разбираюсь. Ну, тебе ведь жалко расставаться с ним? Если чего любишь, терять бывает нелегко.

Амалия склонила голову к своим коленям с модными прорехами на джинсах и стала их поглаживать.

— Не знаю, как сказать о наших отношениях. Боюсь, что это мало отвечает твоим представлениям. Нет, больше я сама себя люблю, свои воспоминания о нем и о себе, минуты, когда обоим было хорошо. Мы встречаемся уже полгода, и это стало частью моего сознания. Вот. А почему тебя заинтересовало это? Мне показалось, что ты равнодушен к отношениям других людей.

— Думаешь, я равнодушен? Смотря, что понимать под отношениями. Да, я плохо знаю девушек. Они капризны – ну, как ветер, поэтому хотят, чтоб кто-то их остановил. Я спросил, чтобы сравнить это с самим собой. Я встречался с одной девочкой, она мне нравилась, была неглупая. Но стоило сказать, чего я чувствую, и наши отношения закончились.

— Она не поняла тебя, и вы с ней поругались?

— Нет, мы не ругались. Бывает, я и сам чего-нибудь не понимаю. Но как встречаться с человеком, который ни на грош тебе не верит?

— Так ты ее любил?

Амалия раскаивалась, что спросила. По памяти предшествующих встреч вопрос о романтичных отношениях тут же вызывал у Лёши затруднения и приводил к окольным рассуждениям.

— Ну, как любил? — переспросил он. — Сдается, что когда расспрашивают о любви, так про себя имеют в виду то, о чем стесняются спросить открыто. Вот, скажем, маму я люблю. Домашнего кота любил, он был игривый, умный и пушистый. Люблю сидеть на этом краешке террасы, кидать вниз камушки, смотреть на море, ну, если в это время никаких сигналов нет. Еще люблю орехи в шоколаде. Но это разная любовь. Ну, к девушкам еще дурацкое влечение испытываешь, когда они глазеют на тебя. Но это ведь – инстинкт? Нет, наверное, я не любил ее.

Амалия смотрела на его мальчишечье лицо, на то, как он смущенно и доверчиво растягивает рот в улыбке – не для того, чтоб ей понравится, а уж как умел; смотрела на его невинные молочно-розовые губы; слушала его по-детски угловатую манеру изложения. И думала о том, что он как раз такой, с которым ей хотелось бы всегда быть рядом, жаль, что не по мыслям юн. Ту тему, от которой взрослый человек ушел бы или бы отгородился шутками, он выразил незамысловато честно, как это было у него в душе, и без апломба. Она смотрела на него и думала, как хорошо бы было, если бы годков пять-шесть ему прибавить. Каким он только станет, повзрослев? Что станет с его ощущением чужой беды, со всем незамутненным полудетским миром, с воспринимаемыми «темными» и «светлыми» волнами? Она сидела с ним, и ей было приятно сознавать, что этот «взрослый» мальчик может так простосердечно говорить в ее присутствии, что думает. Он говорил, сам еще нетвердо понимая, что она нужна ему, не замечая и того, как сам он близок ей. «Да, как сам он близок и как я!» – подумала она. Эта мысль тревожила и волновала. И она смотрела на него, пытаясь приглушить в себе, о чем подумала, смотрела с чувством осознания своей ответственности, предощущения чего-то главного, но больше все-таки ответственности – и за свои слова и за него.

— Ну, вопрос о твоем отношении к любви мы обсудили. А что ты скажешь о самом себе? Ты так и не ответил. Ты думаешь, что ты один такой или людей, которые способны замечать чужое горе много, просто их не видно?

Лёша с виду не был удивлен вопросом.

— Нет, я думаю, таких людей не больно много, иначе бы чужих несчастий было меньше. Но я не одинок. Ты вот, когда поборола страх и выплыла, тоже что-то получила. А ты не думала, что это как награда впрок, то, что еще отработать надо? Да, я делаю пока, чего могу. Если это вскорости пройдет, ну, как пришло, так и уйдет, тогда не знаю. Не знаю, чем я буду жить. Я больше не умею ничего.

Он произнес это со зрелой интонацией, вытянул и переставил ноги: лодыжки в сморщенных носках и те же стоптанные темно-синие кроссовки.

— Мама говорит, я ничего вокруг не замечаю и как осел упрям. Но как сказать из-за чего мне больше ничего не надо, – то ли оттого что я при деле, думаю, что помогаю людям, то ли оттого что я действительно могу помочь кому-то?

Со времени знакомства по его лицу впервые пробежала тень сомнения. Нет, это было даже не сомнение, а осознание конечности своих возможностей, тоска по неосуществимости всей полноты своих желаний, и невозможности рассудком повлиять на это. Амалия хотела, было, подыскать душевные слова для утешения, сказать, чтоб он не придавал значения нечаянным эмоциям и перепадам настроения, но поняла, что это лишнее.

— Ты делаешь и можешь, непомерно больше чем другие. Вот и сейчас от одного общения с тобой я получаю столько, что не могу припомнить, было ли когда-нибудь мне так же...

— Так же хорошо? — спросил он, не дождавшись, когда она подыщет слово. — Может, тебе хочется, чтобы я был таким, из-за того чего ты чувствуешь?

— Чего я чувствую?

— Ну, о чем ты говорила, и еще чего-то.

— Чего же это?

Амалия в душе желала и боялась получить прямой ответ. Его взгляд был внимателен и кроток, но больше ни о чем не говорил. Она не знала чего лучше. «Господи, куда меня несет?!» – подумала. И чтобы он не заподозрил в ее простосердечии чего-нибудь еще, добавила:

— Нет, нет. Ты, Лёша, умница и молодец! И знаешь, береги себя, попусту не растранжиривай, чего умеешь!

Он принял это к сведению и как экспонат в музее стал разглядывать ее колени и фигуру.

— А в юбке тебе лучше было и серег с ожерельем, смотрю, нет... Так, значит, ты поверила? Поверила, хотя не знаешь, помог ли я кому-нибудь еще, взаправду?

Амалия поколебалась, прежде чем ответить. Пускай, он мал еще, подумала она, но по своим делам и чаяньям заслуживает большей искренности.

— Ты – мне помог, для выводов мне этого достаточно! Но я имела в виду главным образом то устремление, тот дух, который тобой движет. Поверь, в людях, в большинстве из тех, кого я знаю, этого так мало! По-моему, ты сам не сознаешь, какую пользу ты приносишь – хоть бы одним своим настроем, всем душевным вкладом. Мне наплевать, помог взаправду ты еще кому-то или нет. Ты хоть и сказал, что различаешь свои ощущения по цвету, но среди людей, бывает, что прожженные мерзавцы попадаются, они умеют притворяться. Ты правильно сказал однажды, что это дело вкуса. Мне тоже этих подлецов не жаль. Но важно – чем ты сам живешь, какую цель перед собой поставил. Я думаю, что это после не уйдет.

Он попытался скрыть довольство на лице и продолжал исследовать ее фигуру, которая была на этот раз без приглянувшихся ему, видать, аксессуаров и без мятой юбки.

— А ты умеешь складно говорить! Я так не могу.

— Ничего, со временем научишься. Главное не в этом.

— Да? А в чем? В чем главное?

Амалия на две секунды растерялась.

— Ну, пока мы говорим, тоже ведь кому-то плохо? А я, такая эгоистка, сижу с тобой и отвлекаю!

— Ну почему? Пока ты тут сидишь, я пару раз уж получал сигнал – и вроде справился, теперь оттуда ясный свет идет.

— Как это, пока мы говорим? Ты же на меня смотрел, не отвлекался?

— Это от самой беды зависит. Когда она не бог весть, уж какая, достаточно мысленное облачко послать.

— Какое облачко?

— Ну, я так называю это. Словами всё не передашь. Это как посылка, в которой есть хорошие воспоминания. Чужих воспоминаний я знать не могу, так что это всего ключик к ним.

Амалия переменила позу на неровном камне, ей хотелось ненадолго встать, размяться, чтобы остудить свои эмоции. Но места на террасе было мало – разве что вниз головой с обрыва махануть.

— Ты каждый раз всё больше меня поражаешь! Да, я верю, верю в то, что ты до этого сказал. Верю, потому что ты способен видеть мою душу и кое-что угадываешь в ней, как этого еще никто не делал. Но знаешь, что бы не было, меня не покидает одна мысль: что будет дальше?

Он перестал разглядывать ее телосложение и сделал взмах рукой.

— Ты говоришь об этом вирусе или о нас? Хочешь, чтобы я все время был с тобой?

Хотя он и сказал это без плотского подтекста, имея в виду дружеские отношения, Амалия подумала, что лучше бы уйти от этой темы.

— Да, мне хорошо здесь. И все же я надеюсь, что не настолько эгоистка. Меня волнует мысль о том, смогу ли я сама чего-то делать, чувствуя такой избыток сил? Да, и этот вирус тоже... Скажи, а как ты пробираешься сюда, тоже через ограждение у двух утесов? Боюсь, что этот ход на дикий пляж того гляди закроют.

— Я пробираюсь, как придется, — ответил он, поглядывая в сторону, как чувствуя ее смущение. — Можно через дикий пляж, но есть путь покороче. Ты мимо проходила, когда сюда карабкалась. Сбоку лаза сделан ход, он выводит в старый сад на берегу. Там хотели выстроить гостиницу, дома снесли – и бросили. Ну, и возник пустырь. Через него пройдешь, там будет переулок, потом еще маленько в гору и выйдешь к станции фуникулера. Об этом ходе мало уж кто знает. Когда я был помладше, мы тут с ребятами играли.

Волнение в груди Амалии наверняка не ускользнуло от него. Она решила, что на такой нейтральной ноте надо и проститься.

— Так это следует расценивать, как предложение еще придти?

— Ты бы так и так пришла. Я это сказал на всякий случай.

— Ну да. На всякий или не на всякий, — произнесла она самой себе. И поднялась.

Солнце перешло зенит и так, как было уж до этого, покрыло всю поверхность моря голубоватой тонкой позолотой. Ветра не было, но от испаряющейся влаги веяло прохладой. Та проникала через вырез на груди, и обостряла состояние и убаюкивала. Амалия решительно встряхнула головой.

— Ладно, я приду. Я сегодня без подарков, ты уж извини. Ты ананасы любишь? или, может, манго, авокадо? В следующий раз я что-нибудь куплю и мы это вдвоем съедим.

Он приподнял глаза от ее ног к груди.

— Хочешь закормить меня до смерти?

— До смерти не хочу!

Взгляд Лёши обволок ее фигуру и проникал гораздо дальше, за одежду. Он смотрел не так, как раньше. Он смотрел, как ей хотелось. Это было выше ее сил, и она постаралась поскорей уйти.

Пробравшись вдоль террасы до уходившего змеистым рукавом вниз лаза, слева от того она нашла проход, который раньше приняла за нишу. Где-то тут поблизости гнездились чайки; перепугав ее, две птицы с оголтелым криком вылетели изнутри, подняли всю стаю и беспокойно закружили над скалой. Она шагнула дальше и сбоку в углублении увидела прорубленное в ее рост отверстие. Она подумала, что путь через забор, которым она пользовалась, могут скоро перекрыть, поэтому решила не откладывать, разведать новую дорогу. Проход был тесным и не таким обшарканным, как лаз наверх; чтобы не мести своими волосами потолок, ей приходилось нагибаться. Подошвами она нащупывала неверную щербатую поверхность, а ладонью – стены; пальцы находили узкие, шероховатые, ползущие вдоль выступы и полости, в которых, ей казалось, что-то двигалось. Она боялась, что нога или рука во что-нибудь упрется или же провалится, сорвется в пустоту. Но к счастью, потайной ход не был протяженным, светлое зеленоватое пятно, откуда понизу потягивало воздухом, скоро появилось впереди. Перед выходом надо было еще перебраться через раздавшуюся трещину в полу, на который была брошена доска. Пещера вышла в заросли лиственных кустов и можжевельника в овражке у обрыва. Когда Амалия вскарабкалась наверх, то поняла, почему об этом ходе никому неведомо. Корявая обманчивая флора снизу была только в центре, у нависавшего ребра скалы, а по сторонам – глубокая расселена.

Стараясь обходить колючую клокастую растительность, она наугад пошла между деревьев в сторону от берега. Сад был одичавшим и замусорен домашним хламом. В траве валялся стул без ножек, и было продырявленное кресло с раскрытой ветхой книгой на сидении, которая лежала так, словно ее кто-то пять минут назад читал. Здесь были все еще плодоносившие развесистые груши, сливы с сизовато-черными, крупными, как персики, плодами и лиловеющий кустарник, наподобие терновника. Сад простирался в обе стороны вдоль берега и по размаху виделся большим. Насколько позволяли заросли, Амалия старалась не задерживаться, передвигалась наугад, но споро. Посадки кончились перед неприкрытыми воротами, которые глядели на асфальт безлюдного проулка, и пустовавшим домом с выбитыми стеклами; стены были из охряно-сероватого ячеистого камня, и у двери как знак капитуляции болтался белый флаг. Походя, она запоминала все приметы, чтобы потом воспользоваться этой же дорогой. Она надеялась, что это будет скоро, и чувствовала, что мальчик будет ждать ее. Выйдя за ворота и, миновав проулок, который выглядел незаселенным тупиком, минут за десять она добралась до более живых опрятных улиц и после вышла в гору к станции фуникулера.

И у нее и у Вадима был абонемент на три недели для поездок. Ждать пришлось невыносимо сколько, и половина пассажиров на платформе были в противомикробных масках. Когда вагон подъехал, она вошла в него, расположилась у окна, и после встречи с Лёшей попыталась разобраться в мыслях и собраться с чувствами. Она сердилась на себя из-за того, что поддалась эмоциям и показала свои уязвимые места. Лёша не был до того несведущим ребенком. Он был всего-то не совсем обычным. Она была за многое обязана ему, в том числе за то, что эти встречи помогали ей увидеть изнутри себя, лучше разобраться в своем состоянии. Но все такие излияния, что обнажали душу, были против ее правил. Да, этот прозорливый паренек был дорог ей, но мал еще, чтобы по-настоящему понять все противоречивости ее натуры, которая была по-своему скаредна и желала невозможного. Она старалась относиться к нему дружески, как старшая сестра, но ей уже не удавалось разговаривать с ним как до этого, с шутливым снисхождением. И вот, опять увидевши его, она была благоуханно счастлива. Да, с внешней стороны он был типичным простоватым любознательным подростком, но одного того, что было в нем, и на шестерых хватило бы. Припоминая, что он говорил, она испытывала гордость за него. И то, что этот маленький волшебник был предельно откровенен с ней, делало ее уверенней в себе и чище. Думая о «чистоте», она с усилием зажмурилась, явственно увидела перед собой лицо Вадима, какого-то еще другого человека в кислородной маске... и, чтобы рассеяться, стала изучать оттенки цветовой палитры за окном.

Глава 13

Всего неделя смердящей гадкой жалости к себе и колебания. Всего одна неделя – и вот на тебе! Кто бы как не относился к пророческим высказываниям Сани, но он оказался прав и в своих пессимистических прогнозах. Темпы смертности от эпидемии в Китае и в Европе не только не замедлились, на что все уповали, а черным спрутом расчленялись по планете и набирали прогрессирующий рост. Даже от той скудной информации, что доходила до обласканного солнцем Фегро, волосы вставали дыбом, а жуткая статистика не успевала всё подсчитывать. И вскоре уже успевшая скосить десятки тысяч человек инфекция была объявлена глобальной пандемией. Для сокращения распространения заразы все сухопутные границы и аэропорты для транзитных рейсов закрывались, а у своих сограждан, возвращавшихся издалека, тут же брали тест на вирус и сажали под домашний карантин. Нарушились привычный распорядок жизни, общение между людьми, культурные и деловые связи. Массовые спортивные мероприятия на долгий срок откладывались, все фестивали, конкурсы, уличные шествия, празднования и публичные протесты запрещались. Были введены ограничения в работу городского транспорта; жителей предупреждали об опасности прямых контактов даже со своими родственниками и убеждали пользоваться ежедневными заказами продуктов на дом, из-за чего, как утверждали, в сфере потребления возник стихийный перекос. Когда инфекция одним крылом достигла штатов Северной Америки, разумным людям стало ясно, что новый кризис вследствие масштабов эпидемии, которая парализующим бичом ударила, в том числе, по сфере экономики, будет не чета всем предыдущим. Хотя и при обвале фондового рынка промышленной стагнации пока не наблюдалось, но курс валют из-за возникшего переизбытка нефти спотыкался. Обширная сеть предприятий, по роду своей деятельности не связанных с самыми насущными потребностями населения, или закрывались вовсе или же переходили на удаленный график деловых контактов через сеть. Меры принимались, но, к сожалению, их было недостаточно или же они не доводились до конца, до вразумляющего понимания народонаселения. Несмотря на обещание правительств выделить бюджетную дотацию для компенсации убытков от простоя, малым предприятиям – особенно в тех странах, где граждане властям хронически не доверяли, сулили крах и вымирание. В целом всё, чего происходило, в сотый раз напоминало человечеству, что, наконец, пора одуматься, бросить политические распри и сплотиться. Да куда там! Даже в сопряженных косвенных вопросах – касательно причин возникновения инфекции единого согласия на широкодоступном информационном поле не было. Кто-то говорил, что виноват во всём Китай, метивший в ущерб Америке на экономическое первенство, другие утверждали, что медики и власти сами прозевали. По воспалившимся общественным сетям гуляли слухи, что этот азиатский вирус или его запуск – рукотворны и, таким образом, могут быть использованы в антигуманных целях – для установления авторитарного режима, переворотов, смуты, создания безропотных мутантов, нашествия инопланетных монстров и так далее. Коммерческие СМИ также нагнетали истерию случаями то об удорожании защитных средств, то об их пропаже в каком-нибудь районе, то о малой эффективности таких мер личной гигиены вообще.

Было в этом провидение судьбы или недостаточная поворотливость властей курортных городков на побережье, доход которых существенно зависел от разнообразных развлечений, но поначалу ничего из общих страхов этих райских уголков почти, что не коснулось. Предупредительные меры были приняты – не то, чтоб для блезира, а для формального порядка, как и полагалось. И все же скоро наступил момент, когда закрылись разом все кинотеатры, а рестораны, распространяя электронным образом подешевевшее меню, начали работать лишь на вынос. Затем к числу запретных мест добавились все зоны для купания, роскошный дельфинарий и гордость Фегро – обширный многоярусный дендрарий. На круглых тумбах поверх реклам и приглашений ультрамодно и потрясно провести досуг, теперь были наклеены воззвания не выходить из дома, а также информация о первых признаках заболевания, об адресах и телефонах ближайших медицинских пунктов. Но наихудшую часть фактов не знали даже коренные обыватели. Власти, опасаясь общей паники, полностью не раскрывали мрачную картину. В городе за весь период было выявлено уже сто сорок восемь инфицированных. Первый случай по ошибке приняли за элементарный грипп, так как симптомы были схожими. Но после многократных рецидивов в Фегро прибыла команда пульмонологов и эпидемиологов и всех, кто был в контакте с заболевшими людьми, хотя и запоздало поместили в карантин. Опять-таки неясно, чего в придачу к климату сыграло пагубную роль: казалось, городок географически так изолирован и мал, что волноваться было нечего. И, тем не менее, смертность в Фегро колебалась возле десяти-двенадцати процентов, резко возрастая с возрастом, и распространение инфекции не прекращалось. То же, вероятно, было и в соседних городках. Численность же населения курортных мест в период летних отпусков в лучшем случае удваивалась. Ввиду такого положения всех отдыхающих должны были эвакуировать без пересадок на автобусах. Но городского транспорта и мощности аэропорта не хватало, а на шоссе, пересекающем высокогорное ущелье, в одном из слабых каверзных участков произошел обвал. Работники администрации в злой рок по статусу не верили, так что приходилось не гадать, а действовать. Поэтому, решением муниципалитета вся прилегающая область была для въезда и для выезда закрыта. Тем, у кого заканчивался отпуск, повезло, они еще успели своевременно покинуть Фегро. А остальным было объявлено о вынужденной мере изоляции – конечно, временно и, разумеется, для их же пользы (то есть пока число смертей и инфицированных, подразумевали медики и власти, не пойдет на спад).

Пробуя связать и как-нибудь логически осмыслить разрозненную информацию в общественных сетях, Вадим в одних трусах стоял с утра в саду за домом, перед земляничным деревом, и от досады чертыхался про себя. Похоже, эта эпидемия была обречена на то, чтоб стать жестоким испытанием для человечества, социологически и нравственно, может быть похлестче прежних моров от чумы или проказы. Одни под общий гвалт начнут улаживать свои дела и наживаться, другие, чтобы еще время потянуть, в наследственный сундук на чердаке залезут. Главное, что люди внутренне были готовы к новому витку филогенетической спирали, всеми средствами массмедиа и мыльного кинематографа как норовили выпрыгнуть из данной им природой оболочки. Все эти креативные работнички, особенно не наделенные культурой и умом, заметно преуспели в своем рвении. Думая по большей части своим позвоночником, едва ли они сами понимали, что дряхлеющему миру надобно какое-нибудь потрясение, как выпускали раньше кровь из вены у постели тяжелобольного. Им было всё это пониже пояса. И всё вокруг – иллюзия. Иллюзия, обман и беспросветный мрак. Бедлам. Иллюзия и этот мир, воспринимаемый за неимением чего-то лучшего, как неоспоримо живописный и вполне реальный. Иллюзия он сам, он сделался таким, когда слепил тот образ, что помогал успешно продвигаться в жизни, и выбросил за борт как нутряной балласт, чего мешало планам, честолюбию... Изредка поругиваясь то про себя, то вслух, он стал припоминать. Первый раз это случилось еще в школе, когда поверх классических призывов в стенгазете по случаю Дня Конституции, кто-то написал – «враньё!». (На самом деле слово было не таким, покруче, так что никто его не повторял). Газету тотчас сняли, и в педагогическом составе начался переполох. Учителя, ответственные за нравственное воспитание вступавшего в самостоятельную жизнь поколения, более всего, боясь попасть в опалу, кинулись сличать сделанную кем-то надпись с образцами почерка учеников. Вадим не знал, кто это сделал, и скверное словечко, если говорить начистоту, по форме отвечало действенности содержания. Но ему приспичило во что бы то ни стало получить пятерку на экзамене. И он буквально сторговался, сказав, что это сделал его недавнишний сосед по парте, который перед чествованием Дня Конституции благополучно выехал вместе с многочисленной семьей в Израиль. Как он и ожидал, ложь во спасение разом всех устроила. Уехавшему парню она вреда не причинила, а сам он оказался в выигрыше. Дело было не в оценке на экзамене, он и так смог бы получить пятерку: попросту для торга в начинающемся рыночном ажиотаже нужен был свой драйв. В результате большинству учителей и его честолюбию понравилось, что он так грамотно и тонко все уладил. Если посмотреть на нравственную сторону вопроса шире, – ссылаться в этом на родителей, на воспитание было бы грешно. В культурной и довольно обеспеченной семье, казалось бы, ничто не направляло его по такой извилистой дорожке. Стараясь выработать у него привычку не сидеть без дела, отец был непомерно занят продвижением своей карьеры в банке, а мать, похоже, зная о любовнице отца, – подтяжками лица, маммонопластикой и липоксацией. Он был единственным в семье, они его любили, он их не винил; и все же, повзрослев, он начал видеть отношения в семье сторонними глазами. Второй раз это было уже на студенческой скамье, когда он путем сложных комбинаций и, ухитрившись никого из тех, в ком сам нуждался, не посадить при этом в лужу, урегулировал один финансовый вопрос. Здесь дело тоже было не в морали и не в бабках, хотя ему потом достался скромный куш. С некоторых пор потребность в игровых интеллектуальных комбинациях, когда на первый взгляд никто по крупной не проигрывал, стала состоянием его менталитета и сознания, он этим жил.

И вот теперь, стоя точно евнух перед этим деревом и пробуя найти в его плодовой кроне... нет, не исцеление, хотя бы правильный ответ, он думал об Амалии, слухов о которой не было уж сутки. Факт сам по себе уж был негожим, но кроме этого бил с тыла по нему: он без Амалии терял чутье. Да, интуитивное охотничье чутье и чувство ритма. Вот для чего она была ему нужна! Нужна как светлая полоска для контраста. И надо было потерять ее, чтобы опомниться, хотя бы раз по-настоящему придти в себя, спросить, зачем все это надо? Предположение о том, что она заразилась, потом на улице ей стало плохо, и ее забрали в изолятор, пока ничем не подкреплялось: ни в морге, ни в городской больнице среди пациентов ее не было. Не было и здесь. Со стороны всё обстояло так: за день до этого она пошла в аптеку, так чтоб заодно купить еще продукты, и пропала. Если она не брала с собой смартфон, то это было верным признаком того, что она рассчитывает встретиться с тем парнем. При разговорах она объясняла это проявлением гуманных чувств и изъяснялась так, что ей хотелось верить на слово. А мальчуган был – кот в мешке! Так и не дождавшись ее возвращения и нарушая режим этой «добровольной самоизоляции», в тот же день он вышел из дому, по лестницам и по дорожкам, путано бегущим под гору, – фуникулеры больше не ходили, – спустился к обезлюдевшему городскому пляжу, прошел к той стороне, что была у самых скал. Забор с лазейкой, через которую они пролазили, был заколочен свежими досками и поверху был ряд колючей проволоки. Вадим не знал, был ли где-нибудь поблизости еще проход на дикий пляж, который был по силам для Амалии, или она вовсе не была тут. Край террасы, где сидел тот паренек, еле различался над вершинами двух скал. Доступ туда перекрыли, видно, еще раньше. Предупреждений на заборе не было, но его не удивило бы, если б к проволоке подключили напряжение, а ограду заминировали: власти, прозевав заразу, как с цепи сорвались. Ага, смерть от недосмотра или разгильдяйства есть уже на что списать. «Разгул страстей и медицинский беспредел!» – самокритично выражался Саня.

Думая найти во всей лавине информации какую-либо связь с исчезновением Амалии, он поводил ладонями по мышцам занемевших ног. Косвенная связь была. Саня много чего говорил за эти дни, – противореча самому себе, всему тому, в чем он убеждал всех раньше. Его заказ на рейс до Петербурга прогорел. Но он был энергичен и тут же разработал план эвакуации: пока не подхватил инфекцию, хотел пуститься пешим ходом через горы; купил в киоске карту, набросал маршрут и каждый день всех подбивал на эту авантюру. С таким же пылом как до этого он убеждал всех пользоваться противомикробной маской, для бегства и похода через горы он тоже находил исчерпывающие аргументы. К несчастью, в своих спекулятивных рассуждениях о женской сущности он не ошибся. Но в том, чего касалось бегства через горы, пока с ним соглашалась только Мила, наверное, гадавшая меж тем, куда девать Дениса. Да, включая этот вирус, всё било в одну точку. Принудительно пока что никого не изолировали, к тому же можно было перезваниваться. Время от времени, заранее условившись, по двое и по трое они встречались на пятачке перед откосом. Два раза в день по улице степенно проезжал окрашенный в болотный цвет фургон, и репродуктор в том истово напоминал о мерах по ограничению передвижения и угрожающей опасности. Зловещий вестник проезжал по графику: в девять и полпятого, так что в промежутках можно было выбраться на свежий воздух, полюбоваться морем, вдоволь надышаться и ощутить, что мир по-прежнему хорош. Продукты по заказу привозили, но с ними часто выходила путаница. Вместо пиццы и рыбного филе с картофелем им как-то привели пакет муки, а во второй раз двадцать пачек сигарет и одноразовую газовую зажигалку. Все развозимые продукты были в пластике, посыльным было некогда и, получив расписку, они тут же уезжали. Так что муку пришлось отдать хозяйке, а за сигаретами уж погодя пришел с пакетом рыбного филе сосед. Девушкам было полегче, они весь день уписывали фрукты и говорили, что маленько похудеть их здесь нужда заставила. Такая была обстановка, так проходили и тянулись отпускные будни. На третий день, сомлев от скуки, по стратегическому замыслу Амалии они купили пять бутылок красного четырехлетнего вина, пили его понемногу и, занимались то в постели днем, то в сумерках в саду, пуская в дело всю свою изобретательность, любовью как неандертальцы. Не от излишества, а для разнообразия... Ну, жизнь и в карантине намертво не прекращалась, причем имела свои положительные стороны.

Утреннее солнце слабо пробивалось сквозь листву, а травчатые стебли были влажными. Чтобы разогреться, он потер бока ладонями, присел и снизу заглянул на расходящиеся ветви с желтовато-красными плодами: они не наливались больше и не опадали. Он вспомнил, что, сколько раз ни приходил сюда, так до сих пор и не попробовал какие эти ягоды на вкус. Название растению присвоили красивое, вблизи оно таким и было, а со стороны, когда, как следует, еще не видно, так – будто перезревшая китайка. Поднявшись, он выбрал один плод, свисавший из узорчатой листвы на тонкой ножке, сорвал и откусил. Мякоть была сочной, с земляничным вкусом, и содержала ядрышки. Кто знает, может, в этих ядрышках была вся соль. Названия случайно не дают. Так, например, на древнерусском языке его имя означало – вадить, привлекать и сеять смуту. Так – по ономастике. Но смуту он не сеял, насколько это было в его силах, старался поступать как раз наоборот, тесней всех сплачивал. По крайней мере, так казалось. Он обсосал всю мякоть с косточек, сорвал и положил в рот следующий плод... То, о чем он думал, было отголоском вековой истории, всего услышанного и прочитанного прежде. Было ощущение, что, стоя в этом девственном местечке и положив в рот ягоду, он выполняет некий ритуал по смыслу близкий к евхаристии. Чего тут скажешь? — Можно было чокнулся от заточения, от мелкой суеты, от истерии страха – и от истинного страха, который появлялся как лазутчик где-то в лабиринтах помутненного сознания. Ну, как тот жучок, которого он видел здесь. Неделей раньше он бы не узнал себя, в голове была мякина, мысли прыгали и натыкались друг на друга как снасти потерпевшего крушенье судна. Это было турбулентным самостийным паводком, а не его сознанием! Всё те же самые предметы и явления воспринимались или искаженно или как-нибудь непредсказуемо, под новым ракурсом. Взгляни он раньше на такое положение, так не позавидовал бы самому себе. За счет его усилий компания пока еще держалась, они были как зайцы на плоту. А в длительном отсутствии Амалии, по сути, успокаивающим фактором являлось то, что ее стрессовое состояние внешне вроде безболезненно прошло. Зная это, он надеялся, что опрометчивых шагов она не сделает. Она ушла из дома полдесятого, дождавшись, когда по улице проедет этот отвратительный фургон с динамиком. Ушла, да и пропала. Да, в жизни всё и так переплеталось, а от коллизий – обострялось и начинало дурно пахнуть. Хотя бесспорных данных не было, – хозяйка Вики уверяла, что больше ничего не слышала об этом пареньке, но Вадим со слов хозяина уже давно догадывался, что этот местный чародей и тот мальчуган, с которым чуть не каждый день встречалась девушка, один и тот же человек. Знание Амалии и логика подсказывали, что самый заурядный городской подросток не смог бы так ее привлечь. А если это верно, то прояснялась и загадка ее вчерашнего исчезновения. Стоя подле дерева, он допускал, пусть лучше будет так, чем, если б с ней самой случилось что-нибудь. Он думал с нараставшей болью, но совершенно искренне об этом. Вопрос взаимоотношений с ней был заскорузлым. В течение последних дней за счет ежеминутного словесного общения, он начал понимать, что она смотрит на роман с ним в принципе отлично от того, чем он. Она смотрела на него без розовых очков, как инстинктивно и самолюбиво по отношению к ней делал он. Амалия могла с безумной страстью отдаваться его встречному желанию и телу и в то же время быть свободной, такой, какой хотела. Загадочность, которая проскальзывала в ней, при углубленном взгляде могла объясняться проще. Она общалась с ним как бы поверхностно, едва соприкасаясь, но поступала так не от брезгливости: из-за боязни, что он не поймет, остерегалась показать, что у нее в душе. Щадя его, старалась скрыть и то, что он не тот, кто нужен ей. Мысль не была и не плохой и не хорошей: задумавшись и будто видя в кроне экзотического древа свое отражение, он размышлял об этом в ту минуту отстраненно. Да, то, о чем он думал, умаляло его в собственных глазах, но не меняло интеллектуальную потребность в этой девушке. Наоборот, потребность в ней со временем лишь возрастала. Когда она смотрела на него, то, как роняла в сердце свет и говорила: хочешь, так лови! Это было и во время их телесной близости. Физически бывая с ним, душой Амалия как находилась где-то в своем мире и издали бросала этот свет... Но он не мог сказать, что девушка играла им, по-своему его использовала, чтобы добиться своей цели, в обмен заполучить чего-то. В своем кругу он сам так поступал и знал манеру поведения людей, которые так делали. Нет, она всегда заблаговременно предоставляла ему право выбора: или он смирится с этим состоянием ее души и своим положением, или... И вот это неразборчивое «или» оставалось до сих пор открытым.

Он хотел сорвать очередную ягоду, когда до слуха донеслись тональные рулады телефона, который он нарочно положил на подоконник. Звонить могли из городской больницы или из полиции, куда он сообщил свои координаты. Если б не садовые посадки, напрямую до пристройки было метров двадцать. Он развернулся, скачками, пригибаясь, побежал между хлеставших веток: в обычной ситуации, чтобы придти сюда, надо было двигаться в обход, двусложным шахматным зигзагом. Боясь, что вызов прекратиться, он срезал путь, пронесся меж стволов и, оцарапавшись о ветви, потом, запнувшись о порог, в комнате схватил трезвонившую трубку. Номер на экране значился как неопознанный. И этим «неопознанным» была Амалия.

«Привет! Прости, что я пропала. Сама не ожидала, что так выйдет. Со мной все хорошо. Но там, где я, нет никаких средств связи. Соседи дверь не открывают, боятся на порог пустить. Слава Богу, добрый человек нашелся. Пожалуйста, не переживай и не сердись, все расскажу когда приду!»

Голос у нее был четким, но взволнованным. Вадим услышал в трубке посторонний шум и понял, что она стоит на улице.

— Так, где же ты? Скажи, я встречу...

«Нет, нет. Не надо. Я через час сама приду. Ну, всё, пока. Целую!»

Амалия пропала, как растворилась в безразличии эфира. И это всё? ни полуслова не о том, чего случилось, ни где она находится сейчас! Со злости он бросил трубку на постель, которая с тех пор, как он поднялся, все еще была неприбранной. Ну да, еще повсюду сор, немытые тарелки на столе, надкусанный раскисший персик и остатки ужина... Достав из холодильника початую бутылку красного вина, он налил полстакана, сел на кровать и крупными глотками выпил, не чувствуя ни крепости, ни вкуса. Он колебался, надо ли до возвращения Амалии и выяснения всех обстоятельств оповещать компанию, чтоб те не трезвонили во все концы. Он не преувеличивал их состояние: особенно переживала Вика и уверяла, что она это предвидела. Что именно она предвидела, для всех непосвященных покрыто было мраком. Он не пытался расспросить, знал, что все равно не скажет. Слишком затянувшийся бесцельный флирт меж ним и Викой, возможно, послужил затравкой для выяснения их отношений. Когда они успели встретиться и насколько умудрились сблизиться, так тот еще вопрос! Но очевидно, что у них был ранее конфиденциальный разговор. И после этого Амалия решила взять реванш; понятно, она тоже кое-что скрывала. Да что уж там она и Вика, думал он. Весь этот Фегро был как кладезь за семью замками, здесь все чего-нибудь утаивали! Раздумывая, он взял стакан, чтобы налить еще вина. Ну, так и что с того? Чего он взъелся так на этот Фегро? Он тоже кое-что скрывал, жил как старьевщик в латанной тщеславием худой одежде. На трезвый ум такой самокритичностью он не страдал. И все-таки от доброй вести, что она нашлась, хандра прошла, на сердце полегчало. Поглядывая в сад через окно, он повертел в руке пустой стакан. Выпивка сутра и натощак ударила в виски, блаженно обострила чувства и притупила мысли. Да, от сердца отлегло. Но теребящие загадки, будь они неладны, оставались.

Глава 14

Тем временем, когда Вадим опустошал стакан, чтоб выбраться из плена своих мыслей, Амалия шла бровкой улицы, которая согласно подновленным бело-синим номерным кружкам из жести именовалась Малое Зарядье. Она была всего в один квартал и состояла из рачительно шагающих на тротуар округлыми фронтонными крылечками особняков, сплошь каменных или на подклете. Рядом были три других «зарядья»: Большое, Южное и Новое. Иначе, довелось облазить все четыре смежных улицы, соединявшихся косыми и безлюдными проулками, прежде чем ей повстречался седоватый и прихрамывающий местный житель с бакенбардами. Вдобавок ко всему у него была повязка через глаз, как у совершающего сухопутный рейд корсара. От долгого бесплодного мытарства в поисках какого-нибудь средства связи вид у нее был окончательно потерянный. Мужчина источал пары благоухания как из бочонка с ромом. Он одним глазом оценил ее достоинства, не упуская ничего, – сжалился и одолжил ей свою трубку. Что делать, вчерашний день с самого утра не задался. Она решила, что по телефону не стоит объяснять Вадиму загадку своего исчезновения и, поблагодарив бесстрашного прохожего, пошла обратно.

Беда случилась спозаранку, а она и не почувствовала! Город хоть и был без малого уже неделю в дремотно-тягостном оцепенении, но перед тем, когда она направилась в аптеку – за перекисью водорода, ватой и валерьянкой для хозяйки, приветливо зарделся политым асфальтом под чудесным солнышком, раскинулся вершинами вечнозеленых кипарисов и сине-бирюзовым глянцем моря. Да, как вняв ворчанию Вадима, улицу раз в сутки стали поливать дезинфицирующими средствами. «Нет худа без добра!» – он говорил, причем, имел в виду не только вирус. Все это время он бродил по саду и раздумывал о чем-то. Хотя всеобщая тревога в группе нарастала, его не столько беспокоила опасность заразиться, как – «незначительный прогал» в их отношениях, который согласно его логике перед лицом опасности должен был исчезнуть. И всё бы было ничего, но он зачем-то начал замечать этот прогал. Да, не встреть она тут Лёшу, не было бы эпидемии и изоляции, то так бы всё и шло как по накатанной дороге. Она ему сочувствовала и, как могла, старалась сгладить все острые углы в их отношениях. Ей представлялось, в этом не было ее вины: она ни в чем пока не отступала от предусмотренных совместным проживанием в этой их поездке обязательств, но и клятвы верности до гроба тоже не давала. В общем-то, она ему и раньше говорила, что он видит те же вещи по-другому, не так, как воспринимает их она; или же совсем не видит. Сказала. А ведь могла бы и не говорить! Но до него не доходило. Теперь, как бы прозрев, он был расстроен сделанным открытием и всеми силами желал это исправить. Ну, он так говорил и иногда давал почувствовать. Но неизвестно что он думал. Амалия его жалела и пыталась оправдать себя в сложившемся на сей день положении. Они были так длительно знакомы, что она сильно привязалась к их свиданиям, привыкла к облику Вадима, к его старательным ухаживаниям, ко всему... И он ей начал нравиться. Из добрых побуждений она хотела верить в искренность его намерений, желала бы услышать от него чего-нибудь такое, что разубедило бы ее и утвердило бы в обратном; но внутренне он оставался тем же. И как еще сказать, может ли психически устойчивый рациональный человек зараз перемениться, можно ли исправить душу. Да, можно осознать свои негожие поступки в прошлом, но это может не коснуться всей души. Вадиму нужен был катарсис, и он считал, что «очищается», когда самоотверженно имеет ее в приусадебном саду под персиками. В постели им обоим было мало. Реминисценция утерянного Рая. Реминисценция того, что прежде жило у тебя внутри! Реминисценция; как от отчаяния неистовая страсть; и пандемия. Двумя словами, как-то так.

Ближайшая аптека была выше, у второго поворота, где рос лохматый широченный дуб. Амалия дошла до входа и прочитала объявление, сделанное дистрофичным принтером, что из-за нехватки персонала работа фармацевтов возобновится после двух часов. Еще одна аптека была дальше, возле автостанции. Но топать вверх ей не хотелось. Зная, что подыгрывает своему желанию, она решила опуститься косогором до предпоследней станции фуникулера. На улице, которой она не единожды уже ходила после своей третьей встречи с Лёшей, были магазины и целых две аптеки. Думая, что за полтора часа управится, она вернулась к лестнице, спустилась к нижней станции и дальше по дорожке со ступеньками под гору дошла до нужной остановки. До этого дорога была меж деревьев, но когда она пошла по улице, то от разогретого асфальта стало жарко, одежда сделалась невыносимо тесной. Она была легко одета – в тонкий трикотаж без рукавов и в шорты; но маска на лице передавала на него горячее дыхание и досаждала. Люди опасались заразиться, но маски очень медленно входили в обращение, преимущественно ими инстинктивно пользовались женщины. «У вас это как атрибут экстравагантной моды, когда не знаешь, что к нему надеть!» – всё насмехался Саня. После краткого общения на пляже, надеясь на его ученый беспристрастный взгляд, она хотела с ним поговорить, но каждый раз ее опережала Мила. У них был плутовской роман и псевдолюбовный не типичный треугольник. Всё шло, как шло, но как не надо бы, не следовало быть! Надеясь, что ее не убьют за это, она освободила от плотной марлевой повязки рот и нос – и тут же ощутила облегчение, словно бы рассталась с кляпом. Сунув маску в сумку, она заранее решила, как поступит. В аптеке она купит все, что надо; потом заглянет в магазин, чтобы подобрать чего-нибудь мясное для Вадима, после ненадолго сходит к Лёше и вернется окружной, уже нахоженной дорогой к дому. Перед предстоящей встречей она почему-то нервничала, время в ее мыслях то застопоривалось, то опять с неудержимостью летело. Вскоре она поняла, из-за чего... С первой частью плана она справилась удачно. Купив четыре отбивные в герметичной оболочке, сложила их в пакет с медикаментами и пошла от магазина вправо, в сторону прибрежных скал.

Дорога была под гору. Она должна была дойти до тупикового проулка, где находился пустовавший дом с аляповатым белым флагом над крыльцом, затем пройти через заросший одичавший сад и через сквозную темную пещеру выйти прямо на террасу Серого Быка. У местных жителей так называлась та скала. Она уже все знала досконально. Две меньшие соседние скалы напротив так и назывались – Близнецы. Место с «плашкой» между ними и прицельным видом на море, звалось – Подзорная труба, а два утеса в бухте и тот Камень, у которого она тонула, именовались Чертовы ворота. После разразившейся инфекции и ужесточения порядков с Лёшей она виделась три раза. И каждый раз при разговорах с ним она как заряжалась его духом и находила для себя чего-то новое. В своих ребячливых сумбурных выражениях он был как не ограненный камень и вместе с этим проницателен, – может, еще оттого что сразу говорил, что думает. Из-за введенных жестких мер их встречи уже не могли быть продолжительными, так что, экономя каждую минуту, больше они не касались ее состояния, повышенной чувствительности и восприимчивости к переживаниям других людей. Он думал, что это состояние должно практически во что-то претвориться, трансформироваться – «найти свой путь», он говорил. Она надеялась, что так и будет. Вот собственно и всё. При всем при том она терялась и не знала, как определить их отношения. Если говорить о том, что она чувствовала в своем сердце и угадывала – в Лёшином, то их отношения были все же шире дружеских, но и на что-то большее в банальном смысле, к счастью, не тянули. К счастью, – ибо она плохо представляла, как сложатся их отношения потом, если это «что-то большее» случится. То, что он душевно близок ей, но между ними нет любовной связи, ей представлялось противоестественным, неправильным. Какая молодая женщина в душе не хочет этого? Вот и она хотела. Хотела – и боялась напугать его или что-нибудь испортить в светлом мире этого волшебника. Ну, это как в часах: вытащишь из них какую-нибудь штучку, и они начнут ходить уже не так. Самой ей нравилось по-своему менять порядок, но она знала, что мужчины этого не любят, и размышляла, как ей быть. Она мечтала, чтобы время для нее остановилось, а Лёша бы подрос; или лучше, если бы оно остановилась для обоих лет на десять. Десять лет совместной и счастливой жизни. Да, она хотела полной близости, но в то же время, зная, как ведут себя любовники после проведенной вместе ночи, боялась, что в их отношениях случится то же самое, тот теплый луч, который связывал обоих, померкнет от избитых фраз с подтекстом одного желания. Об эпидемии и вирусе они не говорили, это находилось где-то в стороне, как за пределами их субъективного пространства и желаний. Оказываясь на террасе Серого Быка, она душевно отдыхала ото всех дневных кошмаров городка, от выяснения проблем с Вадимом и ежедневного, от отуплявшей скуки, пережевывания отношений в их компании. По его мнению, до этого в той нарастал эмоциональный взрыв, теперь все пришло в норму (не без его участия, конечно). Он также был доволен «ровным ходом» своих отношений с Викой. Вадим так говорил, поскольку был проникнут ощущением своей вины, и безоговорочно Амалия не доверяла его рассуждениям. А обстановка там была такая. Мила пристрастилась к эпизодическим походам к Сане якобы для консультации; но тот, как видно, не рассчитывал материально заменить собой Дениса, и она не знала, что ей делать. Денис догадывался об «адюльтере», но так привязался к эротическим подачкам Милы, что смотрел на эти консультации сквозь пальцы. Алик же, напротив, переборол свой страх увидеть в Вике что-нибудь «не то», по уверениям ее, стал более открыт. Они уже не спорили, не расходились и всегда держались за руки как из боязни потерять друг друга. Видя их вдвоем, Амалия могла за них порадоваться. Да, в отдельных случаях виток смертельной эпидемии и меры по ограничению передвижения внесли и позитивный вклад, по-своему смягчили нравы, поведение людей. Но было бы нелепо, если бы один ничтожный вирус, еще не проникнув в тело человека, мог бы изменить его сознание. Разве так бывает? Нравственно она не драматизировала, чего происходило повсеместно, и не ополчалась на людей. В жизни и без вирусов своих нелепостей хватало.

Дойдя до дома с белевшим символом капитуляции, она поспешно огляделась, чтобы в пустыре за ней никто не увязался. Наискосок поодаль были две мужских фигуры, но они стояли к ней спиной и разговаривали. Шмыгнув в приоткрытые ворота, она пошла по саду, досадуя на то, что не надела джинсы: трава была высокой и колючей, в ней валялся тот же стул без ножек; а наклонившиеся ветви задевали и мешали. Направившись меж них к овражку у туннеля сквозь скалу, в кустах она заметила мелькавшую фигуру. Она как ожидала, что так будет, даже не успела испугаться. Не доходя ее, та, было, повернула, но тут остановилась и стала приближаться. Она не сразу поняла, что это – Лёша. Когда они встречались, он сидел, всегда был собран: дерганая нервная походка и выражение тревоги, которую она сумела уловить, были как другого человека. Пока он подходил, шваркая своей рубашкой по ветвям, она пыталась угадать, чего случилось.

— Привет! Чуть было с тобой не разминулся, — тут же зачастил он. — С мамой плохо. Сутра ей нездоровилось, она сказала, что не выспалась. Но я там, на скале, неладное почувствовал. Она одна, соседи выходить боятся, и телефона у нас нет, так что помощи ждать не от кого.

— Как это, у вас нет телефона?

Не зная, что сказать, Амалия во все глаза смотрела на него. Ростом Лёша был на пол-ладони ниже; его прямая сухощавая фигура в затасканных бессменных шортах и застиранной рубашке, стояла подле как былинка. Но он не ждал ни утешения, ни жалости. Проинформировал о том, что чувствует, и все.

— Если с твоей мамой плохо, то я пойду с тобой. Не спорь. Мало ли чего понадобиться может? А если надо будет за лекарствами сходить?

— Я спорить и не собирался, — задиристо ответил он. — Думаю, что твоя помощь пригодится. Врачам звонить я не хочу, я знаю, маму тут же заберут и увезут, тогда уже ничем ей не поможешь. Ну так чего, пойдем?

Он был немногословен и решителен. Выйдя за ворота, они дошли до перекрестка, вышли к неработающей станции фуникулера и той же улицей, где Амалия однажды шла вдвоем с Вадимом, стали опускаться к центру. Она узнала трехэтажные постройки с длинными ажурными балконами, ряд арочных заборчиков из тесаного камня, кудрявый строй каштанов вдоль дороги и выступавшую за крышами напротив турмалиновую башенку с люнетами, остаток древней старины. Но улица была теперь осиротевшей и на асфальте перед круглой тумбой, обклеенной поверх афиш листками с информацией об эпидемии, больше не играли дети. Лёша шагал торопко и твердо, при этом был предельно собран. Она насилу поспевала за его походкой и думала, во всем ли он такой, всегда ли так ответственно ведет себя и ходит? Таксофонов по дороге не было, если они вообще существовали в этом городе. Она надеялась, что после где-нибудь отыщет телефон, чтобы сообщить Вадиму, что задержится, и думала, какую привести причину. Причина была в самом деле уважительной, но не единственной, как составной. И погодя она решила, что в этот раз придется рассказать всю правду. Ну, если быть совсем уж откровенной, то она слегка водила его за нос в эти дни. Он знал, куда она идет и с кем встречается, но не представлял, как много эти встречи значат для нее и как далеко они зашли. Вопрос о новом выяснении их отношений был неприятен, и она отодвигала его как препятствие на длительной дистанции подальше.

Почувствовав ее нервозность, Лёша поубавил шаг.

— Тебя, чай, хватятся? Ты говорила, твой приятель в курсе, ну, что мы встречаемся. Но всё-то ты ему не говорила?

— Всё – это чего?

— Ну, об этом своем состоянии, что ты переменилась.

Чтоб приободрить ее, он как умышленно преувеличивал степень перемены в ней.

— Не думаю, что я уж так переменилась. Я говорила ему все, чего считала нужным. Он рассудительный, я объясню, и он поймет. Я не обладаю твоим даром, и не могла знать, что твоей маме нынче станет плохо. А как ты это чувствуешь? Ты думаешь, она заразилась?

Соображая, что сказать, Лёша в первый раз замялся.

— Прости, мне неохота говорить об этом. Когда я был на берегу, то пробовал помочь ей. Но если знаешь человека, то маетно сосредоточиться, эмоции мешают. Потом, она сама в себя не верит.

Амалия схватила его за руку.

— Вне всякого сомнения, твоя мама тебя любит, вся ее надежда на тебя. В это она свято верит. И все же ты не думаешь, что надо сообщить врачам?

— Нет, я сам хочу ее увидеть, глядишь, сумею что-то сделать. Ты тоже с ней поговоришь. Я знаю, у тебя получится.

— Ты так во мне уверен? А как ты ей меня представишь?

Он запрокинул голову, как представляя эту сцену.

— Ну, если для тебя это так важно, скажу... придумаю чего-нибудь. Но ты, пожалуйста, имей в виду: я в тебе уверен, ты все еще сама себя не знаешь.

Амалия подумала, что понимает, зачем он так сказал: ему хотелось, чтоб она поверила в себя и помогла бы его маме. Перед Базарной площадью они свернули и пошли по тем же улочкам, где Амалия с Вадимом тоже проходила раньше, перед рестораном. Она припоминала тот неоднозначный день, свои эмоции, стремление Вадима откровенно с ней поговорить, и это вызывало в душе сбивчивые чувства. Если бы в тот раз, когда они сидели на террасе ресторана, Вадим повел себя иначе, то, может быть, она бы здесь не оказалась вместе с Лёшей. Случись это, всё было бы уже не так, кто-нибудь потом остался бы один и был несчастлив. Она не думала практически об их совместной жизни с Лёшей. Ей было тепло уже от ощущения того, что этот мальчик с ней, что она может чувствовать его своим локтем; и непривычно было вместе с ним идти по улицам. Еще ее смущала мысль знакомства с его мамой. Она не знала, что увидит, в каком та состоянии, но понимала, что любая мама будет озабочена, увидев в своем доме сына с девушкой, которая намного его старше.

Дом был двухэтажным, с еще одной коричневатой дверью слева. И гробовая тишина вокруг, ни звука! Когда они поднялись на крылечко и вошли, Амалия остановилась, чтоб разуться. Но Лёша заявил, что можно этого делать, и деловитым тоном сообщил, что его маму зовут Маргарита Николаевна. Амалия прошла за ним в одну из комнат. Та была с вышедшей из моды обстановкой, видимо, оставшейся с былых времен. Она отметила овальный стол, диван и две старинные картины с горными пейзажами. Всё имело ненарядный, тускловатый вид, скрашиваемый безупречной чистотой, опрятностью. Больная женщина была в соседней комнате. Она лежала на кровати с металлическими ножками и спинками из прутьев, увенчанных никелированными шишками и шариками. Под тоненьким лоскутным одеяльцем угадывалось такое же худое тело как у Лёши. Такие же, подернутые синевой как у него и воспаленные глаза были широко открыты, похоже, каждый вздох ей доставлял мучение. Она хотела, было, приподняться, но закашлялась и с недоумением переводила взгляд с Амалии на Лёшу.

— Ты утром говорил, чтоб я не звала врачей? — полувопросительно сказала она сыну.

— Она не врач, — ответил Лёша. — Она мой друг, ее зовут Амалия.

Мать посмотрела на Амалию по-новому.

— Ах да, он мне рассказывал о вас. Простите, что подняться не могу, чтобы поздороваться.

Наклоном головы Амалия дала понять, что видит ее состояние, и рада этому знакомству. Затем шагнула и взяла ее за кисть руки.

— Не беспокойтесь, Маргарита Николаевна. С Лёшей мы сегодня встретились случайно, он рассказал, что вам нехорошо, и я подумала, что моя помощь может пригодиться.

Женщина ответила ей легким немощным пожатием.

— Ну, он ведь у меня кудесник, знаете? Оба вы меня в два счета на ноги поставите!

Ее лицо с сеточкой морщин у век трудно было назвать старым; если бы его не тронула болезнь, оно бы было привлекательным, таким же непосредственно простым, добросердечным и чуточку наивным как у Лёши.

— Да вы берите стул, садитесь, — торопко добавила она. — Не ждите, что он поухаживает.

Лёша, как вошел, стоял у задней спинки с шишками и, опустив глаза, держался за нее обеими руками. Он как отсутствовал и ничего не видел, был с самоуглубленным выражением лица, таким же, как и на краю террасы, когда в нем появлялось «ощущение беды». Несложно было догадаться, чего сейчас он делает. С глубокой жалостью Амалия переводила взгляд с него на мать.

— Скажите, что вам принести? — спросила она женщину. — Вы чувствуете жар? хотите пить?

Воздев глаза на сына, та покачнула головой.

— Да, я бы выпила воды. А то все кашляю, бросает то горячку, то в озноб.

Амалия перенесла к кровати стул, стоявший у окна. Затем, по половицам обойдя фигуру Лёши, который все еще стоял как вкопанный в изножье, в соседней комнате нашла на подоконнике графин с водой и два стакана. Набрав воды, она вернулась, присела перед изголовьем и, помогая женщине повыше лечь и приподняться, дала напиться в два приема.

— Спасибо, всё полегче стало, — сказала Маргарита Николаевна. — Я полежу с закрытыми глазами, ничего?

— Да, делайте, как вам удобнее. Я посижу еще тут. Если вам что нужно, так скажите, не стесняйтесь. Надеюсь, у вас самая обычная простуда. Можно, я проверю, ладонь вам приложу ко лбу?

Прежде чем прикрыть глаза, женщина кинула. Робкой неподатливой рукой Амалия притронулась ко лбу, тот был горячим и сухим. Чувствуя его под пальцами и ощущая прилив тихой нежности, на миг она увидела это лицо с худыми покрасневшими щеками безоблачно здоровым и счастливым. Они сидели все втроем в передней комнате, беседовали и пили чай с цукатами из высушенных персиков и с «розовым» вареньем из розеток. Маргарита Николаевна откуда-то достала ледериновый альбом и начала показывать ей фотографии. Лёша на фланелевой пеленке, со всем своим мужским достоинством; Лёша в детском саде, роется совком в песочнице; и Лёша перед дверью школы с букетом гладиолусов... Потом – на набережной вместе с матерью, потом – один, в костюме с галстуком и в полный рост... В конце была та самая ужасная скала, как выбитый в суставах палец из камней, откуда ее сын сорвался в море. «Видите, как иной раз бывает? Бог вас обоих миловал, как говорят, несчастье помогло», – сказала она, глядя на Амалию, и прислонилась к ней плечом. «Я так вам благодарна за него, за Лёшу!» – сгорая от стыда и удовольствия, ответила Амалия. Она не знала, почему ей так представилось, и, оглянувшись, обнаружила, что Лёши у кровати уже нет, он куда-то вышел.

— У вас хорошая рука, я это чувствую, — не открывая глаз, сказала Маргарита Николаевна. — Я ведь понимаю, что со мной. Пора врачебную карету вызывать. Лёше это бесполезно говорить, а вы, что, не боитесь заразиться, милая?

— Боюсь. Но я не думаю об этом. И вы не думайте, попробуйте уснуть. У вас чудесный сын. Не беспокойтесь ни о чем, мы вас не оставим!

Болезненные складки на лице страдавшей женщины разгладились, покряхтывая, она повернулась на бок и погодя уснула. Не зная, куда подевался Лёша, Амалия прошлась по комнате, прислушалась к дыханию забывшейся сном Маргариты Николаевны, отметив, что с лица той спало покраснение, – и подошла к окну. Оно было задернуто вишневой вылинявшей шторой и выходило на идущий загогулиной мощеный двор с пристройками. Никакой растительности не было, и за приземистым сараем поднимался залатанный досками и железными листами глухой некрашеный забор. Соседние дома стояли тесно, на землю от них ложилась тень, ни голосов, ни звуков слышно не было, и дворик выглядел довольно мрачновато. Амалия смотрела на булыжник и глухой забор... Вид этих неухоженных задворков как отражал неволю, в которой она ранее жила; жила с не отпускающим, терзавшим чувством своей бесполезности и ничего с таким укладом не могла поделать. Как странно, думала она. Всего лишь три часа назад я была с Вадимом и вот судьба распорядилась так, что я всё бросила и оказалась здесь! Пробуя очувствоваться в новой обстановке, она пощупала ткань шторы, потрогала холодный белый подоконник, взглянула на кровать, на впавшую в забытье Маргариту Николаевну. И чтоб не потревожить ее, вышла во вторую комнату. Здесь было светлее и просторнее. Резной овальный стол был покрыт узорчатой клеенкой, посредине в вазе была распустившаяся ветка какого-то растения с махровыми цветками. Картины, друг напротив друга, были в рамах цвета позолоты, и она стала их разглядывать. На одной меж гор была фигура молодого пастуха в овечьей шкуре и с хлыстом за поясом, а на другой среди пасущихся в широкой луговой долине коз была игривая пастушка с венком цветов на голове. В определенной композиции картин и в том, что они расположены по разным сторонам, угадывался тайный смысл. То ли они были созданы намеренно в одно и то же время, то ли нет, но после для чего-то их повесели раздельно.

— Какая тебе больше нравится? — немного напугав ее, спросил из-за спины вошедший Лёша.

По символическому знаку образов и колоритному сюжету на холстах легко было понять, что его интересует.

— Пока не знаю. Они друг друга дополняют, обе хороши! Маргарита Николаевна уснула, ей стало легче. Где ты был?

Вид у Лёши был потерянный.

— Хотел достать тебе мобильный телефон, да ничего не вышло. Соседи меня редко видят, думают, что я мог заразиться. Это хорошо, что мама спит. Сон ей на пользу. Что мог, я сделал, и до сих пор стараюсь. Но она ослабла и самой себе не верит. Не то, что она жить не хочет, а думает, чего случится, то случится. Она во всем такая. Так вот одним махом и с моим отцом рассталась.

Он заглянул в другую комнату на впавшую в дремотное полузабытье мать.

— Ну вот, а думала, что не получится!

— Ох, я как раз вовсе ни о чем не думала!

Амалия боялась прикоснуться к острой теме и ожидала, не заговорит ли он об этом сам.

— А ты где спишь? здесь, на диване?

Он оживился, заблестел глазами.

— Нет. Пойдем, я покажу.

Следуя за ним по коридору, ведущим от наружной двери, Амалия вошла в соседнее жилое помещение. Комнатенка была крошечной, она вмещала самодельную кровать из досок, табуретку, откидывающий стол у подоконника и полку с книгами. Лёша, как вошел, уселся на кровать и наблюдал, как девушка разглядывает книги. Видимо, он никого сюда еще не приводил и ожидал ее реакции. Полка была приколочена на уровне груди у двери. Судя по названиям, книги были собраны по Лёшиной «тематике» – о случаях спасения людей при катастрофах, о путешествиях и о чудесных исцелениях. Амалия смотрела на цветные корешки, пока нечаянно не увидала обтрепавшийся, с вложенной закладкой томик.

— А Лукиан чего тут делает? Ты, что, его читаешь?

— Да так, почитываю. Он недурно пишет. Скажи, тебе здесь нравится?

Сунув книгу меж других на полку, Амалия оперлась об нее плечом. В этой комнатенке Лёша был не тем, что на скале, – вполне типичным, любящим маленько прихвастнуть подростком, еще зеленым, непоседливым и непослушным, который мог разглядывать ее фигуру просто как красивую игрушку.

— Послушай, Лёша... Да, здесь очень мило. Я понимаю, что ты думаешь. Но раз уж так случилось, давай поговорим серьезно. Хотя это и горько, но тебе следует признать, что твоя мама, вероятно, заразилась этим вирусом. Да, мы на время помогли ей, сняли боль. Но это всё, потом ей станет хуже. Ты сам же говорил, что не умеешь действовать на вирусы. Рано или поздно придется вызывать врачей. Но лучше это сделать раньше. Я слышала, что смертность не такая уж высокая. У нас тут нет лечебных средств. Надеюсь, что в больнице ей помогут.

Он помрачнел и вперился глазами в ее бедра в шортах.

— Думаешь, в Сатурне ей помогут?

— В Сатурне?

— В больнице, она у нас одна. На ее месте была допотопная киношка, так Сатурном уж и называют. Но я ведь не увижу ее там, родственников не пускают.

Амалия подумала, что ее нежность могла бы стать утехой для него, лекарством в этой ситуации. Он до того был убежден в своем целебном даре, что не желал признаться в собственном бессилии, пробовал найти любое оправдание, чтоб не вызывать врачей, как не хотел считаться тем, что рядом умирает его мать.

— Ты можешь это делать и на расстоянии, я тоже помогу.

— На расстоянии ты не умеешь. Ну, хорошо, не думай, что я так наивен. Я вижу, что ты чувствуешь. Я понимаю, что мама где-то заразилась, но я не хочу, чтобы она думала об этом. Ладно, вызовем врачей. А как они уедут, ты уйдешь?

В нем говорили сразу повзрослевший мальчик и ребенок. Амалия присела, взяла в свои ладони его руки и поцеловала.

— Если дело только в этом, тогда я буду с тобой, сколько ты захочешь. Думаю, что твою маму пока будить не стоит, пусть она еще поспит без боли. Разве ты еще не понял? В душе я никогда не расстаюсь с тобой.

Он наклонился к ней, прижался и обхватил руками шею.

— Может быть, я всё наврал, может быть, я не такой, как думаю, и ничего, чтобы помочь кому-то, не умею? Скажи, ты еще веришь мне?

Амалия еле удержалась, чтоб не разрыдаться.

— Я тебе верю, верю также как самой себе. Но есть границы, за которыми желания бессильны. В том, что мы небесполезны, что мы тоже можем что-то сделать, я недавно убедилась. Не переживай!

Лёша сжался и затих в ее объятиях, грудью она слышала, как бьется его сердце. Она ждала, что этот «взрослый мальчик» чего-нибудь сейчас попросит, но он ничего не говорил. Она щекой прижалась к его лбу и гладила по голове. Угадывал ли он, чего она испытывала? Чувствуя его так сокровенно близко, Амалия сама забылась. Думать ни о чем плохом обоим не хотелось и не хотелось подниматься.

Маргарита Николаевна проснулась чрез два часа. Сон ей помог, жара больше не было, но кашель, боль и слабость как неизбежные приспешники недуга быстро возвратились. Чувствуя себя неловко, она всё порывалась встать, – то, чтобы найти какую-нибудь вещь, то, чтобы прибраться и чего-то приготовить. Она была как в лихорадке, с большим трудом ее уговорили полежать в постели. Стоя перед спинкой, Лёша был ужасно бледен, переводил глаза с Амалии на мать. И, наконец, собравшись с духом, решил пойти к соседям. Пока он убеждал их через дверь срочно вызвать медицинскую бригаду, Амалия по просьбе заболевшей женщины нашла в шкафу белье и довела ее до туалета. Старинные настенные часы в круглом деревянном корпусе, с римским потускневшим циферблатом на всю квартиру тикали в соседней комнате, но стрелки как примерзли и не двигались...

Скорая примчалась через семь минут. Все были в белом с ног до головы, в защитных касках, закрывавших пол-лица, и в респираторах. Двое молодых парней, что можно было заключить по тембру голоса, по знаку старшего мужчины надели маску на Маргариту Николаевну, положили на носилки и унесли в машину. Мужчина задержался, чтобы опросить Амалию и Лёшу.

— Видимых симптомов у вас нет, — сказал он в заключение. — По правилам вас тоже надо изолировать, но мест в больнице не хватает. Новая бригада, продезинфицирует квартиру и возьмет у вас анализы. О результатах теста и состоянии здоровья вашей мамы можете узнать на следующий день по телефону. Но если ваш тест будет положительным, то к вам приедут раньше. До этого из дому вам выходить ни в коем случае нельзя. Лучше, и потом не выходите. Хотя я понимаю, есть чего-то надо...

Он дал Амалии и Лёше расписаться в специальном бланке, что они предупреждены о карантине, и, пожелав «всего хорошего», ушел, отмеривая пол аршинными шагами. И разговор с врачом и то, как увозили Маргариту Николаевну, все полетело перед взглядом вереницей. Когда они вдвоем остались за столом в передней комнате, Амалия смотрела на померанцевую ветку в вазе и слышала, как Лёша теребит ногтями край клеенки.

— Он принял меня за твою сестру, я его не стала поправлять. Надеюсь, твоя мама скоро выздоровеет, во всяком случае, уход там будет лучше. Плохо, что у вас нет телефона.

Он перестал царапать стол, глаза были холодными, но голос выдавал, чего творится в него в душе.

— Я чувствовал, что так получится. Физическая смерть – ничто. Но это моя мама. Чтобы поправиться, она должна в себя поверить. Да, этот телефон... Я знаю, где у нас заначка, сбегаю, куплю его. Научишь, как им пользоваться?

— Научу. С техникой ты, что, не дружишь?

— Не видел в этом никакого прока. Мне он был до этого не нужен, да и маме тоже, она ведь знала, где я нахожусь. Как думаешь, ее спасет привязанность ко мне? Тогда на этом надо и сыграть!

Амалия не сразу же уразумела, что он брякнул.

— Как это сыграть? Ты, что, и раньше это делал? Как бы твоя мама тебя не любила, нельзя играть на чувствах человека. Бывало, что я и сама так делала, но это плохо. В главном – о ее привязанности, я с тобой согласна. Времени у нас с избытком. Но ты ведь голоден? Сначала, может, перекусим? Я купила мясо, оно уже под маринадом. Где у вас тут кухня? Если нынче все не съешь...

Едва оправившись от потрясения, Лёша перешел на комплименты.

— Ты такая расторопная, с врачом сумела всё уладить, я бы не сумел так. И знаешь, маме ты понравилась.

Амалия не стала с этим спорить и стала вспоминать, куда она девала свой пакет, когда вошла. Оказывается, тот лежал у двери. Она взяла его, и Лёша проводил ее на кухню, которая была, как и его комната, отдельно, через коридор. Она пожарила две сочных отбивных на сковородке и там же, в кухне за столом они поели. Лёша управлялся с пищей так, что было любо-дорого смотреть. Съевши свою порцию, он вычистил тарелку куском хлеба, и ждал, когда Амалия закончит есть. В домашней обстановке он старался показать себя хозяином, даже поухаживал, достал из кухонного ящика столовые салфетки и положил перед ее тарелкой. И все же он всего-то «взрослый мальчик», думала она, видя его угловатые движения. Когда он был на каменной террасе, то выглядел гораздо старше своих лет, там он был властителем и прозорливцем, ловцом чужих несчастий и спасателем, а здесь он стал обычным. Она подумала, что перемена места все же не могла так повлиять на его склад. За окаёмом этого он должен был остаться тем же. Она смотрела на него и думала, что здесь, в домашней обстановке, он как поменял рабочую спецовку на бархатный халат и шлепанцы. Хотя и в этой амуниции в нем чувствовался неукротимый дух. Он был переливчат как кристалл и двойственен – и неискушенный в жизни слабенький подросток и почти как бог, чуждый преходящих земных прелестей кудесник. И ту энергию, которую Амалия при встречах получала от него, теперь, когда у мальчика случилось горе, надо было возвращать обратно. Это было вызвано безрадостной необходимостью, но льстило. Он был на голову способнее и выше ее духом. Было бы невыносимо, если б он ни в чем не уступал мне, думала она. Тогда она бы совершенно растерялась и запуталась, не зная, сможет ли чего-то дать взамен. И как расценивать его слова? как это, физическая смерть – ничто? Он заметила: в общении с ним было что-то от соблазна, как на краю обрыва. Когда она была с Вадимом на скале у плашки, то он довольно точно угадал такой сомнительный мотив в сознании. Когда стоишь у края бездны, порой, является желанье спрыгнуть. Тут уж у кого как, наверное. Но нет, не для того, чтобы покончить с жизнью, – спрыгнуть, чтобы полететь! Да, Лёша стал ей дорог, так дорог, что не выразишь; но она плохо представляла, что они будут делать в более размеренной и заурядной жизни. До этого она хотела, чтобы будничное время для них прекратило пролетать с такой неумолимостью, чтоб оно остановилось лет на десять. И вот оно остановилось при драматичных обстоятельствах, которые он как предвидел... Она поглядывала на него, когда, подав салфетки, он присел, стараясь быть гостеприимно терпеливым и не смотреть, как она жуёт и канителится со своей порцией.

— Чего ты приумолк? Думаешь о маме? В больнице о ней позаботятся, она в надежном месте. Скажи, ты вот и раньше спрашивал об этом и сегодня. Хотел узнать, верю ли я тебе. Что, для тебя это так важно?

Он быстро посмотрел и сделал обходной маневр.

— Ну, ты мой друг, должна мне верить.

— И это всё? Или тебе надо, чтобы в тебя верили?

— Я уж говорил, ты не такая как другие, мне просто разговаривать с тобой. Верят или нет другие, мне без разницы. Но может, ты права, не знаю. Без веры сила пропадает.

— А как ты жил до этого, пока меня не встретил? Ты говорил, что была всего пара случаев, когда ты спас людей, которых знал до этого и видел. Меня ты тоже видел там, на диком пляже, – и не раз. И ты не больно удивился, когда я после подошла к тебе. Я вовсе не хочу сказать, что ты помог спастись мне со своим расчетом. Убеждена, ты сделал это бескорыстно. Но разве у тебя при этом не было каких-нибудь второстепенных мыслей? ты не искал в моем лице признания своих способностей? Ну, не обязательно во мне, – в лице любого человека, кто мог бы это подтвердить и укрепить у тебя чувство веры?

Он со значением поправил ворот своей желтенькой рубашки, которую хотелось еще раз постирать и выбросить.

— Ну, может, ты мне приглянулась? Я не говорил тебе об этом, чтобы ты не задавалась. Но я, когда хотел спасти тебя, не думал ни о чем таком. И я тогда не знал, что моя помощь окажет на тебя такое действие. Но ты еще до этого была такой. Помню, всё смотрела с берега, как кружат чайки между скалами, и тоже улететь хотела. Скажешь, нет? Если б ты была – не ты, мне бы было наплевать, веришь ты во что-то или нет. Не знаю, как сказать... Когда я на скале, то вообще не думаю об этом. А когда иду потом по улицам, мне хочется почувствовать, что я не одинок, что есть еще такие. Ну, в том, чего я делаю, чего люблю, чего желаю. А почему ты спрашиваешь? Ты снова сомневаешься? То, что мама заболела, не бери в расчет, на чувстве жалости недалеко уедешь, я стараюсь этого не делать. Но, знаешь, я хочу поблагодарить тебя за все.

— Какая благодарность? — воскликнула Амалия. — Глупенький мальчишка, не смей благодарить меня за это! Чего ты выдумал, какое чувство жалости? Только лишь из чувства жалости я бы не пошла с тобой, да и встречаться бы не стала. До этого ты замечательно сказал. Я спросила потому, что мне еще самой не верится, что так бывает. Я имею в виду наши встречи, все общение с тобой. И знаешь, давай не будем больше говорить об этом. Нелепо, да и день неподходящий.

— Хорошо, не будем, — согласился он. — Мне, правда, показалось, что ты первая спросила. А что ты чувствуешь? То, чего я ощущаю, неразборчиво, то белое, то серое.

— Серое, наверное, исходит от меня, — сказала виноватым голосом Амалия. — Прости, что я втянула тебя в этот разговор. Пока мы вместе, глядишь, я тоже научусь чему-то.

Лёша был по-своему корректен.

— Ты уже умеешь кое-что, не притворяйся!

Он встал из-за стола и начал мыть посуду. Амалия увидела, как он это делает, и стала помогать. Когда они вдвоем со всем управились, в дверь позвонили. Приехала еще одна бригада медиков. К дезинфицированию они приступили с туалета, оттуда при обостренном обонянии Амалии тут же потянуло резким запахом, и она уговорила их не проводить везде разбрызгивание. Они сказали «так и быть», взяли у нее и Лёши кровь для теста и мазки из горла. А на входную дверь приклеили липучкой объявление, что дом под карантином.

Когда они уехали, Амалия прошлась по комнатам, думая прибраться; но повсюду было чисто, а устанавливать свои порядки было не с руки. Из-за неясности с анализами и скудной информации о состоянии Маргариты Николаевны день тянулся как резиновый. Она считала, что Вадим уже пустился в розыски, и сама переживала за него. Ввиду стремительно распространившейся по городу инфекции он мог подумать что-нибудь ужасное и поднять тревогу. Но никакой возможности связаться с ним, сказать, чтоб он не волновался, не было. Ей показалось, что она до вечера так и простояла у окна, припоминая свою жизнь до встречи с Лёшей и глядя на случайных, перепуганных страшилкой на двери и резкими воздушными порывами прохожих. Из-за перевала приближался шторм: полнеба было заволочено и временами глухо рокотало. Глядя за окно, Амалия поеживалась. Но Лёша уверял, что в это время года шторм – большая редкость, что непогода должна вся истратиться в горах, дескать, у них свои дела и побережье это не затронет. Сидя за столом, он пробовал отвлечь ее историями, которые он вычитал у Лукиана, и периодически «сосредотачивался». Амалия смотрела на него и думала, что если бы не горесть, она могла бы тоже рассказать чего-нибудь, развлечь его каким-нибудь забавным эпизодом в прошлом. Ей было уютно в этом доме, тепло и хорошо, словно бы она здесь родилась. Когда за окнами сгустилась ночь, мальчик подошел, сказал, чтобы она меньше думала, и, подержав для убедительности за руку, ушел в свою каморку.

Долгим взглядом проводив его, она, не раздеваясь, улеглась в одной из комнат на диван. Она хотела, чтобы Лёша находился сейчас с ней, чтобы она могла прижать его к себе, погладить. И в то же время понимала, что в жизни ей необходим Вадим, то есть если бы он стал наполовину не таким, а как ей это представлялось, – и позитивно рассудительным и обладал бы тем духовным багажом, который был у мальчика. Чувство было подкупающим и невозможным. И осознавая всю несбыточность его, она уснула.

Наутро, поскольку медики так и не приехали, они решили, что результаты тестов у обоих отрицательные. Предупреждения о том, что дом под карантином перед дверью тоже не было: то ли его сняли, то ли ночью оно отлепилось, и ветер утащил его подальше. Когда позавтракали, Лёша отыскал припрятанные деньги и собрался за покупкой телефона. Он как не знал, что магазины, где торгуют электроникой, давно уж не работают. Амалия смогла уговорить его не выходить из дома. Она подумала, что из больницы на телефон соседей могут поступить какие-нибудь вести и надо, чтобы в доме кто-нибудь остался. Сказав, чтоб Лёша никому не открывал, она отправилась на поиски сама. Когда она блуждала по извивавшимся окрестным улочкам, мысли ее тоже путались. Ее не покидало чувство сострадания к больному человеку, своей вины перед Вадимом и наступающей ответственности перед Лёшей. Все эти чувства были тесно связаны между собой и, как ей ни хотелось мысленно остановиться на каком-нибудь одном из них, чтобы разобраться в своем состоянии, они не разделялись. Наверное, так и должно быть, думала она: что проще и понятней вовсе не всегда бывает лучше. Судьба ее не баловала больше; идя по улицам, она размышляла о прошедшей жизни, включая всё, что испытала в этом Фегро, как о целом. Встретив, наконец, менее трусливого и отзывчивого пешехода, наружностью и запахом напоминавшего пирата, первым делом она выяснила в справочной больницы, что здоровье Маргариты Николаевны пока без изменений, и вслед за тем, коротко поговорив с Вадимом, ускоренно направилась обратно.

Дверь была не заперта. Оказалось, в ее отсутствие Лёша заходил к соседям, чтобы что-то разузнать. Сидя за столом, он ожидал ее. Она пыталась скрыть тревогу на своем лице. Но ей это не удалось, и она сказала что услышала.

— Я чувствую, что всё неважно, — нахмурившись, ответил он. — Но я еще раз попытаюсь... Так ты сейчас уйдешь?

— Я не хочу тебя обманывать. Ты же понимаешь, что когда-то это надо сделать? Да, я уйду, но для того, чтоб после быть с тобой.

Он живо встал и подошел к ней.

— Ты не смотри, что я вчера чутка раскис. Чего случится, то случится. И все же не к чему, чтобы у тебя возникли неприятности. Пока тебя не будет, я постараюсь раздобыть эту штуковину.

— Штуковина – это портативный телефон? Скажи, ты о своей маме уже что-то знаешь?

Он не ответил. Амалия оставила ему номер своего мобильника. И прежде чем уйти, поцеловала в губы.

Глава 15

Не сразу выбравшись из старых закоулков около Базарной площади, Амалия нашла знакомую дорогу, которой они раньше опускались к центру, вышла на нее, дошла до перекрестка и стала подниматься в гору. Съезд в белых олеандрах был пустынен, вокруг брела, скреблась и ежилась убийственная тишь. Слышно было, как где-то хлопает калитка и под напором в землю бьет вода из шланга; шаги случайного прохожего, который где-то невидимкой шел за ней; и стая диких птиц в той стороне, где за откосом пирамидами стояли кипарисы, кружилась и кружилась в жарком небе, точно не могла остановиться. Это отражало ее состояние, оно было кошмарным. Но шторм, который ночью был в горах, так и не коснулся Фегро, на городской асфальт не пролилось ни капли, кое-где валялись только сорванные с тумб афиши и листки; весь небосвод был чистым, а море серебрилось кипенью барашков. За всю дорогу ее обогнала всего одна машина – серый полосатый джип и в нем сидели полицейские с солдатами. Всего лишь за день в этом городке всё неузнаваемо переменилось. Или же под действием того, чего она пережила, мир теперь воспринимался по-другому? Да, всё так скоропалительно менялось в одну сторону, что не уследишь! Насколько была в силах после пережитой драмы, она пыталась упорядочить поток разрозненных эмоций. Мысль о предстоящем разговоре дома связывалась с мыслью о болезни мамы Лёши. Когда они прощались, он, как предчувствовал трагический исход. Она подумала, что если так случится, то в одиночку он не выживет. Жизнь искромсает его, выжмет всё до капли и покалеченного выбросит. Ей не хотелось поддаваться этому настрою, раньше времени терзаться от вопросов, предаваться панике. Но что она способна сделать, чтобы избежать еще одной трагедии, как следует вести себя, чтобы примирить две крайности? Если поступить, как ей подсказывает сердце, то она должна немедленно все бросить, хотя бы некоторое время оставаться вместе с ним. По-человечески понятно. Но как все это объяснить Вадиму? Или лучше не рассказывать всего, а уповать на его поколебленный душевный строй за эти дни, заинтересованность в их отношениях и рассудительность? Ей представлялось, что если постараться изложить всё так, чтобы у Вадима не возникло ревности, то он не станет вставать в позу. А если все же не поймет, тогда решительный, мучительный для каждого разрыв... Она подумала, что деньги у нее в запасе еще есть – и на кредитной карточке и несколько больших купюр наличными. В общем, если она здесь задержится, ее работа из-за всеобщей обстановки никуда не денется. При социальных катаклизмах искусство поначалу остается невостребованным, но постепенно интерес к нему с необычайной силой пробуждается; хотя, как будет в этот раз при пандемии, еще неизвестно. Наверно она не была хорошей дочерью, ее родители, испереживались. Она звонила им и сообщала, что городок для выезда пока закрыт. Нет худа без добра, как говорил Вадим. «Только бы самой не заразиться!» – думала она. Только б не иссякли силы у нее самой! Она была уверена, что к Лёше вирус не пристанет, не может никакая дрянь к нему пристать и всё. А так все можно было бы списать на этот карантин.

Она прошла отделанный у входа рустом, омертвевший «Грот» с вывешенным глубочайшим извинением, что на неделю заведение закрыто; затем – площадку у откоса, где они все вместе собирались после завтрака, думали о планах на ближайшую неделю, о том, как провести сегодня день, и каждый раз чего-то обсуждали. Как далеко теперь всё это было! Потом, невольно ускоряя шаг, прошла вдоль вороных ворот у дома, в котором раньше кто-то умер и где они с Вадимом видели потом зловещий замерший автомобиль с крестом. Она прошла все эти хорошо знакомые места, словно бы уж год тут не была, решила, – чему быть, того не миновать! И с тукающим сердцем повернула за угол.

Если бы Денис и Алик вышли из своих домов минутой раньше, они могли бы издали увидеть, как, поворачивая за угол, Амалия вдруг оглянулась на море, откинула назад свои каштановые волосы и как послала взглядом вдаль воздушный поцелуй кому-то. Не исключено, что, увидав ее тут в это время, они бы сильно удивились. Но в тот момент им было не до этого. Договорившись встретиться пораньше, чтобы никто не помешал, оба были под завязку заняты насущными проблемами, переходя дорогу, смуро, неприветливо смотрели себе под ноги и только когда вышли на обзорную площадку у откоса, щелками между бровей и противомикробных масок оборотились друг на друга.

— Так это не фуфло? — переспросил Денис. — Он натурально хочет через горы двинуть?

— Похоже. Он уж обзавелся снаряжением и вычертил маршрут на карте.

Алик подогнул колено в облегавших удлиненных шортах, секунду постоял, удерживая равновесие как аист, и пяткой пантолеты уперся в угол бортика. Особенно великолепный вид отсюда открывался по утрам и на закате, когда малиново-соломенный диск солнца опускался в море. Можно было без конца смотреть в бескрайнюю морскую даль, на пирамиды кипарисов, ступеньками спускающихся вдоль откоса, на отороченные пеной скалы и на одетые в лесистый хвойный фартук горы. Вчера на пару с Викой они пришли сюда, сели на скамью, да так и провели в обнимку два часа. Последнее, что еще осталось, как она сказала, чтобы вовсе не расклеится и не рехнуться! Да, вокруг всё складывалось непутёво и развивалось по логарифмической спирали. Из-за боязни заразиться Вика мало выходила из дому, утрами часто жаловалась на мигрень и говорила, чтобы он скорей чего-нибудь придумал. Он думал чего можно предпринять, но скорей не получалось. Все знали, что у Сани есть свой план. Можно было снова позвонить тому. Но, поразмыслив, он прикинул, что по телефону толком ничего не разузнаешь. И прежде чем чего-нибудь решить, хотел увидеться с Денисом, мнение которого зеркально отражало точку зрения его подруги, которая захаживала к Сане и таким образом была источником необходимой информации.

— Всё так. Он по уму – гуманитарий, его не убедишь, что это полная бессмыслица. По телефону мы уже общались. Он говорит, кордонов ночью меньше, по склону выше всего одно шоссе проложено, надо еще затемно добраться до того, а вдоль уж завсегда есть тропы, там заслонов нет. Уверяет, что через перевал до аэропорта максимум за трое суток запросто добраться можно. Надо только спальные мешки купить и выпивки покрепче, чтобы не замерзнуть.

Денис надсадно фыркнул за спиной.

— Да, этот наш ученый – фантазер! Мила тоже поддалась на его удочку, ей-то он, поди, со всей романтикой поход расписывал. Солнце, горы, эдельвейсы... Бабы это любят. Короче, так и сяк засранец! Думаешь, что кроме страха заразиться у него есть свой мотив?

Алик посмотрел через плечо на своего соседа. В точности нельзя было сказать, чего скрывается под маской, хотя воинственный настрой Дениса был понятен.

— Ну, в отношении его мотива ты уж с Милой сам решай. Гипотетически поход по незнакомым горным тропам полной ахинеей отдает. Но в остальном я с ним согласен. С доставкой на дом продовольствия здесь не все так безупречно, так или иначе, а выходить на улицу приходится. Распространение инфекции не прекращается. Власти ждут, когда она спадет, чтобы снять запрет на выезд. А мы торчим тут как ягнята в клетке с волком.

— Ягнята в клетке? Ну, ты, Грек, тоже сказанул! Или у тебя с отчаянья метафоры такие?

Денис был в кумачовой майке и в спортивных, без ремня, штанах, как отварные макароны висевших на его фигуре; стоял и потирал свои лоснящиеся от загара трицепсы. На виражах иносказательного смысла он был туговат. Алику подумалось, что лучше было обсудить все с Милой или же с Вадимом, но оба были скрытны и увертливы.

— Это не метафора. Вероятность, что мы все когда-нибудь заразимся, день ото дня становится все больше. Я разговаривал с Вадимом. В целом он со мной согласен, но чего делать, сам не знает.

— Вадиму не до этого сейчас, у них опять чего-то там с Амалией. Не в первый раз уж пропадает. И никогда не знаешь, когда ее величество появится. Вся такая утонченная и скрытная. Будь она со мной, я бы дня не выдержал.

— Терпит, значит, любит.

— Любит – или подкупает его чем-нибудь. Фигуристых-то баб навалом. Или, думаешь, она его за сердце держит?

— С Вадимом мы не обсуждали это.

— Понятно, что не обсуждали. А все неплохо было бы узнать!

Алику претила эта тема. Из-за своих любовных отношений с Милой не столь утонченный Денис мерил и других людей такой же меркой. Но для поддержания беседы приходилось реагировать.

— Да, Амалия у нас как ясный месяц в облаках!

— Ага, как месяц. Так вот, она нашлась. Он говорит, когда она вчера пошла в аптеку, так по пути мороженое съела, стала кашлять. Ее забрали, отвезли в Сатурн, как тут называют это долбанное лечучреждение, и взяли тест. Там у них жетончик есть такой, по результатам теста выдают, чтоб можно было выйти. Но персонала не хватает, и про нее забыли. Она всю ночь там провела, наутро уж сумела позвонить. Да, жизнь чего-то слабо медом пахнет. Мила еще захворала, горстями пьет таблетки, говорит, продуло.

Алик перевел взгляд с панорамы побережья на полнощекое, по памяти, румяное и простоватое лицо Дениса. Тот говорил, что пару лет успешно пашет в отделе безопасности торговой фирмы, с приличным жалованием и на даровом пайке. Не удивительно, что, только лишь почуяв что-нибудь недоброе, Денис подскакивал как доберман-пинчер на пружине; но самые простые вещи до него не доходили.

— Да, медом и не пахнет. Прости, Миле я, понятно, ничего плохого не желаю. И все же ты смотри, будь повнимательнее. Скажи, пускай сама не лечится. Людям сейчас страшно, если что не так, гонят от себя дурные мысли. Может быть, она и простудилась. Хотя откуда при такой погоде ОРЗ? Пляжи все позакрывали, никто там больше не купается. Из дому, кроме как сюда, тоже не выходим.

— Ты намекаешь, что она подхватила где-то этот вирус? — напыжившись, спросил Денис.

— Не знаю. Я уж это так.

— Не знаешь, да ведь говоришь. Мы все тут в равном положении. Если она заразилась, так и мы больны, изредка встречаемся ведь. И как я ей скажу об этом? Кто знает, что с ней, как она это чувствует? Я тоже иногда покашливаю, ну и что? Потом, на нашем сексе ее хворь никак не отражается, иначе бы меня это насторожило. Сегодня, как проснулись, сделала такое, аж до сих пор мираж перед глазами! А как у вас по этой части с Викой? На глаз она такая сексуальная...

Алик понял, что не стоит придавать значения тому, что он сказал, поскольку это было у него в натуре. Денис не говорил о том открыто, но и не скрывал свое «прельщающее бабий взгляд» округлое брюшко, перед которым Мила ежедневно делала рутинную работу на коленях. Вслух этого никто не обсуждал, но все в компании догадывались, на чем основан их союз.

— Ну да. А чем еще от скуки заниматься? Вадим сказал, они с Амалией уже все позы перепробовали. Да, мысли притупляются, но от заразы это не спасает. Один мужик в соседнем доме как будто тоже простудился, все водочкой с шиповником лечился. Жена заметила, что с ним не так чего-то, и позвонила по горячей линии. В тот же день его забрали. Назад уже не возвратился.

Денис провел ладонью по щеке под маской и как от фурункула поморщился.

— Да, люди стали пропадать, целыми горстями пропадают, точно при чуме, не нравится мне это. Надеюсь, что у Милы ничего такого нет, все обойдется. Был бы я один, тогда бы еще присоединился к Сане. Но как быть с девушками? Пока до дела не дошло, они охотно согласятся. Они бывают против, если что-нибудь без их надсмотра затевается. А так они всегда, пожалуйста. А после как? Они к таким походам не приучены, так и придется на себе нести. Три дня по буеракам и по скалам! Не знаю, где он снаряжение купил, позакрывали все. А как полезешь по горам без специальной обуви, да еще с вьюками барахла?

— Он говорит, что всю ненужную одежду можно здесь оставить, упаковать и отнести на почту. Снаряжением он загодя запасся, как запретили выезд. Но скал там нет, они повыше. Он это по спутниковой карте выяснил. А по дороге полно горных речек, так что питьевую воду нести не понадобится. Если постараться, кое-что из снаряжения можно еще закупить, мелкие ларьки работают. А с девушками, это да, хлопот не оберешься. Но не бросать же их? Придется потерпеть, они такого отношения не заслужили.

— Да некоторые, почитай, что заслужили, — невнятно протянул Денис. — Но это так, текущие накладки. А ты, чего, решил-таки составить нашему ученому компанию?

— Нет еще, пока раздумываю: больно уж рискованно. Но Вика говорит, гори всё синим пламенем, лишь бы убежать отсюда. Боится, что я заражусь, и что одна она этот карантин не вынесет.

Денис чего-то пробурчал и стал массировать ладонями колени.

— Да, они умеют на чувствительной струне играть! Мила меня тоже подбивает. Сдается, с Саней у них уговор на этот счет. Не удивлюсь, если я ей помогу отсюда выбраться, а там она мне сразу ручкой сделает. Ну, знаешь, как они умеют? Между нами говоря, я за это время шибко привязался к ней, не обижаюсь, что она тут на два фронта партию разыгрывает. Зато и всё, чего потребно, получаю, она двужильная по этой части, от всей души старается. А что, у вас двоих уж до того дошло, всё на мази?

Алик убрал ногу с парапета и размялся, помахав назад и вверх руками.

— Не знаю, что при нашем положении следует считать таким, как ты сказал. Вон у Вадима и Амалии, когда мы познакомились, всё было на мази. А что теперь – сам черт не разберет. Вадим это скрывает всячески, не хочет свой авторитет терять. Меж тем вся инициатива в их союзе, похоже, от Амалии исходит. И если мы надумаем бежать, она нам в этом деле будет тормозом, что-то крепко держит ее здесь, не знаю что, но чувствую. А если она будет против, то и Вадим не согласится. Вот, такой психологический расклад, как Саня говорит. Он всё уж просчитал и на Вадима не надеется.

— Понятно. А ты об этом Вике говорил?

— Нет еще. У нас с ней вроде что-то намечается. Она покрасоваться любит, но как вдвоем останемся, становится другой. Чую, что в душе она и есть такая. Если уцелеем после карантина, так, глядишь, распишемся. Знаешь, она страх к Амалии прилипла, часу не проходит, чтоб ни вспомнила. У них все моментально – один раз поболтали на скамейке и уже подруги. Так что еще как сказать, захочет ли она оставить здесь Амалию. Не знаю, как тебе, а мне тревожно. Тревожно за всех нас. Помнишь, как в последний раз, на плашке, мы разошлись во мнениях, сближает ли чего-то изнутри нашу компанию, или это так, поверхностно, до случая?

Денис был с виду огорошен: пробуя связать начало и конец тирады, одной рукой тер подбородок, другой поглаживал свое брюшко.

— Чего-то ты мудрено закрутил, Грек. Да, я помню, что мы говорили там, на этой плашке. Девушки, вино и море. Все эти наши гребаные разногласия и споры... Но знаешь, я бы и еще разок не отказался! Так в главном у вас с Викой всё в ажуре? Я имею в виду...

— Не уточняй, я понял.

Алик начал сожалеть, что выложил перед Денисом чего думает, – не потому что недолюбливал его самодовольство или боялся, что он это передаст кому-то, а потому что это было лишним. По части умудренности те дни, которые он тут провел, дали ему, кажется, не меньше, чем вся прожитая жизнь до этого. Он стал так дорожить своей свободой и тем особым чувством непрестанной тонкой близости, которым наделяла его Вика, что на пути к преодолению препятствий мог сделать что угодно. Выхода из этого мешка с заразой было всего два: по суше или по морю. Морская акватория все время охранялась, вдоль берега курсировали сторожевые катера. Четверых сбежавших, которые хотели на моторной лодке ночью прошмыгнуть мимо патруля с прожекторами, все же задержали и в ежедневных сводках, расклеенных на тумбах, для назидания довели это до сведения падкой на уловки публики. Припомнив пикники на плашке, он не старался напугать Дениса, а просто дал почувствовать тому, что праздность кончилась и надо что-то делать. Он полагал, что из-за Амалии Вадим едва ли станет их попутчиком. На данный момент, значит, так, прикинул он, помня о причине разговора. Вике что-то нездоровится, а Мила – точно заразилась. Денис был тугодум, но не глупец и осмотрителен, просто ему не хотелось признаваться в том, что он, скорее всего, тоже инфицирован. Из группы оставался один Саня. Алик представлял, что, в крайнем случае, если со здоровьем Вики будет все в порядке, то они вдвоем отчалят через горы, как-нибудь сумеют выкарабкаться и без провожатых.

— Да, в главном у нас всё в ажуре. С Вадимом я еще поговорю и перезвоню тебе. Ты все же повнимательнее приглядись, узнай, что с Милой. По-моему, она неискренна с тобой из-за неустойчивости ваших отношений, боится оказаться в одиночестве. Если ты ей скажешь, что не бросишь ее тут, думаю, ее недомогание пройдет. Ну, или она в чем-нибудь признается. Не знаю.

— Не знаешь или говорить не хочешь? — насупившись, спросил Денис. — Ну-ну. Советовать легко! Ладно, я попробую.

Покинув место на краю откоса, они в обратном направлении пересекли дорогу, спустились тротуаром ниже и перед домом, где жили Мила и Денис, расстались.

Думая сориентироваться в том, чего услышал, Денис поднялся на крыльцо и, вспоминая разговор, пошел по коридору. Оттенки черного и белого не смешивались в нем, но когда он пробовал их разделить, то начиналась путаница. Того, чтобы его так заносило от тесного, нерегулярного и беглого общения с противоположным полом, как это было с Милой, раньше не бывало. Психологический расклад, как выразился Грек, простой: если бы не карантин, то в скором времени они бы так и иначе расстались. Была пора, повеселились вволю, время подошло – и баста. Он вспоминал о том, что думал раньше: без пива голова работала с напрягом, и этот чертов вирус тоже делал свое дело, мысли как намыленные уплывали. Да, в житейском плане Мила не тянула на создание семьи, уж больно была ветрена. Зато во всем другом с лихвой перекрывала все издержки. Понятно, всё когда-нибудь кончается. Он мог расстаться с ней еще до отпуска, чтобы не везти ее сюда. Но его удерживала мысль о том, что после ничего такого уж не будет, и даже, несмотря на ее шашни с Саней и то, что она, может быть, уже больна, он ее до безобразия хотел и жаждал, сознательно не мог прервать их отношения. Ну, это как во сне, – увидишь что-нибудь несбыточное, знаешь, что туда нельзя, а один хрен – идешь и делаешь. Но Грек был прав в одном: секс между ними бил таким ключом, что оттеснял все прочие вопросы, искренность была в постели, и без выяснения различных тонкостей обоим этого хватало.

Когда он открыл дверь, Мила полуголая лежала посреди тахты, держала на груди развернутый журнал со снимком выходившей из волны натурщицы в купальнике, покашливала и ела из тарелки жареный миндаль.

— Ты все продолжаешь кашлять? — спросил он, зыркнув на журнальную красотку.

— Так, в горле запершило. Паршивый отдых получается, хуже не придумаешь. Вот, самим нельзя купаться, так хоть на картинки погляжу.

Денис достал из холодильника одну из банок пива, открыл ее и сел напротив Милы, у стола.

— Ты хоть бы укрылась чем-нибудь.

— Чего, тебя уже не возбуждает моя грудь? Хочешь, чтобы я еще и трусики спустила? Скажи, чего ты хочешь. Да не смотри такими жуткими глазами, мне и без того ужасно жарко!

— Мы разговаривали с Греком. Он опасается за Вику.

— Я знаю, с кем ты разговаривал. Значит, он сказал, что опасается и всё? О чем еще вы говорили? Ты ему сказал, что я простыла, и он заподозрил, что я заразилась?

— Ну, он иначе выразился. А что, по-твоему, я должен был скрывать твою простуду? Простуду, или что-нибудь еще?

Она поставила тарелку с миндалем на пол у тахты и краем простыни все-таки укрыла ноги.

— Ты мне не веришь? не веришь, что я простудилась? Мог бы прямиком сказать. А то они по телефону будут всё это мусолить. Всем прям невмоготу уже, надо чтобы непременно кто-то заразился!

— Ну, а со мной ты разве не желаешь быть пооткровеннее? Если ты на всем серьезе заболела, то и я мог заразиться.

— Ты или твой член? Ты меня и не целуешь, все только лапаешь меж ног и так и эдак. Знаешь одну бабью прибаутку: у миленка был немал, а до сердца...

— Хватит этих прибауток! — миролюбиво цыкнул на нее Денис. — Ты говорила, что тебе самой так нравится, ну, все чего мы делаем. Но я не об этом спрашивал. Я делал вид, что ничего не замечаю, но я догадываюсь про твои шуры-муры с Саней. Пускай все так и остается, я не такой ревнивый, как другие. Если ты такая ненасытная, то я не возражаю, делай свои шуры-муры. Но если ты сумела где-то заразиться...

— Если я сумела? Уж не собираешься ли ты сказать, что я тут ежедневно с кем попало обтираюсь? Да, ты не возражаешь против Сани. Во-первых, потому что Саня может тебе пригодиться, и, во-вторых, секс со мной тебя увереннее делает.

— Как это, увереннее?

— Да так. Я ведь ничего не требую взамен. Чего ты так глядишь? Ну да, ты за меня расплачиваешься. Но ты таким путем кураж свой укрепляешь. Ты платишь не за право обладать мной, а исключительно за то, чтоб для твоей физиологии не возникало никаких помех. Знаешь, по-моему, у нас есть общие места и за пределами постели, но мы их как профукали.

Она отбросила с груди журнал, раздвинув бедра, выпятила низ живота.

— Вот, чего вам надо? Разве нет?

Денис смотрел на ее кремовые трусики с проглядывавшим темным бугорком посередине и еле удержался от того, чтобы подойти к постели. Когда он стаскивал с нее белье, она вытягивалась и стонала. Потом брала его одной рукой за мочку уха, и это возбуждало так, что в голове звенело; ее живот пульсировал, он клал свою ладонь поверх и чувствовал, как сводит скулы. К стандартным позам секса они переходили в два этапа. Порядок следования мог произвольно изменяться, но ему больше нравилось, когда сначала он перемещался по ее телу снизу вверх, затем она сползала на пол и опускалась на колени... Привстав, он снова сел и сделал затяжной глоток из банки.

— А почему тебя заколыхало это, ну, что мы чего-то там профукали? Или ты действительно больна, а говорить не хочешь? Не думай, если тебя заберут в больницу, я тебя не брошу.

— Ты меня не бросишь? Прости, да что-то плохо верится. Траханья уже не будет. Какой же тебе прок от этого?

Денис смотрел на ее грудь с лоснящимися розоватыми сосками. Таких заумных разговоров раньше у них не было. Конечно, можно было встать и подойти, чтобы уж покончить с выяснением малозначительных вопросов. Но после встречи с Греком он слегка расклеился, не узнавал себя, и не хотел, чтоб эта девушка считала его толстокожим; глазами он душевно торкнулся меж ее ног и вновь пригубил банку.

— Все соблазнились планом Сани. Кажется, он и тебя подбил на это. Не знаю, что тебя тут привлекло, но трое суток лазать по горам – не шутка. Если там с тобой чего-нибудь случится, то помощи не будет. Ты хочешь обмануть свою болезнь?

— Обмануть болезнь? Это ты от Грека, что ли, нахватался?

Денис еще глотнул из банки.

— Можешь понимать, как тебе угодно. Но меньше всего я желаю от тебя отделаться. Лучше, если б ты была здоровой, это правда.

Мила покрутила рукой в воздухе.

— Ну да, чтоб можно было кувыркаться!

— Не только кувыркаться.

— Не только? Ты так на меня глядишь, как никогда не видел. Скажи, ты вправду меня тут не бросишь и не увяжешься за Саней, если все другие с ним пойдут?

— Могу поклясться, что не брошу. Признайся, что с тобой? Смертность в нашей группе возраста пониже, так что если раньше обратиться...

Мила посмотрела на него поверх груди, помедлила и провела ладонью ниже по загоревшему участку кожи.

— Вот, чего-то здесь болит. Ты никогда не говорил мне ничего такого. Может, я и заразилась, а где ума не приложу! Но если так, ты тоже болен. Как думаешь, в одну палату нас ведь не положат?

— А тебе хотелось бы?

— Неважно, чего мне хотелось.

— Как это неважно?

— Неважно, потому что уж поздно. Так мы сегодня позвоним туда и сообщим? И никому не скажем, ни Сане, ни Вадиму?

— Нет, сообщить другим, думаю, что все же надо, они должны быть в курсе. А почему ты вспомнила о Сане?

— Ну, если никого не будет, он и один пойдет. Знаешь... ты сказал, что не ревнуешь? Он был мне нужен для проветривания.

— Как это, для проветривания?

— Ну, как помещение проветривают? Чтобы чувства стали поострее. Он полудикий и сосем неопытный. Я тебе всего не буду говорить. Ну, что сидишь? Нам ведь уже нечего терять?

Она прищурилась на потолок и потянулась.

— Надеюсь, это не в последний раз. Мне бы не хотелось. Как ты думаешь?

Глядя в ее млевшее лицо, Денис поднялся.

— Я вижу, ты уже готова? На этот раз мы всё иначе сделаем. Ну, я уж постараюсь, чтобы ты это запомнила.

Девушка смотрела на него с тахты. В смуглом вожделенном теле была желанная услада, минутное убежище и жизнь, биение которой они ранее не ощущали. Осознавая каждое свое движение, Денис гусиным шагом приближался к ней. Когда он был уже на расстоянии протянутой руки, ему нечаянно подумалось, что раньше он нисколько не любил ее.

Глава 16

Милу и Дениса быстро осмотрели и увезли в Сатурн вечером того же дня. Денис всех предварительно оповестил по телефону, сказал, что у него нет симптомов, но с Милой могут быть проблемы и, чтобы ей в больнице не было так одиноко, он настоит, чтобы забрали и его. Когда их увозили, хозяева из окон видели бригаду медиков. В своих комбинезонах в сумерках те походили на космических пришельцев. У приоткрытой двери скорой помощи Денис, как вспомнил, что забыл чего-то и хотел вернуться. Но сопровождавшие врачи его поторопили, и вслед за Милой он залез в машину... На следующий день он позвонил и сообщил, что у него тест тоже положительный, чувствует он себя пока что сносно, а вот состояние его подруги под большим вопросом. Кроме духоты и переполненности отделения, – сам он был в палате, но многих размещали на кроватях прямо в коридоре, – его ужасно сокрушало, что медицинский персонал не принимает благодарностей: сколько ни предложишь, не берут и ничего не говорят, как в рот воды набрали! Ввиду того нет никакой возможности передислоцироваться ближе к Миле, которая как тяжелобольная лежит в другом крыле, и что информацию о ней он добывает по крупицам.

Вкратце рассказав Амалии, чего услышал от Дениса, Вадим не ощутил, что ему стало страсть как легче. Ну, как бывает в жизни: легче – оттого что всё это произошло хотя и рядом, но с кем-нибудь другим.

— Оказывается, эта разновидность гриппа может быть и бессимптомной, понимаешь? Как ты себя чувствуешь? Стоило бы обратиться к докторам, провериться, ты так не думаешь?

— Во-первых, этот тест без веских оснований не берут бесплатно, а во-вторых, ты всем сказал, что я его уже сдала. Сдала или прошла? Чего-то на экзамены в престижный вуз похоже! Не понимаю, почему нельзя было назвать по-русски.

— Пробой, что ли? как у поваров и ювелиров. При общих катастрофах терминология унифицируется. Хуже если то же самое коснется представлений. На первый взгляд, полный кавардак правительству не нужен. И все же в мутной воде проще ловить рыбку, так практичнее. Я проследил в сетях статистику по этой эпидемии. Когда здесь были введены ограничения, в Испании количество смертей шло уже на тысячи, ну а в России зарегистрировано было всего тридцать восемь таких случаев. Всё бы хорошо. Или информация хромала? А почему она хромала, тот еще вопрос! И вот, через неделю количество смертей в России возросло аж в десять раз, стало резко увеличиваться и число больных. И уж после этого данных по учету наших жизней стало больше. Мне что-то в голову пришли дома для престарелых, интернаты... Если родственников нет, в свидетельстве о смерти можно написать чего угодно. Не удивлюсь, если в скором времени по росту числа инфицированных мы опередим Китай. И сразу же об этом раструбим. Интернет пестрит сюжетами официальных сообщений, у губернаторов в моду входит минорным голосом рапортовать об урожае эпидемии и введенном карантине. Чиновники стараются быть покорректнее, но рефлекторно повторяют старое, чего уже обрыдло. Кому-то дюже подфартило, теперь хроническую немощь экономики станут списывать на этот вирус. Заставить всю страну безвылазно ходить в противомикробных масках тоже неплохое дело. Защита населения и профилактика, все меры, дескать, были приняты; но можно лишь гадать, чего они еще попросят. Вместе с этим ряд ограничений заморозит общество. Смотри, в Западной Европе эпидемия уже идет на спад, у нас же только набирает силу. Тут или очень гибкая статистика или стоит призадуматься, чем наше население так отличается. По-моему, распространение инфекции печально отражает темпы жизни, оно как обращение наличных средств: чем больше нищета и меньше частота общения, тем медленнее заражаемся. Чем медленнее заражаемся, тем дольше режим изоляции: всё в ту же ноту попадает. Понятно, в этом смысле главным очагом является Москва, в Петербурге рост инфицированных на порядок ниже. Откуда же такие цифры по стране? Ну, с пенсионерами, бомжами и национальными меньшинствами извечная проблема. Все эти наши ханты, манси, все еще кочуют, время коротают в кругосветных путешествиях, потом для пущего разнообразия, дай, думают, заглянем для сравнения куда-нибудь – и шасть сюда. Откуда здесь взялась зараза? Географический источник заражения черт знает где! Якобы из-за случайного типографического ляпсуса Фегро даже нет на картах. Тут, ясным делом, историческая парадигма и политика, а виноваты будут стрелочники. Можно еще все свалить на несвоевременную диагностику. А можно и совсем свалить, чтобы никаких вопросов не было и духу твоего здесь не осталось. Снова парадигма. Да, этот грипп, переходящий в пневмонию, – черт их разберет! – может протекать и бессимптомно. Но основной симптом, тоже, почитай, как вирусный, у всех один.

Выслушав его, Амалия тихонько рассмеялась.

— Не помню, чтобы раньше ты до того был подозрителен! Тебе определенно не хватает Сани, уж вы бы с ним поспорили!

Они стояли в приусадебном саду перед усеянным плодами земляничным деревом. Не изменяя своим ежедневным вылазкам на свежий воздух, вначале они побродили меж посадок, в какой уж раз разглядывали клумбу с крупными лилейными цветками, распространяющими мятный аромат, и обозревали грядки со шпинатом. Там же, в левой части сада – чтобы сравнить еще неспелые орехи с покупными, они набрали миндаля в природной оболочке, и съели пару, сорванных еще перед пристройкой бархатистых персика. Потом Вадим сказал, что хочет ей чего-то показать, и с видом заговорщика повел невидимой тропинкой в дальний угол сада. Дерево, которое ему так нравилось, стояло порознь от других, плодами, как и должно, вниз, а листьями наверх и ни о чем, что вызывало у него такой восторг, пока не говорило. До этого он как специально дал ей время, чтоб она чего-то там почувствовала, прониклась аурой невероятного растения, и заговорил о гриппе.

— Так ты сюда ходил, когда тебя утрами не было?

Вадим стоял, скрестивши руки на груди, на нем была зеленая футболка с шортами, а она надела джинсы от колючек и его рубашку, безо всех излишеств.

— Да, я приходил. Не знаю, что ты чувствуешь, может, на двоих оно не действует, или я это внушил себе, но мне здесь становилось легче думать. Не так, как я это обычно делаю, – разрозненные отголоски ощущений приходили сами, не приходилось ничего домысливать. Я тут забывался, разговаривал с самим собой.

— Надеюсь, что не вслух? Прости, но, зная тебя, нелегко представить, что у тебя есть тотем и перед ним ты исповедуешься.

Ее шутливое предположение Вадиму, кажется, пришлось по сердцу.

— Не думаю, что это тотем в полном смысле слова. Когда чего-то нравится, не так легко бывает отделить себя от этого предмета, он приживается в сознании. Но я не упражнялся в объяснениях. Просто заряжался здесь энергией и все.

— Так ты привел меня сюда, чтоб поделиться своей тайной, и заодно узнать, как это место повлияет на меня? Но ты ведь разговаривал тут со своей душой.

— Да, со своей. Я не ожидаю, что и в твоей душе чего-то здесь аукнется, но, может быть, потом ты будешь вспоминать об этом и станешь меньше упрекать меня в моей рациональности.

— В рациональности или в коварстве?

Вадима это замечание задело, он передвинулся на месте и показал на дерево.

— Не думай, что я и тут все просчитал до мелочей, чтоб произвести эффект. Не знаю, как у нас все дальше сложится. Но я хочу, чтоб ты об этом помнила, ну, хотя бы вспоминала, как придется.

— Ладно, буду вспоминать.

Он был в несвойственном ему лирическом подъеме, в знак благодарности глазами обласкал клетчатый мотив своей рубашки, которая была на ней.

— Ты вечером опять уйдешь?

— Не знаю. Главное сейчас для Лёши – здоровье его мамы. Что бы я ни делала, я все равно не заменю ее. Если ее вылечат, тогда все придет в норму. Ну, до отъезда я еще буду с ним встречаться.

— Что, тоже дома?

— Нет, почему? Так же как и раньше, на скале.

Разговор, имевший место накануне, когда она пришла от Лёши, был на удивление недолгим и не привел к полному разрыву отношений, чего она в душе боялась. Вадим догадывался, с кем она встречается, и когда она сказала, что мать подростка увезли в больницу, проявил гуманную отзывчивость. Она не говорила о своих чувствах к Лёше прямо, а Вадим старался не расспрашивать. Уж за одно это она была ему премного благодарна. Она старалась ободрить себя, но со стороны всё осложнялось мертвой неизвестностью в лечебных недрах того учреждения, которое эпически звалось Сатурном. С началом дня после суматошного звонка Дениса оттуда никаких плохих вестей не поступало, как не было и нечего хорошего в тянувшейся могильной паузе. В справочной больницы, куда она звонила, информация была неполной. Она узнала, что здоровье Маргариты Николаевны пока без изменений. Вот и все. Но самое досадное, что она не могла связаться с Лёшей, не знала, что с ним, и представляла, как он голодный там один – то кругами ходит по квартире, то «сосредотачивается» за столом. Или она видела его фигуру на краю террасы, видела, как он встает, как с отрешенным выражением глядит куда-то вдаль. Встает, глядит... Ей становилось страшно. Она сердилась на себя, поскольку понимала, что те мерки, что могут быть применены к другим при этих случаях, Лёше не годятся. Да, по своему недремлющему духу он мог быть и один. А вот она так не могла, ей требовалось «зеркало», она скучала, не видя в Лёше свое отражение.

Понуро обождав, ни скажет ли она еще чего, Вадим сторонкой обошел растение и встал напротив, чтоб можно было видеть выражение ее лица меж веток. Метрах в четырех за ним была высокая стена, вдоль той – сквозистая решетка и сквозь ячейки вниз поглядывала мордочка кота. Тот как раздумывал, нарушить пограничную заставу меж садами или нет. Пронырливая серенькая мордочка с ушами, наверное, решила, что нарушать не стоит, и исчезла.

Сведя взгляд с изгороди, она нашла в листве лицо Вадима.

— Интересно, если б нас сейчас увидел кто-нибудь, чего бы он подумал?

— Ну, что вот стоят два непутевых садовода и думают, ни удалить ли это дерево совсем с корнями.

— Ну, что уж ты? Оно красивое. Я одну ягоду сорву, не возражаешь? Как-никак оно священное...

Он затаился и подглядывал меж веток. Она оторвала созревший красный плод и положила в рот. По вкусу он и впрямь был вроде земляники.

— Ну вот, теперь я тоже приобщилась к таинству. Так, значит, у тебя тут шашни с деревом? Я не ревную. Напротив, вся заинтригована.

— Ты даже не попробовала! А если бы на вкус он оказался горьким?

— Я его сорвать решила, а не пробовать. Если б он был горьким, ну, как грецкие орехи в кожуре, то ты б меня предупредил. Но я понимаю, почему ты спрашиваешь. Думаешь, что это чисто женская манера: разом все забыть – и в омут с головой?

— Об этом я подумать не успел. Я хотел сказать, что таинство может быть и терпким.

— Разве это не одно и то же? Ведь если ты чего-нибудь уже решил, какая разница? Я не из-за сласти сорвала его. Не делай долгих выводов.

Он невразумительно качнул вбок головой через раздвинутые ветки.

— Скажи, ты счастлива?

— Не знаю. Я не могу быть счастлива, когда я знаю, что кому-то плохо. Но лучше, если мы оставим эту тему. Вчера ты мне сказал, что уважаешь мои чувства, и не будешь возражать, если я продолжу встречи с Лёшей. Пока мне нечего добавить. Да, я вижу, что ты хочешь измениться, но как сказать, насколько тебя хватит? Я не хочу критиковать тебя и все же кое в чем переменить свой взгляд на жизнь, по-моему, тебе не помешало бы. Я так считаю, но никогда не думала, что у тебя черствая душа. И то, что мы стоим вдвоем у этого растения, пожалуй, подтверждает это, хорошо. Знаешь, после моего счастливого спасения во мне как разделилось что-то надвое. Когда мы занимаемся под этими деревьями любовью, я одна; когда я с Лёшей, то другая. Ну, мне так кажется. Я вспоминаю, как тонула, как после у меня возникло обострение всех чувств... Когда я вижу Лёшу, то это как поддерживает то же состояние, во мне горит живое, не обжигающее пламя, я осознаю, что в силах что-то сделать, стараюсь этого добиться и думаю, что знаю как. Ты сказал, что когда бываешь тут, так у тебя внутри могущественные силы пробуждаются. Вот и у меня на то похоже.

Он не выходил, смотрел меж листьев: на беловатых выкаченных склерах две серых радужки вокруг зрачков и подрумянившийся обгоревший нос.

— Я понимаю, что так может быть. Но он ведь – человек, не тотем. Ты об этом думала?

— Ты о моей ответственности? Да, я думала о ней, все время думаю. Но эпидемия когда-нибудь закончится. Если с его мамой ничего плохого не случится, тогда не знаю, я не загадывала так далеко. Наверно Саня прав, я саму себя, как следует, не знаю. Он мне на пляже так сказал. Но хорошо, что мы с тобой поговорили, и хорошо, что ты привел меня сюда. Раньше я бы не сумела все это тебе сказать, думала, ты не поймешь, и мы расстанемся. И знаешь, все, что ты говорил до этого об эпидемии, такая ерунда, когда стоишь и чувствуешь, как дышит это дерево, весь сад! Я чувствую и его запах, и как сок течет по веткам. Я соврала тебе, оно мне тоже нравится.

Вадим вернулся из своей засады и положил ей руку на плечо.

— Спасибо, что была так откровенна. И вообще за всё спасибо, за то, что ты еще не потеряла интерес к моей персоне.

Амалия бесхитростно похлопала по обнимающей ее руке.

— Мой интерес к твоей персоне – не подходящее, плохое выражение! Или ты на что-нибудь другое намекаешь?

— Нет, пока не намекаю.

Они оставили оракульское дерево в покое, и пошли по саду в дом. Пробираться меж других посадок надо было кругом. Перед растопыренными ветвями Вадим придерживал ее за локоть и тяжело дышал. Не от усталости, подумала она, а потому сдерживал свое желание. Ему это насилу удавалось и у порога, чтобы оправдаться перед ней, он приостановился.

— А может, ты одна? Просто тебе нравится быть разной?

Не пожелав ответить, Амалия шагнула внутрь и начала готовить поздний завтрак – рыбу с жареной картошкой из пакета, а себе яичницу. Она не обольщалась тем, что чистосердечный разговор меж ними все же состоялся и не оставил мутного осадка на душе. Она считала, что была предельно откровенна, а все, что было между строк, он должен был и сам понять. А если ей теперь придется срочно что-нибудь решать, то долгих объяснений не понадобится. Вадим по-своему был дорог ей, но не настолько, по-другому и не так, как она относилась к Лёше. Ее уже не волновала мысль о том, что, не устояв перед соблазном, она чего-то может покалечить в чутком восприятии подростка, лишить всех красок его душу. Когда она об этом думала, то меньше всего опиралась на распространенную мораль, которую в таких вопросах презирала. И все же – думала, поскольку это принижало данный ему от природы дух, все то, за что она его любила. Она не собиралась обольщать его. Хотя в душе хотела, чтоб он взял ее, как это делают мужчины, дал бы ей почувствовать и в этом свою силу. Но вместе с этим затаившимся внутри желанием она испытывала к нему чувство материнской или же сестринской нежности. Все эти чувства вписывались в пластичный строй ее души. В любовных отношениях она была честна перед собой и понимала, что если так случится, то прежней близости с Вадимом, которая обоим нравилась, уже не будет. Нет, он ей не опротивеет, попросту она не сможет заниматься этим так же, как и раньше. Думать о Вадиме было беспокойнее, себе накладно, но и проще. А, думая о Лёше, она заблаговременно стремилась устранить с дороги все помехи и препятствия. В чувствительных вопросах она не отделяла свою душу от желаний тела – и то, чего могло бы показаться страстью, для нее самой не было предосудительным позывом к несовершеннолетнему невинному подростку, так повелевали ей душа и сердце. Да, уж как повелевали, так повелевали... Когда они с Вадимом сели завтракать, она так ничего и не решила.

Перекусив, затем полдня проговорив с Амалией о несущественных, не относящихся к их отношениям вопросах, Вадим собрался в самоволку. По сообщению хозяев слух о том, что двое из приезжих заразились и их увезли в больницу, во всех немыслимых прикрасах уж разошелся по окрестным закоулкам. Каждый день стращаемые проезжавшим вверх по улице автомобилем с громкоговорителем, люди и до этого остерегались выходить из дома, теперь и вовсе нос боялись высунуть наружу. Картина была удручающей, в то время как решать житейские проблемы, хочешь или нет, но приходилось. И в два часа он договорился встретиться на пятачке перед откосом с Аликом и Саней.

Когда он ровно вовремя пришел на место встречи, ни Алика, ни Сани еще не было. Вид сверху был чарующий. Прибрежные, ярко освещенные утесы лежали на лазурной водной глади как небесные Плеяды, по сторонам от них море было в мелких белых точках от летавших чаек, роняя на зеркальную поверхность тени, они стремительно перемещались, у берега сбивались в кучу и в каменистых выступах у края бухты пропадали. Похожую картину можно было видеть каждый день, но это не оказывало сколь-нибудь бодрящего и облагораживающего действия. По возникающим ассоциациям, не из-за привычки. Так на него воздействовал далекий контур скал, или же одной из них... Он не испытывал ни антипатии и ни симпатии к тому подростку, с которым до сих пор встречалась девушка. Причем, она пыталась укрепить в нем представление, что эти отношения ничто иное, как дружба и желание помочь. Он понимал, чего ей движет, и по существу поддерживал. Однако, зная ее прыть, он сомневался, что дружбой все и ограничится. Разговор сутра, когда они стояли перед земляничным деревом, вызвал у него двоякие раздумья. Он видел тонкую натуру девушки, которая звала его и волновала, но из-под этого туссора и шифона вдруг вылезала баба в желтых панталонах, которая из-за боязни что-то упустить держалась сразу же за обе ветки. Если б это была не Амалия, то он бы ухмыльнулся над такой предусмотрительной манерой поведения и забыл об этом. Но строй душевного несоответствия его желанию и ожиданиям, что иногда проглядывало в близкой девушке, его корежил, и он ополчился чохом на весь женский пол. Ну да. Они считают, что имеют право быть непостоянными, что могут поступать, как им чего-то там подсказывает; делают, чего хотят, нисколько ни считаясь с тем, какое это производит действие. Иначе говоря, они убеждены, что действие всегда должно быть положительным. Кто дал им это право? Похоже, что один уж вид их должен вызывать желание забыть, что ты венец природы, чтоб тут же пасть и распластаться у красивых ног. – Даже самые несносные из них, с кричащим самомнением, как правило, отлично знают себе цену; но все переоценивают свои силы. Вслух не говорят, но про себя уверены, что лишь они способны на большие чувства. Любовь у них – особенный конек и дело не в одной физиологии, такое воспитание дают им с детства, сюсюкают и балуют халявой. Незнающая удержу, душа не признает отказов и запретов. Втемяшат себе в голову, что любят, и половину жизни мучают самих себе и всех вокруг. Меж тем все их душевное общение можно свести к двум словам: нельзя и можно. Можно – это значит, безусловно, можно все, что требуется ей, и изредка – ему. Нельзя – почти равно презрению. С этим убеждением они приходят в мир мужчин, влюбляются, переживают, если их не любят, и обзаводятся потомством, которое воспитывают точно также. Самолюбивые и гордые, они считают, что несоизмеримо выше «грубых» представлений. И с этим представлением живут.

Море снизу умудренной синеватой дланью с полным равнодушием взирало на его фигуру. Вдали у края бухты под солнцем чинно выделялась та скала с террасами, где Амалия встречалась с этим парнем. Стоя раньше здесь, перед откосом, конечно же, она смотрела в эту сторону. Край парапета слева был истерт подошвами: сидя на скамье, на низкий бортик часто клали ноги. По образам из комиксов и телесериалов это, вероятно, возвышало человека в собственных глазах и умножало удовольствие от панорамы... Почувствовав испарину на лбу, он вытер ее носовым платком и отвернулся. На улице, лоснящейся асфальтовой змеей идущей мимо вверх и вниз, стояло полное затишье, автомобилей не было, урчание их раздавалось где-то под горой и пропадало, они, как сваливались в яму или разом выключалось зажигание. Всего один на целый городок автобусный маршрут от автостанции до рынка, который проходил тут, тоже отменили. Затишье было зыбким, как припадочным. Из-за ворот между домов временами доносились чьи-то окрики, хлопанье дверей и голоса детей как трели сойки в клетке. Ему припоминалось, что он однажды видел этих птах на птичьем рынке. Такие отвратительные параллели приходили в голову. Днем ранее в его раздумьях о самом себе и жизни образовалась трещина, он не кривил душой, когда критически пытался посмотреть на то, как он живет и что им движет. Но, думая об этом, он будто выдернул устойчивый слой почвы из-под ног, тот гумус, что питал его. И эта неустойчивость осталась, давала себя знать, когда он нынче утром разговаривал с Амалией!

Непоколебимая и кривоногая фигура Сани, с опаской выглянув из-за угла, на две секунды замерла и тренировочным спортивным шагом направилась через дорогу к смотровой площадке. Он был в своих оранжевых трусах с лампасами и в белой майке, как совершал пробежку. Вместо противомикробной маски он где-то раздобыл профессиональный респиратор, был похож на индюка и говорил немного в нос.

— Привет! — ответил на его гнусавое «салют» Вадим. — Грек что-то тянет, но надо уж его дождаться, тогда поговорим.

Саня поглядел куда-то вбок, за плоскость парапета.

— Он не придет, перезвонил мне. Сказал, что плохо себя чувствует.

— Плохо себя чувствует? А мне он не сказал об этом. Сомнительная отговорка!

— Да, или отговорка или нет. Он думает, что ты к нам не примкнешь. Из-за Амалии. Ну, и по своей натуре будешь слабые места искать в моей затее, пытаться переубедить.

— Допустим. А почему из-за Амалии? Он что-нибудь еще сказал?

— Нет, он не уточнил. Но если тебя это так интересует, то я могу ответить за него. Ну, учитывая наш прошлый разговор, я вроде посвящен уж в ваши тайны. Грек вряд ли что-то знает, я никому не говорил о том, что ты сказал мне. С Амалией мы после перекинулись словечками на пляже. Я понял, что ее чего-то держит здесь так прочно, что у нее раздвоенность эмоций, и переживания. У девушек, уже вкусивших жизнь со всеми разочарованиями, ну, если после этого они нечаянно влюбились, такие состояния бывают. Им хочется все бросить ради одного, а человеческая практика и личный опыт тянут точно якорь. Прости, я говорю начистоту, надеюсь, ты поймешь. Конкретно я пока что ничего не знаю, да это и неважно. Но я не думаю, что сутки раньше она провела в больнице, где у нее взяли тест на вирус, а отпустить домой забыли. Я знаю, как работают больницы. В том, что ты сказал, мне видится натяжка.

Вадим поддел носком кроссовки мелкий камушек и отшвырнул его подальше.

— И что, другие тоже думают как ты?

— Миле и Денису не до нас уже. Вика с Греком, может, и догадываются. Но разве в этом дело? Это для тебя могло быть важно десять дней назад, сейчас – о своей жизни надо думать. Ну, с тонущего корабля первым-то, известно, кто бежит. Но я уже не первый и, думаю, что случай уважительный. Я послезавтра сваливаю, кое-что в дорогу еще надо прикупить. Встреча в половине третьего утра на этом месте. Десять минут жду и ухожу.

— Выходит, ты плюс Грек и Вика? Не маловато ли, если что-нибудь в горах случится?

— Я знал, что ты так скажешь. Нет, если больше никого не будет, я один уйду.

Вадим над маской видел его выпиравший бледный лоб и карие горящие глаза.

— Так мы уж больше не увидимся? Знаешь, в иных вопросах ты бываешь проницателен. В прошлый раз ты так витиевато рассуждал о женских качествах, о доминирующей в них природе. А если без натяжек, по науке? Ты же медик. От потрясения в сознании чего-нибудь перемениться может?

— От потрясения или от любви?

— А что, большая разница? Пускай от потрясения.

Саня озадаченно развел руками.

— От потрясения эдак у любого может быть, но у подавляющего большинства встает потом на место. Ну, женщины повышенно чувствительны, у них доходит и до истерических припадков.

Видя, что он мнется, Вадим решил легонько поднажать.

— Ты ведь меня понял, я не о припадках спрашиваю, и ничего такого у Амалии не видел. По-моему, психически она вполне здорова. Тут вот как обстоит. Она считает, что после того происшествия ее чувствительность чрезвычайно обострилась. Ну, слышит, как деревья дышат, что чувствуют другие люди, и тому подобное.

Саня перестал водить руками.

— Хочешь откровенно? Да, я понимаю, что тебя интересует. Так сказать, ряд пограничных состояний психики, ее нетипичных проявлений. Я говорил с Амалией и неоднократно видел после того случая. Не думаю, что это бред, и на диссоциативное расстройство в результате стресса не похоже. Действительность она воспринимает адекватно. Ну, перенервничала лишку. При сильных эмоциональных встрясках так бывает. Но у нее это, по-моему, связано еще с особыми переживаниями. Скажи уж без обиняков, кого она тут встретила?

Вадим поколебался. Саня ему нравился небезупречно: этот парень обладал хорошей головой, но в отношениях с людьми частенько выглядел профаном.

— Хочешь, чтоб я все сказал? Одно условие. У нас с тобой, чего, приятельская болтовня? или то, что я скажу, останется врачебной тайной?

— Считай, заметано. Чего услышу, то со мной останется. К тому же что-то мне подсказывает, что послезавтра я один пойду, и растрезвонивать мне будет некому. Так она с кем-то тут встречается?

— Встречается. С тем пареньком – кудесником, о котором Вика нам рассказывала. После того происшествия увидела его на диком пляже. Она считает, что он спас ее, когда она тонула.

— Когда тонула? Если у нее особый случай амнезии, она не помнит, как спаслась, то это может побудить ее искать причину своего спасения. Источник таких эпизодов чаще лежит где-то на поверхности, но люди так устроены, что выбирают самое невероятное. Если она думает, что ее спас тот парень... Я так понимаю, что на расстоянии, иначе бы вопросов не было. Это ведь она к нему тогда вбиралась на скалу? Если она в этом так уверена, то так и есть, так отражается в ее сознании. Но это убеждение должно подпитываться чем-то. Ну, слух о том, что этот паренек – кудесник, для женщин тоже что-то значит. Но если она с ним еще встречается, тогда чего-то укрепило ее в этой мысли.

В академически гнусавой речи Сани это прозвучало как диагноз. Вадим не мог дождаться, когда он закончит.

— Спасибо, ты как на приеме все по пунктам разложил. Если б это еще не Амалии касалось! А мне-то чего делать? Сам этот паренек как будто неплохой, безвредный, совсем еще мальчишка, я видел его снизу, когда Амалия на ту скалу полезла. Мать его позавчера в больницу увезли, Амалия весь день там и была. Она участлива, я ее прекрасно понимаю. Но за это время она к нему настолько привязалась, что это уже смахивает на влюбленность, на роман. Якобы он придает ей силу, и она думает, что после той трагедии на диком пляже тоже обрела необычайный дар. Прямо она этого не говорит, но полагаю, что так есть. Я не хотел мешать их встречам, ну, чтобы в наших отношениях не произошел разрыв. По правде говоря, и до сих пор не знаю, стоит ли влезать в их отношения. Был бы это местный хлюст, думающий обмануть и соблазнить ее, уж с ним-то я бы разобрался. Такие вот дела. Ты прав: пока меж ними все не утрясется, Амалия отсюда не захочет уезжать.

Сказав, что никому еще не говорил, Вадим почувствовал обманчивое облегчение. Он знал, что все противоречия в их отношениях с Амалией, мысли о расплывчатости будущности этих отношений – от этого не улетучатся, потом к нему вернутся. И разговаривая с Саней, понимал, что легче ему стало, оттого что в первый раз хоть с кем-то из компании он был чистосердечен. По складу своей психики он не был до того чувствителен к таким вещам. В то же время это было частью заколдованного круга, тех размышлений, что вновь и вновь всё приводили его к мысли о самом себе. И стоя сейчас перед парапетом с роскошным и гнетущим видом на море, ему хотелось снова оказаться перед земляничным деревом. Но оказаться так, чтоб с ним была Амалия.

Саня выслушал его и все еще раздумывал, выискивая что-то на асфальте взглядом.

— Прости, формальными советами тут делу не поможешь. Я понимаю твои чувства. Думаю, ты мудро поступаешь, что не вмешиваешься в их отношения. Амалия ведь его много старше? Глядишь, со временем все перемелется, она придет в себя. Но как бы не случилось, думаю, что тебе лучше оставаться вместе с ней. По-моему, ее экстрасенсорная чувствительность или пройдет или обратится во что-нибудь иное. В нашем мире с этим невозможно долго жить. А что до ваших отношений... Я несилен в таких вопросах. Может, у вас на троих такой уж жребий?

Сказав это, он как невзнузданный тарпан стал переступать на месте и глядеть по сторонам. Шагнув навстречу, Вадим пожал его ухватистую руку. Было видно, что Сане уж не терпится отбыть, чтобы подготовиться к походу, внутренне он уже простился с этим городком, со всей компанией, по отношению к которой был и раньше как бы в стороне. Мила и Денис – в больнице, думают о том, как выжить. Амалия нашла сердечную усладу в местном пареньке. Грек с Викой вроде бы решили пожениться... Да, Саня прав: такой уж жребий был у каждого. В горниле эпидемии, личных треволнений и потерь все персонажи блекли, а тем, кто уцелеет, в награду оставалась память.

— Ладно, спасибо за моральную поддержку. Смотри, когда пойдешь, лоб не расшиби, с обрыва не сорвись!

— Ладно, и тебе удачи. Вам обоим... Жаль, что раньше уходить приходится. Я бы с этим пареньком поближе познакомился!

Саня вперил взгляд в безоблачное небо и, браво развернувшись, в темпе рук с отмашкой зашагал через дорогу.

Вадим еще минуту выдюжил перед откосом, сообразовывая свои чувства с мыслями, думая о незадачливых хитросплетениях судьбы, как и о том, что... Да, если ненадолго забежать вперед, то можно было бы и согласиться с пророческим высказыванием Сани: таков на долю каждого уж выпал жребий, судьба готовила очередной удар и испытание. Вадим был близок к истине, когда еще в начале отпуска, залюбовавшись дивной негой сада и размышляя об Амалии, подумал, что в этом маленьком приморском городке нет-нет да оживают древние мистерии. Даже обладая развитым умом, он никак не мог предугадать, что, несмотря на искренность, к которой он стремился, итог всех его прошлых действий был кем-то вычислен и предопределен.

Когда он возвратился в дом, на прибранном столе его ждала записка.

«Прости, дождаться не смогла: с мамой Лёши плохо. Телефон я в этот раз взяла, как что-нибудь узнаю, позвоню».

Он перевернул листок изнанкой вверх, закашлявшись, достал из холодильника бутылку красного вина, открыл ее и сел перед окном, глядевшим, как и прежде, в тот же сад. Всё было жутким наваждением, иллюзией. Еще сутра они вдвоем стояли там, думали понять друг друга и откровенно рассуждали... И вот уж ее нет. Как мимолетно всё, как мимолетно! Но так не может, не должно быть, не годится. Сейчас он выпьет и пойдет туда, где нет ни опасений умереть и никаких болезней. Там были только он и это древо. Придя под лиственную сень того, он мог представить что хотел, там был еще кусочек настоящей жизни, без лицемерия и безо лжи. Как не крути, но там он становился – более понятен самому себе. И там ему на время становилось легче. Прежде чем пойти, он налил красного вина в стакан и, глядя сквозь окно на ожидавший его сад, дрожащими бесчувственными пальцами поднес к губам.

Глава 17

Не помня своих ног, слыша лишь, как учащенно бьется сердце, Амалия неслась и прыгала через ступеньки неуклюжей бесконечной лестницы, идущей под откос; потом промчалась по дорожке мимо кипарисов, еще по узкой деревянной лесенке и по виадуку с постовыми над пустой платформой. Не различая редких пешеходов и домов, она стремглав прошла по улице, свернула к берегу, перед которым уже были видны скалы; дойдя до дома с белым флагом, юркнула в знакомые ворота и, оказавшись меж деревьев сада, приостановилась, чтобы отдышаться. От стайерской пробежки в горле пересохло и хотелось пить; сочные плоды манили взгляд, но ветви снизу были уж обобраны. Насилу дотянувшись до одной, она смогла-таки сорвать еще не полностью дозревшую вяжущую грушу, вонзила в нее зубы, откусила и, утолив не столько жажду, сколько сухость на губах, пошла помедленнее. За полчаса до этого, когда Вадим ушел на встречу с Аликом и Саней, ее смартфон затренькал. Услышав в трубке неуверенный и тихий голос, она мгновенно поняла, что это Лёша. Телефон он где-то приобрел, но не умел с тем обращаться, и соединение на полуслове прервалось. По номеру, который выплыл на экране, она безрезультатно пробовала с ним связаться и ужасно разозлилась. Но через минуту Лёша сам перезвонил и сообщил, что с его мамой плохо.

«Я буду на скале. Придешь?»

«Да, да. Сейчас же... А почему не дома?»

Но соединение опять оборвалось. Она решила тут же позвонить в больницу. Трубку в справочной сняла уже знакомая по голосу сестра. «Ваш брат звонил. Вам лучше лично подойти за документами. По распоряжению администрации тела родных, умерших вследствие инфекции, мы не выдаем. Примите наши соболезнования и сожаления. Просим вас понять введенные ограничения».

Сердце у Амалии заколотилось, она могла бы позвонить в этот возмутительный Сатурн пораньше, узнать чего случилось с Маргаритой Николаевной, пойти и постараться подготовить Лёшу. Зная, сколько он усилий приложил, чтобы не дать родному человеку умереть, она не представляла, как перенесет он эту весть. Он хотя и говорил, что смерть – ничто, но у него нет в этом направляющего стержня, он не узнал еще почем фунт лиха, как это, терять кого-то из семьи. Не долго думая, она переоделась в то, чего ей подвернулось под руку, оставила записку на столе и побежала. Недоброе предчувствие, когда она в своем воображении увидела его фигуру на скале, ее не обмануло! Только бы он не корил себя за то, что не сумел помочь своей несчастной матери, только б ничего не делал, дождался бы ее.

Идя уже по брошенному саду, она пыталась примириться с мыслью, что ей теперь придется чаще отлучаться, чтобы позаботиться о Лёше. Есть ли у него родные в этом городе, она не знала, но, так или иначе, помощь и поддержка будут ему кстати, при этих обстоятельствах они как никогда нужны. Эта мысль была и горестной и лестной самолюбию, ибо наряду с обязанностью наделяла ее некими правами. Она роптала на такую связь и старалась остудить свои эмоции. При разговоре с ним она должна держаться стойко и уверенно, как сделала бы это его старшая сестра; должна вести себя с ним так, чтоб это состояние передалось ему; еще ей видно предстоит хозяйничать по дому, стряпать. Не удовольствовавшись недозревшей грушей, она заметила на ближней ветке сливу, подпрыгнув, сорвала лиловый сочный плод и с наслажденьем жадно съела. Спустившись в заросли овражка у скалы, по сторонам которой уходила вниз расселина, она пролезла сквозь цеплявшиеся к легинсам кусты, шагнула в темное отверстие прохода, согнувшись, ощупью дошла до ниши, около которой гнездовались чайки, и, второпях чуть не столкнувшись с одной строптиво подлетевшей птицей, вышла на террасу. Глаза слепило от игравших на морской поверхности лучей. Ноги уже помнили дорогу, в одном местечке перед ребристой боковиной Серого Быка был неровный скользкий камень, держась за вбитый штырь, она шагнула шире и протиснулась вперед. Прежде чем раздвинуться и перейти в террасу, каверзный уступ на полушаг сужался, обрываясь. Это место было самое опасное. Вниз она старалась не смотреть, но бухта почему-то показалась ей необычайно махонькой.

Лёша был спиной к ней, на своем нашесте с краю и в своей заношенной рубашке. Остановившись и не зная, что с ним, она в мучительном приливе нежности смотрела на него. То ли уж он плакал, поэтому и не решался оглянуться? Собравшись с силами, она шагнула, вытянула руку. От легкого прикосновения плечи его вздрогнули, он хотел подняться, но она помотала головой, погладила его и села на соседний камень.

— Спасибо, что пришла так скоро, я думал, что не меньше часа ждать придется. Ты говорила со своим приятелем? Вы не ругались в прошлый раз? — спросил он, будто больше ничего его не беспокоило.

— О чем ты говоришь? Разве это сейчас важно? После разговора с тобой я позвонила в справочную и всё узнала. Надеюсь, твоя мама страдала перед смертью меньше, чем другие. Убеждена, она была хорошим человеком. Добрая ей память!

— Она без боли умерла. Ты тоже помогала ей, я это чувствовал. Перед твоим приходом еще двум людям было плохо. От одного шел темный свет, другому я помог. Но это не от эпидемии, где-то далеко отсюда, в море.

Амалия растроганно смотрела на него. Он был как в шоке, сам не понимал, что говорит.

— Как ты можешь заниматься этим? Я видела, каким ты был, когда Маргариту Николаевну увезли в больницу. Места все себе не находил. А сегодня думаешь уже о посторонних людях... Чего ты дальше будешь делать? Кто-нибудь из родственников у тебя здесь есть?

Он поглядел по сторонам, прикидывая что-то про себя.

— Да, у меня тут есть двоюродная тетя. Я уже уведомил ее, она должна сходить за документами в Сатурн. Для всех, кто умер от инфекции, выделили место под горой, за дельфинарием. Думаю, ей не захочется туда идти. Но она всё разузнает и расскажет. Гроб все равно не открывают и никого не подпускают.

— Ты не пойдешь на похороны? Хотя бы издали не взглянешь, если пустят?

— Нет. То, что в маме было, никуда не делось, так и останется со мной. С кем я там прощаться буду? с крышкой гроба? Плохо, что мама так и не поверила в себя, сил у нее осталось мало. Но чего есть, то есть. Физически когда-нибудь все люди умирают. Да, когда ее забрали, я переживал и делал все, что мог. Но это было в прошлом. Пока еще у самого есть силы, то надо думать о живых. Ты тоже можешь помогать. Я помню, что ты делала перед кроватью мамы, когда ей было плохо. Я говорил, что ты еще найдешь себя, в тебе это проявится.

— Я ничего не делала, просто положила ей ладонь на лоб. Так поступают, если видят, что у человека жар.

— Но ты при этом что-то видела или ощущала?

— Да, в то время, когда смотрела на нее, я кое-что увидела, причем, так живо, как будто это было наяву. Я еще подумала, что это – мои мысли, но если они приняли такую ясную законченную форму, то так потом и сбудется. Прости, но я не буду говорить, чего я видела.

Он резво передвинулся на камне, чтобы быть поближе к ней.

— Не говори. Я ведь и не спрашивал. А ты саму себя при этом помнила? Ну, не в том своем видении, а в том, какой была ты, когда это видела?

— Да, я помнила себя. Я находилась в центре этой сцены вместе с твоей мамой, разговаривала с ней, но помнила, что в то же время нахожусь перед кроватью, и сознавала, для чего я это делаю. Со мной когда-то уже было так, мне это на всю жизнь запомнилось. И осознаешь себя и чувствуешь весь мир вокруг.

— Ну вот. Теперь я точно не один, — значительно промолвил Лёша.

Амалия не ожидала, что он скажет что-нибудь такое, ее слегка смутило это замечание.

— Чего, ну вот? Ты так и так тут не один, я буду с тобой столько, сколько ты захочешь.

— Сколько захочу? — Он посмотрел на ее ноги в васильковых легинсах. — Я на тебе таких штанов еще не видел.

— Чего, не нравятся?

— Нет, они тебе идут. Не знаю только, что у нас получится. Ведь ты об этом думаешь?

Амалия хотела, чтоб он поднял на нее глаза.

— Чего у нас не может получиться? и почему ты так категорично заявил об этом? Да, и не глазей так на меня, а то уж у меня мурашки бегают по коже. Раньше ты так не смотрел!

Он перенаправил взгляд на ее грудь в мышастой тенниске и отвернулся к морю.

— Я веду себя как чувствую. Если я тебе чего-нибудь не говорил, так это, потому что мне это в то время в голову не приходило. Да, я вижу, что ты хочешь быть со мной. Но у тебя есть камушек на сердце. Я сказал «ну вот», потому что ощутил нас вместе. Ну, это как стоишь перед огнем, и тебе кажется, что ты огонь. Ты говоришь, что у тебя такое чувство уже было раньше.

— Какое чувство?

— Ну, как у постели моей мамы, – ощущение единства и того, что ты в одно и то же время здесь и там.

Амалия подумала, что он имел в виду не только ее ощущения перед кроватью своей матери. Когда он говорил о чувствах, не связанных с его прямым занятием здесь, на скале, то уморительно старался рассуждать как взрослый.

— То, что ты сказал, когда уставился на мои ноги, можно было бы истолковать иначе.

Смутившись, он скосил взгляд в сторону.

— Ну, я не нарочно... Мне хорошо с тобой, спокойно, особенно, когда я знаю уж побольше. И моей маме ты понравилась. Ты так внимательно к ней отнеслась не потому, что мы с тобой знакомы, а от желания помочь. Вот я и сказал, что не один уже. Не знаю, как это понятней объяснить. Да, ты не такая как другие. Но когда ты начинаешь говорить про отношения, беда!

«Черт знает что! У этого мальчишки горе, а он пустился в объяснения со мной!» – глядя на него, подумала Амалия.

— Ладно, хорошо, что ты так бодро держишься. Признаться, я боялась, что мне придется тебя успокаивать. Чем же ты заняться собираешься, ну, кроме своего дежурства здесь? Раньше ты мог этого не замечать, но твоя мама и ее забота были частью твоей жизни. Со временем ты ощутишь этот пробел. И чем заполнишь пустоту? Ты что-нибудь практически еще умеешь? Твоя терраса никуда не денется, тебе еще на что-то жить придется.

Взгляд его сосредоточился на чем-то, как бывало, если ему поступал «сигнал». С минуту он прислушивался к самому себе. Амалия улавливала слухом шорохи внизу, но то, что делал Лёша, было недоступно.

— Не знаю, что сказать, — с паузой ответил он. — Деньги мне понадобятся, это верно. Но как их заработать я не знаю, да и не умею больше ничего. Ну, могу лепить из пластилина разные фигурки. Ты их еще не видела, будет время, покажу потом. У нас две комнаты, мне есть, где спать, а остальное можно сдать в аренду. Потом, здесь летом тьма приезжих, в кафе подзаработать можно. Там платят в тот же день.

— Что, мыть посуду?

— Не хочешь, чтоб я мыл посуду?

— Нет, не хочу. Ты гораздо лучшего достоин.

Он не обратил внимания на это замечание и с умным видом продолжал перечислять свои возможности.

— Могу еще на станцию спасения, на пляж устроиться. Там тоже платят ничего.

Амалия с сомнением качнула головой.

— Тебя через неделю выгонят оттуда. Они людей физически спасают. Думаешь, тебе поверят, что кто-то спасся оттого, что ты послал ему свои сигналы?

— Ты же вот поверила?

— Во-первых, я поверила не сразу, а во-вторых, я уже смирилась с тем, что я – другая, как ты уверяешь. Изо всего, что ты сказал, пока я вижу лишь одну возможность, сдать комнаты в наем. Жаль, что в угловой нет выхода во двор.

— Ладно, что-нибудь придумаю, — степенно согласился он. — Раньше мы уже сдавали одну комнату. Как суета вокруг инфекции уляжется, буду пускать квартирантов.

— Вот. И не тяни. Не жди, когда откроют въезд, дай объявление. Если я еще тут буду, то помогу тебе. Ты что-нибудь сегодня ел?

— Пил утром чай.

— Понятно. Когда пойдем обратно, я что-нибудь куплю и приготовлю.

— Ты приготовишь и уйдешь?

— Нет, я не уйду, я ведь говорила в прошлый раз.

— Так вы разобрались между собой?

— С Вадимом? Да, разобрались.

— А? он все же тебя любит.

— Он любит больше самого себя. Ты в чем-то сомневаешься?

Лёша стал разглядывать передний заостренный край террасы, который был как яркий дымчатый топаз.

— Знаешь, я так хотел, чтоб ты пришла...

— Чтобы пришла и больше уж не уходила?

— Да.

— Совсем-совсем? А как ты себе это представляешь? Врач скорой помощи поверил, что я твоя сестра. А как быть с вашими соседями? И что ты своей тете скажешь?

— Думаю, никто не станет вмешиваться. Они меня кудесником считают, ну, вроде что я не в себе. И о тебе решат, что ты с приветом.

Должно быть, это утверждение следовало воспринимать как непреложный факт. Амалия не помнила, чтоб он когда-нибудь шутил.

— Да, веселая у нас с тобой перспектива!

Она встряхнула головой, чтобы растрепались волосы. Сегодня здесь так жарко не было, с моря дул прохладный влажный бриз и приносил откуда-то смолистый запах. Перед террасой пролетали и кружили чайки, изредка они садились где-то выше на скалу, устраивали шумный гомон, затем срывались, сложивши крылья, устремлялись вниз за плавающей живностью. Небо было в загустевшей кипенной лазури, перистые облака стояли высоко и неподвижно, как соболезновали людям. Было непривычно видеть акваторию у бухты без бороздивших ее парусников и моторных лодок с натянутыми фалами, в конце которых были смуглые фигуры, делавшие слалом по воде на лыжах. Вместо этого сравнительно невдалеке стоял большой пелесый катер с краппом на носу – как ссадиной, полученной при драке. Время от времени он проплывал вдоль берега, скрываясь за округлым выступом скалы, и возвращался. Чертовы ворота в бухте – два симметричных и одни неправильный утес, от перепада светотеней на поверхности воды сверху выглядели как рогатка, нацеленная в этот катер, закрывавший горизонт.

— Они глядят, чтобы никто не нарушал режим, — тоном знатока заметил Лёша. — Им из этой точки видно оба берега, у города и за скалой, там два туристских лагеря. Если он снимается с нее, так чего-нибудь заметил. А то – делов-то? Можно было бы спуститься и поплавать!

— Разве ты тут плаваешь?

— Да, когда приезжих нет. Там, возле первого утеса, перед которым ты тонула, дальше дно уходит. А вдоль по склону есть кораллы. Срезать их без толку, они на воздухе бледнеют, но под водой залюбоваться можно, как растут. Могли бы вместе как-нибудь нырнуть и посмотреть.

— Ты так отлично плаваешь?

— У нас тут все отлично плавают. Будет время, и у нас вдвоем еще получится. Ты ведь больше не боишься? Говорят, кто через эти скалы проплывает, все его желания исполнятся, и после будет ничего не страшно.

Его лицо с немного оттопыренной губой сделалось проказливо отважным. Неискушенным мальчиком, которого хотелось пожурить или же на что-нибудь наставить, он нравился ей больше.

— По-моему, тебе и так не страшно. Да, когда я познакомилась с тобой, так и моя боязнь пропала. Знаешь, двое наших тоже заразились, вчера их увезли в больницу. А один парень набирает для себя команду, собрался через горы уходить. Дай-то бог, чтобы у них все получилось. Но я больше беспокоюсь за Вадима. Он до смерти переживает за меня, и что-то стал покашливать.

— Не беспокойся, с твоим приятелем все будет хорошо, — с ноткой ревности, но твердо сказал Лёша.

— Да, а почему ты так решил?

— Не знаю, я так чувствую, это от тебя исходит.

— А то, что я уже маленечко другая, ты не замечаешь?

Он удивленно повернулся к ней.

— Ну, это тебе кажется, что ты другая. Ты такая же, как и была, когда я в первый раз тебя увидел здесь, на диком пляже. В тебе уже тогда все это было. Просто ты поверила себе.

— Поверила себе? — Амалия подумала, что он уходит от вопроса, не хочет говорить о том, что важно для нее. — Ты замечаешь перемену только в этом?

Не умудренный юношеский взгляд его стал обесцвеченным, он опустил глаза и отвернулся.

Господи, чего еще должно случиться и что надо сделать, чтобы я была с ним? – думала Амалия. Чего зависит в этом от меня? Как сделать, чтоб нам обоим было также хорошо, как уберечь его от множества напастей и невзгод? Как объяснить обманчивость и сложность отношений меж людьми? И так ли она любит этого курчавого подростка, как ей мнится? Или только думает, что любит, лишь бы убежать от ужасающей действительности, не задавать себе «неправильных» вопросов? Да, тот просветленный бог, что иногда оказывался в Лёше, в другое время хотел выглядеть в ее глазах мужчиной, при этом видел в ее сердце то, о чем она догадывалась и сама, но не спешила признаваться в этом.

— Знаешь, ты постарайся все же разузнать, где похоронят твою маму. Если ты не хочешь сам идти на это кладбище, я куплю цветы, схожу одна.

Лёша созерцал перед собой расплывчатую даль.

— Ладно. Я узнаю.

Робко плавая в купели общих чувств, как проглотив язык, друг подле друга сколько-то еще минут они сидели на террасе. Амалии эти минуты показались сжатыми в один сердечный нерв и длинными, мыслями и чувствами она слилась с подростком, любила-миловала его душу и беззаветно без остатка дарила ему всю себя. Сколько в самом деле пролетело мимо времени, она не знала. Затем, как будто бы часы пробили, – очнувшись, оба встали и пошли обратно. Неверно думая, что она уже до кончиков ногтей освоилась с местными препятствиями, Лёша ловко пробирался по опасному карнизу и по временам оглядывался, чтоб она не отставала. У темного прохода сквозь скалу, которую облюбовали чайки, он подождал ее, взглядом показал на нишу и приложил к губам свой палец, чтобы не шуметь. Но птиц тут не было, об их присутствии напоминал помет на стенах и на полу у ног пушились маленькие перья. Проход был хитрым, в неровности отверстия тела их неумышленно соприкоснулись. Физически так явственно Амалия его еще не ощущала, она почувствовала трепет и, растерявшись, замерла на месте, ей не хотелось, чтоб он двигался. Обдав ее лицо волной горячего дыхания, он неумело взял ее за талию, чтобы протиснуться.

— С тобой идти занятно, но в одиночку все же проще!

У окончания туннеля он выбрался на край овражка первым и со снисхождением поглядывал, как она опасливо карабкается меж кустов, чтобы не запачкать свои легинсы. Похоже, ему было любопытно, насколько быстро справится она сама с подъемом. Но, не утерпев, как внявши ее бессловесной просьбе, все же подал руку. Амалия над травянистой бровкой ухватилась за нее и ощутила силу, которая откуда-то взялась в этом худосочном теле. Он как пушинку вытащил ее наверх и обхватил за талию, чтобы она не споткнулась.

— Спасибо. Нынче ты такой галантный! — произнесла она шутливо и механически поцеловала его в щеку. Он был примерно одного с ней роста, можно было не вставать на цыпочки.

Лёша был доволен ее поцелуем и уже намерился подставить ей другую щеку. (Он тщился показать, что равнодушен к проявлению этаких «телячьих нежностей», млея, делал будто бы уступку ей). Но оказалось, что они тут не одни. В стороне от выхода из-за деревьев доносились позванивающие голоса и выкрики; приглядевшись, можно было различить между стволов сновавшие, стреляющие разноцветьем детские фигуры. Один ребенок выскочил из-за кустов за улетевшим мячиком, нашел его и убежал.

— Эта мелюзга – из частных обеспеченных домов близ сада, — пренебрежительно заметил Лёша. — Весь день тут ошиваются. Ты их еще не видела?

— Нет, когда я проходила, их тут не было. Но я так торопилась, что могла не обратить внимания. А что они тут делают? Давай посмотрим?

Они пошли между фруктовых крон, взяв по некошеной траве правее того места, где были ворота и проулок. Листва мешала разглядеть, чего происходило впереди, но выкрики делались чеканными и чередовались, как в считалке перед тем, кому водить. Деревья расступились перед замусоренной ветошью, спиленными сучьями и жухлыми обрывками газет поляной, у основания того, что раньше могло быть беседкой. Напротив ее остова был круг из шестерых детей, седьмой, водящий, шевеля губами, стоял в центре. Все остальные были в марлевых повязках на лице; на всех были цветастые, спортивного покроя маячки навыпуск и штанишки с гольфами – как скопище ворсистых гусениц в траве.

— Первый, пятый, заводной. Из моря вылез черт с трубой! — выкрикивал тот мальчуган, что находился в центре, показывал на одного из круга и посылал ему воздушный поцелуй. Если тот не падал, тогда водящий норовил попасть в него пурпурным с прозеленью детским мячиком. Мячик был всего один и, если тот, кто находился в центре, мазал, то надевал повязку на лицо и становился в круг, а тот, в которого он не попал, прятал маску в свой карман и становился на его место. Лёша объяснил, что они играют до тех пор, пока не будут выбиты, или «убиты» все, что были в круге. Тому, кто за один этап игры сумел всех выбить, причитался бонус и он мог быть водящим еще раз. Тем, кто падал при воздушном поцелуе или же ловил мяч, тоже начислялись бонусы, они могли переходить и занимать любое место в круге.

Заметив, что их уединение нарушили, все остановились, но тут же поняли, что им ничто не угрожает, и возобновили свое состязание, как если б никого тут больше не было. Видя их азартные глаза и раскрасневшиеся лбы над масками, Амалия невольно содрогнулась.

— Кошмар! Они играют в вирус... Я видела детей тут раньше, и это будто те же самые, которые играли на расчерченном асфальте в камушки, потом двоих я вроде видела около забора перед диким пляжем. В этом я могла и ошибиться, в масках они все похожи друг на друга. Но если эпидемия уже вросла в их детское сознание, тогда всех ожидает тот воображаемый конец, как в их считалке. Да, им здесь позволяют делать, что они хотят. Но почему в такое время? Чего, родителям плевать, во что они играют?

Лёша тонко усмехнулся. Стоя вместе с ней как настоящий кавалер, он делал вид, что равнодушен к детским шалостям.

— Они еще, бывает, в демократию играют.

— Это еще как?

— Ну, это когда все на груши залезают, а кто не успел, тот получает пендаля. Когда я был помладше, так тоже делал, что хотел. Здесь такой порядок издавна. У них у всех теперь переговорные устройства, договорятся меж собой, придумают чего-нибудь, не углядишь. Но ты напрасно так за них переживаешь. Эти шпингалеты переменчивы, инфекция закончится, начнут играть в здоровье.

— Да ты, мой милый, оптимист!

Амалия невинно вставила в ответ тот ласковый эпитет, как при разговорах тет-а-тет с Вадимом. Слово было из дежурного набора выражений и все же отвечало более интимным отношениям, не дружеским. Заминка была глупой, она подумала, что он это неверно истолкует. Пока она чего-то представляла в той связи, игра ватаги приостановилась. Один из мальчуганов подошел и протянул ей свою маску.

— Тесемки порвались, вы не завяжите?

Она взяла повязку, связала кончики тесемки в двойной узел и вернула мальчику.

— Ты так боишься заразиться?

— Нет. Мы понарошку. Мячик только скользкий.

Он с благодарностью кивнул и убежал. Водящий снова стал выкрикивать слова считалки.

— Первый, пятый, заводной...

Амалия коснулась Лёшиной руки.

— Почему заводной – первый и пятый? и почему из моря черт вылазит?

— Ну, потому что в рифму.

— Не думаю, что лишь поэтому. Я понимаю, что они играют, но сердце у меня сжимается. Пойдем, я больше не могу смотреть на это!

Выйдя из запущенного сада, они проулком поднялись до поперечной улицы, ведущей к станции фуникулера сначала вверх и после виадука под гору, к Базарной площади. Здесь были магазины, между которых точно потревоженные муравьи сновали пешеходы. Амалия решила, что если Лёша подождет ее на улице, она управится быстрее с выбором продуктов, и вошла в торговый зал одна. Между нарядных стоек супермаркета, подумавши, она опять купила отбивные в пластике, которые до этого ему понравились. Потом, в других отделах прикупила разной зелени, яиц, картофель, помидоры, две упаковки пасты, три спелых желтых манго, коробку голубики и клубники, тяжелый и громоздкий ананас, бутылку красного вина, ржаного хлеба и пшеничного. Сделав все покупки, она достала свой миниатюрный телефон и, так как номер на другом конце не отвечал, отправила Вадиму сообщение о том, чего случилось, и что она до вечера должна остаться с Лёшей. Было непонятно, почему он до сих пор еще не позвонил, входящих сообщений не было. Хотя Вадиму это было мало свойственно, она подумала, что он обиделся; ее это расстроило. И пожалев у кассы, что отправилась за продовольствие одна, вышла из дверей с двумя раздувшимися грузными пакетами.

— Вот. Я купила, ты неси. Хотя до похорон не полагается, но мы помянем твою маму.

Он взял пакеты, сделал вперед несколько шагов и весь расцвел.

— Знаешь, ты такая милая и добрая! Вот если б ты была моей сестрой, ты бы относилась ко мне также? Мы бы никогда не ссорились, ты бы никуда не уезжала, и я всегда бы мог сказать тебе, что думаю.

Амалия едва примеривалась к его поступи.

— Ты можешь и теперь сказать, что думаешь. Разве ты не это делаешь? И уезжать я никуда пока не собираюсь. Ты хочешь, чтобы я была твоей сестрой? И всё?

Он плутовато вперился в листву каштанов у дороги и сказал «не знаю».

Когда пришли, Амалия решила навести порядок в доме. Лёша собирался ей помочь, но он был так нерасторопен, что его помощь в результате ограничилась советами, где что лежит и куда чего поставить. Вымыв пол во всей квартире, Амалия остановилась у кровати, с которой увезли в больницу Маргариту Николаевну. Она подумала, постель пока не надо трогать, и затянула покрывалом, которое лежало на соседнем стуле. Она не знала, правильно ли это, но так вроде делают до похорон. Лёша каждую минуту уходил на кухню, чтобы посмотреть чего в пакетах, возвращался и подглядывал за ней с тем выражением, которое бывает у мужчин при чувстве голода. Дела уборку, Амалия старалась не впадать в уныние.

— Ага! Вот и у тебя здоровый аппетит проснулся? Имей в виду, готовить вместе будем, от этого ты уж не отвертишься!

Да, все было замечательно, если бы не гложущее чувство безысходности перед лицом ужасной смерти, перед слепым и прокаженным ликом эпидемии, перед желанием остаться здесь навеки с Лёшей и – не пониманием, не представлением того, как это можно было бы осуществить. Ее переполняли старые и новые назойливые чувства и противоречия. Но Лёши это как бы не касалось, по отношению к трагической кончине своей мамы он был по-прежнему стоически спокоен. И когда оба сели в первой комнате за приготовленный накрытый стол, глядя на бокал с вином в своей руке, задумался.

— Я вижу, чем ты озабочена. Но знаешь, не воспринимай так горячо, чего случилось. Не стоит попадать под колесо случайностей и повторений, иначе сил для жизни не останется. Бывало, мы сидели с мамой тут, и каждый раз она смотрела на меня и фантазировала, хотела, чтобы у меня все было, ну, как у других людей. Нормально, то есть. Она так много мне желала, что не уберегла саму себя.

— Так делают все мамы, — тоже приподняв бокал с вином, ответила Амалия. — А вы тогда еще о чем-нибудь с ней говорили, она случайно ни рассматривала фотографии в альбоме?

Лёша выпил и обвел глазами комнату, предполагая, что этот старенький альбом лежит где-нибудь на видном месте. Затем увидел выражение лица Амалии и догадался.

— Ты видела его, когда сидела у постели мамы?

— Да. В том моем видении ты тоже за столом был. И твоя мама говорила мне, что и тебе когда-то. Она хотела, чтобы ты был счастлив.

Лёша схватывал всё недосказанное слету.

— Она хотела, чтобы я был счастлив или вместе мы?

— Я уже не помню, — попробовала увильнуть Амалия. — Лучше расскажи, откуда у тебя такая философия – про колесо случайностей и повторений? Это так не вяжется с тем, что ты говорил мне раньше! Или ты это у Лукиана вычитал?

Она смотрела, как он уплетает мясо вперемежку с помидорами и дольками нарезанного ананаса. Он уверял, что так вкуснее, поскольку помидоры он обычно посыпает сахаром.

— Нет, Лукиан не пишет про такое. Я это от кого-то слышал и запомнил, мне это приглянулось. Я тогда подумал, что в словах о вечных повторениях есть правда. Но ты хитришь, по-моему. В прошлый раз ты тоже не ответила, какая из картин, что в этой комнате, тебе понравилась, сказала – обе хороши. А знаешь, что это такое? ну, что они обозначают? Дух и душу. Мне об этом мама рассказала, мне тогда четырнадцать исполнилось.

Они сидели так, что Лёша был напротив той картины, на которой среди коз была игривая пастушка, а перед Амалией в овечьей шкуре был пастух.

— Душа и дух? Ну да, похоже. Давно у вас эти картины? Кто-то из семьи их написал или покупные?

— Нет, это мамины картины, а ей достались от ее отца. Они ей нравились.

— Мне тоже нравятся. И все же как, по-твоему, могут ли душа и дух ужиться вместе? Даже в этой комнате они по сторонам.

— Ну, они по сторонам. Но мы-то пока вместе?

Амалия не знала, стоит ли сердиться на него.

— Ты уже второй раз говоришь об этом! Ты же видишь, я никуда не ухожу.

— Вижу. Я думаю, ты поняла, что я хотел сказать. Тебя, чай, пастушок влечет, но в жизни ты на стороне пастушки. А вот как получается с твоим желанием. По-моему, ты теперь умеешь ровно столько же, как я. Умеешь, но не желаешь примириться с этим: жаль пастушку. А может быть, ее необязательно терять?

Вопрос бил точно в ее сердце.

— Ну вот, ты перевел все в плоскость наших личных отношений! И все же я сижу с тобой и никуда не ухожу.

В глазах у Лёши было понимание того, что она старательно уходит от ответа.

— Физическое отношение не главное. Как ты не поймешь? Просто я хочу, чтоб ты всегда была со мной.

Взгляд Амалии уперся в стол с красивой вазой без воды и декоративным кустиком с не опадавшими цветками. Ей вспомнилось, как они с Вадимом сидели на террасе ресторана с видом на море, и она говорила ему то, что волновало ее сердце, – о вкусе моря, об уплывавшем корабле, который был похож на белую большую муху. Не так чтобы рассудочно, скорее бессознательно она тогда хотела и ждала, чтобы он сказал в ответ чего-нибудь такое, что доказало бы, что он не тот, каким она его воспринимала, что убедило бы в любом, пусть не таком как у нее, но нерациональном, цельном понимании. Он так и не сказал тогда, чего она надеялась услышать. И она ушла... Также вот и Лёша желал услышать от нее сейчас не бабий лепет, а крупицу искреннего чувства, внутреннего понимания того, что он ей дорог. Но то, что он желал, было превыше ее сил – не выше сердца и души, а выше сил. Каких? Будь на то воля, она могла бы объяснить это себе, но не хотела. Да, лишь одно желание – не расставаться ним, что теплилось в ее сознании, было до того счастливым, что если б надо было спрыгнуть вместе со скалы, и она знала бы, что после в необъятном море света они будут вместе, то, не раздумывая, согласилась бы. С открытым сердцем, предвидя, что их ждет, она воздела на него глаза, в душе желая, чтоб он видел всю ее со всеми недостатками, простосердечно обнаженную, нагую. В своем воображении она стояла перед Вечностью, глядела на нее сквозь навернувшиеся слезы, видела исход и не желала, чтобы так случилось. Ей показалось, что он понял ее взгляд. В неуловимости мгновения, как навсегда соединившего их вместе, они смотрели и смотрели друг на друга. Перед глазами век прошел и начался другой; но они были также неразлучны, порознь или вместе. Она достала его руку и пожала.

— Спасибо, что сказал это. Ну, я постараюсь... И ты тогда уж будь со мной. Все время, что бы не случилось!

Слов больше не было, их точно смыло приливной волной, а что осталось, бессловесно выглядело точно ком на сердце, мрачно или куце. Оба поднялись из-за стола и стали убирать посуду. Высказав, что было на душе, Амалия испытывала чувство доблести, отваги за себя и за него, почти блаженство, которое не уходило далеко, возвышенно и чувственно кружало голову. Она была как не своя, и Лёша это видел. Если когда так случалось, то чтобы остудить себя, надо было чем-нибудь заняться. Поглядывая на его невзрачную одежду, она все намеревалась постирать ее и думала, как намекнуть, чтоб он во что-нибудь переоделся. Но погодя, чувствуя, что он начнет стесняться, рассудила, что завтра или послезавтра лучше купит ему новую рубашку. Частные лавчонки с парфюмерией и текстильными товарами на каждый день еще работали. На глаз она прикинула его размер, подумав, что надо бы еще купить пары три носков и обувь вместо его стоптанных кроссовок. Она считала, что на первую неделю денег им должно хватить. Потом, насколько она знала, с нынешнего дня всем иногородним, кто не успел отсюда выехать из-за эпидемии, будут выдавать талоны для бесплатного приобретения продуктов. Если на двоих, получиться не так шикарно, но продержаться можно. В случае чего, она придумает, как выкрутиться: устроится в больницу, – руки для уборки там сейчас нужны, или можно будет занять денег у Вадима. Мысли о возможных неудобствах не вызвали беспокойства, наоборот, ей было отрадно размышлять об этом, чувствовать свою ответственность и обретаемую через это значимость. Лёша видел, что она занята решением хозяйственных вопросов, старался не мешать, большую часть времени стоял в последней комнате перед окном, не двигаясь, смотрел во двор. Амалия не спрашивала, что он делает, – вопрос «о чем ты думаешь?» его коробил. Поглядывая на него, она решила, что он и дома пробует помочь кому-то.

Ближе к вечеру пришла его двоюродная тетя. Она была такой же худощавой и примерно тех же лет, как Маргарита Николаевна, хотя имела вид сердитый и неразговорчивый. Кивнув Амалии, как своей знакомой, хотя они до этого не виделись, она прошла в передней комнате к столу и вынула из сумки документы: свидетельство о смерти и уведомление. В том было сказано, что похороны в силу экстраординарных обстоятельств будут проходить без родственников на специальном кладбище; но близкие покойного впоследствии по «нижеследующему номеру» могут посетить могилу. Номер был заранее указан, он был трехзначным и запоминавшимся.

Тетю Лёши звали Вероника. Когда Амалия представилась по имени, то свое отчество эта молодящаяся женщина в ответ не назвала и положила у бумаг на край стола немного денег.

— Ну, я так понимаю, что вы пока присмотрите за ним? Всем нелегко сейчас. И с квартирантами уже не развернешься, придется думать об обмене.

— Я поняла вас и постараюсь, чтоб у Лёши не было ни в чем проблем, — глядя в стол, ответила Амалия.

— Ну-ну, — сказала тётя Вероника и, выразительно окинув ее взглядом, распрощалась.

Лёша, проводив ее, вернулся с бесенятами в глазах.

— Ну, что я говорил? Она решила, что ты чокнутая.

Амалия уже смирилась с этим представлением. Больше ее беспокоило, чего она услышала от его родственницы.

— Понятно. Если бы за это еще льготы полагались!

Она сложила все бумаги вместе, думая, что лучше бы куда-нибудь убрать и деньги.

— А тётя Вероника с твоей мамой, что, чего-нибудь не поделили в прошлом?

— Мама говорила, что со времени ее замужества у них натянутые отношения. Потом, уж когда мама разошлась с моим отцом, они наполовину помирились.

— Наполовину это как?

— Ну, то есть думали, что помирились.

— Да, так бывает. А из-за чего твои родители расстались? Папа плохо обращался с твоей мамой? Ты его любил?

— Нет, я не помню, еще был мал тогда. Мама говорила, что у них идеологические разногласия.

— Идеологические?

— Ну, так она сказала, не знаю уж чего.

Лёша с кислым выражением переложил деньги и казенные бумаги на столе в захваченный из кухни полиэтиленовый пакет.

— Ты не обращай внимания на тетю Веронику, она такая уж как есть. Пойдем, я лучше покажу тебе фигурки, о которых говорил. Ну, те, что я слепил из пластилина.

«Ну вот, нашлось уже и для фигурок время!» – с волнением подумала Амалия.

Через коридор они прошли в его каморку и сели вместе на дощатую кровать с матрасом. Ловко изогнувшись, Лёша снизу вытащил картонную коробку и прямо на полу раскрыл ее. Внутри были ячейки из папье-маше, и в каждой находилось по одной цветной фигурке. Заинтригованная тщательным порядком размещения, Амалия стала вынимать фигурки и разглядывать. Первым она вынула большого паука, напоминавшего тарантула с горящими свирепыми глазами и со щетинистым пушком на растопыренных ногах. Пушок был сделан из обрезков щетки, а глаза из косточек черешни, облепленных по кругу пластилином. Жвала паука были открыты, внутри был сплющенный кусочек пластилина, словно он показывал язык, из-за чего, хотя имел ужасно грозный вид, выглядел забавно.

— В детстве я боялся их, вот и слепил, — прокомментировал создание фигурки Лёша.

В соседней с пауком ячейке было непонятное, безликое и выпуклое в центре, мрачное создание с отростками в виде извивающихся змей. Рука Амалии с фигуркой дрогнула, когда она приподняла ту, развернула к свету и увидала жуткий лик. Страшилище было похоже на то существо, которое она увидела, когда тонула.

— А это что такое?

— Я называю это – Тень, или Оно. Если ты не думаешь о нем, Оно безвредно.

— А про горгон ты слышал что-нибудь? У древних греков есть о них легенда. Из трех сестер одна Медуза была смертной.

— Нет, я про горгон не слышал.

— Но ты изобразил различные детали так, как может сделать сведущий в легендах человек. Медуза убивала одним взглядом. Все, кто смотрел в ее глаза, сразу обращались в камень.

Лёша поворочал головой, подыскивая «более простой» ответ для понимания.

— Ну, мелюзгу, которая в саду играла, помнишь? Они о вирусах тоже толком ничего не знают, просто делают, как им фантазия подсказывает, так у них воображение устроено.

Амалия все еще держала у лица его шедевр.

— Но им ведь после с этим жить придется. Ты так не считаешь? И что, ты в детстве тоже этого боялся?

— Нет, уже потом. Я не боялся, но Оно так часто снилось, что я однажды взял и вылепил его. После этого Оно пропало.

Третья из фигурок изображала мамонта с изогнутыми бивнями и с туловищем в шерсти из спутавшихся ниток с паклей.

— Раньше он мог разговаривать, — заметил мимоходом Лёша.

— Как это разговаривать?

— Ну, когда я вынимал его, он будто разговаривал со мной и шевелил ушами. Но после у него такой волшебный дар пропал. Надо было бы его отдельно положить, но я не догадался. Он и выдохся.

Четвертая фигурка по форме тела выглядела голубем, но морда была как у попугая, который произносит: «сам дурак!». Амалия подождала, не скажет ли что автор. Но этот образ Лёша комментировать не стал. Затем она достала из ячейки фигурки двух, дугой изогнутых друг к другу человечков. Они были с разинутыми ртами, но без глаз, и с мощными напрягшимися мышцами на сцепленных руках.

— Это – два борца, — вновь оживился Лёша. — Они уже не помнят, из-за чего возникла ссора, схватились – и разойтись не могут. Тебе всё видно? ты так вглядываешься...

Попутно думая то о Вадиме, то о своих былых страхах, Амалия и не заметила, что за окном смеркается.

— Да, темновато. Сколько же мы просидели тут?

Лёша встал, включил в своей каморе «люстру» – лампу под картонным самодельным абажуром, поправил, чтоб тот не свалился, и опять присел. Амалия поочередно доставала из коробки другие презабавные фигурки – гнома с ватной бородой Деда Мороза, сказочного змея с пятью головами, девочку в переднике, с косичками, которая сидела на мяче как на ночном горшке, тележку с медными монетами вместо колес... Если образ был неоднозначен, то Лёша делал пояснения. Все фигурки были вылеплены очень аккуратно, натурально. Амалия подумала, что у него талант.

— Да у тебя тут целая кунсткамера! И все с каким-нибудь особым смыслом... Признайся, ты все свои тревоги в одну коробку положил?

— Ну, почему одни тревоги? Часть из них я наперед слепил, чтоб голову очистить, других по настроению. Так тебе понравилось?

— Понравилось – это слишком мало сказано. Будь это в моем городе, я бы тебя живо куда-нибудь пристроила. Все материальные вопросы мигом бы отпали.

Лёша был польщен, но не хотел это показывать.

— Ты меня переоцениваешь. Я это постепенно вылепил, ну, как что-то мне подсказывало. Больше я уже не занимаюсь этим, пустой забавой отдает. А за забаву много не получишь. Ну, ты поняла, что я хотел изобразить, а все другие будут голову ломать. Я понимаю, что ты мне добра желаешь. Ты не такая, как другие, но ты практичнее меня.

Чувствуя рискованную бесконечность этой темы, Амалия решительно подвинула свои эмоции и поднялась.

— Ох, и не такая я практичная, как ты решил! Но я от всей души тебе добра желаю, добра и благоденствия, какого ты заслуживаешь.

Лёша не хотел, чтобы она уходила, убрал коробку под кровать и из-под бровей насуплено поглядывал.

— Поздно уж, — ответила она. — Завтра обо всем поговорим.

— Нет, еще не поздно, — упрямо возразил он. — Что поздно, в чем? Ты свое слово сдержишь?

— Какое слово?

— Ну, чтобы быть всегда со мной.

— Ах, но это же не только слово, это так непросто!..

«Какая же я дура!» – сказала она про себя. И пожелав ему спокойной ночи, выскочила в коридор.

В комнате она постелила на диване простыни, которые нашла в шкафу, щелкнув выключателем, разделась и села на пружинящий диван. В первый раз ей удалось заснуть тут сразу; но, думая о разговоре с Лёшей, она поняла, что в этот раз так не получится. Чтоб не обмануться в своих чувствах, она поднялась и подошла к окну, – прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрела на кривой, рассеянный свет фонарей, как изморось кропивший стершийся булыжник. Исполненный ночного таинства, тот расходился по обеим сторонам и там, где света не было, терялся за крылечками домов, за их углами, выступами, в темных точно кляксы подворотнях... Да, за выступами и углами и в этих темных подворотнях! Сколько она ни торчала у окна, вид сонной улицы и уходивший в стороны булыжник ни о чем не говорили. Окинув себя взглядом, она сняла последнюю одежду, шлепая босыми стопами по половицам, крадучись прошла под перекрестьем двух картин, открыла дверь и ощупью по коридору добралась до следующей двери. Через приоткрытое окно в сумрак комнатенки Лёши глядела полная луна, а сам он, лежа на спине, поблескивал глазами.

— Я ждал, что ты придешь. Голая ты как привидение... Нет, как фея. Феи ведь должны быть добрыми?

Она присела на кровать, погладила его и прилегла. Он пробовал подвинуться, чтобы она могла расположиться с ним бок о бок. Но сделать это оказалось трудно.

— Знаешь, я ведь не умею ничего, — признался он.

Амалия закрыла ему рот ладонью, растроганно прижалась, чувствуя его тепло, и покрывала его шею поцелуями.

— Это ничего, это ничего, хороший мой. Это хорошо, что не умеешь. Хочешь, чтобы я была с тобой? Ну вот, сейчас я стану птицей. Мы вместе улетим и будем далеко отсюда.

Она еще не стала птицей, но животом почувствовала, что Лёша был готов к тому, чтоб улететь. В нем было и желание и любопытство... Ну, вот и всё, подумала она, и всё. Потом, когда она на время ощутила себя птицей, переплетшись телами, так оба и уснули.

Наутро маленький волшебник в Лёше знал, что он теперь умеет кое-что еще. Амалия смотрела на него, когда он только что очнулся, открывал глаза. Поцеловала в губы и подумала: «Я – самая счастливая распутница!»

Глава 18

Ирония Вадима над мнимо занемогшим Греком вышла ему боком. Прочтя записку от Амалии, он выпил полстакана красного вина, в раздумье постоял перед окном, налил в стакан еще вина, порывисто поднял его – и с легкой болью ощутил зудящее покалывание в теле. Оно было как идеомоторным, наведенным, тянуло и не отпускало. Пробуя определить источник этого, он сделал несколько движений. Под ложечкой щемило, отдавая в позвоночник, а от вина была противная сонливость. Решив, что это следствие дурного настроения от самовнушения, что надо попросту размяться и прогреться, он вышел к виноградным лозам у пристройки. Денек был превосходный, сонливость улетучилась, на свежем воздухе и солнцепеке он сразу же почувствовал, что ему стало лучше. Стоя возле лоз, он издали оглядывал отделанные светлой бахромой, тугие переплетшиеся ветви сада и лужайки, по которым стлались вышитые как муслином тени. При некотором воображении сад был как божественный Эдем, незыблем и прекрасен. Не верилось, что пандемия может заглянуть сюда, нарушить эту дивную гармонию и благолепие, благостное состояние от упоения природой, лишить последней радости, которая еще осталась. Прохаживаясь у порога, он думал об Амалии, о роковой фатальности и лаконичности ее записки. Она ведь знала, что он будет беспокоиться. Так что уж, нельзя было задержаться, подождать его? Он не осуждал ее, поскольку понимал, что иногда бывает дорога минута, когда секунды страшно тянутся, когда ты в спешке забываешь о других. Думая о ней, он видел ее образ в гуще крон, смотрел, как царственно идет она по саду, неторопливо раздвигая ветви, идет и приближается к нему с таинственной улыбкой Моны Лизы... И рефлекторно обрывая с грозди виноград, весь взмок. Вялость была отвратительной, чтобы прогнать ее, он сделал пару приседаний и отжимов у порога. Затем, пройдя невидимой в траве тропинкой, укрылся в тени дерева с душистыми плодами как у земляники, забывшись, битый час там простоял, чувствуя пощипывающий холодок на пояснице, и не пришел в себя, пока тот не достал костей, не стал пронизывающим. Пренебрегая нездоровым состоянием, он не ушел, переусердствовал со своим бдением у дерева. И поплатился осложнением. Вялость, было, отступила и навалилась с новой силой. Кашляя и ощущая яростные приступы озноба, он вернулся в дом. Решив, что от Амалии вестей до вечера не будет, он отключил свой телефон, чтоб тот не тренькал; желая поскорей уснуть, допил вино и проглотил для профилактики таблетку аспирина. В бутылке алкоголя было еще полтора стакана, временно это подействовало, спал он относительно спокойно, увидел даже сон, реминисценцию того, как они с Амалией стояли на скале перед обрывом. Девушка хотела спрыгнуть в море, а он ее удерживал и повторял: «не делай этого, там глубоко, темно и сыро!»

Поздно вечером Вадим проснулся от душивших спазмов в горле, глухо отдававших в голову; на ощупь лоб горел, и во всем теле была квелость. Чувствуя, что дело плохо, он проглотил еще одну таблетку аспирина и позвонил для консультации по номеру горячей линии. От малодушия и омерзительного страха он не назвал им все свои симптомы, сказал, что позвонил постольку уж поскольку, для страховки. Ему сказали, что это может быть простудой, но за предосторожность похвалили, включили в базу данных и заявили, что утром для контроля позвонят. Часов на пять ему это придало стойкости. Но голова работала с трудом, была как треснувший чугунный колокол, аспирин не помогал и он почувствовал, что до утра не вытерпит. То, безуспешно пробуя уснуть, то, лихорадочно шарахаясь по тесной комнатенке, в четвертом часу ночи он позвонил им сам.

Бригада медиков приехала по впечатлению так скоро, как будто в ожидании звонка раскладывала карточный пасьянс за дверью. В пристройку их привел встревоженный поднявшийся хозяин, которому, должно быть, еще раньше позвонили; открыл им дверь, увидел постояльца, набожно перекрестился и ушел. Наверно вид Вадима был такой, что можно было ни о чем не спрашивать. И вежливые люди в спецодежде задали всего один вопрос.

— Сами-то дойдете до машины? Берите с собой только самое необходимое.

Вадим уже не знал, что теперь самое необходимое, но машинально положил в пакет бритвенный станок Gillette, крем и запасной комплект белья. Он заметил, что между собой все трое больницу называют так же, как все местные, Сатурном, что по причине респираторов звучало, как последние слова могильщиков, перед тем как отпустить концы веревки. Забыв, что обладает чувством юмора, он решил, что это неучтиво, оскорбительно, но возражать не стал: перед глазами всё происходило как в тумане. Мимо освещенных окон, в которых были лица перепуганных хозяев, следом за бригадой медиков он вышел за калитку, плюхнулся в машине на первое же место и они поехали. Дорогой, сидя у окна на откидном отзывчивом при сотрясениях сидении, он старался ни о чем не думать. Еще живой и здравый нерв в сознании подсказывал, что если в этих случаях о чем-то размышлять, то мысли будут сами по себе крутиться около твоей болезни и беспомощности, но в результате это ничего не даст, а станет еще гаже.

В приемном отделении у него измерили температуру, задали вопросы о хронических заболеваниях, взяли тест на вирус, переодели в синие линялые штаны и отвели в палату, где еще все спали. Когда он лег, ему вкололи в левое бедро «дешевый, но результативный» препарат и дали что-то выпить. Все действия врачей до мелочей были отлажены, в приступе болезни он ощущал себя куском безвольной плоти на разделочном конвейере.

— Желаю, чтобы утром были как огурчик! — женским голосом сказал комбинезон, сунул шприц в пакет у пояса и удалился.

При всем желании он плохо представлял себя хрустящим свежим огурцом, скорее, подагрическим, соленым. Но укол подействовал. Озноб и звон в ушах прошли, он не заметил, как забылся. А после, как пришел в себя, было уже утро. В палате было десять человек, по пять кроватей в ряд через попахивающий хлоркой травчатый проход с линолеумом. Вадиму почему-то не сказали этого, но остальным было приказано лежать на животах. Выгнув шеи и уставившись в продольный брус кровати по соседству, трое тяжело дышали. Особенно неважно было седовласому мужчине у окна: меж прутьев спинки можно было разглядеть небритое лицо и полуоткрытый рот в слюне, как у задыхающейся рыбы. Должно быть, тот лежал и мучился уже не первый день. Но сам он чувствовал себя довольно сносно, покашливал, был слаб, но голова работала уже без напряжения. До завтрака у всех измерили температуру, взяли кровь для теста и мазки, сделали уколы и оставили в покое. От слабости и тягостных раздумий переговаривались люди мало, но в большей степени всех угнетала неизвестность. С дежурным персоналом ввиду их крайней занятости общаться было невозможно, рабочих рук тут не хватало, но все были чрезвычайно обходительны как кармелитки благодати. Еще до завтрака в своем смартфоне он увидел сообщение Амалии, которое пришло вчера. Подумав, что голос его может выдать, он решил ей не звонить, по электронной почте сообщил, где он находится, что чувствует себя удовлетворительно, и что у него – не более чем подозрение на вирус. (Как после оказалось, в этих льстивых заверениях он был не первый: все новоприбывшие писали или говорили своим близким и знакомым то же самое). Потом он позвонил Денису. Оказывается, тот лежал на том же этаже, за перегородкой бокса в конце коридора. Но голос был чужой, как не Дениса, и он все время хрипловато дохал.

«А, в нашем полку прибыло? – попробовал он пошутить, ругнулся и закашлялся. – Миле сильно нездоровится. Паршиво, что она в другом крыле. Ей и разговаривать уж тяжело, два слова скажет, через кашель матерится. Сдается, она знает, где подцепила этот вирус, а злится на судьбу и на меня. Звони, когда соскучишься. А то за мной пришли, опять куда-то повезут».

После разговора с ним Вадиму сделалось не по себе. Видимо, Денис был в таком состоянии, что сам уже не мог передвигаться, а в Миле жизнь уж еле теплилась, она была на волоске от смерти. Какая участь ждет его, врачи не говорили или же не знали; попробуй, угадай что лучше. Долгоиграющей отрадой оказался утешительный звонок Амалии. Она сказала, что «всё это предчувствовала», казнит себя за то, что не дождалась его; но Лёше после смерти мамы тяжело, и она пока что поживет там. Голос был участливым и нежным. Она просила, чтобы он не унывал, мысленно – она с ним рядом, хотела, чтобы он настроится на выздоровление. И что она, чем может, постарается помочь. Он понимал, что главное она не рассказала, но не испытывал ни ревности, ни раздражения. Болезнь, точнее мысль о скорой смерти, ударила как обухом по голове и выбила из прежней колеи. В сознании как луч надежды было отношение к любимой девушке, которое еще держало его наплаву, а все, чего мешало этому, поблекло.

Широкоротый, пухлый и неунывающий сосед по койке неприхотливо отвлекал от черных мыслей, когда по кругу начинал обзванивать своих знакомых, жалеть, что так и не успел сходить в субботу с каким-то дядей Пашей на рыбалку, и выяснять чего-то там насчет червей.

— Правее надо брать, у самой изгороди! — давал он наставления кому-то.

Понятно, каждый успокаивал себя, как мог. В сравнении с другими пациентами Вадим так был еще в достаточно хорошем состоянии и после нескольких уколов, вылежавшись, стал самостоятельно передвигаться. А тем, кто этого не мог, на стульчик у кроватей приносили утки, они стояли там, пока их кто-нибудь не забирал, и, смешиваясь с хлоркой и специфичным госпитальным привкусом, в палате плавал слабый запах застоявшейся мочи. В таких оттенках начались в Сатурне тягучие как клейстер будни.

К счастью, туалет был через две палаты, хотя и пропускали туда в очередь по одному. В первый раз Вадим, было, подумал навестить Дениса. Но в блок, где тот лежал, не допускали, у перегородки был дежурный пост не то с сестрой борцовского телосложения, не то с охранником в комбинезоне. Коридор напоминал теплицу, ближе к окнам был отгорожен висячими шпалерами из пленки, а сбоку был проход с расчетом на одну каталку. Из-за нехватки мест там размещали тех, тест у кого пока был отрицательный, но у них были симптомы с признаками вирусной инфекции, поэтому неделю их держали тут под карантином. Когда из одного конца лечебного крыла, где были тяжелобольные, к выходу везли каталку с наглухо укрытым телом, весть об этом тут же разносилась. Сосед Вадима доставал свой телефон из-под подушки и начинал им нервно щелкать как бухгалтер при неплановой проверке. А тот, что слева, лысоватый, средних лет, который был в Сатурне вместе со своей неправедной супругой, по уверению наставившей ему рога на пляже, чертыхался. Он прерывался лишь при заходивших для уборки санитарках, как бы отдавая дань их трудолюбию и постоянству.

— Это ничего, что я бранюсь? Одно другому не мешает, — уверял он. — Нормальных женщин я люблю.

Палата была чистой и благоустроенной, с кондиционируемым воздухом в придачу (хотя, похоже, этот аппарат, который был снаружи, не всегда работал). Перед теми, что лежали в коридоре, такое преимущество рождало невралгическое неудобство. Кто-то говорил, что отношение к приезжим, кто вынужденно оказался в Фегро взаперти, более гуманное и бережное. Ходили также слухи о плачевном состоянии лечебного учреждения, о разворовывании средств, о трехэтажной вилле главного врача меж величавых скал на берегу и прочее в таком же духе. Но стоило задать прямой вопрос, как выяснялось, что это только разговоры и предположения от невозможности заняться чем-нибудь другим.

Благодаря обилию местных овощей и морепродуктов, кормили здесь разнообразно и усиленно, так что всего он не съедал. Лечение сводилось к минимуму. Так как никакой вакцины не было, то всем давали общеукрепляющие горькие пилюли для ускорения лечебного процесса, симптоматические средства и антибиотики, а также ежедневно брали тесты, которые пока что у него и у других в палате были положительными. Мужчину у окна, который тяжело дышал и по ночам храпел, на вторые сутки переправили «налево», как тут говорили, в самый конец коридора. Когда его везли через проход между кроватей, он пробовал держаться, всем салютовал обеими руками и говорил, что «всё ничтяк». Палата по составу была разношерстной, причем, у всех, кто в ней лежал, чаще находилось свое объяснение того, как он попал сюда (что, если вслушаться, обычно вписывалось в ряд «случайностей»). И каждый думал, что если он не в том конце, то ему крупно повезло. Но сам Вадим, как ни гадал, не мог понять, через кого он умудрился заразиться, и был ли у него смертельный вирус, как это выходило из анализов. Чтобы ободрить себя, он думал, что, поставленные на поток, анализы теоретически могли давать вариативную погрешность. Но боли больше не было, он раз от раза чувствовал себя всё лучше. И когда в один из дней тест оказался отрицательным, сестра, одетая в комбинезон, железным голосом сказала:

— Ну вот, я говорила, не помрете! В какую ногу в прошлый раз кололи, а?

Она была чертовски пунктуальной и предупредительной. Дождавшись, когда ее рука в телесно латексной манжете засунет шприц в подвешенный у пояса пакет и сделает «пока-пока», на радостях он позвонил Амалии.

«Я так довольна за тебя, ты не представляешь! Хоть бы в одном от сердца отлегло, значит, мы не зря старались!»

Вадим не пропустил это местоимение, но рассудил, что долгие предметные расспросы будут не ко времени и все испортят. Амалия сказала, что живет у Лёши, так как оказалось, что со смертью мамы этот мальчик больше никому не нужен. Да, она заботится о нем, но ее не покидают мысли о Вадиме, и что когда он окончательно поправится, они это втроем отпразднуют. Высказанное с прямодушной простотой, это заявление не могло не навести на соответствующие мысли. И все-таки от ощущения того, что он не одинок, на сердце стало легче. Своим родителям он не сообщил, что с ним случилось, об этом знали только на его работе, куда он наперед послал прощальное письмо, чтобы то после отдали отцу: так, на крайний случай. Отец был как спартанец стоек. И он решил, что в случае чего тот сможет как-нибудь помягче передать всё матери. У местных медиков был свой порядок, они считали, что один хороший результат анализа может быть случаен, для выписки требовался ряд последовательных тестов, которые бы подтверждали первый тест. Принцип время лечит, тут не действовал. Так что, мысленно настроившись на положительный исход, он ни о чем не спрашивал врачей, думал об Амалии и ждал... Если бы не электронная штуковина, в названии которой по иронии судьбы соединялись режущая боль и живость, то скука была непролазная. По роковой случайности, когда провел четыре дня в больнице со сложным вывихом руки, он знал, что ободрявшую разрядку помутненному рассудку дает вид симпатичных молодых сестер. Но эта скромная поблажка человеческим инстинктам в Сатурне тоже не работала. Весь персонал одет был так, что если к тебе кто-то подходил, то под громадными защитными очками и комбинезонами пол едва угадывался. И для персонала и для пациентов время пребывания здесь было далеко не сахар. Но даже перед страхом смерти желание взглянуть на бренные земные прелести не исчезало.

Мила умерла на пятый день его госпитализации. Об этом сообщил Денис, сказал «удачи!» – и тут же разорвал соединение. Вадим потом неоднократно пробовал связаться с ним, но каждый раз в ответ звучало, что абонент пока что недоступен. А через пару дней у медсестры, которая как по забывчивости, все еще колола ему что-то в левое бедро, он выяснил, что тот, кого недавно санитары провозили на каталке по проходу в коридоре, был Денис... Морг был в отдельном домике, располагавшимся меж крыльев здания, из окон его было видно. Каждый день в ворота заезжал фургон без надписей и задним бампером впритык причаливал к обитой жестью двери морга. Говорили, что от Сатурна кладбище «рукой подать». Это был предел отчаяния: чтобы не поддаться страхам, хоть бы таким манером ободрить себя, покойных провожали шутками.

Еще до смерти Милы и Дениса, другую пару – Грека с Викой, тоже привезли в больницу. У них была своя история. Они собрались идти через горы вместе с Саней, но по дороге что-то передумали, вернулись, и через день обоих привели в Сатурн. Они лежали этажом повыше и хорошо, не в том конце крыла, где был Денис. Грек тоже пробовал шутить, говорил, что на двоих с его подругой им выпало такое испытание, и не без юмора пытался увязать народное название больницы с мифологическим преданием, богом, пожирающим свои создания. В первый раз он взахлеб расписывал о странствиях «изгоя» Сани через горные вершины и ежеминутно делал паузы, в которых следовало рассмеяться. Вадима это озадачило: как видно, они часто перезванивались, и Саня мог чего-то рассказать об увлечении Амалии. Хотя теперешнее состояние кое-что переменило, встречи девушки с тем пареньком он не воспринимал уже так остро, и все же ему не хотелось, чтоб об этом было каждому известно. Но после сообщения о том, что тоже оказался здесь, Грек как сквозь землю провалился. Вадим пытался с ним связаться, но телефон был то и дело занят: должно быть, всеми днями Грек трепался с Викой. А если так, то оба чувствовали себя сносно. Странно, но он как будто даже стал переживать за них. В конце концов, Грек все же позвонил и конфиденциально сообщил, что их выписывают. Якобы у них были симптомы в легкой форме, медики, дескать, решили перестраховаться, но выходить на улицу обоим строго запретили.

«Вика этим положение довольна, говорит, соскучилась. Но где взять столько сил, не знаю... Честно говоря, я докторам не больно верю. Когда нас привезли, мы чувствовали себя так, что хуже не бывает. Если бы полезли в горы, так там бы и остались. У Вики кашель начался, и она увидела примету. Так, интуиция сработала. Ну, Саня – калач тертый, он на самого себя рассчитывал. Вика говорит, что нас спасла любовь, мы ее сполна еще не распознали, и помирать нам было рано. Ну, она по-женски судит. О том, чего с тобой случилось, она узнала от Амалии, и шлет тебе большой привет. Словом, я по шею втюрился в нее. Смотри, не проболтайся! Такие вот дела. В общем, я и вам с Амалией того желаю».

Голос Грека был счастливым, хотелось поддержать его.

— По поводу течения болезни и у меня сквозят мыслишки. Но я очень рад за вас. Не потеряйте что нашли!

Когда они простились, Вадиму стало нестерпимо скверно. И оттого что до победного конца еще не выздоровел и от того, чего он помнил, мысли об Амалии, о будущности их отношений гадательно болезненно кружились в голове. Он задавал себе досужие вопросы, – будут ли они еще вдвоем, будут ли еще стоять перед заповедным земляничным деревом, захочет ли она пойти туда и, если не откажется пойти, чего он скажет? Да, он приходил туда, чтобы почувствовать себя другим. Но мог ли он теперь сказать себе, что он уже не тот, что быстротечная болезнь, не только его надломила, но и по-своему очистила? «Всё это аллегория, фантазия!» – сопротивлялся его здравый ум. Амалия сама была фантазией. Она была его мечтой, отрадой и фантазией. И станет ли она, когда нашла себя, вникать в причуду резкой перемены его взглядов на себя, на жизнь? Пусть даже то, чего он чувствует, не плод его воображения, а результат сознательной проекции сознания на самого себя, попытка посмотреть по-новому на прошлое, чего-то изменить в себе. Но можно ли так скоро переделаться? Чего стоит за всеми его размышлениями здесь, в больнице, – гаденькое малодушие и рефлексия или он и вправду сможет отказаться от привычного себя, от проторенной тропки в жизни? И каково это – осознавать, что ты и тот же и «не тот»? Да, здесь, на больничной койке он один, а за воротами уже стоит и дожидается его другой... Он понимал одно, что если хочет жить с Амалией, то он не должен останавливаться перед выбором, своими действиями дать ей почувствовать, что он из-за нее приносит что-то в жертву. Она сама должна увидеть его непредвзято. Но прежде чем чего-нибудь увидеть, ей еще надо захотеть. И он не знал, сможет ли в их отношениях произойти такая перемена, которая вернет обоих к незамутненным ключевым истокам. Лежа тут, он начал выражаться образно, метафорично; не понимал, откуда что бралось, но радовался этому. Что интересно, раздумья об Амалии, хотя она была с тем пареньком, как обрела там свое счастье, – делали его рассудок проще, как очищали мозг от вредных или бесполезных шлаков. Он никогда не думал, что в любви – точнее в совокупности тех отношений, что люди называют этим словом, есть вложенная чудодейственная сила. Ему казалось, что каждый находил тут свой расчет и стимул, секс устанавливал взаимный внешний марафет, но чуда не было. Однако чудо было – в человеческом сознании, в тех его заветных уголках, которые до времени сокрыты, но открываются в минуту испытания и потрясений. Или... – тут он от моральной немощи вступал в terra incognita слепых догадок, мистики, – или ждут прикосновения стороннего огня, чтоб воспламениться и откликнуться. Мысль была с глухой отдачей. Что если в этом Лёше был такой огонь, неугасающий очаг, который согревал Амалию, будил в ней вложенные «дремлющие силы», и делал ее истинно такой, какой она была в душе?

Теперь как выздоравливающий он мог раздумывать об этом, лежа на спине в не чересчур комфортной жестковатой койке, лежать – и в ожидании освобождения поглядывать на краешек послеполуденного неба за окном. В один из дней его болезнь при отступлении устроила в сознании язвительный прощальный карнавал, ниспровержение основ, чего по форме смахивало на интеллектуальный, зрительный и ощутимый в чувствах бред. Он думал так, как будто оказался перед земляничным деревом, но оно стояло без плодов, с вылезшими из земли корнями. Он видел те у своих ног и чувствовал, как они цепляются, дают еще ростки и точно змеи лезут вверх по телу. Неважно, что их не было по факту; важно, что ему так представлялось, важно, что он ощущал их, ясно видел. Это приводило к грустным размышлениям. Может быть, еще задолго до того он создал себе собственный Эдем, в котором от тщеславья уготовил себе место древа Жизни? Как чуждо, далеко сейчас всё это было! – Все его модели тонких псевдоложных ситуаций, которые он апробировал в компании, его расчетливый флирт с Викой, манипуляции сознанием пяти людей и тактика двойной игры в их отношениях с Амалией. Она все видела и понимала, хотя он думал, что делает так для ее же блага. Сейчас всё было в зоне отчуждения, на безгранично безразличном удалении! Его слова Амалии, желание ее понять, чтоб можно было это превентивно оприходовать, и еще многое и многое того же рода. В этом состоянии ему мерещилось, что под сгоревшей грудой честолюбия мерцают дотлевающие угли. Но свет – не фантастический, не сказочный, а истинно земной, которым он пренебрегал, неиссякаемым источником все также изливался свыше. Он изливался так, что при одном прикосновении, если его пропустить в себя, не заслоняться и не отвергать, все то, что мучило и теребило, становилось проще. Не проще жить, не проще что-то делать, а проще ощущать себя таким. Чувствуя себя корнями дерева, он даже попытался сделать эвристическое обобщение. Оно касалось жизни в целом. С опорой на свой собственный пример, он полагал, что было бы неверно, преждевременно судить о том, даст ли мировая пандемия ростки чему-то новому на доморощенном небесном шарике. Если в людях что-нибудь и переменится, если они станут более внимательны друг к другу, то уж подавно это качество проявится не от карантина и не враз. Мир так разнообразен и хорош, падок до соблазнов. Он вечно занят сам собой, он как играющий в любимую игрушку мальчик, ему нет никакого дела до других. В начале и в финале этой человеческой трагедии перед собой он видел два лица – свое, как врезавшийся в память образ детства, и лицо Амалии. Первый образ был знаком по фотографиям. А она в спадавшем складками плаще стояла в облаке, точно Богородица с младенцем на руках. И ему хотелось, чтобы тем младенцем был он сам. Он не замахивался так высоко и не рассчитывал стать Богом во вселенском смысле, он хотел стать Богом для нее и чтобы она при немощи кормила его грудью... Как философски выразился бы Саня, это был фатальный синкретизм на почве первых признаков выздоровления, подавленного ощущения либидо, желания познать природу всей вещей и невозможности их до конца постичь.

Да, Саня был единственным из всей компании, звонок кому он всё откладывал. Вадиму не хотелось слышать от того ни соболезнований, ни доброжелательных расспросов об Амалии. Не хотелось, прежде всего, потому что Саня знал побольше, чем другие, и, разговаривая с тем, он не мог солгать, сказать, что в отношениях с Амалией нет ни сучка и ни задоринки. Но и рассказывать, что есть, что выставляло его в незавидном свете, якобы болезнь была дана ему как в наказание, он видел тоже неразумным. Саня это чувствовал на расстоянии, видно, понимал, что при последнем разговоре он нечаянно узнал чего-то лишнее, думал, что Вадима это может уязвить, и тоже не звонил. В той куцей информации, которая окольными путями все же доходила, Вадима более всего интриговали обстоятельства похода Сани через горы. Грек передавал это с присущим ему черным юмором, больше увлекаясь жуткими или пикантными деталями, и говорил, что Саня – плут. Но в человеческом поступке этого врача-философа Вадиму виделось чего-то от того, что наделяет вещи тайной притягательностью, что выводило его бегство за границы рядового приключения и авантюры. В компании его могли с иронией считать изгоем, но таковым он не был. А если он не плут и не изгой, то кто?.. За день до выписки, надо полагать, не без вмешательства того же Грека или Вики, он все же объявился. Разговор был впечатляюще немногословным и при вопросах состоял из пауз с многоточиями.

«Ну, всё в порядке?» – бережно осведомился Саня.

— Пока живой. А у тебя чего?

(Длительная пауза)

«Милу жалко. Денису было хорошо, а она с ним мучилась.

— Думаешь, если бы она пошла с тобой, так пронесло бы?

(Снова пауза)

«Она бы не пошла, она была уже больна».

— А ты, что, респиратор и в постели не снимал?

(Шмыгающая носом пауза)

«Я говорил, что у меня ослабленный иммунитет. Ей было наплевать на респиратор. В последние два дня ей было вообще чихать на всё. Я понимал, что есть опасность заразиться. Но она до ужаса хотела. Для Милы это было бегством не столько от Дениса, как от самой себя, от склада жизни, к которому она не по желанию привыкла. Если бы она пошла со мной, не знаю... Не знаю, и чего меня спасло».

— Думаю, что знаешь. Тебе Амалия звонила?

(Пауза)

«Да, мы говорили пару раз. Она в раздумьях. Но ты не отчаивайся, береги ее».

— Это апостериорный вывод? Что, этот твой поход, мою болезнь и то, чего сказал ты об Амалии, надо понимать как целое, всё вместе?

Голос в трубке засопел.

«Ну, может быть и так. Она уже не та, которую ты помнишь, это точно. А о своем походе я как-нибудь подробно расскажу или напишу. Греку я не говорил всего, этой парочке не до меня сейчас. Но ты узнаешь, даю слово».

На этом обещании они простились. Слово свое Саня честным образом сдержал. Но то, что вскоре получил Вадим, было не текстом, а представляло собой галерею фотоснимков со скупыми комментариями. Лишь зная предысторию его похода и отношения до этого в компании, при вдумчивом подходе и воображении можно было бы понять, чего те означают. Вадим просматривал его заметки целый день. Прелюбопытный человек был этот Саня!

Глава 19

Чего б о нем ни говорили или, часом, ни бранили с уважением, Саня не был до того всеведущ. В свои неполных тридцать лет он никак не ожидал, что в этом городке, где он ни разу прежде не был, встретиться с людьми, которые на стадии фрустрации, упадка духа, страха перед пандемией, подспудно надоумят его сделать то, чего на первый взгляд могло бы показаться несусветной глупостью или шарлатанством. Но эти два эпитета, коль вдуматься, так еще мягко было сказано: такое слово как предательство никем не произносилось вслух, но тоже вроде вируса витало в головах и в патогенной атмосфере. Внутренне ему было плевать на это, он рассуждал масштабно и не преуменьшал своей задачи. Иначе говоря, ему казалось, что в утомительной, чреватой травмами дороге через горы содержится мотив не только бегства от какой-нибудь очередной «чумы» или «проказы», но и возможный выход за пределы своего привычного сознания, инверсия, имеющая смысл возвратного патоморфоза, как преодоления любой опасности в самом себе. По роду своей практики он сделал этот вывод много раньше. А находясь в тени авторитетной личности и обаяния Вадима, понимал, что отношения внутри компании весьма условны, держатся по преимуществу на регулярных половых контактах и влечениях, на тех позлащенных ходулях, что ежедневно подновлял Вадим; но при малейших тяготах ходули эти поломаются. Если посмотреть на то, что он задумал, упрощенно, то для начала в группу им запущен был своеобразный психотропный вирус, в своем роде допинг. Хотя маршрут похода был им предварительно проложен на бумаге, но это было сделано, скорее, ради вящей убедительности. Подробный красочный набросок был им сделан для того, чтоб люди, загоревшись окрыляющей романтикой, глядишь, узрели бы за соблазнительным фасадом то, на что по существу была направлена его затея. Возможно, это прозвучит избыточно напыщенно, но в универсальном срезе времени он был почти как Моисей, который собирался вывести евреев из египетского плена, ну, если бы они отважились пойти за ним. Отправившись к свободе через горы, они должны были оставить в этом городке всё прежнее, все свои страхи и предвзятости, привычку всуе спорить ни о чем и чем-то восторгаться, немного лицемеря, говорить чего-нибудь о дружбе и о братстве, хотя на самом деле более всего им было жаль свое раскрашенное эго. Изящно выражаясь, они должны были пройти через пустыню и преодолеть самих себя. Его вины в том не было, но вышло так, что изо всей компании его идею поняли лишь двое. В Алике он был заранее уверен, того не зря все называли Греком. Вадим, хотя и понял, но все равно бы не пошел: ему необходим был коллектив, который бы его боготворил, и позлащенные ходули. Саню это обстоятельство расстроило, и он с досадой констатировал, что «время не для каждого пришло». Значение его гностической максимы можно было понимать и так, что даже если б у Вадима в отношениях с Амалией все было гладко, то уж нашелся бы какой-нибудь другой предлог, чтобы не идти под чьим-то предводительством и отказаться. Проблемы самолюбия, понятно. На этом узловом моменте в научных мудрствованиях Сани – вопрос о расстановке сил мог быть предварительно исчерпан.

Помимо спального мешка он взял с собой, что, как ему казалось, может пригодиться в сложных ситуациях: моток капроновой, пропитанной смолой веревки, нож, топорик, зажигалку, мощный и компактный электрический фонарик с переменным фокусом, литровую бутыль воды, коробку с растолченным мелом, пузато-утконосую чекушку кальвадоса, бинт и антисептик. В дорогу он также специально приобрел «кленовую» футболку, чтобы несильно выделяться на отрытой местности. Хозяевам, чтоб те не поднимали панику, ему пришлось сказать, что многообещающей субсидии для тех, кто оказался в карантине, он так и не дождался, денег у него в обрез, ввиду чего он подыскал себе жилище поскромнее. Прения по состоянию вопроса затянулись, и он пустил в ход запасные аргументы. Да, согласно карантинным правилам выгнать постояльца они не могли, но наряду с тем (подчеркнул он для порядка) рисковали заразиться, так что стоило бы призадуматься. Хозяйка была полной, бережливой и сердечной женщиной, она невесело взглянула на супруга и сказала, что пропади он, этот вирус, пропадом, что к возвращению со службы сына они планируют расширить дом. Супруг, поглядывая в пол, кивал... Саня понимал их состояние. Им очень не хотелось отпускать «такого дорогого квартиранта», но и удерживать его они не стали.

В условленное место у откоса он пришел в назначенное время, в половине третьего. Ждать не пришлось: Грек с Викой единым темным силуэтом уже маячили у парапета. У обоих были небольшие рюкзаки. Вика, как и Грек, была в спортивных, неплотно облегающих штанах и от нетерпенья потирала по бокам ладонями. Увидевши перед собой нескладную, жупелом глядевшую фигуру с рюкзаком, она хихикнула.

— Ты в горы тоже в этом респираторе пойдешь? Все в одинаковых штанах, впотьмах того гляди запутаешься! Грек пообещал, что если я устану, то мы немедля сделаем привал.

Саня резко осадил ее.

— На это не рассчитывай. Надеюсь, ты не перепутаешь штаны, к тому же у меня они другого цвета. Думаю, что больше никого не будет. И все же десять минут надо подождать, как договаривались.

Грек был угрюм и, когда все трое стали подниматься темной улицей к проходу меж домами, через который можно было выйти к верхнему шоссе, сказал, понизив голос:

— Она переживает, ей и вчера весь день чего-то нездоровилось. Для видимости уж храбрится. Не знаю, как пойдем... Хозяевам мы не сказали ничего. Если будет все чин чинарем, так сообщим.

— А вы настроены на то, чтоб возвратиться?

Грек шаркнул по асфальту кедами.

— Я понимаю, это легкомысленно, все дело в Вике. Я совсем не так рассчитывал уйти.

Возившаяся со шнурками на своих кроссовках Вика краем глаз не выпускала их из поля зрения и прислушивалась.

— Да, я храбрюсь, и о штанах вот глупость ляпнула. Я так желаю выбраться отсюда, что говорю, не знай чего. Видите? а эти вредные шнурки уж третий раз развязываются! Не к добру.

Саня видел ее состояние, видел теплоту и чуткость Грека, с каким душевным пониманием тот относился к этой девушке, и ему было жаль обоих. Но больше он сочувствовал тому, что его хорошая идея, как он представлял это себе, в массовом масштабе провалилась. Ночь была великолепной, город спал попритушив огни, и небо отливало звездным перламутром. Сидеть бы этой паре где-нибудь у моря в этот час, ловить последние мгновения, которые дарует жизнь, и наслаждаться! Сердцем он уже предчувствовал, что долго Вика не протянет, сомнения не будут ей давать покоя, идя за ним, она все время будет «оборачиваться» и это дополнительно ослабит ее силы. Но время было дорого, и он без лишних слов шагал вперед. Не доходя до автостанции, они прошли между домами и без остановки стали подниматься косогором по тропе. То опережаемая, то поддерживаемая Греком, Вика шла последней, тяжело дышала и, когда все вышли на шоссе, присела на обочину и разразилась судорожным кашлем.

— Не беспокойся, у меня таблетки есть, — сказала она Сане.

— Таблетки могут не помочь, кашель нехороший. Если бы мы вышли на день раньше, так, может быть, в горах от вентиляции трохей тебе бы полегчало.

Не различая выражение лица, но, чувствуя, что оно выражает, он повернулся к Греку.

— Решайте сами. Если вас двоих обогревает что-то изнутри, надеюсь, вы не пропадете. Не пропадете, даже если здесь останетесь. Но в этом состоянии в горах, не знаю, что получится.

Вика перестала кашлять, поднялась и со слезами на глазах уставилась на небо.

— Мне уже лучше. Но ты ведь медик, все на свете знаешь... Господи, хоть бы еще какой-то знак!

Саня понял, что ей нужно подтверждение того, что не имеет отношения к походу, а только то, что теплится внутри, дает уверенность в сердечной крепости их чувств. Она с мольбой смотрела в небо... и то ответило, часть небосклона перед морем ярко прочертил метеорит. Она прижалась к Греку и уже навзрыд заплакала.

— Как думаете, мы все умрем?

— Нет, мы не умрем, — ответил Грек.

К Вике возвратился кашель, она держала возле губ платок и тихонько плакала. Саня подождал, пока она не успокоится, сделал твердое лицо, хлопнул Грека по плечу и пожелал удачи. Руки на прощанье они пожимать не стали. Два близких силуэта – один пониже, а другой повыше, в подлунном звездном мареве спустились с косогора и растворились в непроглядной теми у жилых построек. Грустным взглядом проводив их, Саня снял свой респиратор, сунул тот в кармашек рюкзака, поправил на плечах ремни и зашагал вдоль автострады. У поселения шоссе было двурядным и прямым. Пока он шел, мимо пронеслась, выхватив его из темноты и ослепив лучами фар, длинная несклепистая фура. Чтобы обойти возможный санитарный пост, он повернул, пролез через кусты, с помощью фонарика нашел тропу, которая вела от автострады в горы, и начал подниматься. Было жаль, что он остался в полном одиночестве. Но одному в известном смысле проще, думал он: не надо никому доказывать, где повернуть, когда пора устраивать привал, во всем ты отвечаешь только за себя, силы не уходят на переговоры и можно больше времени отдать локальным изменениям в маршрутизации похода. Он думал о былой компании, которую оставил в зараженном городе и переживал за них. Как представлялось, Мила и Денис из-за своих фаянсовых, формально-эротичных, в чем-то принужденных отношений, которым разве что могли бы позавидовать супруги на двадцатом году жизни, с самого начала были более подвержены проникновению в их организм заразы и обречены. Они были обречены на психогенном уровне, в тех неощутимых связях организма и сознания, которые науке еще неизвестны. Жемчужиной компании была, конечно же, Амалия. Излишняя расчетливость и самолюбование Вадима мешали в полной мере ей раскрыться, отодвигали ее нравственные качества на задний план. То, что он сказал Вадиму о дремлющей природе женской сущности, о спрятанных в той тайных силах, было малодоказательной сознательной гиперболой. Ему хотелось подвести Вадима к мысли о самом себе, чтобы тот попробовал взглянуть на мир и свои отношения с Амалией иначе. На его взгляд, само уж то, что эта девушка и познакомилась и начала встречаться в этом городке с тем чудаковатым пареньком, было не случайностью, а неизбежным следствием односторонности, закомплексованности их отношений, желанием Амалии сполна узнать себя, раскрыться. И если он не ошибался, то она добилась этого. Он думал об Амалии с тем восхищением, какое у него нечасто вызывали предстательницы ее пола; думал – и не представлял, какое ее ожидает будущее. Разнохарактерных особ, которые за время медицинской практике прошли перед его глазами, было предостаточно. Но то, чего он видел в этой девушке, не вписывалось ни в один стереотип.

Елозящий по склону луч фонарика выхватывал из темноты стволы и раскоряченные корни сосен, то бугорки, то прозелень топорщившихся тисов. Тропа взбиралась на гору каскадами: сравнительно пологие участки чередовались со стремительным подъемом, перед которым луч упирался в скат как в стену, и приходилось подниматься, упираясь в корни, чуть ли не на четвереньках. После четырех таких участков тропа пошла ровнее, все время градусов под тридцать вверх, лес тоже выровнялся, не стало по бокам игольчатых дремучих зарослей. По правде говоря, он никогда еще не забирался в горы, да и в лесу-то был всего однажды вместе с отделением на шашлыках, куда все съехались на автомашинах. Сейчас ему со смехом вспоминалось это. Долгий монотонный путь выматывал; одышки он не ощущал, но чувствовал потребность в отдыхе. Когда уж начало светать, он вышел на сравнительно прямой участок и, оглядевшись, понял, что идет по травянистому и оголившемуся, лишенному густого древостоя гребню. Справа до соседнего хребта перед взором простиралась правильная как нефритовая чаша котловина, а слева опушенный хвоей склон проваливался донизу чередовавшимися ярусами. Дороги видно не было, но с дуновениями ветерка оттуда доносился легкий шум, который не похож был на шуршанье сосен. Солнце еще не взошло, мелкая растительность сочилась влагой, и на вершине было зябко. Сняв с плеч рюкзак, он вынул сложенную байковую кофту, которая была в комплекте со спортивными штанами, и надел поверх футболки. В той стороне, откуда он проделал путь, махристые и лысоватые холмы у моря амфитеатром расступались. Меж них, купаясь в сизой дымке перед побережьем, проглядывало одним краем городское поселение. Намного дальше грецкой скорлупой темнели крошечные скалы. Оттенок утреннего неба почти сливался с цветом акватории, но в той разборчиво были видны два заостренных, со светлым следом за кормой объекта, как булавки. Это были катера береговой охраны и санитарной службы. Саня издали им бодро козырнул и перевел дыхание. До Фегро и до катеров было уж чертовски далеко! Он вынул из штанов свой телефон, запечатлел увиденное, затем на глаз прикинул расстояние до близлежащих гор. До них было не меньше километра. Пройдя подъём по краю этого хребта, дальше ему предстояло малость опуститься и после забираться на очередную гору, которая шатром вздымалась впереди. Согласно спутниковой карте за той горой должна быть неглубокая долина и там он сможет сделать небольшой привал. Достав из рюкзака бутыль с водой, он промочил ей горло, прикинул, насколько еще хватит питьевых запасов и, поторапливаясь, зашагал.

Идти по гребню на рассвете было легче, но, подобравшись к окончанию того, он растерялся. Спуск вдоль по склону оказался круче, чем он представлял. Если б у него была еще одна веревка, он мог бы ей воспользоваться, обвязать вокруг ствола сосны и более опасным, но и быстрым способом спуститься с кручи. Веревка не была такой длины, чтобы можно было обернуть ее в два раза и после снизу сдернуть со ствола; и оставлять ее он тут не мог, она могла еще понадобиться. Так что предстояло что-нибудь придумать. Тропа, которой он до этого придерживался, внизу не пропадала, то здесь, то там как серпантин кружилась меж стволов или скакала по торчащим из земли корням. Это, как и то, что он не отклонился от маршрута, в малой степени приободряло. Он обмотал ладони бинтом, благо взял с собой того две упаковки, и, опираясь сзади на руки, а спереди на наросты земли, где проходили корни, то, замедляясь у стволов, то, угрожающе соскальзывая, стал спускаться. Рыхлая или отбитая ногами почва ехала под ним, и даже через бинт ладони обжигало. Копчик и натруженные мышцы ныли. Пшик – упор – и снова пшик... Между столетних молчаливых сосен спуск был как в бобслее, только без саней. Достигнув ложа впадины, он ощутил, что выбился из сил; но рассудил, что останавливаться еще рано. Пять минут он посвятил дыхательной гимнастике. Затем, достав бутыль с водой, выпил ровно столько, чтобы не размякнуть; и, умерив жажду, огляделся. Солнце уже поднялось, и после схватки с косогором стало жарко. Сняв кофту, он уложил ее в рюкзак и углубился в чащу. Давая мышцам отдохнуть, следующие метров сорок пять тропа шла по овражкам разросшегося лиственного леса, в котором было слышно трели птиц; но вслед за тем, помалу делаясь все круче, стала забираться в гору. Эта «горка» была не на шутку выше первой. Пока он, потеряв счет времени, карабкался по ней, начал ощущать нытье и зуд в подошвах. К счастью, ведущая его тропа то тут, то там выравнивалась, делая продольные кружные петли у отвесных склонов, и можно было осмотреться. Здесь тоже были сосны; иной раз там, где склоны были некрутыми, в прогалках попадался сероватый граб. В древесных лиственных породах он плохо разбирался и если видел что-нибудь достойное – стоящие в наклон стволы перед обрывом, державшихся ветвями друг за друга, или же смолистый хвойный полог, который шел над самой головой, навеивая отвлекающие мысли, – то, останавливаясь, вынимал свой аппарат и делал снимки.

Когда он вышел по тропе на то, что можно было бы назвать сравнительной вершиной, ибо к западу, куда хватало взора, тянулись более высокие хребты, перед глазами приоткрылась живописная долина, имеющая форму эллипса или, может, впадина: точно он не знал, как называется такой ландшафт. Соседний склон горы был невысоким и пологим, переходя внизу в машистое равнинное пространство. Меж темных островков деревьев, пенистыми пенками сбегающих со склонов, были ярко зеленевшие заплешины, издали похожие на луговину, которую пересекала извивавшаяся серебрящая лента – видимо, бегущий с дальних гор ручей. С трех сторон у их подножья долину окружали, переходя один в другой, лесистые холмы, следом за которыми в голубоватой дымке взмывали как мираж остроконечные вершины. Пейзаж был так чудесен, что было искушение остановиться, сделать передышку и с удовольствием внимать обилию природных красок. Мир содрогался от психических конвульсий, а красота его творения по-прежнему манила жадный взгляд, как никуда не уходила! Но надо было поспешать. В раздумье постояв у края склона, он запечатлел, чего увидел. Бегущая вперед тропа здесь разделилась надвое. Он выбрал ту, которая была положе, отметив, что по ней не так давно прошли рифленые подошвы разного размера. Датчика давления в его накрученном устройстве не было, поэтому чтобы узнать, насколько высоко он смог забраться, приходилось ориентироваться по времени в пути и средней степени уклона пройденного по тропе маршрута. Сделав это, он прикинул, что относительно оставшегося слева моря должен быть сейчас на высоте около двух тысяч метров. Перед лицом тех испытаний, что ожидали его дальше, это была сущая безделица. На спутниковой карте у одного из перевалов, куда он направлялся и который находился еще выше, были скалы. Но если он сумеет там пройти, то сократит дорогу на четыре километра. Дольше было уже проще. Он сможет опуститься ближе к автомагистрали, чтобы уже не терять ее из виду, и, преодолев еще с десяток километров, окажется в районе аэропорта, который, если он все верно рассчитал и не отклонится в сторону, должен был располагаться на равнине у подножья гор.

Когда он опустился по уклону и прошел меж лиственных деревьев до опушки, то убедился, что он здесь не один. У края луга перед пирамидальным и обугленным кострищем виднелись две палатки, а между деревьев и кустов, прыгали, гоняясь друг за другом, полураздетые фигуры. Девушки были в венках из желто-розовых цветков и все, казалось издали, по пояс голые. Саня понял, что попал в разгар всеобщего веселья или оказался на похмелье необузданного шабаша, который они проводили ночью. Но поворачивать уж было поздно. Приостановившись, он ограничился лишь тем, что вновь надел свой респиратор. И когда пустился дальше, почувствовал, что за его передвижением следят.

— О, добрый путник, отзовитесь! — сразу с двух сторон окликнули его.

Справа меж ветвей сверкнуло девичье лицо. Отмахиваясь веткой молодого бука от своего преследователя, который, судя по всему, изображал сатира, рыжеволосая менада вприпрыжку выскочила на тропу, раскланялась, и грациозно изогнулась с приподнятой над грудью веткой. Рослый загорелый парень в полосатых плавках встал по другую сторону и тоже вопросительно поглядывал. Саня смерил профессиональным взглядом полуголую девицу и обратился к представителю мужского пола.

— Я хочу пробраться через горы до ближайшего аэропорта. Там, где я отдыхал, дороги перекрыты, никого не выпускают. Карантин. Больница переполнена. Я рассудил, что если не сбегу, то тоже заражусь.

Парень поворочал вытянутым бритым черепом, как бы усомнившись в сказанном. В мочке уха у него было колечко.

— Тут недалече только одно место, покидать которое под страхом задержания не велено. Вы из Фегро? И мы оттуда, тоже деру дали. А почему вы в респираторе? Все еще боитесь заразиться?

— У меня ослабленный иммунитет, — ответил Саня то, что говорил всегда, когда его об этом спрашивали. — Давно вы здесь?

— Третий день, — сказала девушка. — Взаперти мы так истосковались по свободе, что здесь решили отдохнуть уж вволю. Послезавтра соберемся и пойдем. Мы все из разных городов, на пляже познакомились. Вы тоже можете присоединиться к нам. По случаю удачного исхода у нас вчера грандиозный праздник был, и после мы решили все раздеться. Ну, насколько каждый может, чтобы не испытывать неловкость. Это ничего, что я в таком наряде? Вас это не напрягает?

— Нет, меня ваш вид не напрягает, у вас хорошая фигура, — вежливо ответил Саня.

Девица сделала довольные глаза и помахала веточкой у бедер в мини-трусиках. Она была с живым проворным взглядом и курносая. Рядом с ее пышной статью парень выглядел как деревянный Буратино, ему определенно не хотелось вести светскую беседу, но он старался выгоднее показать себя при девушке: в лице был скепсис, но от грубых выпадов воздерживался.

— А вы когда из Фегро вышли?

— Этой ночью.

— Да? Так вот, за ночь столько километров отмахали?

Видя, что сатир ему не доверяет, Саня заключил, что переговоры лучше вести с лесной феей.

— А вы уверены, что среди вас нет зараженных? Я тоже отдыхал с компанией и трое наши подцепили вирус. Болезнь вначале может протекать и бессимптомно. Простите, что я так дотошен, по образованию я медик.

— О-о-о! Медики мне нравятся! — восторженно прощебетала фея. — Я поначалу тоже в медицинский поступать хотела. Значит, вас стесняться нечего. А вы откуда?

— Из Питера. Я – Александр.

— Ах, вот? И я из Питера. Присоединяйтесь, Александр! В этом своем респираторе вы можете сойти за Пана.

Но ее разгоряченный спутник отнесся к предложению иначе. Он с квашеной ужимкой поворочал бритой головой и помахал кому-то.

— Понятно. Доктор лечит все болезни. Надо еще у других спросить. Да, я слышал, что этот вирус бессимптомный, но у нас все здоровы.

— Ну, не совсем. А Лена? — не согласилась фея.

— Что, Лена? Я думал, у нее... Ну, поэтому она не раздевается?

Девушка хихикнула.

— Нет, с этим у нее пока все в норме. Мы вчера в ручье купались, — сказала она Сане. — Лена простудилась, кашляет. Может, вы ее посмотрите?

Чувствуя, что разговор затягивается, Саня думал, чем всё это может кончиться, и с нетерпением поглядывал на горы за долиной.

— Вообще-то у меня специализация другая, я психотерапевт. Но посмотреть могу. С одним условием: что вы меня потом отпустите.

К его несчастью, симпатия девицы была явно не на стороне неповоротливого парня.

— Ну, что уж вы так убежать хотите? Меня звать Оля, а это – Гоша. Он два часа уж бегает за мной, но, как мне хочется, еще ни разу не догнал. У нас игра такая. Но если не желаете, то мы вас соблазнять не будем и на костре на ужин не изжарим. Вот.

— Ну, это мы еще посмотрим! Надо бы его раздеть, хоть бы не костлявым оказался! — послышалось в кустах.

В ответ раздался дружный гогот. Все друг за другом повылезли из окружающей растительности и полукругом встали на тропе. Две девушки с распушенными волосами были вовсе голыми, в одних кроссовках и с короткими кусками ниспадающей материи на талиях. Обнявшись и обмахиваясь ветками, они остановились перед Саней и принялись его разглядывать. Другие были поскромнее, то есть не совсем раздеты. На поясах ребят поверх джинсов, шорт и плавок были ветки наподобие набедренных повязок, а лица были размалеваны рисунками из сажи. Мужской костяк был недоволен тем, что им пришлось прервать игру, и с нетерпением переминался. Но девушки смотрели без малейшего стесненья и хихикали.

— Какой милашка доктор! Если он осматривать нас будет, то, чур, я первая! — сказала та, которая была с татуировкой у плеча.

— Нетушки, мы кинем жребий! — воскликнула вторая. — А прежде тоже пусть разденется.

— Оставьте путника в покое! — сурово поглядев на них, скомандовала Оля.

Видимо, она была тут старшей. В знак повиновения девушки слегка согнули перед ней колени и с визгом разбежались. Парни, гогоча, пустились догонять своих менад. Тот Гоша, который появился вместе с Олей, остался в качестве телохранителя при ней – и с недоверием поглядывал.

— Простите за вторжение, — попробовал уважить его Саня. — Я всего-то мимо шел, не знал, что так получиться.

— Это ничего, что мимо шли, — с вызовом ответил Гоша. — Но вы посеяли сомнения. В кустах они все слышали, начнутся разговоры.

— А что такого я сказал? Или вы хотите сделать вид, что никакой опасности не существует?

— Где-то она существует, да мы о ней уже забыли. Шли бы вы своей дорогой лучше...

Он вроде собирался добавить к этому напутствию чего-то поострее, но Оля топнула ногой и погрозила ему пальцем.

— Не слушайте его! Это он от ревности. И то, что девушки наговорили, тоже не берите в голову. Да, вы в самый пик веселья к нам попали. Ели парень девушку догонит, и она ему отдастся, то станет новой королевой. Вам повезло, что этой ночью королевой стала я, а то они бы вас и впрямь раздели. Ну, мы так играем.

— И что, никто не хочет новой королевой стать?

— Думаю, в кустах они уж не по разу стали королевами, но не признаются, не хотят брать на себя ответственность.

— Ответственность? — переспросил с ухмылкой Гоша.

Девушка махнула веткой бука в его сторону.

— Да, ответственность. А прошлой ночью ты резвее бегал!.. Пойдемте, я вас провожу.

Под раздававшиеся возгласы и стоны из кустистых зарослей она пошла вперед, к палаткам у опушки. Шагая следом, Саня чувствовал подстерегавшую его опасность: если эта Лена инфицирована, то респиратор может не помочь; резиновых перчаток не было, и он мог заразиться. Он понимал, что надо уходить пока его всем скопом тут не оприходовали. Никто из тех, кого он видел на тропе, не были пьяны, но находились в омраченном состоянии, как не в своем уме, не сознавали, чего делают. Ясно, что под действием дурмана никто тут не нуждался в консультации. И всё зависело от Оли, которая хотела, чтоб ее как следует «догнали». Скептичный Гоша тоже это понимал, вышагивал с острасткой как мамлюк и выжидательно помалкивал. Перед одной палаткой, оставив их снаружи, Оля заглянула внутрь, с кем-то пошепталась и вернулась.

— Можете входить, я ее предупредила. Она неважно себя чувствует.

Оставив свой рюкзак у входа, Саня влез в палатку. Больная девушка испуганно смотрела на него из спального мешка зеленоватыми глазами, красивыми, но затуманенными как при начале нервного припадка.

— Если надо, чтобы я разделась, я могу. Чего-то холодно и голова болит.

Саня попросил, чтобы она села, приложился сзади ухом сквозь рубашку к грудной клетке и велел покашлять. Кашель показался ему нехорошим, таким же резковато-хриплым как у Вики. Вид остроносого лица с болезненным румянцем говорил о том, что температура у нее повышенная.

— К сожалению, у меня есть только аспирин, — сказал он.

— Я уже пила его, не помогает. Думаете, я заразилась этим?

— Не знаю, у меня не та специализация. По-моему, вам все же следует скорее выбраться отсюда и показаться медикам. Я передам это вашим друзьям.

Она опять по шею спряталась в мешок и черепахой из того выглядывала.

— Знаете, вчера у нас такая сказочная ночь была! И никакого хамства не было, не думайте. А я всё пропустила...

Саня пожелал ей еще тысячу таких же сказочных ночей, и чтобы она скорее поправлялась. Девушка сказала «хорошо» и всхлипнула. Снаружи у палатки, пробуя придать врачебную суровость голосу, он сообщил о своем заключении.

— Меня привел к вам слепой случай, я не хочу вас ничему учить или пугать. И все же вам, по-моему, сейчас не до веселья. У вас же есть мобильные устройства. Если позвоните, за вами вышлют вертолет и всех эвакуируют. По крайней мере, эту Лену. До этого в палатку лучше никому не заходить.

— Что, всё так плохо? — обеспокоено спросила Оля.

Саня уже свыкся с ее обнаженной грудью, заметив, что менаде нравится, когда он смотрит на нее.

— Я не могу ручаться за диагноз, но аналогичные симптомы я видел у других.

— Ладно, мы чего-нибудь придумаем. Вы, правда, не желаете остаться? А то вам полагается почетный приз.

Надев рюкзак на плечи, Саня с сожалением взглянул в ее курносое лицо.

— Догадываюсь, что это приз. Простите, мне пора.

— Ну что же, добрый странник, спасибо, что зашли и помогли советом!

Голос был притворно томным. Она уже настолько вжилась в свою роль, что не могла с той сразу же расстаться. Но по глазам заметно было, что она все поняла.

Ее несчастный ухажер десятка два шагов прошел с ним по тропе, которая вилась по лугу.

— Не обижайся, что я так сказал. Да, мы все тут сдуру бесимся, достал уж этот карантин и вирус. Мы, как пришли, разведку сделали. Слева от долины есть еще одна тропа, прямо на шоссе выводит. Путь наиболее короткий, но зверски круто.

— Нет, мне не туда, — ответил Саня. — А вашу Лену жалко.

— Думаешь, она уже не выкарабкается?

— Думаю, могла бы, если б вы вели себя разумно. Но на тебя я не обиделся.

Гоша хмуро попрощался и ушел, чтобы приударить еще раз за коронованной менадой.

Минуты через три с его уходом гам за спиной затих. Саня приостановился у мыска деревьев, снял свой респиратор, прокашлялся и оглянулся. Перед кострищем на лугу был хоровод из полуобнаженных тел. Две голых девушки в венках стояли в центре и спиной друг к другу. Наверное, их поровну догнали, и их участие в игре на конкурс новой королевы определялось жребием. Несмотря на обещания игривой Оли, что его преследовать не будут, ему подумалось, что лучше было бы не дожидаться результатов конкурса. Ни разохотить пылких девушек, ни прекратить их бурное веселье он не мог. Он дал практический совет – всё, на что он был способен в этой ситуации; но ему не вняли. Да, горы помогали далеко не всем. Мешало легкомыслие и вредные привычки. Прежде чем пуститься дальше, он достал свой аппарат и сделал пару снимков.

Долина была необъятной, колки перемежавшейся ветвисто-лиственной растительности то соединялись, то переходили в пестрый невысокий луг. Дойдя до звонкого ручья, который был заметен сверху, он ополоснул небритое лицо, вымыл с мылом руки и пополнил свой запас воды. Затем, открыв ножом одну из банок с консервированным мясом, подкрепился и зашагал в том направлении, где между деревьев виделся уже подъем. Ему хотелось выйти из долины, до сумерек дойти до самого подножия высоких гор и там уже расположиться на ночь. Если эта Оля с полной и упругой, еще не кормившей грудью все же надоумит своих ошалевших компаньонов вызвать вертолет, то вовсе не к чему, чтоб стали и его разыскивать. С Фегро в его мыслях было всё покончено, в сознании остались только люди и уже пройденный этап пути. Где, поднимаясь без особенных усилий, где, карабкаясь по склону, он между делом вспоминал об отношениях Вадима и Амалии. Чего им не хватало, чтобы получать все преимущества от жизни вместе? с каким головотяпством, в основном из-за Вадима, они сумели проворонить что-то главное в себе! Зато Грек с Викой как преобразились, как снова полюбили жизнь, самих себя. И до чего неисчислимо многое в том зараженном городе сейчас держалось на любви, на тех движениях души, которые проснулись и заговорили так взыскующе в Амалии! Эти мысли не были спонтанными. Когда они встречались, он втихомолку вел дневник, в котором регистрировал все то, чего происходило в их компании. Тетрадь с пометками была таким предметом, который он не пожелал доверить почте и положил в рюкзак на случай, если с ним чего-нибудь случится. Рюкзак был за спиной, но записи, которые лежали в том, напоминали об одной чудесной девушке и сдержанной мужской печалью грели сердце.

Поднявшись на вершину ближнего хребта, который окружал долину, он замер на краю между корявых сосен. Закрыв собой полнеба, по обе стороны за седловиной тянулась высоченная продольная гора. Она была умеренно горбатой, в иных местах делала прогибы как от тяжести; но солнце не заглядывало в самый низ, где все было покрыто мраком, и возникающий в сознании фантом был устрашающим. Тот пеший перевал, который он искал, располагался километрах в двух правее, ломаной слюдой поблескивал у полуразвалившихся потрескавшихся скал. Тропы тут не было: в последний раз карабкаясь по скату меж корней, он потерял ее. Делать было нечего. В обход поваленных деревьев и опушенных где лишайником, где мхом предательских ложбинок, в которых можно было сломать ноги, он стал пробираться краем гребня к перевалу. Не засекая времени, он преодолел тернистую дорогу резво, но когда приблизился к вздымавшимся за седловиной скалам, то уже смеркалось. С зудящим холодком под ложечкой поглядывая вниз, он уже решил, что опускаться с гребня придется тоже по-пластунски, но тут заметил в стороне пропавшую тропу. Она тут сузилась, еле угадываясь меж павших веток и камней, зато указывала более облегченный и безопасный путь, который шел зигзагами по склону. Саня чувствовал усталость и животный страх перед мрачноватой точно склеп низиной. Но он подумал, что если спустится, то завтра, как проснется, сил для лазанья по скалам будет больше. На всякий случай он снова намотал на руки бинт. Но ехать, как на санях, по земле тут не пришлось. Спуск занял тридцать семь минут и обошелся ему в ссадину у левого предплечья. Он осмотрел ее, она была ничтожной, от антисептика к утру должна была зажить. Лес внизу был тоже хвойный. Он выбрал место поровнее и посуше. Затем, достав из рюкзака топорик, нарубил в подстилку веток можжевельника, расстелил свой спальный инвентарь и целиком залез в него. В мешке было удобно и тепло. Чтобы расслабиться, он сделал из бутылки с кальвадосом два глотка, сунул ее в ноги, чтобы не мешала, и закрыл глаза. Он так устал, что мысли не тревожили, тело отдыхало, он чувствовал, как замертво проваливается в сон. Но лишь он прикорнул, над головой ему послышался шум вертолета... Огней над седловиной не было. Он поворочал сонной головой и заключил, что это пролетала птица или грезилось ему уже во сне.

Утром он проснулся полшестого от пронизывающего тело подозрительного холода и влаги. Не вылезая из мешка, он сунул палец в рот, три секунды подержал у нёба и прикоснулся им ко лбу. Если б у него был жар, та палец не почувствовал бы разницы. Лоб, к счастью, был холодным. Прежде чем подняться он не отказал себе в желании вольготно потянуться. Низина перед скалами встретила его живительной прохладой и росой. Он сделал легкую спортивную растяжку у соседнего ствола, доел остатки мяса, сложил мешок, в котором спал, и, определяя по прогалкам меж деревьев направление, пошел к тому местечку, которое на карте значилось как перевал.

Когда он подошел на расстояние детального обзора, открывшиеся из-за сосен скалы выглядели как гигантские железные тиски с оставленной для мыши щелью. Передняя скала, в которой была трещина, имела возле основания уступ, которым, было видно, что уж пользовались. Перед подножием в нагромождении лежали валуны. Приглядываясь, он заприметил место, где можно было бы пробраться. Но прежде чем идти, достал свой гаджет и запечатлел вход в этот «перевал» на память. Пробраться меж наваленных камней особой сложности не представляло. Но, оказавшись у отвесной скальной стенки, он задумался, сможет ли пролезть через расщелину: та была и узковатой и под наклоном уходила вглубь скалистой глыбы. Снаружи было непонятно, сквозная ли она и не застрянет ли он дальше. Прикидывая свои шансы, он запрокинул голову. Будь у него хоть соответствующий навык, веревка без штырей тут не могла помочь. Скала была как крепость. Можно было обойти ее по примыкающему склону слева, затем, хотя еще сомнительно, что это дело выгорит, спуститься. К тому же склон, поросший соснами, был очень крут, чтобы взобраться на него, потребуется много времени. Сняв рюкзак, он подтянулся на руках, увидел, что вдоль расщелины по ширине стопы идет карниз. Сколы граней шли продольно, они могли образоваться от разлома, образовавшимся, когда скала растрескалась. Держась одной ногой на этом выступе, сам он еще мог попробовать пролезть: проблема была с рюкзаком. Расслабив мышцы, он встал на ноги, достал из рюкзака веревку, с силой обвязал оставшееся содержимое со свернутым мешком, в котором спал; свил вместе два конца и завязал у пояса, так чтоб оставался метра полтора запас. Затем достал коробку с мелом, натер ладони и носки кроссовок, чтобы не скользили (насколько эта мера будет эффективна, он не знал, но где-то он об этом слышал). Как и до этого, он подтянулся на руках, влез на крайний камень у расщелины и поднял за собой рюкзак. Тот был нетяжелым и, когда он кинул его внутри расщелины, как и ожидалось, у выступа застрял. Встав боком и упираясь в противоположный свод спиной, он сделал первый шаг по крохотной ступеньке: та была такой, что стопы ног через подошвы ощущали ненадежный заостренный край и по временам срывались. Добравшись до обвязанного рюкзака, он вытащил веревкой тот и кинул дальше. Стены были дьявольски шершавыми, пальцы это чувствовали, но в то же время мелкие неровности мешали соскользнуть, и он помаленьку, шаг за шагом продвигался. Свет сверху нерадиво, но все же проникал сюда, благодаря чему внизу сквозь трещину просматривался каменный завал, который тоже был с уклоном, неровно поднимающимся вверх. По мере продвижения дно с мелкими обломками делалось отчетливее. Он не считал свои шаги, но сделал их еще немерено, прежде чем запущенный вперед рюкзак надумал провалиться ниже и повис на поясе. Удерживаться на уступе тоже стало тяжело, тот становился уже, а стены делались все шире, со стороны просвета впереди они так раздавались, что их боков не видно было. Дно расщелины там поднималось и переходило в более широкое и грязное, идущее наверх нагромождение камней, оставшихся как после селя. Стоя на карнизе, он раздумывал. Раз уж он залез сюда, то возвращаться было глупо, и вариант мог быть всего один: рискуя расшибиться, спрыгнуть вниз и после по завалу из камней выбраться наружу. Удерживая на весу болтавшийся рюкзак, он кое-как пролез еще шесть метров по уступу; дальше продвигаться было уже невозможно, стены расходились так, что размах ноги от края стенки до соседнего карниза почти не доставал. На глаз до дна было что-нибудь не более трех метров: с натяжкой на везение не так и высоко. Он отвязал от пояса рюкзак и сбросил. Раздавшееся эхо возвестило, что тот успешно чем-то жестким шлепнулся на камни. Затем, поскольку в этом месте уже можно было развернуться, наклонился, так чтоб при падении ноги оказались ниже головы, и спрыгнул. Удар неострого обломка пришелся ему в подбородок, другой удар он ощутил по ребрам, но кости были целы; колени засаднило, они онемели. Сначала встав на четвереньки, затем не в полный рост поднявшись, он убедился, что разбил лицо не до крови. Штаны из толстой байки помогли: колени были незначительно ободраны. Рюкзак валялся метрах в двух пониже. Он подобрал его, смахнул с лица бежавший пот и, запинаясь о наваленные камни, начал выбираться.

Когда он оказался на сравнительно просторном месте, под теплыми лучами солнца, светившем из-за зубчатого выступа скалы, то понял, что лишь благодаря случайности в расщелине он избежал погибели. С этой стороны та напоминала приоткрытую ощеренную пасть, в которую вливался сверху смешанный с древесными обломками поток камней. Он был на вершине этого потока, меж освещенных ранним солнцем древних скал, которые как резонировали от потоков воздуха и пели. Но это не было обманом чувств, так расходилась над землей и ликовала песня просыпавшейся вокруг природы. Дальше скалы понижались, и между вздымавшихся по сторонам обрывистых боков горы был копотливый и извилистый, поросший сосняком проход. Тот вел куда-то вдаль, где сосны становились выше и фиолетовой каемкой опоясывали небо. За этим перевалом больших гор уже не было, шоссе, которое шло к аэропорту, делая петлю по более пологому участку, поворачивало к северу; к вечеру можно было бы достигнуть цели. Он решил не распаковывать рюкзак, освободил две лямки от веревки, сунул ее внутрь и надел ремни на плечи.

Прежде чем пуститься дальше, он не преминул вынуть свой электронный плоский аппарат с несметными возможностями и запечатлел это урочище. То, чего внутри расщелины почудилось ему прошедшим селевым потоком, в действительности было камнепадом с разрушавшейся скалы. Во время ливней мелкие обломки той, видать, были подхвачены и вместе с сучьями и грязью выброшены в самый низ коварной, но все же послужившей ему во спасение расщелины... Саня был умеренным прагматиком и ввиду многообразных жизненных коллизий полагал, что если ты наедине с природой, то временами следует ей делать комплимент.

Дорога через перевал на деле оказалась не такой короткой, как это представлялось у поющих скал. Когда он, пробираясь меж разросшегося можжевельника и шатровидных невысоких сосен, вышел к самой верхней точке сравнительно несложного подъема, то перед ним опять раскрылось море изумрудной хвои, шагающей с пригорка на пригорок. Для отдыха он делал кратковременные остановки каждый час; ложился на спину, закинув руки под затылок, рассеянно смотрел сквозь ветви на бескрайнее, в гривастых облачных барханах небо. От ветерка или от птиц, которых видно не было, игольчатые ветки в вышине меланхолически покачивались, вгоняя в забытье и в дрему. Но он старался контролировать себя и до потери чувств не расслаблялся. Затем вставал, потягивался и шагал. И так полдня... К счастью, волнистые участки горного ландшафта постепенно понижались: оставшаяся за его спиной продольная гора зрительно казалась выше и купалась в дымке, как перед долиной. Он шел и думал о той девушке, которую осматривал в палатке. Как и большинство его коллег, вплотную и помногу раз соприкасавшихся с людским страданием, он научился быть разумно хладнокровным. Но в память так запали зеленоватые и воспаленные глаза, жалевшие, что пропустили праздник по случаю освобождения от карантина, что к этой Лене он испытывал почти, что родственное чувство. Если они накачались предварительно какими-нибудь психоделиками, тогда их поведение было понятно. Однако то же состояние нередко возникало у людей и без наркотиков. В этом отношении волна последней пандемии едва ли могла что-то изменить, как суеверно всем казалось при великих испытаниях. Если посмотреть на ряд вопросов отвлеченно, то в рамках избранной профессии он совершал полезную работу, по крайней мере, так считалось. Но он не льстил себе: порой ему бывало жаль затраченных усилий.

Преодолев последний затяжной подъем, он выбрался на лысоватый холм с кустистой флорой. С желтеющего склона точно сняли скальп, уже обросший, сползший пласт земли дыбился перед подножьем. А дальше, метрах в ста пятидесяти, стоял дом... Равнинных пастбищ видно не было, поэтому напрашивался вывод, что хижину соорудили здесь для путников, которые могли бы отдохнуть после изнурительного перехода через горы. И все же этот одинокий домик поражал: вокруг все обросло травой, а он, поблескивая вымытыми стеклами в двух окнах, стоял как нарисованный среди лужайки между густых, учтиво отстоящих сосен. Саня не любил зря фантазировать и тратить время. Когда он вынул свой волшебный аппарат, чтоб запечатлеть очередной феномен, из-за деревьев вышло на лужайку какое-то безрогое животное, стукнуло одним копытом оземь и задрало голову на холм. Решив, что это у него от переутомления и что мираж сейчас исчезнет, Саня сделал резкий вдох и выдохнул с задержкой. Но упражнение не помогло. Чего он видел, не было оптическим обманом, хотя по атипичным проявлениям претендовало на галлюцинаторный бред. То ли это существо просило его подойти, то ли дожидалось, когда он уйдет. Уставший мозг производил тоскливые ассоциации: оно смотрело также как та девушка в палатке. Он понимал, что это ему мнится, так же, как пригрезился и шум кружившего над седловиной вертолета ночью... Известно, клятва Гиппократа, мелодраматически подумал он. Томящиеся в своем теле пациентки; непреходящая тоска от одиночества, жажда легкой славы или денег. А весь мир – бедлам! Найдя участок, где можно было бы спуститься, он оглянулся. Животное все еще стояло на лужайке и смотрело в его сторону, пока отрог холма не заслонил то место.

До этого он шел, ориентируясь по навигационным меткам, сверяясь с электронной спутниковой картой в своем гаджете. Согласно той отсюда до того участка, где автомагистраль делала развилку, влево уходила к побережью, а вправо – к аэропорту, по прямой было всего-навсего шесть с лишним километров. Учитывая это, он подумал, что прежде времени не следует спускаться ниже: аэропорт был на возвышенности и мог располагаться на таком же уровне, где находился он. Перед заключительным броском он сделал получасовой привал под соснами, достал вторую банку с мясом и поел. Дорога от его привала проходила меж холмов. Горы теперь были за спиной и более высокие, ребристо-беловатые хребты – на севере. Нахоженной тропы, которой раньше шел он, больше не было, она пропала где-то после перевала. Но ему попалась узенькая тропка, которая вела примерно в нужном направлении. И он уже старался не сходить с нее, чтобы ускорить путь. Тем не менее, последний из участков занял у него часа два с гаком. Поднявшись на очередной лесистый холм, он увидал внизу вьющееся полотно дороги, а в стороне правее – сероватый, ровный точно след от утюга плацдарм аэродрома. Сняв рюкзак, он освободил тот от веревки, сунул ее внутрь; чтобы прикрыть помятую и грязноватую футболку, вынул кофту и надел ее. По биологическим часам от той поры, как он попрощался с Греком и заболевшей Викой, прошло не менее недели. Думая о них, он видел ускользавшую тень прошлого, скрывшей оба силуэта у построек, когда они сошли по косогору. Но и тогда, оставшись в одиночестве, он был уверен, что достигнет своей цели, справится. Жаль было одного, что никто с ним не пошел. Мысленно взглянув назад, Саня в ту минуту, может быть, подумал о коловратности судьбы, о редкостных минутах упоения души, когда ты видишь что-то необычное, и о преодолении невзгод. Ну да, он мог бы после описать, чего увидел: ему казалось, всё было интересно и натуралистично. Всё, за выпуском последней сцены возле дома посреди лужайки. Но это было некой казуальностью и таинством, сугубо его личным делом: так, вроде не прилаженные мысли, как бы обратившиеся в явь... Здесь, уважаемый читатель, нам пришла пора проститься с этим любопытным персонажем. Поглядывая вниз, он понимал, что с чем-то в этот миг и сам прощается сейчас. Ну вот и всё, подумал он. И всё. Надо просто взять, да и в последний раз спуститься.

Глава 20

Кроме одного Вадима никто в оставшейся компании не видел красочные фотоснимки и заметки Сани, а если б и увидел, то можно допустить, что ничего бы в их хронологической мозаике не понял. О том, что этот шустрый парень благополучно перебрался через горы, Амалия узнала через пару дней от самого него. При этом Саня доверительно сказал, что она первая, кому он позвонил, так как возлагает на ее чутье (и «многие другие качества, о чем перед своим отбытием он так и не сумел сказать ей лично, но долго будет вспоминать» и прочее и прочее) особые надежды. Она не думала, что он влюблен в нее. Если так оно и есть, то до отъезда он это талантливо скрывал. Но в отношении ее чутья он здорово преувеличивал. К большому сожалению и к своему стыду, она не смогла предвидеть и предупредить заболевание Вадима, мысль, что он в ее отсутствие попал в больницу, ее убивала; и даже разузнав по телефону справочной, что ему стало лучше, все еще переживала. Грека с Викой, тоже угодивших в этот ненасытный переполненный Сатурн, всего через неделю выписали. Несмотря на время, что там провели, перенесенную болезнь и стресс, оба были счастливы, что преодолели страх и устояли. Амалия испытывала чувство гордости за них. Но ведь и в этой паре она что-то проглядела: в душе она желала, чтобы они были вместе, но не представляла, что так будет. А то, чего случилось с Милой и Денисом, было вообще как черное пятно на совести у всей компании. Была ли в этом и ее вина? Лёша уклонялся от ответа, когда она его об этом спрашивала: он не любил анализировать чего уже произошло. Но если бы она поговорила с Милой раньше, глядишь, и удалось бы урезонить эту девушку, предотвратить ее отчаянный бег в пропасть.

Припоминая новости последних дней, она шла тротуаром чисто подметенной и лейками политой у крылечек улицы на кладбище. В этом городском районе пешеходов попадалось мало, но она заметила, что люди снова начали кивать друг другу как своим знакомым: то, что привилось тут, никуда не делось, так, на время спряталось под маски, да и всё. На отношения между людьми новая «чума» не повлияла. К специально созданному при пандемии кладбищу, которое в народе уже окрестили вирусопогостом, проще было бы пройти по набережной. Но там еще ходили патрули и придирались, если ты без индивидуальных средств защиты; за это полагался штраф, хотя к приезжим, если те показывали паспорт, проявляли снисхождение. Здесь же, в стороне от центра, ничто не говорило об инфекции, о многочисленных смертях и угнетающем режиме изоляции. Милые уютные дома с начищенными стеклами вдоль линии резных наличников, крошечные скверики с одной скамейкой под каштанами для пенсионеров и влюбленных. И палисадники. Если Лёша не ходил дежурить на свою скалу, они полдня гуляли по этим тихим улочкам, глядели на дома вокруг и на прохожих, что-то сравнивали... Даже понеся такую страшную утрату, он был равнодушен к эпидемии, старался мало говорить об этом, как не замечал пронесшейся над городом заразы. Презрительное отношение к любым потерям и препятствиям передалось ему, наверное, от матери. Когда Амалия пыталась выяснить, чего он чувствует, он неуклюже пробовал обнять ее и повторял: «Всё приспевает своим чередом, случилось, как случилось!» Хотя они теперь и спали вместе, и он ходил в другой, постиранной и глаженой рубашке, нельзя сказать, чтоб он морально повзрослел. Он думал, что вирус дан для наказания или испытания и происходит от самих людей. Может быть, он рассуждал так, припоминая вылепленные им фигурки; но никогда не спорил, если она с ним не соглашалась. Фигурки эти в данной ситуации, – то из-за чего он их слепил, тоже были символичными. Ползущая по городу зараза забрала, казалось, тех, кто более всего ее боялся, и угомонилась. Согласно городской статистике, листки с которой развешивали каждый день на круглых тумбах, инфекция пошла на спад, больница стала понемногу разгружаться. С Вадимом они перезванивались, но он был несловоохотлив, говорил, что его самочувствие улучшилось, но чтобы уж не сглазить, надо еще вылежаться. И все же от врачей она узнала, что завтра он выписывается. Да, всё возвращалось на круги своя. Ходили слухи, что в начале следующей недели власти собираются частично снять ограничения в связи с введенным карантином и разрешить свободный выезд.

Пройдя еще три улицы с последовательно убывающими палисадниками и романтичными местечками для отдыха, она вышла на застроенную стандартными кирпичными пятиэтажками дорогу, ведущую к сплошному серому забору в тупике. Дальше возвышался травчато-щебнистый склон горы, слева от которой находился дельфинарий. Детская спортивная площадка, которую хотели здесь соорудить, была отведена под кладбище. Тягостным напоминанием того, что уже расчищенного места может не хватить, перед воротами стоял бульдозер. И все же Фегро начал оживать, на перекрестках стали продавать цветы, только продавщицы были в масках, точно торговали ядом. По дороге ей попались два лотка с цветами, но чего она хотела, там не оказалось. Здесь же, перед кладбищем, выбор был побольше, а цена поменьше. Молоденькая продавщица с гордостью сказала, что все цветы выращиваются в местном ботаническом саду и их привозят сразу же, лишь только срежут. Амалия не стала уточнять, как часто это приходит. Она купила лилии и розы.

Всех, кого попало, на кладбище не пропускали, охранник перед входом стал допытываться, кто у нее тут похоронен и пожелал увидеть удостоверение о месте погребения, выданное ранее больницей. Могилы начинались почти сразу за воротами и располагались параллельными рядами. Правый край площадки был еще свободен. Оград здесь не было, все захоронения с одинаковыми деревянными крестами и с номерами на отдельных, вбитых в землю колышках; цветы виднелись не на всех. Могила Маргариты Николаевны была последней во втором ряду, около забора, следом за которым вверх по склону лез кустарник. Холмик с разрыхленной бурой глиной сверху был посыпан чем-то: видно, от заразы. Этого налета издали заметно не было. Как будто ночью выпал иней и не таял. Розы были бело-алыми, с высокими облиственными стеблями, их было не во что поставить и, обойдя могилу, она положила все четыре розы к изголовью. Человеческая память как дуршлаг, поскольку обладает смехотворно неустойчивой конструкцией. Если бы покойные могли чего-то слышать, то смогли узнать чего-нибудь такое, чего им никогда не говорили в жизни. Стоя у могилы, Амалия припоминала, как она сидела у постели Маргариты Николаевны, смотрела на нее и видела, что они втроем сидят в гостиной за столом меж двух картин с танцующей пастушкой и деловитым пастухом. Мама Лёши смотрит на одну картину, что-то говорит ей. «Простите, может быть, я тоже несерьезная, не устояла перед искушением, – вслух думала она, – но я постараюсь, чтобы у него все было хорошо!» Ей показалось, что Маргарита Николаевна ее услышала, в душе отозвалось чего-то; как было раз при разговоре с Лёшей, она почувствовала вечность, перед которой в мыслях преклонилась, – и та ответила теплом на сердце, спокойным осознанием себя у края этой вечности и умиротворением. Согласно номерам захоронений, которые она смогла узнать по телефону, могилы Милы и Дениса были с правой стороны.

Посередине меж рядами холмиков был узенький проход. Идя через него, Амалия отметила несколько фигур перед могилами. Кладбище было совсем без насаждений, в его конце возились у горы земли рабочие с лопатами и в комбинезонах. На ее пути перед одной могилой сидела пожилая женщина в повязанном воздушном шарфике на шее и беззвучно плакала; скрючившись на низенькой скамеечке, видимо, захваченной из дома, она как вся окаменела в этой позе. Малоподвижные склоненные фигуры слабо выделялись над землей между крестов, но, кажется, когда Амалия вошла на кладбище, то эта женщина уже была тут. Она с сочувствием взглянула на охваченного горем человека и прошагала дальше. Номера могил шли по порядку. Мила и Денис лежали рядом, Мила была ближе к выходу. Держа перед собой цветы, она остановилась у могил. Врачи сказали, что оба умирали тяжело. Родственников уже известили и, когда отроют въезд, они должны были приехать. Фамилия у Милы была звучная, что отвечало ее складу. Мила Вышеславцева – это как с афиши о гастролях театральных знаменитостей. А у Дениса, оказалось, был еще трехлетний сын... Склонивши голову, Амалия припоминала их. Она считала, что с душой обоих было что-то не в порядке, но они слишком поздно это поняли. Тем не менее, она нашла, чего сказать, и помянула каждого хорошими словами. Сделав это, она разделила лилии на части поровну и положила у крестов. Она считала, что каждый человек, если это не отъявленный мерзавец, заслуживает в сердце доброй памяти. Когда она направилась обратно, со стороны могилы, перед которой она повернула, чтоб пройти сюда, до слуха донеслись глухие причитания. Она поколебалась, не зная, как к ней отнесется объятый скорбью человек, подумала, что может оказаться лишней; помялась, но рискнула подойти.

Когда она остановилась подле, женщина в шифоновом шарфе не обратила на нее внимания, всё также, глядя на поставленные в банку астры в изголовье, плакала навзрыд. Люди в этом состоянии не ощущают своих слез и те лились из глаз, бежали к подбородку по щекам как с прогоравшей свечи воск. На всех крестах были дощечки из фанеры; из надписи на этой следовало, что здесь лежал мужчина, проживший всего двадцать девять лет. Боясь, что с ней не пожелают разговаривать, прогонят, Амалия прислушивалась к стонам плакальщицы.

— У вас тут сын?

Та не изменила выражения лица; ее рыдания происходили, будто сами по себе, казалось, что ни говори, ничто не сможет их остановить, и она будет тут сидеть и плакать, пока не выплачет всё до последней капли.

— Да. Он у меня один был. И я теперь одна, внуков он мне не успел оставить.

— А меня здесь два товарища и мама близкого мне человека. Она их старше, а умерли все одинаково. Мне тоже очень тяжело. Дайте вашу руку, вдвоем так всё полегче?

Скорбящая мать в первый раз взглянула на соседнюю фигуру в джинсах. Она едва ли поняла, чего услышала, но руку протянула.

— Да, горе, горе!.. Что остается, как не плакать.

Амалия присела на колени и обеими ладонями взяла ее за кисть руки. Как это, потерять, кого ты любишь, в кого всю жизнь ты вкладываешь силы и лелеешь в своем сердце? И есть ли что-нибудь на свете, что сможет заменить ужасную утрату? Верующим людям проще, они убеждены, что после смерти встретятся. А как другим смириться с горем? Всё, что остается в этих случаях, так это память. Но память – не в страдании от боли при неотступной мысли об утрате, а в продвижении ее во времени, в осуществлении всего того, чего содержит эта память, в посильной передаче ее отношений в жизнь. Амалия подумала, что слово «созидание» звучит помпезно и для типичных женских представлений не подходит. И все же, сидя у чужой могилы, постаралась передать через свои ладони все тепло, которое смогла. Слезы все еще текли по нечувствительным морщинистым щекам, но ее соседка перестала причитать.

— Вдвоем так всё полегче, — горько проронила она в бежевый подол. Но тут как бы очнулась и воздела взгляд.

— Господи, да как вы это сделали? Ровно как свинцовый груз с груди свалился...

— Я пожелала вам добра и все.

Женщина легко вздохнула и сама взяла ее ладонь.

— Милая моя, да вы как ангел!

— Меня зовут Амалия. Нет, я не ангел. Но если люди чувствуют в душе, что дороги кому-то, что по-настоящему нужны другим, тогда они уже не одиноки.

До слуха с моря долетел басистый оборвавшийся гудок. Достав откуда-то платок, плакальщица вытерла лицо от слез, разгладив будто и морщины.

— Да, как ни посмотри, все то же, а ровно сил прибавилось. Не знаю, как вы это сделали. Спасибо, дорогая. Тебе бы, дочка, ежедневно здесь дежурить!

Видя, что ей стало лучше, Амалия, отряхиваясь от прилипших комков глины, поднялась.

— Ладно, я подумаю. Всего вам наилучшего, не унывайте!

Глядя ей вослед, женщина поправила свой шарфик и перекрестилась.

Выйдя за ворота кладбища, Амалия прошла участок с типовой застройкой и повернула к побережью. Со своего дежурства Лёша должен был бы возвратиться через два часа, и она хотела для сравнения пройтись по набережной, взглянуть, чего там изменилось. Для этого пришлось надеть удушливую маску. Когда порядок их ношения ужесточили, в аптеках они быстро кончились, но вскоре как по волшебству повсюду появились новые – с орнаментом из крылышек; кто-то рассудил, что с крылышками всё повеселее. Чтоб не привлекать внимание людей, которые при встрече узнавали Лёшу, вдвоем они старались не ходить на набережную. Хотя его и называли здесь кудесником и уважали, но за глаза считали с «тараканами», как не в себе, что рикошетом отражалось и на тех, с кем он встречался. В душе Амалии было наплевать на человеческое суесловье и эпитеты, и все же ей не больно импонировало, что ее считают «тоже чокнутой»; при необходимости трудоустройства, это могло стать помехой. Но Лёше неизменно льстило, что он шагает обок с ней, сиял как солнышко и с важным видом кланялся своим знакомым, которые как в столбняке глядели на его подругу. Домашние соседи были более сметливыми, излишними расспросами себя не утруждали и, когда здоровались, глядели с выражением, мол, два сапога пара, а пареньку пора бы уж, худо от таких дел не бывает. Тетя Лёши изредка звонила, и каждый раз склоняла согласиться на взаимовыгодный обмен излишней жилой площади через продажу и расторопного нотариуса. Лёши говорил, что у нее – две взрослых дочери на выданье, и что жилье в центральной части Фегро стоит на вес золота. Амалия дипломатично отвечала тёте Веронике, что они подумают, но внутренне держалась непреклонно и на великие посулы этой хваткой родственницы не поддавалась. К счастью, вопрос материальных затруднений временно решился: отец ей выслал кругленькую сумму денег и заверил, что если те закончатся, поможет и еще. Часть этих средств она пустила на обновление Лёшиного гардероба и приобретение предметов для хозяйства, а остальное отложила. Ну, как любят говорить телеведущие с экрана, кое-где еще огрехи есть, но в целом жизнь налаживалась.

Набережная не была такой пустынной, как могло бы показаться, слушая суровые напоминания из установленных на перекрестках громкоговорителей. Выйдя на ее плитняк, который каждый день обеззараживали, Амалия непроизвольно изучала взглядом идущие по левой стороне витрины. К вопросам оформления она не имела склонности. По ее профилю здесь был всего один музей с не очень выдающимся собранием полотен Репина и Айвазовского. Если она здесь еще останется, то могла устроиться туда. Мысль была заманчива. Но в этот городок длительное время вряд ли кто поедет. В общем-то, по здравым рассуждениям ей мало чего тут светило. В «Грот», где они раньше завтракали всей компанией, требовалась официантка: видимо, одна светловолосая наяда уволилась или заболела. Для посещения кафе было еще закрыто, но перед входом уже вывесили объявление. Амалия об этом думала, но все еще не знала, как поступит: в роли бесконечно источающей соблазн для посетителей прислуги она себя чего-то мало представляла.

Разглядывая попадавшихся прохожих, она шагала краем набережной. Люди проходили мимо с видом крайней озабоченности, желая скрыть перед другими, что стосковались по нормальной жизни, нарушили всеобщий траур, учиненный эпидемией, и решили сделать променад. Магазины, где был пост контроля, стали открываться, и перед входом как мутировавшие насекомые – в масках с нарисованными крылышками, вились посетители. Передвижных киосков с газированной водой под лаврами и пальмами все еще тут не было и люди шли с бутылочками, купленными в магазине. Она прошла по набережной дальше и остановилась у красивой шхуны с парусами и надписью перед бушпритом, что это боевой корвет 17-го века. Кажется, уж минул век со времени, когда они тут проходили всей компанией, и она увидела на палубе у мачты целующуюся парочку, а через минуту, как во встречной жизни, выпавши из настоящего, увидела этих же двоих в толпе и как они свернули в сторону корвета. Она тогда не придала значение мистической окраске наваждения, но в первый раз по-настоящему почувствовала себя такой, какой хотела быть. Ну, не всевидящей, а так, как ей подсказывали чувства. И этим состоянием, то, пробуя понять его и выбросить из головы, то с кротостью смиряясь с ним, как с проглянувшей данностью жила. И вот она опять была тут, стояла и ловила на себе недоумевающие взгляды пешеходов. У гордо реющего парусами корабля никто не останавливался, наоборот, люди норовили поскорее миновать декоративную площадку у прерывавшегося здесь парапета, чтобы их не заподозрили в безделье. На бортик за бушпритом кто-то положил цветы, которые уже увяли; линии прибоя видно не было, до слуха доносился плеск о камень. На протяжении всей эпидемии море было безмятежным, залитое солнцем, оно все также открывалось взорам разнесчастных граждан. И среди тех по неосторожности все также иногда бывали жертвы... Лёша, несомненно, прав, подумала она: можно просто жить без всяких заморочек и помогать другим, насколько это в твоих силах. Она не в первый раз уж думала об этом, ей было по сердцу, что он говорил; но более всего было отрадно видеть подле человека, который мало рассуждал и не бросал слова на ветер, что-то делал. Да. Но как бы такой образ жизни ни казался привлекательным, а жить на что-то тоже было надо.

Выстояв почетный караул у образцового корвета, она заметила бегущие секундной стрелкой по делениям часы, которые висели тут же, на столбе, подумала, что слишком задержалась, и пошла обратно. Дойдя до той палатки, где раньше торговали пивом, она свернула с набережной, прошла тенистым парком у Базарной площади и, миновав две улицы – Южное и Новое Зарядье, вышла к дому, где жила теперь.

Лёша уже возвратился: переступив порог, она услышала, как он возится на кухне. Он стоял перед плитой и собирался разогреть котлеты. Можно было умиляться, глядя, как он поливает их еще до жарки маслом, чтоб не подгорели.

— Всё наоборот! Масло надо в сковородку добавлять. И ты так не наешься. Почисть картошку, я ее пожарю или сделаю пюре.

Он с неохотой поглядел в тот угол, где была картошка в ящике.

— Я сегодня что-то здорово проголодался. Много ощущений приходило. Купаться и ходить на лодках в море все еще не разрешают. Но это было в стороне, не здесь. Ты была на кладбище?

— Была. Правильно, что не пошел со мной. Там одно уныние, между могил витает дух несчастья. Если кто-нибудь из близких умер, люди больше ни о чем не думают, для них как будто конец света наступил. А жизнь – в движении и продолжении.

— Так ты там помогла кому-нибудь?

— Не знаю, помогла ли. Женщина одна уж больно убивалась... Ты же понимаешь, вся такая помощь временна, это как лекарство на один прием. Если человек потом сам не настроится иначе, то состояние страдания к нему вернется. Ты вот, как чего-то сделаешь, так уже не думаешь, что будет дальше. Но тебе не приходила мысль, что те, кому ты раз помог, спустя непродолжительное время могут оказаться в той же ситуации?

— Сызнова окажутся в беде?

Через плечо поглядывая, Лёша все-таки достал картошку и начал ее чистить.

— Это, что ли, рок такой, как в книгах пишут? Ты же знаешь, я не занимаюсь этой категорией людей, от них черная волна исходит. Ну, случайности бывают тоже... С тех пор, как ты тонула, с тобой ведь ничего такого больше не случилось?

Амалия надела фартук, вынула тарелки из стенного шкафа и стала накрывать на стол.

— Мы уже договорились, что я – исключение. Мне жалко тех людей, с которыми одно и то же повторяется, причем их больше. Эта эпидемия дала всем тумака, но нечего не изменяется, все тот же ералаш. Как это, – делать, делать, делать что-то – и не видеть результата?

Он повернулся к ней лицом, держа в руке продолговатую картофелину.

— Весь результат уж в том, чего ты делаешь, в самом себе.

— Понятно. Это отвлеченный разговор. Так, после кладбища прошлась по городу, надуло. Картошку жаренную будешь?

— Нет, пюре.

— Тогда бери кастрюлю.

Амалия старалась приучить его к порядку, но это удавалось лишь, когда она бывала рядом. Хозяйски накрывая стол, она смотрела, как он возится перед плитой. Купленная ей модная рубашка цвета лайма была ему к лицу. Его худые плечи; не блещущие мышцами, но сильные, как оказалось, руки; густые неподатливые волосы, которые она недавно настоятельно укоротила. В постели он отличался той же неуемной волей, как и во время своих бдений на скале, старался не ударить в грязь лицом и делал то, чего ему подсказывало воображение. Условно говоря, он до сих пор воспринимал это игрой, чудаческим занятием, хотя на равных обоюдовыгодных условиях; был нежен и, если что-нибудь не знал, то спрашивал. По части женской анатомии у Лёши был существенный пробел и, отвечая на его вопросы, Амалия терялась, пробуя представить в медицинских терминах, когда ему взбредало в голову увидеть что-нибудь наглядно. Но он не задавался и был очень мил. Ее сомнения по поводу того, что их физическая близость может огрубить его, не оправдалась. Утром он как забывал о том, что было ночью, и чуточку стеснялся, если она его целовала. Может, оттого что воспринимал их секс игрой, нравственно в шаблонном и негожем отношении он не взрослел, не превращался в похотливого самца, который алчет только наслаждения и тело. Ночные ласки, в которых он все время что-то открывал, так что это приводило в замешательство, не становились пошловато импульсивными и грубыми. А его стесненный вид наутро мог быть еще и от неопытности. Но когда она с ним обнималось, то ей казалось, в этом было что-то сверхъестественное: как можно обниматься с богом? И все же следует отметить, что этот бог был резвым и весьма старательным любовником, Амалия к нему привыкла, чувствовала себя с ним комфортно и, заражаясь его страстью, тоже открывала что-то для себя. Пусть при соитии она и отдавалась ему телом, но знала, что раскрывает душу перед неуемным духом этого подростка, перед его энергией, которая была такой связующей субстанции, что наполняла ее ощущением единства, окрыляла. С неописуемым желанием встречаясь и общаясь с ним, она не знала, что произойдет с ее повышенной чувствительностью, с тем, что обрела она, когда они расстанутся. Около него она была как камертон, взаимно резонирующий в такт другому камертону. Но и представить, что их ожидает вместе в этом городке, в котором один числился «кудесником», а другая – «чокнутой», тоже было бы невесело. Они не обсуждали эту тему и не задвигали ее в дальний угол: каждый понимал, что и у счастья, когда силы иссякают, есть предел. Если не считать тех бед, что принесла с собой инфекция, за всё то время, что встречалась с Лёшей, Амалия не знала никаких печалей. Их встречи проходили как не прекращавшийся волшебный сон. В первой комнате висели две картины – игривая пастушка на одной и пастушек в овечьей шкуре на другой. Что если эти двое навек обречены существовать по разным стенам, издали тянуться взглядами друг к другу, но быть всегда на расстоянии, как понимая всю недолговечность этого союза, зная, что их ждет? Если поместить их вместе на одной картине, то весь сакральный смысл вмиг пропадет, думала она, картина станет будничной и сальной. Но это были ее мнительность и страхи, страхи от раздумий, когда она стояла у окна, в мыслях видела как с птичьего полета бухту, Чертовы ворота... и ожидала, что из-за домов вот-вот появится фигура Лёши. Так, бабьи страхи и не больше!

Поужинав, они прошли в гостиную. Амалия у входа прислонялась к косяку, чтоб Лёша ее видел, и чтобы она могла смотреть, чего он делает. Он сел за стол, его глаза скользнули по ее фигуре – ненавязчиво, не так, как это делают мужчины, когда ты тут же понимаешь, что им надо. Взгляд был почти неплотским, полудетским и приободряющим. Ей становилось хорошо, когда он так смотрел, его взгляд мог интриговать, и успокаивать и возбуждать... и, кажется, он знал об этом. О да, он был как на седьмом небе от того, что она живет с ним, что он, когда захочет, может на нее смотреть и чувствовать, что чувствует она. Его лицо светилось. Пускай он не был ничему обучен, но как художник черпал в этом вдохновение.

Думая о нем, она ждала, чего он скажет. И дождалась, он нерешительно приподнял руку над столом.

— Скажи, а если мы уедем? Ты помирилась со своим Вадимом? Когда он выйдет из больницы, он не будет против наших встреч?

— Да, мы помирились. Кстати, он выписывается завтра, было бы неплохо его встретить. Думаю, что он не будет против, вслух ничего не скажет. Но эта весть его, конечно, не обрадует. А ты куда везти меня собрался?

— Ну, в горы, например. Уж там-то нам никто не помешает. Ты говорила, что один из ваших аж до самого аэропорта добрался. Если он сумел все это в одиночку, так выживем и мы.

Амалия смотрела на его жилистые руки с длинными как у музыканта, но хрящеватыми в суставах пальцами. Он хотя и говорил, что не «раздумывает», но сидя за столом, случалось, кисти рук переворачивал перед собой ладонями наружу, – как открывая себя миру, что-то говоря тому и призывая быть с ним тоже откровеннее.

— Этот парень медик, он всего-навсего пробрался через горы. А нам придется жить там. Мы не приспособлены к отшельнической жизни. Потом, питаться чем-то надо. Ты хоть раз охотился, кого-то убивал?

— Нет, я не люблю стрелять в животных. Но я сумел бы, если бы нужда заставила.

— Лучше, если бы она не заставляла. Ты ведь понимаешь, что это несерьезно? То, что с милым рай и в шалаше, так это говорят так, на словах. Голодной и рассерженной ты меня еще не видел. Ну, ты всеми днями будешь принимать и посылать свои сигналы. А я что буду делать? Здесь, среди людей, я хотя бы изредка могу помочь кому-то. Признайся, ты об этом где-то вычитал?

Он сжал ладони вместе и сцепил их пальцами.

— Да, я понимаю, это будет на игру похоже, в которую поверить надо. Но ты ведь все равно когда-нибудь уедешь?

— Когда-нибудь? Зачем же за версту загадывать?

— Я думаю, не за версту.

Тема была неприятной, Амалии хотелось обратить всё в шутку.

— Так ты решил меня подальше, в горы спрятать, чтоб я не могла уехать? Я не уеду, пока не буду окончательно уверена, что у тебя все хорошо, и пока ты сам не пожелаешь. Если деньги кончатся, устроюсь официанткой. Я об этом уже думала. Но главное, чтоб у тебя все было ладно. Боюсь, что если ты останешься один, в хозяйственных делах тебя в два счета облапошат. Но есть еще одна причина. Ты знаешь, что общение с тобой дает мне силу и уверенность, я заряжаюсь твоим состоянием и могу сама чего-то делать. Так что мы пока нужны друг другу.

Лёша, разумеется, все понимал, но мягкого ответа ему было мало.

— Но если б я позвал тебя, ты б со мной пошла?

— Пошла бы, но не в горы. Пускай это и романтично, известно, что там ожидает. Но я бы, не раздумывая, отправилась с тобой туда, куда ты мыслями паришь, туда, где твое царство, понимаешь?

Он тут же растопырил уши.

— Вот, — добавила она. — Но когда я с тобой, мне грезится, что я и так уж в этом царстве.

Он с выражением сомнения смотрел.

— Да, я понимаю. Но ты преувеличиваешь. Если тебе что-то нравится, то ты всегда преувеличиваешь. Ты ведь говоришь о царстве духа? о том, что если мы туда поднимемся, тогда...

— Ну, что-то в этом роде. Но мне хотелось бы хоть что-нибудь материальное увидеть, чтобы пощупать можно было и сравнить.

— Пощупать в царстве духа? Да уж, с твоими пожеланиями не соскучишься! Не думай, что ты тут обо мне заботишься и всё. Ты тоже много мне даешь. Знаешь, я хоть изо всех сил и держался, но смерть мамы всё одно ударила по мне. Да, я сделал что умел, что было в моих силах, она сама не захотела больше жить. Но если бы я был один, ели бы ты не была со мной тогда, не знаю. Наверно я бы растерялся. И знаешь, я не меньше твоего желаю, чтобы у тебя все было хорошо.

Амалия хотела подойти к нему, но удержалась, чувствуя, что разговор тогда закончится.

— Спасибо, милый мой. Я это знаю. Да, эта мерзкая зараза не прошла бесследно. И наши отношения сложились бы не так стремительно. Не знаю, как, но по-другому. Скажи, а как ты видишь наше будущее и видишь ли его? Реально, я хочу сказать. Без выдумок, без бегства в горы.

Он глянул на окно, затем воззрился в потолок и призадумался.

— Ты же знаешь, я не совсем, как это принято, воспринимаю мир. То есть, он реален для меня, но не такой, как видят его остальные. Когда я говорил тебе, чтоб ты всегда была со мной, то я имел в виду, чтоб ты не покидала мир, каким я его вижу, чтобы твоя душа при этом откликалась бы не на слова, в которых я не разбираюсь, а на чувства. И это чувство состоит из разных ощущений и одно. Ну, это точно звук аккорда, который длится и не может стихнуть, потому что ты и сам в него чего-то добавляешь. Я знаю, что ты обрела, уже навек с тобой останется, если и уедешь. Да, я буду знать, что где-то на земле ты существуешь. Но твоего участия в аккорде, близости с тобой мне будет не хватать. Ну, в общем, я давно хотел это сказать. Ты понимаешь, я не о кувыркании в постели говорю. Хотя тебе ведь это тоже нравится?

— Я понимаю, что не о постели...

Амалия как в ступоре смотрела на его тощую фигуру за столом. Он мог не отвечать, когда чего-нибудь не знал, или говорить о ничего незначащих вещах, но после одним разом выдавал такое, что брало за сердце, что было у самой в душе. Она смотрела на фигуру Лёши, на то сокровище, что было спрятано в его груди, хотела броситься к нему, прижать к себе, расцеловать. Если по-житейски рассудить, разговор мог показаться тупиковым, но он был крайне важен для обоих. Она не представляла, как они расстанутся.

— Если я преувеличиваю то, чего мне нравится, то ты значительно преуменьшаешь свою возможность изъясняться. Ты начинаешь запинаться, если думаешь, как лучше подобрать слова. Но ты сейчас сказал такое, что лучше и не скажешь. Ах, если бы ты знал, как я хочу, чтоб все, что ты сказал, осуществилось!

Взгляд его с мальчишеской лукавой искоркой переменился.

— Ну, я сказал, что чувствую. А ты, чего, обиделась, что я назвал, ну, чем мы занимаемся ночами, кувырканием. Я где-то слышал, что так говорят.

— Нет, я не обиделась. Да, так говорят, но я бы это лучше как-нибудь иначе назвала.

— Как это? Любовью, что ли?

— А что, тебе не нравится чего-то в этом слове?

— Слово нравится. А то, что им и всё другое называется, не очень.

Она раздумывала, что ответить. Об их интимной близости он рассуждал по-детски, как ему «подсказывало что-то»; но это не было игрой.

— Понятно. Так мы, чего, сегодня будем спать раздельно?

Он поднял руки над столом и показал глазами на картину.

— Тебе ведь эта, где пастушка, больше нравится?

Амалия ждала, чего он дальше скажет. Сердце учащенно билось. И стало слышно, как на стене идут часы... Она стояла и ждала. И пока не подошла, чтобы обнять его, он не проронил ни слова.

Глава 21

Психологически выздоровление далось Вадиму нелегко. В сопоставимых выражениях о роде его состоянии можно было бы сказать и так: физически он, как и Саня, преодолел коварные участки с камнепадами, вышел из всех встречных каверз победителем, но никакого облегчения при этом не испытывал. Болезнь была как ослепляющая вспышка магния и по неведомой причине стремительно сошла на нет. Вместе с тем она на время выбила его из колеи, психически расслабила. В день выписки, чувствуя себя физически уже вполне окрепшим, он инстинктивно пробовал восстановить логические связи в той жизненной концепции, которой он придерживался раньше, и не мог. Не то чтоб эти образующие звенья рвались в его руках как кончики асбестовой веревки, но если он хотел соединить их, ускользали между пальцев, не заряжали оптимизмом и не увязывались в стройную благообразную систему, которой он всегда гордился. Надо думать, что почти у всех, кто вместе с ним лежал в палате, болезнь и пребывание в Сатурне дали повод посмотреть на жизнь иначе, не прошли бесследно. Но предыстория у каждого была своя, и также как все люди, которые внезапно ощутили в себе что-то новое, он пытался разобраться в своих чувствах, мучительно сопоставлял их «до» и «после». Это было состоянием посттравматического стресса и не только. Все факторы сложились и воздействовали вместе – и заражение и осложняющая вспышка пневмонии и довольно быстрое выздоровление, и смерть двух человек из их компании, и малопонятное, с пространными намеками послание от Сани, и не покидающие мысли об Амалии. Такого гнусного, как заживо вгоняющего в гроб, смятения всех чувств он прежде не испытывал. Но он надеялся, что за неделю – за две полностью оправится и все неувязки в восприятии сами по себе решатся.

— Вам, к счастью, богатырский организм достался, — знакомым тенором сказал зашедший, чтобы попрощаться, врач. — Но время для реабилитации вам еще понадобится. Старайтесь чаще быть на свежем воздухе, побольше витаминов и поменьше стрессов.

Он говорил еще чего-то в том же духе, как полагается при выписке. (Из организации Вадима сюда, видно, позвонили и сообщили, какой он замечательный работник и как нужен). Но мучивший его вопрос был непростым и он боялся, что, как это бывает в медучреждениях, получит обтекаемый ответ.

— А как, по-вашему, могла моя болезнь быть вызвана не чисто вирусной, ну, а какой-нибудь иной причиной, личным обстоятельством?

Врач сделал лаконичный жест рукой в перчатке. Под маской было непонятно выражение лица.

— Не знаю, что вы разумеете под личным обстоятельством. Когда вы поступили к нам, то все симптомы у вас были налицо, заражению еще простудное заболевание сопутствовало. Но легкие в клинически тяжелой форме не были задеты. Восстановление могло произойти так релевантно еще из-за того, что вы сюда попали на начальной стадии заболевания. Так что это не врачебный казус, вы не исключение. К тому же перенесенная инфекция может отразиться на других отделах организма. Да, на степень резистентности к развитию заболевания может повлиять ряд экзогенных факторов. Но это общая закономерность, так бывает.

Больше допекать его Вадим не стал, и он ушел через проход походкой белого медведя. За время пандемии десятиместная палата переживала уже пятую или шестую очередь вновь поступавших пациентов, которые стремились выглядеть неунывающе. Но далеко не все из тех, кто был тут раньше, на радостях отправились домой. Фургон без надписей не каждый день, но еще подъезжал к обшитой жестью двери морга.

Когда он через час пошел по коридору, бросилось в глаза, что тот почти что весь освободился. По левой стороне за пленкой койки все еще стояли, но пациентов на них было мало и сестры не носились так стремительно как раньше. В приемном отделении он переоделся в свои джинсы и в рубашку, и, получив больничный лист и эпикриз, вышел из больничного крыла наружу. Полную свободу вялый организм воспринял всеми порами. После пропитанной душком несчастий и лекарствами палаты свежий воздух чуть кружил, – иди, как в первый раз вдыхай его и вволю ублажайся дарственным притоком жизни! Иди опять вперед, ты выжил, уцелел и уж, поэтому ты счастлив!.. Но за воротами Сатурна его ожидал сюрприз. На территорию больницы никого из посторонних не пускали, иначе его встретили бы на крыльце. Он не сказал Амалии, когда выписывается. Стало быть, она самостоятельно все разузнала и вместе с худощавым пареньком, который выглядел как ее младший брат, терпеливо ожидала здесь. Она была в той расклешенной, сделанной спиралью юбке, которую надела, когда ходили в ресторан, и в новой блузке, с сумкой на плече. Причем, в отличие от паренька сквозь слезы на глазах вся заливалась краской.

— Не обращай внимания, это у меня от радости, с выздоровлением! — сказала и поцеловала его в щеку. — Вот, познакомься. Это – Лёша.

Не зная, как вести себя, парень сделал, было, кисловатую гримасу, но тут же стер ее с лица, первым подошел и протянул Вадиму руку.

— Желаю, чтоб у вас все было хорошо и чтоб вы больше не болели. Вы давно не видели друг друга. Я не хотел мешать. Но Амалия сказала, что я тоже нужен.

Вадим отметил, что из уважения к нему тот называет девушку учтиво ее полным именем. Да, любое уменьшительное ему бы резануло слух, парень был догадлив, понимал это. Амалия следила за моментом их знакомства, как рефери стояла сбоку, поглядывая то на одного, то на другого.

— Да, я решила, что вам все же надо познакомиться, а то возможности для этого может и не быть уже. Пожалуй, вам бы стоило узнать друг друга лучше. Не удивляйся, Лёша несколько стеснителен и необщителен. Не знаю, ощущал ли ты мое душевное присутствие, когда лежал в больнице, но мы вдвоем старались сделать так, чтобы ты скорей поправился.

— Не представляю, как вы это делали, хотя охотно тебе верю. Мне стало лучше уже на следующий день. Да, болезнь была со странностями, как и заражение.

— Ну, мы еще поговорим об этом. Я позавчера ходила в нашу комнатенку, навела порядок и заменила в холодильнике продукты. Ты немного отощал в больнице, но это ничего, отъешься и поправишься.

Встав в середку, Амалия взяла обоих под руки, и они пошли по тротуару. То ли она наперед разведала дорогу с этим пареньком, то ли уже хорошо ориентировалась в местных закоулках. Метров через сто они свернули в сторону высокой изгороди в конце переулка, дошли до того места, где эта и другая изгородь шли параллельно, образуя коридор, и миновав тот, вышли к перекрестку старых улочек, застроенных одно- и двухэтажными домами с палисадниками. Здесь было всё так мирно, благолепно, точно никакой больницы со смертями рядом не было. Разглядывая ряд нарядных палисадников, как на картинке, Вадим подумал, что, решив их познакомить, Амалия, бесспорно, знала цель такого смелого эксперимента и, видимо, для большей ясности должна была чего-нибудь сказать. Но общий разговор не клеился. Ее приятель тоже чувствовал неловкость. Когда дорога пошла в гору, заявил, что здесь он их отставит, так как у него свои дела и, если у Вадима есть желание еще с ним встретиться, то он приглашает его в гости.

— Средство связи я уж приобрел, Амалия вам скажет номер, можете звонить в любое время.

— Ладно, я подумаю, — сказал Вадим. — Амалия мне говорила о твоей трагической потере, я соболезную.

— Спасибо. Знаете, мы за вас вдвоем переживали. Но вы ведь еще о другом подумали.

— Да? И о чем же?

— Ну, о том, что если б у меня такой потери не было, то не было бы тут и меня. Но вы в душе гораздо лучше, чем я думал. Я чувствую, у вас еще все впереди.

— Вот как? Интересно, — протянул Вадим. — Так что откладывать до следующего раза? Скажи, чего ты думал?

Тщедушный паренек не вызывал в нем ни банальной ревности, ни раздражения, и все же захотелось выяснить, чего этот кудесник разглядел в его душе. Но ничего не вышло: Амалия была настороже, пристыжено взглянула и взяла обоих под руки.

— Ох, ну что же это? Зачем все портить выяснениями. Он часто говорит, что думает, и не хотел тебя обидеть. Иди, но долго не засиживайся там, — сказала она Лёше. — Я вечером приду.

Он тут же попрощался и ушел. Амалия до поворота проводила его взглядом и зашагала дальше под руку с Вадимом.

— Зачем ты так? По складу психики он еще подросток, чувствителен к словам. Поверь, он не хотел тебя задеть. Если ты ему понравился, то он увидел в тебе что-то положительное, не то, чего я наблюдала раньше. Что, болезнь так повлияла на тебя? Ты мягче стал, я это тоже чувствую. Признаться, я тебя не узнаю.

Улица, которой они поднимались, вывела из-за домов на хлопотливый, делающий петли съезд, ведущий вдоль откоса к их жилищу. Хотя до дома надо было сделать еще несколько петель, Вадим ругал себя: он так готовился к их встрече, хотелось кое в чем покаяться, сказать любимой девушке, о чем он размышлял в палате. Меж тем, не зная, как начать, он медлил, и время пролетало, скрябая по нервам, всё впустую. Преодолев большую часть расстояния, они дошли до памятного места перед кипарисами, где он сидел однажды с Викой, а потом с Амалией... Он покосился на нее. Она поймала его взгляд и улыбнулась.

— Чего, припоминаешь, о чем мы говорили здесь когда-то?

— Да. Как скоротечно в жизни всё, как быстро!

— Ну, чего-то в памяти запечатлелось все же. Да, запечатлелось и чего-то изменилось. Скажи, ты злишься на меня?

— Ну что ты, нет! Прости меня за все мои художества. По существу всё, что я хотел тогда, так это быть с тобой. И если делал что-нибудь не так, чего тебя, возможно, раздражало, то от желания, чтоб нам обоим было еще лучше. Не знаю, переменилось ли во мне чего-то, рассудком я не больно в это верю. В сознании пока туман. Признаться, каким я окажусь, когда этот туман рассеется, и сам не знаю.

Он сделал паузу, стараясь заглянуть в ее лицо.

— Ты любишь этого парнишку?

— Да.

— И все еще как старшая сестра?

— Я не хочу на это отвечать. Мне кажется, ты уже и сам все понял. Но ты не стал бы разговаривать так раньше. У меня на сердце легче стало. Пока не знаю, как у нас с тобой все сложится. Надеюсь, мы увидимся еще не раз. Но, знаешь, – и пойми меня, пожалуйста, – я не могу с тобой уехать, решила, пока здесь остаться. Да, Лёша дорог мне, но и я пока нужна ему.

— Ну, если он тебе так дорог, то понятно. А работа?

— Ну, я же ведь не насовсем? Отец мне деньги выслал. Закончатся, найду, где можно подработать.

Вадим поглядывал на выражение ее лица и на фигуру, на то, как гордо и уверенно она идет по улице. Всё это было в ней и раньше, но не выделялось так отчетливо, Амалия шла в гору и чему-то радовалась.

— Да, я понимаю, ты уже решила, знаю, что тебя напрасно отговаривать, да и не хочу. Но для чего ты хочешь здесь остаться? Хочешь до конца понять себя, то состояние, в котором оказалась тут по воле случая, или же причина чисто бытовая и сердечная?

Она скользнула взглядом с влажного политого асфальта на него.

— Если я скажу, что – то и это, ты поймешь? В том своем состоянии я разобралась уже, но оно такое, что охватывает несопоставимо большее, чем чисто бытовые и сердечные вопросы, как ты выразился. Не знаю, как доходчивее это объяснить. Если бы ты познакомился поближе с Лёшей, если бы узнал его, как я, то ты бы меня понял. Понял бы тот человек, с которым я сейчас иду, но, извини, не тот, которого я помню. Возможно, тебе будет неприятно это слышать, но раньше я бы тебе не сказала ничего, что говорю теперь.

Он попытался вникнуть в то, чего она сказала.

— Да, нельзя сказать, что мне это особо льстит. Но я ценю, что ты не пробуешь найти какую-нибудь отвлеченную второстепенную причину своего решения и говоришь об этом откровенно.

Амалия была взаимно вежлива.

— Спасибо за отзывчивость и понимание. Но раз уж мы все обсудили, давай не будем больше к этой теме возвращаться, ладно?

Он не услышал в ее голосе ни холодка, ни раздражения и рассудил, что погодя еще вернется к этому предмету.

— Что ж, хотя это и будет нелегко. А как наша компания? Ты должна быть в курсе дел. С Греком мы в больнице перезванивались, но он меня вконец запутал, наговорил с три короба. Как у него с Викой, что-то изменилось?

— О, у них все шик и блеск, послушать, так любовь до гроба. Если так и есть, то я была бы за них рада. Да, на той неделе, если въезд откроют, должны приехать родственники Милы и Дениса. Я вчера была на их могилах.

— Их похоронили вместе?

— Да, жаль, что не лицом друг к другу.

— Думаешь, когда их привезли в Сатурн, или уж в последнюю минуту в их представлениях чего-то изменилось?

— Я знаю, что они страдали.

— Ты имеешь в виду нравственно?

— Думаю, что да.

Вадима поражало выразительное очертание ее лица. Брови и ресницы были чуть подведены, пренебрегала она и губной помадой. Но ее облик не проигрывал от этого: лицо светилось изнутри.

— Ты стала более уверенной.

— А ты наоборот, но это хорошо. Раньше ты бы ничего такого не сказал.

Через знакомую калитку они зашли во двор, прошли мимо цветочных клумб под окнами хозяев и незаметно оказались в своей скромной комнатенке. Заботами Амалии здесь всё было тщательно помыто, расставлено и прибрано. Комната от этого казалась нежилой, вид ее навеивал щемящую тоску, словно бы Вадим и был когда-то тут и не был. Приглядываясь к обстановке, он подумал, что у него такое чувство после выписки и что погодя оно пройдет.

Скинув свои туфли-лодочки, Амалия в носках прошлепала по полу и присела на тахту.

— В холодильнике есть мясо. Если голоден, скажи, я мигом приготовлю.

— Нет, я не хочу.

Вадим как гость еще стоял у двери. То, чего она сказала, прозвучало так, что она «мигом приготовит» и уйдет. Он не был к этому готов, не думал, что когда они останутся вдвоем, всё будет так убийственно понятно. Чувствуя нелепость ситуации, он подошел к столу, присел.

— Я много думал о тебе, о наших отношениях... Да, мы договорились не касаться этой темы. Но ты сама-то как считаешь, это всё?

Показывая в прорезь блузки грудь, Амалия нагнулась и массировала под носками пальцы ног.

— Туфли новые, я к ним не привыкла еще, жмут... Я думаю, что на тебя еще больничные покои действуют. Завтра будет утро, ты здесь проснешься, и, может, станешь рассуждать иначе. Да? Когда мы шли, ты сам мне так сказал. Но я надеюсь, этого не будет, надеюсь на всё лучшее. Нет, я не расстаюсь с тобой. Да, я остаюсь тут с Лёшей, но наши отношения потом могут и продолжиться. Я так осторожно говорю, потому что, как все больше убеждаюсь, наше сознание – очень привередливая штука! Вот и теперь, когда я тебя вижу, в моем сознании чего-то происходит. Так, ассоциации, воспоминания... И все же лучше, если мы не будем больше ворошить этот вопрос.

С отчаянья он сделал безнадежную попытку.

— Прости, за что же ты его так любишь? За одно то, что этот парень не такой как все, что он другой? Я тоже не из фарша сделан. Все люди чем-нибудь да отличаются. Что уж, разве не осталось ничего, чем был я дорог тебе раньше?

Амалия массировала свои пальцы, она как не услышала вопроса. Ее занятие нарушила мелодия мобильника из сумки, которую она положила на тахту. Она достала свой неунывающий смартфон, сразу же лицом преобразилась и воскликнула «привет!». Разговор, как это водится у близких девушек, состоял из междометий с восклицаниями, но по отдельным репликам можно было догадаться, что звонила Вика.

— Они нас ждут на нашем месте у откоса, — сказала она, сунув трубку снова в сумку. — Горят желанием тебя увидеть. Я думаю, они не станут задавать невежливых вопросов. Ну, так мы пойдем?

— А почему ты думаешь, что я могу быть против? Тем более, что ты уже пообещала.

— Да так. Ты, в самом деле, есть не хочешь?

— Нет. Перед уходом я наелся пшенной каши.

Ответ про кашу, которую он никогда не жаловал, Амалию развеселил. Она обулась, и через двор они прошли на улицу.

Когда они свернули за угол, откуда было видно памятную, как пожелтевший лист скамью у бутового парапета, стоявшие в обнимку Грек и Вика помахали им. Оба были в шортах – клетчатых у Грека и монотонно бланжевых у Вики, и со счастливыми выражением на лицах. По их молодцеватой выправке никак нельзя было сказать, что еще недавно около недели они провели в Сатурне. Смуглый от природы, сухопарый и скуластый Грек был в своем дырявом завсегдашнем кепи и, когда Амалия с Вадимом были уже в трех шагах, едва не кинулся навстречу.

— Рады вас обоих видеть! Главное, на том же месте. Да, кое-кого уже недостает. Но жизнь, как говорится, продолжается. На той неделе все запреты снимут. Я в палате познакомился с одним чиновником из городской администрации, мы по душам с ним покалякали, и у меня теперь есть номер его телефона. Так что можете рассчитывать, что первым же автобусом нас вывезут, дорога до аэропорта бесплатная.

Не слушая его, девушки расцеловались и встали друг напротив друга, взявшись за руки как школьницы.

— Да, жалко, что компания у нас так сократилось, — помешкавши, сказала Вика. — Можно было бы перед отъездом где-нибудь собраться вместе. Мне страшно жалко Милу и Дениса. Кое в чем они были похожи друг на друга, но умерли не так, как жили. Я никогда их не забуду! Само собой, я буду помнить всю нашу компанию. Надеюсь, что мы будем после перезваниваться?

— Разумеется. И я надеюсь, — ответила Амалия. — Да, мы четверо здоровы, слава Богу. Но самым изворотливым из нас, как выяснилось, оказался Саня. Признаться, я не отказалась бы его рассказ послушать. По телефону он был лаконичен.

Порывисто шагнув, Вика обняла ее.

— А помнишь, как мы тут сидели, глядели на закат?

— Конечно, помню! Помню все, чего я говорила и чего ты отвечала. На моей душе тогда печально было, но потом прошло.

— Когда же это было? Может, просветите? — с сомнением, желая хоть чего-то разузнать, спросил Вадим.

— Давненько уж, ты тогда гулял по саду, — ответила Амалия. — Да, я хорошо тот вечер помню. И помню, что ты мне сказала напоследок. К несчастью, как ты напророчила, так и сбылось. Но мы не думали тогда об этом, нам было уютно и тепло вдвоем.

Вадим поглядывал на силуэты девушек, восторженно довольных что увиделись, и на ослепительное море за откосом. Ему подумалось, что было бы куда как проще узнать все новости накоротке от Грека.

— Ну вот, стоило вам встретиться, и тут же начались секреты!

— Ну почему? Какие тут секреты? Нам было просто хорошо, чувства ведь не перескажешь, — ответила Амалия. — У Вики было тогда странное предчувствие... Можно, я скажу? Ей показалось, что мы в последний раз сидим тут на скамье вдвоем.

— Да, это правда, — подтвердила Вика. — Но я тогда не думала, что у меня и Алика все так славно сложится. — Она игриво изогнула шею в его сторону. — Или при Амалии с Вадимом тебя надо Греком называть?

— Как пожелаешь, — произнес тот в нос. — Но имена и прозвища, по-моему, даются неспроста.

— Да. И имена и всё, что происходит с именами! — проникновенным голосом сказала Вика.

Вадим отметил, что она нисколько не стеснялась проявления тех чувств, которые ей раньше приходилось сдерживать. И она видела, что все воспринимают это правильно. Ей так хотелось быть естественной, что, наконец, она такой и стала, и перед сиявшей изнутри Амалией сама светилась точно изумруд.

— Ладно, не будем больше о печальном. Сдается, этот Саня большой жук, но я его люблю. Подумайте, встречался потихоньку с Милой, но не заразился, потом протопал сорок километров по горам – и хоть бы что!

— Ну, у нас еще Амалия не заразилась, ее Бог тоже миловал, — заметил Грек. — У тебя ведь брали этот тест?

Амалия почувствовала некоторый подвох в его вопросе.

— Да, брали. Он был отрицательный.

— Вестимо, отрицательный. Да, этот Саня – жук, приврал про свой ослабленный иммунитет. Но кто же тогда заразился первым?

Взгляд Вадима заострился, стал как металлическим. Амалии отметила, в его лице мелькнуло что-то от того, когда он был авторитетным вожаком компании; но это «что-то» тотчас же исчезло.

— Вопрос на этот счет сейчас не столь уж важен. По-моему, Денис мог подцепить заразу, когда ходил в тот дом, где были похороны. Мы до этого поспорили, а он хотел чего-то разузнать у них.

Грек несколько смутился и механически поправил козырек бейсболки.

— Я уж это так спросил, простите, если неуместно. Но я еще в больнице начал удивляться. Мы ведь и при всех ограничениях встречались и общались. Если Денис первым заразился, так и остальные должны были заразиться. Из нас двоих Вика заразилась первой. Но наше общее заболевание и началось и протекало как-то ненормально.

Вика закивала, отведя глаза. Она не знала, как Амалия воспримет, что она хотела вспомнить, и соображала, стоит ли рассказывать.

— Знаете, когда мы вместе с Саней дошли до верхнего шоссе, мне сделалось так дурно, что я подумала, до завтрашнего дня не дотяну. Я из последних сил держалась, никому не говорила, как мне плохо. Потом увидела упавшую звезду и поняла, что могу надеяться единственно на близость Алика, ну, что у нас одна судьба. Саня молодчина, что не стал меня удерживать. Вот так-то. И все же к двум из нас зараза вовсе не пристала!

Заметив, что разговор уже второй раз с неким негативным смыслом возвращается к Амалии, Вадим решил вмешаться.

— Да, я тоже обратил внимание на свое скоропостижное выздоровление, пробовал и у врача узнать об этом. Но он сказал, что так бывает. Понятно, я с Амалией общался больше, чем с другими. Но ей, выходит, повезло. Не вижу в этом ничего плохого.

— Да что ты? Никто не говорит, что это плохо. И все же эпидемия была с причудами.

Вика зыркнула на Грека и взяла за руку Амалию.

— Саня не рассказывал тебе, когда звонил? Якобы он встретил в горах группу молодежи, они там донага разделись, бегали и веселились.

— Нет, он не рассказывал. И что потом?

— Что с ними стало, он не знает. Но я когда была в Сатурне, слышала, что девять человек откуда-то на вертолете привезли, все были тяжело больны и находились в трансе, плохо понимали, чего делают, со всеми лезли целоваться. Я это к тому, что эпидемия – с причудами. Короче говоря, зловредный вирус оказался избирательным. И всё.

— Ну да. И всё, — произнесла Амалия.

Она смотрела вниз откоса, где возвышались кипарисы, и далее на фоне небосвода перед торжественно спокойным ситцем моря вырисовывались скалы.

— У меня огромное желание еще раз прокатиться на фуникулере. Не знаете, когда движение откроют?

Грек от неловкости переступил на месте и вновь поправил свое кепи.

— Говорят, вагончики сначала будут только вверх возить, и заполнять их разрешат на треть. Но есть возможность выбраться в аэропорт пораньше. Я говорил, что у меня тут связи завелись. Один автобус выезжает завтра с волонтерами. По блату можно затесаться среди них. Мы с Викой все уже упаковали. Так что вы решайте.

— Да уж, не раздумывайте! — подхватила Вика. — Так и поедем вчетвером.

Амалия глядела вдаль.

— Так что, мы больше не увидимся?

— Ну, почему? если вы поедете?..

Амалия ответила своей подруге взглядом, и Вика сразу же все поняла. Грек тоже «что-то понял» и стал переминаться с ноги на ногу, чего он делал в щекотливых ситуациях, как переваривая сказанное.

— Ладно, мы решим, — сказал Вадим. — Однако нам пора. Или созвонимся или уж увидимся.

Финал был напряженным. Пытаясь скрыть это, девушки обнялись и, помахав друг другу, обе пары разошлись. На прежнем месте сбора всей компании образовался точно вакуум. Преодолевая его, медленно и не оглядываясь, Амалия с Вадимом пересекли дорогу, свернули за угол и перед калиткой дома приостановились. С лица Амалии как разом сняли весь загар, она была спокойна, но бледна.

— Надеюсь, ты меня поймешь, я уже не буду заходить, дождусь, когда они пройдут по улице, да и сама пойду.

— Так мы с тобой сейчас прощаемся?

— Если ты поедешь завтра с ними, то, выходит, так.

Вадим смотрел в ее глаза, хотел обнять, не зная, как она воспримет это. По правилам, которых больше не было, первый шаг к сближению ей следовало сделать первой. И оттого что девушка его не делала, язвило.

— Да, этот разговор, который начал Грек... Мне что-то в голову пришло. Ты не обидишься, если я спрошу?

— Нет, не обижусь. Спрашивай что хочешь.

— Признайся, ты перед бегством Сани с ним или с Денисом не встречалась?

— Нет.

— Но ты же часто выходила в город. А если знать, что знаю я, то ты могла еще гораздо раньше заразиться.

Лицо Амалии было спокойным и далеким.

— Туда, где многолюдно, я не заходила. Но по дороге к той скале есть улица с аптеками и магазинами. Ты всем сказал, что мне там стало плохо, что меня отправили в больницу и взяли там анализы. Это была ложь. Но когда маму Лёши увезли в больницу, то у нас взяли тест, и он был отрицательным.

— Что, вы оба целый день общались с его мамой и не заразились?

— Мы не целый день общались, да это и необязательно, чтоб заразиться. Но чего есть, то есть. А что, это для тебя так важно?

Ранее она не говорила так; такую лексику она, видать, переняла у паренька, с которым проводила время. Девушка вконец добила его этой фразой.

— Нет, теперь это уже второстепенно. Но как ты понимаешь, для меня это...

Не дав ему закончить, привстав на цыпочки, Амалия поцеловала его в губы, развернулась, и больше не сказав ни слова, зашагала под гору. С чувством обреченного, что вместе с ней уходит в его жизни что-то очень важное, он провожал глазами стройную фигуру в расклешенной юбке, которая, пока Амалия не повернула за угол, мерно колыхалась от движений точно крылья бабочки. Он полагал, что запоздалое раскаянье, которое он сделал по дороге из больницы, спасет их отношения. Но он и в этом заблуждался. Амалия заметила в нем чего «раньше не было» и, уходя, оставила последний луч надежды. Он мог держаться этого луча, но знал, что долго может и не продержаться. Ему было нелестно это сознавать, но главный страх, которого он прежде не испытывал, был у него под корочкой, перед самим собой.

Вернувшись в дом, он отыскал в доверху набитом холодильнике последнюю бутылку красного вина из приобретенных ранее запасов, которая была запихана меж свертков в самый угол. До этого, когда они вошли сюда, он вспомнил об оставшейся заначке, как и о том, что они хотели этот день отпраздновать. Он знал, Амалия таких вещей не забывает, и не хотел напоминать, играть на ее чувствах было нетактично. Попросту, когда он был в больнице, она его приободряла, а когда выздоровел, не пожелала лгать. Она так рассудила, и это было ее правом; также – как и отношения с тем пареньком, замысловатым Лёшей, к которому она ушла. Открыв бутылку, он налил вино в стакан, отпил и огляделся. После проведенной тут Амалией дезинфекционной обработки комната была стерильной как больничная палата, знакомые предметы вызывали раздражение и жалость. Потягивать вино, и созерцать все это было в тягость. Так и не допив до дна, он опустил стакан на стол вышел в сад.

Он хорошо запомнил, как перед первым приступом своей болезни, желая разобраться в накопившихся противоречиях, выходил сюда и, может, оттого что основательно не разобрался, болезнь проникла в него своим жалом. Это отдавало мистикой – также, впрочем, как и весь период времени с того момента, когда с Амалией произошла трагедия на диком пляже. Мистика – не мистика, но чувство запредельного чего-то возникало. Нечто из такого ощущения, по образу похожего, было и у Грека с Викой. Может быть, они тогда еще не поняли, что один необходим другому, что им дается испытание, что это испытание не вирус, а любовь? Смешанный плодовый сад, который был посажен тут когда-то, все также шелестел, прелестно пах и по своей онтологической природе не менялся. В несколько ходов шахматным порядком пройдя между фруктовых крон, он обескуражено остановился перед земляничным деревом. Если, по словам Амалии, оно служило ему чем-то вроде тотема, то этот тотем точно оскопили. Пока он был в больнице, хозяева надумали собрать густые и красивые плоды. Без них дерево смотрелось нищим, среди пушистеньких счастливых персиков стояло одиноко и понуро, едва не как взлохмаченный проросший веник. Понятно, рано или поздно все плодоносящие деревья обирают, и все же было горько видеть этот опустевший оскопленный тотем. Оставшись без своих плодов, дерево не вызывало никаких ассоциаций, – если сбросить со счетов узорчатый покров листвы, оно было таким же как и все другие... Собравшись с духом и, хорошо осознавая, чего делает, он в забытьи стоял на том же месте, смотрел на ветви, укрывающие ствол, но не пытался что-то разглядеть в них, еле различал. Стоя перед обнищавшим земляничным деревом, он не разговаривал с самим собой и ни о чем не думал. Возможно, что он находился в это время не в картографических координатах, а где-то высоко за их пределами. Он находился там, где, невзирая ни на что, всегда был теплый свет, радость соучастия и понимания, где чувства не были подвластно времени и не измерялись совокупностью житейских благ или вещественных потребностей. Там было дивно и забавно, там все шло без математических расчетов, шло просто своим чередом. Там было хорошо, непринужденно и роскошно. И там была сейчас Амалия... Когда он где-то глубоко в своей душе, но понял это, сердце его сжалось от чувства той незримой пропасти, которая их разделяла, той пропасти, которую при всех способностях и рвении в один прием не одолеть. В их прошлых отношениях с Амалией это было вечной антитезой, точно Моцарт и Сальери. Но вместе с этим чувством ему стало легче, на миг он как прозрел.

Вернувшись в арендованную комнату, не находя своих вещей, он огляделся. Но оказалось, всё, с чем он сюда приехал, было уже собрано Амалией и находилось в сумке у тахты. Он налил в стакан еще вина, достал из джинсов телефон и в электронном справочнике пальцем ткнул туда, где была надпись «Грек». Ему казалось, тот несильно удивится, когда узнает, что Амалия с ним не поедет, остается здесь.

Он оказался прав. Грек не удивился.

Глава 22

Падая на грудь, лучи полуденного солнца в своем немереном радушии легонько припекали. Отделанные под сапфир басоном плетеные поля кремовой изящной шляпы, из-под которой ниспадали прядями каштановые волосы Амалии, спереди были, пожалуй, что излишне подняты. Выгнув спину, пальцами обеих рук переместила шляпу дальше от затылка. Теперь тень от полей, если опереться о колени, спускалась по сиреневой футболке к легким новым шортам. В тени те были цвета жареной фисташки, от липнущих колючек по дороге садом не спасали, но в них было удобно. Старый гардероб ужасно надоел, пришлось потратиться, – какие ни на есть, а всё издержки! И все же она не ошиблась, что пару дней назад, когда открылись магазины, купила шорты вместе с этой шляпой. Лёша говорил, что в шляпе она выглядит моложе и та невыразимо ей идет. Ее глаза скользнули по ногам в кроссовках. Бедра были гладкими и ровными, едва не цвета шоколада от загара. До голеней тень от полей не доставала, но она рассчитывала, что за тот час, пока сидит здесь, они не превратятся в головешки. Удовлетворившись своим внешним видом, она расслабилась, придерживая шляпу за края, подставила лицо под ветерок. Лёша горделиво восседал на своем камне, стоило лишь руку протянуть. Дувший с моря влажноватый бриз не приносил прохлады, на солнцепеке у конца террасы было жарковато.

— Нет, чтоб козырек какой-нибудь соорудить. Я бы к тебе чаще приходила.

Он был в серовато-клетчатой, уже не раз постиранной второй рубашке, которую она ему купила, и в новых полукедах. Все обновки были ему впору, но он воспринимал их как ее чудачество, излишество и одевал уж так, чтоб угодить.

— Ладно. Если будешь чаще приходить, то я подумаю.

Амалия не отпускала взглядом его милый полудетский профиль. Желание, чтобы он скорее возмужал, было по нутру эгоистичным, но оправданным. Она смотрела на него, вперед на годы представляла себя вместе с ним, думая, как эти годы скажутся на нем и ее внешности, и негодовала на себя. Пока, бывая и общаясь с ним, сердцем она омолаживалась, мысль о неизбежной старости была бессмысленной, дурной!

— Не строй такое важное лицо. Если я тебе мешаю, то могу уйти.

— Нет, сегодня тут затишье, ты мне не мешаешь.

— Может, тогда будешь ананас? Я его уже нарезала и пожила в банку.

Он повернулся на своем шершавом камне, который в центре был затерт до блеска, и показал на поливиниловый пакет у ее ног.

— Уверен, что там еще чего-то есть, а этот ананас предлог. Знаешь, сегодня можно будет уйти раньше, мы его потом вдвоем съедим.

Амалия приподняла повыше голову, навстречу ветерку.

— Да, сегодня полный штиль, только там, вдали вон переливчатая рябь. Забавно, как она блестит на солнце, как будто кто-то золотистый порошок рассыпал по поверхности.

Он с шутливым выражением взглянул из-под руки в том направлении.

— Ты преувеличиваешь, никакого золота я там не вижу. Ты думаешь о нашем будущем? Ты говорила, вы с Вадимом мирно разошлись, больше не ругались?

— Нет, мы не ругались. Он разумен, всегда был рассудителен, но после выписки так деликатно вел себя, что я прониклась к нему уважением. Не знаю, как насчет того, что мы совсем расстались. Мы ведь в одном городе живем. Когда-нибудь, но возвращаться мне придется. Кто знает, может, он и впрямь переменился? С людьми такие вещи редко происходят. А если происходят, так это можно считать чудом. Но чудеса порой случаются, я в этом убедилась. После своего отъезда он мне не звонил, но пара, с которой он поехал, сообщила, что добралась без происшествий. Знаешь, перед отъездом у нас состоялся общий разговор. Всем не терпелось выяснить, почему, кроме меня и Сани, – ну, это тот, который вздумал пробираться через горы, все остальные заразились. По-своему понять их можно, нет-нет, мы выходили из дому, встречались. Они переболели, а я нет. Я ничего им не сказала, но этот разговор вывал у меня сомнения. Я сидела у постели твоей мамы, а ты провел с ней еще больше времени. Мы с тобой уж точно должны бы были подцепить инфекцию. Ты так не считаешь?

Лёша грабельками пальцев почесал за ухом.

— Это ты так шутишь? Ты, что, жалеешь, что нас миновала злая участь?

— Нет, я не шучу. Хочешь, я скажу, что думаю? Это из разряда полного абсурда. Но когда я вижу тебя здесь, припоминаю, как мы встретились, и через что мне довелось пройти за это время, то эта мысль как наваждение приходит в голову. Я не зову ее, она сама является.

Он подпер подбородок кулаком и замер, собравшись что-то напророчить.

— Ты очень мнительна и все еще переживаешь после расставания с Вадимом. Не знаю, может, вы по жизни и нужны друг другу, но тут у вас чего-то не сложилось и вы забыли то, что вас сближало. Ну, если б этот вирус чуток пораньше к нам пробрался, а лучше бы и вовсе не пришел... Так что ты думаешь? Скажи, я хочу знать.

— Чего я думаю?

Амалия со страхом повторила про себя его вопрос. Он не представлял, чего услышит.

— Ну, у меня такое чувство, не воспринимай это буквально. Что, если мы давно уж заразились, умерли, но мы не знаем этого? Вот, понимаешь, ни ты, ни я не знаем. Поэтому мы все еще вдвоем.

Он мог догадаться по глазам, чего было ее в сердце, но на его лице это никак не отразилось.

— И это всё?

— А одного того, что я сказала, тебе мало?

Он продолжал поглядывать с тем выражением, что это ее страхи и не более.

— Не знаем, что давно уж умерли, поэтому еще вдвоем? Хм, может, и поэтому. Тут ни к чему не придерешься, так тебе кажется и все. Ты грамотная, прорву умных книг читала.

Амалия не стала возражать, раньше он уж в тех же красках говорил о степени ее начитанности. Но это не было упреком: в его глазах сейчас плясали озорные чертики... Она подумала, что после он еще вернется к ее наваждению, начнет расспрашивать, когда оно возникло, и что она при этом ощущала. Она уже отметила, что он так делает, если его что-нибудь интересует. Ей стало неспокойно. Хотя он сам просил об этом, она решила, что сказала зря, и, чтобы рассеять чувство страха, переключилась на другую тему.

— А пляжи скоро уж откроют, как ты думаешь?

— Я слышал, послезавтра. А ты соскучилась по морю?

— Да. На солнце припекает, жарко!

— Хочешь окунуться?

— Ну, разок не отказалась бы.

Он показал рукой на акваторию у бухты.

— Можно не откладывать. Патрульных катеров тут больше нет, проход на дикий пляж с той стороны доверху в колючей проволоке. Никто нас не увидит. Ты не забыла? Помнишь, как карантин закончится, мы хотели вместе искупаться.

Амалия смотрела на него и чувствовала силу, вложенную в это – помнит ли она? Он то и дело пробовал поймать за хвост ее забывчивость. Но если сам чего-нибудь хотел, то добивался этого и аккуратно помнил свои обещания. В его мальчишеском азартном предложении проглядывало вроде бы еще чего-то, была упрятанная цель, но спрашивать об этом прямо не хотелось, он мог увильнуть и не ответить.

— Да, если мы пойдем туда, никто нас не увидит. Я помню, ты хотел мне показать кораллы возле той скалы, где я тонула.

— Кораллы лучше как-нибудь потом. Так ты согласна?

— Я без купальника.

Он глянул вниз, решительно поднялся с камня и протянул ей руку.

— Купальник не помеха. Я тоже всё с себя сниму.

Сказав, чтобы она не торопилась, он начал пробираться по карнизу первым. Амалия нащупала шнурок на тулье, накинула его на шею и спустила шляпу за плечи, чтоб та не мешала при ходьбе. Она считала, что опасный путь в обход вершины Серого Быка уже до мелочей знаком ей, но это было заблуждением. По части помощи на Лёшу было без толку рассчитывать. Когда она одна тут лазила, так ничего уж не поделаешь, и все-таки она предпочитала, чтобы ее кто-нибудь поддерживал. Сколько раз она ни пробиралась здесь, ей как назло встречалось что-нибудь такое, что лучше бы оно не попадалось. Со всех сторон – с острыми, как лезвие, краями впадины, сколькие уступы, камни, трещины и щели. В тех кое-где виднелась куцая растительность, птицами и ветром занесенная сюда с крутого обсыпавшегося берега земля с проросшей травкой. Такая вот экзотика... и пропасть. Выйдя на площадку перед нишей, откуда был туннель на берег с садом, они прошли ее, свернули и начали спускаться. По извивавшемуся лазу, который выводил на дикий пляж, за счет железных скоб вдоль стен было пробираться легче. Ухватываясь за одну скобу и тщетно силясь дотянуться до другой, Амалия пыталась вспомнить, как она раньше это делала. Но Лёша проявлял великодушие, с заметным удовольствием ловил ее, когда она соскальзывала.

Выбравшись на пляж, они спустились по шуршащей гальке ниже. Впервые со времени второй их встречи Амалия увидела не сверху, а перед собой тот злополучный Камень, у которого она тонула. Тот вызывал невнятное томление в душе. Припоминая прошлую себя, она стояла и осматривалась. Сверху весь пляж видно не было, и она часто представляла, как, изумленная своим нечаянным спасением, все еще сидит на нем в смятении.

Лёша понял ее состояние своеобразно, остановился метрах в трех от водной кромки и с подстрекательством поглядывал на ее шорты.

— Не бойся, что тебя увидит кто-то. Чего тебе стесняться при такой фигуре?

— Может, я тебя стесняюсь? Голыми мы по ночам купались. Ладно, отвернись тогда.

— Тогда ты тоже отвернись.

Она не догадалась, что в этом предложении заключена уловка. Пока она возилась со своими шортами и шляпой, опередив ее, он скинул всю одежду одним махом, – сбежавши в воду, присел у берега по шею и наблюдал, как она, опасливо переступая стопами по скользким гладким мелким камушкам, с оглядками трусливо приближается к нему.

— Ну вот, я говорил, что у тебя всё классно!

— Лучше замолчи, нахал!

Не удержавшись, она с разбегу бултыхнулась в воду, выплыла и задней стороной ладони окатила его брызгами. Он увернулся и поплыл вперед.

— Давай до первого утеса? Ну а там посмотрим.

Первым из утесов в бухте был тот самый Камень. Амалия плыла к нему за Лёшей, припоминая, как плыла тут, пересиливая робость, в первый раз. Да, за Камнем, где ее ударило волной, к ней возвратилось чувство страха. Она тогда желала что-то доказать самой себе и показать это Вадиму, всей компании. Сейчас плыть было проще, волнение было терпимым, морская влага при движениях покорно и лениво, как по свойски принимала ее тело. Море потеряло всякий интерес к ней, больше не дразнило. Оно было безбрежно, велико и переменчиво. Как и должно быть, думала она, как это отражалось в представлениях из века в век. Как мы желаем что-то, так и представляем. Если бы еще и теребящих мыслей не было!

Лёша перед Камнем помахал ей, повернул за его край и подождал, пока она не подплывет.

— Знаешь, я придумал кое-что.

— Хочешь все же показать кораллы?

— Нет. Видишь эти два утеса впереди?

— Чертовы ворота?

— Ну, их так называют. Ты не устала? А то давай меж этих скал кто первый, на перегонки?

Несуетливо, в ритме с мыслями передвигая под водой ногами и руками, Амалия уверенно держалась на поверхности.

— Нет, я не устала. Но я не знаю, доплыву ли... Ладно. Но на перегонки – не честно, я своим брассом за тобой не угонюсь. Ты плаваешь саженками, я так не умею.

— А ты попробуй, это здорово. Только голову наружу сильно не высовывай, море этого не любит. Ты еще помнишь его вкус?

— Ну да. А почему ты спрашиваешь?

— Так. И еще, когда за эти скалы заплывешь, не оборачивайся. Запомни, это важно. Ну что, поплыли?

При взгляде сверху расстояние от Камня до двух стоявшими воротами утесов было метров шестьдесят, но снизу море сокращало это расстояние. Похожие на два неправильных зазубренных клыка, топографически они были границей бухты, за ними море было не таким приветливым, бездонным, темно-синим... Амалия подумала об этом, когда пустилась вслед за Лёшей. Он, оборачиваясь, видел, как она старается грести, поочередно выбрасывая руки из воды, и явно ей подыгрывал, был метра на два или на три впереди всё время. Не зная, чего он задумал, она старалась регулировать дыхание и, вспомнила о том, что они все дальше удаляются от берега, когда до скал осталось уж совсем немного. Почти что одинаковые как стражи в латах и угрюмые, они отвесно возвышались над поверхностью, правая вершина, что повыше, была с краев изъедена ветрами и своим боком загораживала солнце. Сделав еще несколько гребков, Амалия справа оплыла ее и оказалась посередке между двух утесов, вровень с Лёшей.

Движений его рук не видно было, он мог держаться на воде как поплавок.

— Ты ведь хочешь здесь остаться? хочешь быть всегда со мной?

— Хочу.

— Я тоже. Смотри, как заплывешь за них, не оборачивайся! — Напомнил он и тут же устремился дальше.

Думая о том, что он сказал, Амалия саженками направилась за ним. Было удивительно, что она ничуть не выдыхалась, наоборот, как заплыла за скалы, ощутила свежий прилив сил. Ей было уже все равно, где берег. Должно быть, сказывались внутренний настрой и помощь Лёши. Видя его голову и плечи впереди, она вдруг поняла, что больше он не будет спрашивать о ее жутком чувстве. Не будет, ибо то, что он задумал, должно было служить ответом. Когда она пересекла условную черту и два чернеющих утеса остались позади, в ней было столько силы и решимости, что оборачиваться уже не хотелось. Перед глазами было темно-малахитовое, переходящее в сплошной циан, едва-едва колеблющееся рябью море. Нет, золота в нем не было. Зато был его вкус. Он был таким же, как и раньше, но она улавливала в нем кое-что еще – разнообразные оттенки прежних ощущений, красок, представлений, всего того, что было в ее жизни. Они не будоражили и не кружили, душа чудесно уживалась с ними. Видя плечи Лёши впереди, она плыла и не оглядывалась. И в ту минуту, ей казалось, что во всем море были только две фигуры: она и этот мальчик. Как знать, возможно, море было тем же, а это новое – сама она? Нет, нет, всё это сон, делая гребки, непроизвольно думала она. Всё это только сон, который никогда не кончится. Не было тут страшной эпидемии, не было Вадима и никакой компании. Смертельный вирус, может, где-нибудь и был. Но это было как в другой стране, в стране, которой больше нет, не здесь! Она глядела вдаль, где море, даровавшее ей вкус, смежалось серебристой чертой горизонта с небом. Весь небосвод был ослепителен. Ей было безгранично хорошо, и она знала, что, сколько бы еще не проплыла, и где бы не была, это состояние запомнится на всю оставшуюся жизнь. Да, оно запомнится. Но так хорошо, как в эту самую минуту ей никогда уже ни с кем не будет.