Вкус ее тени. Возвращение тенью 2

1. Шелковая цепь

Вкус ее тени (Возвращение тенью. Книга вторая).

«Имя, которое можно назвать, не есть постоянное имя». Лао-цзы, «Дао дэ цзин»

Цзян Юэ возвращалась в себя долго и сложно. Мир словно морщился темными складками: то отпускал ее к свету, то сминал в жаркий, липкий мрак. А когда на короткое время возвращалось сознание, хотелось вновь его потерять, чтобы забыть. Там словно обдирали не Цай Линь, а ее, и в ушах еще стоял отчаянный крик.

Она лежала, чувствуя тяжесть, как под покрывалом из мокрого войлока. Тело казалось студенистым и лишенным костей, словно их вынули. Дыхание будто царапало горло. И гулкая пустота в голове, как бывало после того, как там похозяйничал Мин. Его всегда было неприятно и стыдно кормить. Слишком интимно, но нельзя отказать. Она точно прикладывала его к груди, как младенца, но сейчас была благодарна ему.

Кто-то держал за плечи, и она испуганно дернулась, вспомнив голодных.

– Тише, – сказал Гу Шэнь мягко.

Цзян Юэ рванулась сильнее, задыхаясь, и едва не ударилась об край кровати затылком.

– Не трогай меня! – взвизгнула она.

Гу Шэнь отдернул руку, но стало лишь хуже. Никто больше не держит – ни человек, ни поток, а она панически боялась упасть, словно голодные были и здесь. И с облегчением услышала шепот Мина в уме:

– Всё в порядке.

Комната собралась вокруг по частям: потолок с темными балками, ширма с журавлями, окошко во внутренний двор, куда пробивался утренний свет.

Сколько же она пролежала?

На столе стоял таз с водой, и тень от него была гуще прочих. Судя по ней, Мин напуган и зол. Хорошо, что не лезет пока с разговором.

Цзян Юэ закрыла глаза и снова увидела нижний мир. Тонкие шеи, раздутые животы. Пасти, что не могут насытиться. И языки.

– Воды, – прохрипела Цзян Юэ. – Там… они зовут этой водой…

Гу Шэнь смочил полотенце в тазу и, тщательно выжав, приложил ей ко лбу. Эти движения были слишком размеренными, контрастируя с тем, что переживала сама. Трудно возвращаться к привычному после того, как увидела ад.

Холод остудил кожу, дав на миг облегчение. Еще одна ложь. Цзян Юэ поняла, что мир пропитан страданием. Мин, похоже, знал об этом давно.

– Это ведь моя мать?! Да? – сказала со стоном она.

– Наверное… Я не знаю. – Гу Шэнь отвел глаза. – Тебе еще бы поспать. Отец знает больше.

– Так позови! Пусть он мне скажет!

– Тебе еще мало? – мрачно прокомментировал Мин. – Ты еле живая.

– Отец придет, как только тебе станет лучше, – сказал Гу Шэнь почти тоже. – Выпей вот это. – Он поднес к ее губам чашку.

– Что это? – осторожно понюхала отвар Цзян Юэ. Все зелья уже подозрительны, хотя здесь вряд ли отравят ее.

– То, что тебя держит в теле.

– Звучит мерзко.

– На вкус хуже.

Отвар оказался теплым и горьким. Цзян Юэ с трудом сделала пару глотков и закашлялась. В висках застучало. Перед глазами вспыхнул красный шелк, золотые драконы, молочно-белая чашка с настоем.

– Где кольцо? – Цзян Юэ подняла голову.

Оно лежало на столе. Камень посветлел, словно передав ей часть своего темного груза. Но в глубине еще чернел пятнышком, намекая, что там еще что-то есть. Он словно ждал – терпеливо и вежливо.

Сглотнув, Цзян Юэ осторожно взяла кольцо со стола. Это наследство, но она боялась его.

– Я хотел спрятать, но отец не позволил. Не думаю, что стоит его надевать.

– Значит, мастер так не считает, – упрямо поджала губы она. – Что он сказал?

– Что двери закроются перед теми, кто отступил на пороге, – неохотно признался Гу Шэнь.

– Вот видишь. Там моя мама. Я должна досмотреть.

– Не надо класть голову в пасть, – согласился с ним Мин. – И так всё понятно. А что непонятно – расскажет Гу Дзинь, если попросишь. Ты дочь Дракона! Вот и стелются, называя цепь шелковой лентой.

Дочь императора?

Потрясенная страшной участью матери, Цзян Юэ это не успела обдумать. Осознание уже очевидного ударило так, будто трещина разошлась еще шире, оставив висеть без опоры в непостижимой для нее высоте.

Цзян Юэ ошеломленно посмотрела на кольцо в ладони, не в силах совместить одно с другим: мать – Линь-гуйфэй, дворец, шелк, служанки… Отец – Дракон-император. А она – карманница с позорным клеймом из трущоб! Как дышать с такой правдой внутри?

Девчонка, которая знала, как вытащить кошелек, как проглотить монету, если поймают, как увернуться от затрещины и улыбнуться, – бесконечно далека от благородного сияния знати. Породой не вышла, не та кость. В ней ничего этого нет!

Знание не укладывалось в голове. Не помещалось. Слишком высоко, слишком резко, слишком не про нее. Казалось, что вот-вот Гу Шэнь сейчас рассмеется и признается, что разыграл.

Но он не смеялся. Возможно, не знает. Гу Дзинь ему ничего не сказал. Об этом вообще нельзя говорить. Император умер еще лет десять назад. На троне теперь брат – Сын Неба, который, как говорят, убрал всех, кто мог оспорить его право на трон. А значит… Значит, нельзя себя выдать!

Теперь Цзян Юэ стало по-настоящему страшно. Во рту пересохло. Она остро почувствовала свою беззащитность перед лицом настолько могущественных и влиятельных сил. Открытие не подняло выше к небу, а подтолкнуло к могиле. Кровь Дракона не защитит, если трон занят другим. Имя опасней ножа. Хорошо, что сменила его.

Так вот почему ее спрятал Гу Дзинь. Не из сострадания, а для размена. На простака непохож. Ее могут сделать знаменем, печатью, заложницей. Продадут, когда будет спрос. В Фэнсуе за нее бы дали немного, но теперь цену поставят уже не за тело, а за возможность показать в нужный час.

Стало мерзко. Клеймо хотя бы признавало в ней женщину, Гу же используют просто как вещь. И кровь Дракона делала ее дорогой.

Цзян Юэ судорожно сжала кольцо, будто боль в пальцах могла ее спрятать. Камень не пульсировал, как в прошлый раз, а словно терпеливо ждал, когда она вернет себе смелость. Его рассказ незавершен. Он сделал больно, оставив ей рану, которую надо зашить. Теперь только идти до конца, иначе зачем начала?

– Эту историю лучше забыть, – горячо зашептал Мин. – Ее сейчас пишут тобой, макнув в их чернила, как кистью!

– Не надевай! – вторил ему, почти умоляя, Гу Шэнь, хоть его и не слышал. – Скажу, что ты отказалась. Никто не может заставить тебя.

Цзян Юэ удивленно на него посмотрела. Впервые он дал ей понять, что не согласен с отцом. Что хочет быть на ее стороне.

Мальчик делает ставку, считая, что уже может играть?

Ей стало жалко его. А под страхом и тошнотой вдруг зажглась искра: она куда выше Гу. И тотчас устыдилась, посмотрев на свои пальцы – ловкие, быстрые и вороватые. Даже стражник в Ши-Юй ее в жены не взял. В грязном сосуде вода чистой не будет, сколько ни лей.

Но Мин, видимо, думал не так.

– Вот и всё, – прошептал мрачно он. – Теперь у тебя будут люди, что станут драться за право тебе первым врать.

Глубоко вдохнув, Цзян Юэ ухватилась за край лежанки и села несмотря на протесты Гу Шэня. В глазах почернело. Или Мин просто так сгустил свою тень. Оба смотрели с напряжением, словно она стоит на крае обрыва, и неловкое слово ее сбросит вниз.

Но не им с этим жить. Кольцо требует платы и готово за собой повести.

– Мама… – шепнула она, надевая его.

Один что-то сказал. Второй прошипел, но их уже не было слышно. Стол, стены, Гу Шэнь – всё поплыло вверх, а она вниз. Где-то в темноте будто плакал ребенок.

Вновь спальня Цай Линь. Ее пальцы скребли по простыне, пятки били в перину, язык не помещался во рту. Кто-то держал, пытаясь влить в горло лекарство. В горьком дыму читали молитвы и мантры.

«Не трогайте, оставьте хоть что-то!» – кричала она в исступлении. Ее мир был комком смятой бумаги. Одна часть Цай Линь была здесь, вторая осталась в темном царстве голодных, и сознание рвалось между ними.

Так начались дни, которые Цзян Юэ не могла бы сосчитать, даже если б хотела. Безумие стояло, как тень за спиной, и память уже не текла равномерно. Она рвалась, путалась, проваливалась и всплывала, подобно тонущему, хватавшему воздух. А в животе будто плавала рыбка. Лица служанок и евнухов, то близкие, то далекие, распадались и таяли в красном шелке с драконами.

Иногда казалось, что Цай Линь приходила в себя, но смех – дикий, надрывный, переходящий в лающий вой, не оставил надежды. В нем были голоса не из этого мира. Но там же босоногая девочка, Линь-гуйфэй в изысканном ханьфу, старуха с черными губами и еще много лиц. Одним из них была Цзян Юэ, запертая в том же кошмаре.

В первый день она еще помнила имя. Во второй оно стало призрачной дымкой. На третий исчезло, оставив безымянными сразу два тела. Одно лежало в келье, другое – под балдахином в роскошной спальне. За ними ухаживали, но слезы текли по щекам у обеих. Они будто стали одним, разделив тот же грех.

Непонятно, сколько прошло времени в забытье и бреду, но что-то разбудило в какой-то момент.

Цай Линь открыла глаза и медленно повернула голову к источнику звука.

Свет в комнате был приглушен. Лампы закрыли бумагой, чтобы он не ранил глаза, и шелк на стенах выглядел бурым, как от запекшейся крови. Золотые драконы потускнели и словно отступили в ткань глубже, ухмыляясь оттуда усатыми мордами.

Ширму с «путником и горами» поставили к балдахину вплотную, отделив от большей части покоев, словно безумие могло быть заразным. За нею шептались.

Цай Линь попыталась подняться и сесть, но тело не слушалось. Руки бессильно лежали на покрывале. Потемневший на кольце камень казался клопом, что из них высосал жизнь, но еще не наелся.

За ширмой кто-то кашлянул, и сердце ударило в ребра узнав. Император не выносил запах лекарств.

Цай Линь хотелось закричать, что она здесь. Что виновата, решив привязать силой. И умолять простить, она уже наказала себя. Его любовь вернет ей память и разум. Всё уже видно, почему ему никто не сказал?

Но не смогла. Не было сил даже для стона. Вероятно, виной тому были настои, которыми поили последнее время. Они делали ее удобней и тише для всех.

За ширмой раздался другой голос – дребезжащий и тонкий. Это был евнух Хоу.

– Так дальше нельзя, Ваше Величество.

Ответ императора Цай Линь не расслышала. Голос был усталый и тихий, как за стеной.

Она напряглась, пытаясь ухватить смысл, и голова закружилась. Драконы на шелке поплыли, как рыбки в мутном пруду.

– Люди шепчутся, Ваше Величество. Там не знают подробностей, но нельзя спрятать дым, когда горит главный дом.

Император резко выдохнул.

Цай Линь услышала знакомый стук нефритовых четок. Он перебирал их, когда сдерживал гнев.

Щелчок. Пауза. Снова щелчок.

Мысль вспыхнула радостью: значит, не все равно. Он здесь. Он тревожится. Он любит ее. И спасет.

Собравшись, Цай Линь снова попыталась хотя бы чуть приподняться. На этот раз удалось оторвать плечо от подушки, но боль ударила в затылок, и голова вновь упала.

За ширмой замолчали, услышав звук.

Цай Линь замерла. Она ждала, что Дракон войдет и сядет к ней. Коснется лба ладонью и произнесет: «моя Линь-гуйфэй», как всегда говорил.

Император сделал шаг и замер, не решаясь еще на один. Возможно, – остановил евнух Хоу. Или боялся посмотреть ей в глаза.

– Лекарь говорит, что надежд нет, Ваше Величество. Прежней не будет.

– Найдите другого.

Снова стук четок.

– Как прикажете, Ваше Величество. Служанки сказали, что она кричит чужим голосом. Вернее, чужими. Голосов много.

– Напуганные женщины слышат духов, когда кипит чайник.

– Разумеется, Ваше Величество. Но слухи растут быстрее бамбука. Тень ляжет на всех, и влияние двора упадет. В то время как ваш брат…

– Я всё понимаю! Каков твой совет?

– Сделать всё тихо, Ваше Величество. Зачем ей так сильно страдать?

Цай Линь хотела крикнуть: ложь! Его травницы уже убивают ее!

Но из горла вышел лишь хрип.

За ширмой долго молчали. А потом она снова услышала голос:

– Нет.

Цай Линь благодарно закрыла глаза. Слезы потекли по щеке. Он ее любит. Всего одно короткое слово удержало над пропастью.

– Тогда осмелюсь предложить монастырь, Ваше Величество. На время. Милосердие должно быть у нас незаметным, иначе становится слабостью. Жрецы потребуют ритуал очищения, Совет – объяснений, а ваш брат… крови.

Услышав его, Цай Линь похолодела внутри.

Нет, не на время. Чувства Дракона остынут в разлуке, а Гибкая Ива будет с ним рядом. Евнух знает, что звук цитры и юность скрасят недолгую скорбь. В гареме умеют утешить.

Собрав силы, Цай Линь вновь попыталась подняться. Рывок вышел отчаянным, но рука тут же подломилась, и мир вспыхнул белым. Стук четок – последнее, что удалось ей услышать.

Голодные нетерпеливо ждали ее. Она принесла им муки любви, страх и слезы отчаяния. Когда их не осталось, в темноте снова заплакал ребенок, в котором было нечего есть.