Обложка Вкус её лжи

Вкус её лжи

Flame in the night

0% прочитано
Стандартный
Flame in the night

Вкус её лжи

Глава 15. Пока не стихли струны

Патриция

Даже выбраться из квартиры оказалось задачей из разряда «пройди семь кругов ада». Когда я утром подошла к Мику с просьбой съездить в магазин за продуктами, он встретил мою идею так, будто я предложила сообща сжечь дом Блэйка.

— Миссис Олсен, — перегородил он тогда дверной проём своей внушительной фигурой, — Босс не давал распоряжений насчёт прогулок. Я не могу вас выпустить.

— Это необходимость, а не прогулка, Мик. Или ты предлагаешь мне в мыслях наслаждаться вкусной едой? Я просто хочу приготовить ужин, что в этом такого? — Я указала в сторону кухни для большей убедительности. — В холодильнике нет нужных мне продуктов.

Он не сдвинулся с места. Только желваки заиграли на скулах.

— Можно заказать доставку.

— А ещё можно сойти с ума в этих четырёх стенах, — не успокоилась я, скрестив руки. — Я всё понимаю, правда, но я же не заключённая. И даже если так – заключённым тоже положены прогулки. Это даже в Женевской конвенции прописано.

Уголок его рта дёрнулся в призрачной, как тень, улыбке. Но я уже научилась читать эти микродвижения за то время, что мы провели вместе. Мик не был так непроницаем, как хотел казаться. Как минимум со мной он зачастую мог вести себя мягче, чем с кем-либо ещё.

— Босс будет недоволен.

— Да, уж поверь. Если я устрою ему вечером скандал из-за своего испорченного настроения, он действительно будет недоволен. — Я сделала шаг вперёд, хмурясь и продолжая давить. — А ещё он будет недоволен, если узнает, что его телохранитель не справился с простейшей задачей – сопроводить меня до магазина и обратно. Неужели это так сложно?

Безусловно, я понимала, что это для него удар ниже пояса, только поделать с собой ничего не могла. Мик дорожил своей репутацией, а значит, «не справился» в его понимании, соразмерно преступлению.

Он не отвечал долгие десять секунд, уже наталкивая на мысль об очередном отказе, однако всё же отошёл в сторону.

— Двадцать минут. Я сопровождаю вас везде.

— Сорок. Мне нужно выбрать всё по списку.

— Тридцать. И мы должны сначала заехать к мистеру Олсену за подтверждением.

— Договорились.

Мы оба знали, что я блефовала насчёт угроз, но переговоры есть переговоры. Да и по магазинам по итогу мы не ходили, а бежали, будто лишние минуты нахождения в общественном месте определённо приносили слишком большие угрозы в понимании Мика. Что, к слову, было совершенно необоснованно.

Нас буквально все огибали по широкой дуге, боясь подойти ближе, чем на пару метров. А этот вечно хмурый медведь гризли ни на секунду не переставал подозревать всех вокруг, испепеляя потенциальную опасность взглядом. Казалось, лишь мне было комфортно находится с ним поблизости.

За последние недели мы с Миком достигли странного перемирия. Он не стал моим другом – слишком уж велика была пропасть между нами, как и из-за возраста, так и из-за статуса в мафии, – но научились сосуществовать в одном пространстве без взаимного подозрения. Я готовила кофе по утрам, он молча выпивал его, стоя у окна. Я задавала вопросы, он отвечал односложно. Иногда, если повезёт, говорил даже больше трёх слов в предложении.

В итоге удалось узнать, что Мик вырос в Чикаго, в достаточно бедном районе. Его старший брат сидит за вооружённое ограбление, и Мик каждый месяц отправляет ему деньги на комиссариат. А ещё, что он не пьёт, вообще, потому что видел, какие проблемы приносит алкоголь. Тогда мне показалось, что с этим связана какая-то достаточно болезненная история из его молодости, но в подробности вдаваться он не стал.

Несмотря на весь грозный образ и жёсткую внешность, Мик был в разы эмпатичнее многих, кого я встретила в этом новом мире. Вероятно, именно поэтому мне было немного стыдно за то, что я сделала за его спиной.

Пока Мик перетаскивал пакеты на кухню, я, переминаясь с ноги на ногу, пробормотала про необходимость переодеться и, дождавшись, когда он скроется за поворотом, взбежала по лестнице наверх. Лишь когда смогла аккуратно прикрыть дверь спальни за собой, выдохнула и достала переданный свёрток.

Стоило мне машинально пробежать пальцами по экрану нового телефона, как в груди тут же неприятно закопошились сомнения. Неожиданные извинения Блэйка во время нашей встречи слегка сбили с толку. Я никогда бы не подумала, что он способен на эту, пусть и запоздалую, неуклюжую, попытку пойти навстречу.

Только вот, это мало что меняло. Больше двух недель между нами была пропасть. Я пыталась сдерживаться, не действовать радикально, но та с каждым днём росла, пока не разверзлась у меня под ногами. И теперь я лежала на самом дне, прекрасно понимая, что обратной дороги нет. Идея о собственном спасении и побеге, бившаяся висках, окончательно победила.

Пару дней назад я связалась с Шоном. Он согласился помочь и, кажется, даже не удивился тому, что я всё-таки позвонила, но решать что-либо сразу не стал и поставил несколько условий. Первое: в дальнейшем вести разговор только через тот телефон, который он передаст, потому что на моём могли установить слежку и его в любой момент могут проверить люди Блэйка. Второе: максимально не подавать вида и по возможности не конфликтовать с Блэйком, чтобы ослабить его бдительность и оставить себе больше возможностей для действий. Ну а в нашем случае мой прекрасный муж как нельзя кстати решил помириться. И самое главное: как оказалось, Шон знал об украденных деньгах. До срока открытия счёта было ещё несколько месяцев, но, как мне удалось понять, вариант получить деньги есть иной. О нём Галлахер обещал рассказать позже.

В конечном счёте вся эта идея с ужином и продуктами возникла лишь из-за необходимости выйти в город.

Улизнуть от Мика было крайне сложно. В магазине он ходил за мной по пятам, как тень, и лишь когда собрался отнести пакеты в машину и поехать вместе со мной в квартиру, я смогла придумать причину, чтобы остаться наедине. Под предлогом покупки специальных лекарств для женского здоровья, которые при нём мне брать было бы конечно стыдно, забежала в аптеку – и там, у полки с баночками, секундно пересеклась с человеком Галлахера. Он ничего не сказал, только едва заметно кивнул и скользнул дальше, оставив на полке маленький свёрток.

Теперь же, стоя в спальне, я не могла избавиться от мыслей: правильно ли я поступаю? Может, нужно было подождать, попробовать ещё раз? Но каждый раз, стоило вспомнить то ощущение, как меня медленно затягивает в чужую трясину, сомнения отступали. Я не хотела быть жертвой. И если для спасения нужно лгать, – что ж, у лжи, как оказалось, тоже был вкус. Правда, я пока не решила, горький он или сладкий.

— Миссис Олсен, — послышался оклик Долорес из коридора. — Всё в порядке?

Я вздрогнула, сунула телефон в косметичку и подошла к двери, приоткрыв её и натянув на лицо самую безмятежную улыбку, на которую была способна.

— Да, Долорес. Всё просто замечательно.

— Я подготовила продукты и кухню. Как решите начать, помогу вам.

— Уже иду.

***

Несколько часов ушло на то, чтобы мы с Долорес смогли приготовить полноценный ужин. Будучи милейшей женщиной в обычной жизни, на кухне она превращалась в настоящего деспота, руководящего военной операцией: «Режьте мельче», «Не так, давайте я», «Вы что, никогда не разделывали говяжью лопатку?» – и я послушно кивала, ведь спорить с ней, в этом случае, было не только бесполезно, но и, кажется, опасно.

В итоге стол действительно ломился от еды. Запечённое мясо в ягодном соусе, картофель с розмарином, салат, который Долорес назвала «слишком простым для мистера Олсена», но всё равно оставила. Аромат стоял такой, что у меня урчало в животе, ведь я сама почти ничего не пробовала.

Однако сейчас атмосферу застолья язык не поворачивался назвать тёплой или, тем более, праздничной. Блэйк, как любитель мяса, ел с удовольствием, и был в достаточно приподнятом настроении, хотя в его глазах я и замечала вспыхивающие странные искры непонятного мне тёмного предвкушения.

А вот Коннор, сидевший напротив Блэйка, наоборот, едва притрагивался к еде. Он отодвигал куски, строил из них какие-то ему одному понятные фигуры и время от времени бросал на Блэйка взгляды, полные глухой, застарелой обиды.

Они оба совершенно не рвались взаимодействовать друг с другом и выглядели со стороны скорее как надзиратель и его заключённый. Ну вот и как при таком раскладе мне вообще пытаться их разговорить? Разве что станцевать с бубном в руках, и то казалось, что они не обратили бы внимания, поглощённые братской обидой.

Когда я уже потеряла всякую надежду и сама погрузилась в свои мысли, телефон Блэйка разнёс по столовой громкую мелодию звонка. На экране высветилось имя: «Ален».

— Я отойду ненадолго, — только и бросил Блэйк, прежде чем оставить нас с Коннором наедине.

Его брат, тем не менее, даже не поднял головы и продолжил ковыряться вилкой в тарелке, не имея ни малейшего желания участвовать в вечере.

— Всё хорошо? Тебе понравился ужин? — осторожно начала я.

— Вам.

— Что, прости?

— «Вам», — без особого интереса повторил Коннор. — Мы не переходили на «ты».

Я поджала губы, лишь бы не отреагировать на столь явное пренебрежение, которое он даже не пытался скрыть. Замечательно, отличное начало.

— Я тебя… — я осеклась, — вас чем-то обидела? Мне показалось, что мы начали с не совсем хорошей ноты. Я искренне хотела бы познакомиться поближе и…

Коннор скривился, оборвав меня.

— Только не надо этого бреда про искренность и «дружбу», Патриция. Если вы с Блэйком обручились, это ещё не значит, что я вдруг стану относиться к вам по-особенному. Откровенно говоря, я и в брак ваш не очень верю.

Я нахмурилась, сжав пальцы на коленях. Внутри неприятно процарапало по рёбрам не столько от его слов, сколько от того, как непринуждённо он их произносил. Будто ни во что меня не ставил.

— Не понимаю, что вынуждает вас так со мной разговаривать. На мой взгляд, если мы семья – а как минимум на бумагах это так, – то должны держаться вместе. Я уверена, Блэйк хотел бы, чтобы его жена и брат были в хороших взаимоотношениях.

— Ах так хочет Блэйк? — его голос пропитался ядом, а на губах появилась странная улыбка. Коннор наконец перевёл на меня потяжелевший взгляд. — Знали бы вы, как мне насрать, вам стало бы грустно.

Он поднялся, будто собираясь уйти, но, сделав шаг ближе, упёр одну руку в стол, а вторую – в подлокотник моего стула. И хотя я знала, что Коннор не притронется ко мне, не сделает больно, сам по себе такой настрой заставил насторожиться и внутренне приготовиться к борьбе.

— Дело вот в чём, Патриция, — он подался ближе, нависая надо мной. — Не имею ни малейшего понятия, что именно вы сделали ради места в его койке с кольцом на пальце, но для меня будет совершенно неудивительно, если Блэйк выкинет вас через пару-тройку месяцев. Таков уж мой любимый братец и наше отцовское воспитание.

Его глаза с каждой секундой становились темнее, уже не скрывая бурлящей в крови злости. Хотя та, как мне казалось, была больше направлена именно в сторону Блэйка.

— Однако, пока вы здесь, попрошу лишь об одном: не лезьте ко мне с подобными дебильными попытками найти общий язык. Друзьями или, тем более, настоящими родственниками, мы не станем никогда, в этом я вас уверяю.

Я попыталась отстраниться, откинувшись на спинку, но Коннор продолжил, не обращая внимания:

— Я уже по горло сыт подобными людьми, как вы или Гейтс, которые одним лишь своим существованием портят мне жизнь. Так что, спасибо, но с меня хватит.

— С меня тоже хватит, — послышался низкий голос Блэйка за спиной Коннора. — Отойди от неё.

Я увидела, как его губы начали кривиться лишь сильнее от осознания, что этот разговор не остался между нами, но перечить он не стал, выпрямившись. Блэйк подошёл ближе, и теперь я могла видеть его из-за плеча Коннора. Прежнее спокойствие и безмятежность исчезли без следа.

— Иди в спальню, Патриция. Нам с братом нужно поговорить.

Я и сама не хотела бы задерживаться. Поднявшись, скользнула мимо них и вышла из столовой, но пройти дальше не смогла. Любопытство вынудило задержаться в нескольких шагах от двери. Ни Блэйка, ни Коннора это, впрочем, не волновало, судя по тому, что уже через пару секунд я услышала их голоса.

— Ты не имеешь права с ней так себя вести, Коннор. Тебя пригласили на семейный ужин, и тот ты умудрился испортить своими дерьмовыми выходками.

— Семейный? Блэйк, ты хоть сам слышишь, что несёшь?! Какая она мне, к чёрту, семья, если я её третий раз в жизни вижу? Может, мне ещё на задних лапках перед твоей Патрицией попрыгать? Да идите вы…

Обозлённая речь Коннора оборвалась грохотом. Следом, тише, грубее:

— Если я скажу прыгать, будешь прыгать, — ещё один грохот, уже не такой отчётливый, более глухой. — Я тебя ни раз предупреждал следить за своим длинным языком, но ты всё равно упорно продолжаешь показывать мне свой характер. Только вот, срывая свою психи на Патриции, ты бросаешь вызов в первую очередь мне. — Блэйк, судя по шагам, отпустил Коннора. — Найди себе противника по силе, придурок, вместо того, чтобы давить на девушку. Не заставляй меня учить тебя элементарным вещам.

— Может, сам для начала научишься? — прошипел Коннор. — Что? Не смотри так на меня. Я знаю, что ты угрожал Лекс. Или в отношении неё так делать можно?

— Донесла всё-таки.

— Ты даже не отрицаешь? Серьёзно? Какого хрена, Блэйк, ты вообще лезешь в то, с кем я?

— Только не говори, что ты потерял голову и устроил весь этот концерт из-за какой-то суки.

— Не смей её так называть.

Снова грохот, теперь, кажется, из-за поваленного стула.

— Хорошо, хочешь знать причину? Я тебе расскажу, почему так сделал, — следующие слова Блэйк буквально выплюнул: — Мы с Алексой спали много лет назад, но я её бросил. А когда в «Цербере» объявился ты, она поняла, что сможет лечь под тебя и вспомнить старые-добрые из-за того, что мы похожи. Не больше.

— Хватит нести чушь.

— Не нравится правда, брат? Только вот если бы ты хоть немного думал мозгами, то понял бы, что тебя, твою мать, используют. Пока ты защищал её, эта девка уже через минуту скакала передо мной, прося всё вернуть. Поэтому да, я сказал ей держаться подальше от нашей семьи и тебя в том числе.

Больше слушать я не стала. Поднявшись в спальню и закрыв дверь, прислонилась к ней спиной и какое-то время просто стояла, слушая, как стучит кровь в висках. Я не понимала, почему Коннор так агрессивно реагировал именно в мою сторону. Мы ведь почти не общались, я не сделала ему ничего плохого. И почему между ним и Блэйком такой конфликт? Что именно произошло и что стало истоком всех тех проблем, которые сейчас они держат на своих плечах?

Даже зная, что у них не такая большая разница в возрасте, мне казалось, будто Блэйк воспринимал себя отцом для Коннора – со всей этой его манерой командовать и ставить на место. А Коннор в то же время достаточно странными способами пытался его переубедить. Словно доказывал самому себе, что он уже не ребёнок, что с ним нельзя так. Вот только методы у него были... детские. Обиженные. Как у мальчишки, который до сих пор ждёт, что старший брат однажды осознает свою ошибку и скажет: «Прости, я был неправ».

В спальне я просидела около двух часов в попытках уснуть. Свет не включала, лежала поверх одеяла, уставившись в потолок, и слушала, как дом постепенно затихает. Полтора часа назад я слышала закрывшиеся входные двери – Коннор ушёл. И тем не менее Блэйк не поднялся спать до сих пор.

Повернулась на бок, взбила подушку, снова легла на спину. Часы на тумбочке показывали половину второго, и в какой-то момент я поймала себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку в коридоре.

Я не знала, что именно Блэйк обсуждал с Аленом, о чём говорил с Коннором после моего ухода, не знала, вернётся ли он вообще сегодня, – и почему-то от этого под ложечкой неприятно тянуло. Я не хотела признаваться себе, что жду его. Как и не хотела признаваться, что в этом доме, среди чужих людей и семейных ссор, его присутствие, даже молчаливое и отстранённое, было тем немногим, что хоть как-то удерживало меня на поверхности и давало ясность. Возможно, нам действительно стоило поговорить. Если он, конечно, ещё в квартире.

Поправив одежду и волосы, сбившиеся окончательно, я побрела в коридор, а затем и на первый этаж, ступая босиком по холодному полу и придерживаясь за перила. Прислушивалась, стараясь определить, чем Блэйк может заниматься.

В абсолютной тишине, с включённым лишь дополнительным освещением – тусклые бра вдоль стен, свет от торшера в углу, – он сидел на диване, витая мыслями где-то совершенно в другом месте. Перед ним на столике стоял стакан, наполовину пустой, и бутылка виски, которую Блэйк, судя по уровню, открыл не так давно. Отстранённое выражение лица и устремлённый в стену взгляд вынудили меня замереть на пороге, не решаясь потревожить чужое молчание.

Лишь когда я подошла вплотную и опустилась рядом, Блэйк вынырнул из мыслей.

— Я думал, ты спишь.

— Не смогла, — я подогнула ноги под себя. — Ты, видимо, тоже.

Я перевела взгляд на Блэйка, но тот лишь пожал плечами. От него необъяснимо тянуло холодом не столько от тела, сколько из-за состояния. Плечи, обтянутые рукавами тёплой кофты, были напряжены, а желваки ходили под кожей, несмотря на то, что Блэйк упорно старался не показывать этой тяжести.

— Поделишься, что случилось? Может, станет легче?

— Ничего нового. Последнее время мы с Коннором часто не сходимся во мнениях.

— А раньше? В детстве вы ссорились?

Блэйк покачал головой, перебирая в памяти годы. На мгновение мне показалось, что он не ответит – просто встанет, уйдёт в спальню, оставив наедине с недосказанностью. Я уже привыкла к тому, что этот мужчина не любил делиться прошлым, но Блэйк вдруг заговорил:

— В детстве, нет. Разве что когда были подростками, да и там не до конфликтов было.

— Из-за синдиката?

— В том числе. Отец рано вводил нас в дела, чтобы воспитать наследников. Хотя мне иногда казалось, что всем своим отсутствующим сердцем он ненавидел нас и хотел бы избавиться.

— Избавиться? — переспросила я дрогнувшим голосом. — Разве можно так недолюбливать собственных детей?

— В его понимании – да, — ответил он ровно, без эмоций. — Ты ведь уже знаешь, каким он был. Отец видел в нас продолжение себя, а всё, что не соответствовало его ожиданиям, он выбивал. Иногда буквально.

Я хотела уточнить, что Блэйк имеет в виду, но не стала. Слишком свежи были воспоминания о шрамах на его теле – белых, безобразных. Я действительно уже знала ответ.

— Коннора он воспитывал так же? Насколько я понимаю, наследником мог быть лишь ты, по старшинству.

— Нет, мы оба должны были взращиваться приемниками. Но Коннора донимали меньше в силу здоровья, хотя и не отводили от дел полностью. Отец не хотел показывать, что у него слабый сын.

— Говоришь так, будто это был его позор, а не ребёнок.

Блэйк горько усмехнулся.

— Отец быстро понял, что из Коннора не выйдет того, кого он хотел. И тогда он почти полностью переключился на меня.

— Я не знаю всех подробностей, конечно, — я тихо усмехнулась, хотя смешного в этом было мало, — но Коннор не выглядит слабым.

— Сейчас да. Мне кажется, он и сам забыл, что когда-то болел.

— А мама? Она не просила вашего отца, чтобы он был мягче? Вы же всё-таки и её дети.

Я заметила, как почти сразу Блэйк изменился в лице. В глазах отчётливо, хоть и притуплённо, мелькнула тоска.

— Прости, я не подумала, — поспешно оговорилась я. — Если тебе трудно, мы можем…

— Не в этом дело.

Он стянул со столика стакан виски, осушив его залпом. Некоторое время Блэйк так и сидел, уперев локти в колени, не смотря на меня. Возможно, сомневался, хотел ли вообще допускать до этой части собственной души.

— Однажды ты спрашивала меня про шрамы, но на один я не стал отвечать.

Не оборачиваясь, Блэйк протянул мне руку. Как только я вложила ладонь, он мягко повёл её к собственному затылку, задней стороне шеи. Кожа под пальцами была гладкой, но под линиями татуировки почти незаметно скрывались мелкие и редкие борозды шрамов. Я чувствовала их и раньше, конечно, когда касалась его, но истинной причины появления до сих пор не знала.

Они были как трещины на фарфоре: не видны издалека, но стоит провести подушечкой пальца, и понимаешь, что вещь была разбита и склеена. Только вот склеена ли? Или просто держится, пока никто не трогает?

— Когда мне было четырнадцать, отец… — голос Блэйка стал хриплым, низким, точно слова царапали горло изнутри. Даже не смотря в его лицо, я понимала, что слова ему давались тяжело. — В общем, он задушил нашу мать после одного из заседаний совета семей. Подумал, что та ему изменяет.

Воздух в комнате пропитался горечью. Холод осознания начал покалывать моё тело, поднимаясь от ног к горлу.

Блэйк отпустил мою руку, но не заставил убирать ладонь от себя. Я оставила её там, на его шее, чувствуя вопреки всему ровный пульс, лишь иногда сбивающийся на частые удары.

— Когда я пытался его остановить, чуть и сам не сдох. Не хватило сил оттащить. В наказание получил переломанные кости и осколки стекла в затылок, которым он решил познакомить меня с полом. — Безэмоциональность окончательно стала защитной маской Блэйка. — Хотя больше, наверное, оставило след то, что когда он ушёл, подумав, что я в отключке, перед глазами было её коченеющее тело. Из-за боли не мог отвернуться.

— Блэйк… — я не знала, что сказать. Слова были слишком маленькими по сравнению с тем, что он только что открыл мне. — Ты был ребёнком.

— На тот момент я уже был солдатом семьи, — поправил он. — Слишком жалким, раз не смог сделать то, что должен был.

— Нет. — Я покачала головой. — Ты был мальчиком, который пытался спасти свою мать. Всего четырнадцать лет. И ты сделал всё, что в твоих силах.

— Я не могу с тобой согласиться.

— Боже, Блэйк… — я сместила руку на плечо, сжав.

Пальцы у меня дрожали, и я надеялась, что он этого не заметит или хотя бы не посчитает за жалость к нему, которую Блэйк до жути не любил.

— Коннор тогда меня нашёл. Повезло, что кровопотеря была не такой значительной. Если бы не он, я бы здесь не сидел.

В голове не укладывалось: четырнадцать лет. Мальчишка, который ещё должен был наслаждаться беззаботной подростковой жизнью, лежал на полу в осколках стекла и смотрел, как умирает его мать. И никто — ни один человек в том доме, в этом городе, — не пришёл ему на помощь, кроме двенадцатилетнего брата, который и сам едва ли мог называться спасателем.

— А что было потом? — спросила я тихо. — После того, как Коннор тебя нашёл?

— Меня подлатали и отец решил, что я должен «осознать» своё поведение. Неделя без света в подвале. Он называл это «воспитанием». — Блэйк усмехнулся. — Своеобразное, конечно.

— И никто не вмешался? Хоть кто-то об этом знал?

— А что бы изменилось? — Он повернулся ко мне, хмурясь. — В мафии есть правила, Патриция, и никто не может оспаривать решения дона, особенно касаемо его собственных детей. Ты либо выживаешь, либо нет. Мне повезло. Коннору тоже. Матери – нет.

— Где она похоронена? — я сглотнула, чтобы сдержать подступивший ком. — Ты можешь показать?

В глазах Блэйка дрогнуло не то удивление, не то благодарность. Словно он ждал этого вопроса и в то же время боялся его.

— Отец сделал всё в тайне. Похоронил её сам, без церемонии, чтобы мы не имели возможности «возвращаться к прошлому». Я знаю только, что это где-то за городом, на старом кладбище. Он никогда не говорил где именно.

— Мы могли бы найти. Сходить, если ты захочешь.

Он слабо кивнул, скорее себе, отвернувшись.

— Может быть. Когда-нибудь.

— Нет, — мой тон неожиданно окреп. — Мы должны найти её. Я помогу тебе, ты не обязан нести это один.

Горечь на его лице проступила отчётливее. Подняв руку, Блэйк положил её поверх моей на его плече, переплетая наши пальцы.

— Блэйк, даже не думай винить себя в том, что произошло. Здесь виноват только ваш отец. Лишь он. Ты был ребёнком и сделал всё, что мог.

— Я знаю, — коротко отозвался он. — Знаю, Триша, но это нихрена не помогает. Не стирает то, что я видел и слышал.

Блэйк замолчал, запнувшись. Я не знала эту женщину, никогда её не видела, но в этот момент мне казалось, что я чувствую её присутствие в комнате – призрачное, скорбное.

— Она знала, что он способен на такое? — аккуратно спросила я.

— Думаю, да. Просто надеялась, что её это не коснётся. — Блэйк покачал головой. — Но, как видишь.

Он выдохнул, медленно выпуская разгорячённый воздух из лёгких.

— Иногда я думаю: спустись я на пару минут раньше, всё сложилось бы иначе. Может, успел бы.

— Или он убил бы вас обоих. Ты не мог этого предвидеть.

— А если бы я не спустился вовсе? — тихо спросил он, скорее сам у себя, в бреду. Мне казалось, что все эти вопросы слишком долго сидели в его голове, и сейчас рвались наконец бесконтрольно наружу. — Если бы я остался в своей комнате, как он обычно требует? Тогда, может, отец не тронул бы её так сильно. Может, мать осталась бы жива.

Я постаралась заглянуть ему в глаза, аккуратно вынудив повернуть голову к себе, придерживая ладонью.

— Ты не изменишь того, что произошло и не выиграешь в этой игре «а что, если», Блэйк. Он был тем, кем был. И этого, к сожалению, не исправить.

Блэйк не ответил и потянулся к бутылке, налив себе новую порцию. Только пить не стал, наблюдая за тем, как янтарная жидкость блестит в приглушённом свете.

— Поэтому Коннор уехал в Нью-Йорк? — спросила я, чтобы хоть немного сменить ход его мыслей.

— Нет, я его туда отправил. Думал оградить от дел синдиката и дать возможность прожить нормальную, обычную жизнь.

— Хотел дать то, чего у тебя не было? — догадалась я. — Это не плохо.

— Не плохо, — согласился Блэйк. — Но он не понимает. Коннор думает, что я его выбросил потому что не хотел возиться.

— А ты хотел?

— Коннор мой брат и навсегда им останется, независимо от того, где он. — Блэйк пожал плечами. — Меня никогда не учили быть старшим братом, но семейная близость для меня всегда играла важную роль. Я не делал это, чтобы избавиться от него.

— Я понимаю, что не могу тебе этого говорить, ведь это исключительно ваши с братом отношения, — я запнулась, боясь, что Блэйк может закрыться от этих слов, и всё же, прикусив щёку, продолжила: — Но порой не всё, что мы делаем, по нашему мнению, во благо, действительно этим благом оказывается. Да, у тебя этого выбора не было, и ты решил дать его Коннору, но, Блэйк, скажи: смог бы ты сам прожить ту жизнь, которую приподнёс ему? Вы росли в одних условиях, и даже мышление у вас, как людей, воспитанных мафией, одинаково отличается от обычного.

Даже очень отличается, в моём понимании…

— Ты отправил его в мир, который его не принимает, а он не принимает этот мир в ответ. Мне кажется, что Коннор злится не столько на тебя, сколько на то, что ты дал ему свободу, но не позволил ею распоряжаться.

Блэйк обернулся через плечо. Взгляд у него был тяжёлый, но не злой. Задумчивый.

— Я… — он провёл пятернёй по волосам, зачесав растрепавшиеся пряди, и откинулся обратно на диван, — …не думал об этом в таком ключе.

— Поэтому Коннор и почувствовал себя брошенным, — подсказала я. — Вам нужно обсудить это и дать понять друг другу, что на самом деле думаете.

— Мы слишком долго общались иначе.

— Не поздно это исправить, — я заговорила тише. Раскрывать что-то в ответ было не так уж и легко. Глаза неприятно защипало и я отвернулась. — Сейчас все мои близкие мертвы. И поверь, я бы отдала всё, лишь бы провести с ними ещё хоть немного. На секунду услышать голос отца, увидеть улыбку матери, почувствовать, как они обнимают меня. Тратя время на ссоры, ты теряешь этот шанс и при живых.

Пришлось оборвать себя, когда по щеке скатилась предательская слеза. Я не хотела плакать или показывать ему свою сентиментальность. Но слова о родителях – о том, чего я лишилась, – открыли ту боль, что я старательно запечатывала всё это время.

Я не чувствовала в Блэйке жалости ко мне, но на его лице всё равно мелькнуло понимание. Протянув руку, он осторожно, кончиками пальцев, стёр слезу с моей щеки. Неожиданно нежное прикосновение заставило неловко поёжиться.

— Извини, не нужно было начинать этот разговор…

— Не бери в голову, — перебила я, шмыгнув носом. — Это я должна извиниться. Я не собиралась так ворошить твоё прошлое…

— Всё в порядке. — он убрал руку и восстановил между нами прежнее расстояние. — Ты… возможно права. Нужно будет поговорить с Коннором.

Тяжесть разговора начала давить на плечи, оседать, как пыль после долгой дороги. Слишком много времени и сил ушло на то, чтобы избавиться от сжигающего под рёбрами ощущения, но оно лишь продолжало жечь. Сжимать всё внутри от его истории.

Я чувствовала себя так, будто меня вывернули наизнанку и оставили лежать на холодном полу. И в то же время – странное дело – я ощущала себя ближе к Блэйку, чем когда-либо. Будто мы оба сейчас пережили что-то, что нельзя пройти вместе и остаться прежними.

Мой взгляд, в поисках темы для того, чтобы хоть как-то сменить настроение, упал на стоящую в углу гитару. Лакированный корпус, тёмный гриф. Она покоилась там, будто ждала своей секунды всё это время.

Поднявшись, я подошла к гитаре и, подцепив, сняла с подставки.

— Долорес говорила, что ты любишь играть. Почему я до сих пор ни разу не видела этого?

Его внимательный, но уже не такой напряжённый взгляд поднялся ко мне, изучающе. Блэйк оглядел инструмент в моих руках, затем меня.

— Я не притрагивался к ней последние пару месяцев.

— Сыграешь? Я хочу послушать, — я подошла ближе, протянув гитару Блэйку.

Он повёл плечом, словно хотел отказаться, но всё же не стал этого делать. Взял инструмент осторожно, приподнял колено, облокотив гитару о ногу, и перехватил гриф привычным, уверенным движением.

Едва я вновь опустилась рядом, комнату начала заполнять незамысловатая мелодия – что-то медленное, грустное и тягучее, с простым перебором, который, однако, умудрялся цеплять и струны моей души. Взгляд сам собой пробежал по длинным пальцам, что перехватывали аккорды, по сосредоточенному лицу Блэйка.

Казалось, играя, он позволял себе отпустить мысли и заботы, что навалились на него с поднятыми воспоминаниями из детства. Сам того не замечая, расслаблялся и дарил нам обоим необъяснимое спокойствие. Музыка была его спасением, позволяла стать обычным человеком, отдаваясь этому чистому порыву играть от сердца.

Поговорить с Блэйком было, вероятно, самой плохой идеей. Он, прежде закрытый, раскрыл мне то, что до этого хранил лишь в своём сознании. Вынуждал задумываться о верности собственного решения.

Я по-прежнему хотела свободы. Но не могла сказать, что была неискренна, когда сопереживала его утрате и полученной в детстве травме. Это являлось такой же правдой, как и то, что я собиралась его предать.

Мы оба были сломленными людьми. Оба делали неправильные вещи, хоть и несоразмерные, но никто не был плохим или хорошим по определению. Нас ломают обстоятельства и люди рядом. Нас ломают те, кто должен был защищать, и те, кто должен был любить.

Меня уничтожили, когда сообщили о контракте и смерти отца. Блэйка изуродовали в четырнадцать, когда он не смог спасти собственную мать.

Раны, нанесённые его отцом, изменили его. Жизнь изменила его. Как и Блэйк изменил меня и моё отношение к миру.

Сколько ещё таких вечеров у нас будет? Сколько ещё раз он сыграет мне на гитаре? Сколько ещё раз я увижу эту мягкость на его лице, прежде чем всё рухнет? Потому что разрушиться всё должно было обязательно, мы оба это знали. Оттого и музыка становилась всё печальнее.

И если раньше я сомневалась, какого вкуса ложь, то сейчас ответ стал очевидным. Она будет горькой. Для нас обоих.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге