Визг тормозов

Глава 1

ВИЗГ ТОРМОЗОВ

МАРТЫНОВ АНДРЕЙ

Пшеничное поле за лесом встретило его пронизывающим ветром. Мелкие стрелы моросящего осеннего дождя резко, как иголки, жалили его лицо. Сразу же вспомнились знойные дни ушедшего лета, те глупые жалобы на жару, которые он изливал в своих мыслях, ругаясь то на прохожих, то на небо, то на весь, ставший уже родным, большой и сырой город. Забыв про дождь, про усталость, про пропущенный завтрак и обед, он шёл по полю. Зачем и куда – ему было абсолютно неважно. Многое стало неважно, абсолютно всё стало неважно, стало каким-то далёким. Бродить по полю, пересекать без цели лесной массив из переплетённых кустарников и деревьев, бесцельно наблюдать краем глаза за глупыми лягушками или неповоротливыми слизнями, которые скоро уснут или просто умрут – всё это – стало его работой, его досугом.

Эти странные прогулки сначала были важным ритуалом его одиночества. Но спустя всего пару недель они навалились таким бременем, что сознание во время этих бессмысленных и бесцельных хождений искало новые занятия, заранее бесполезные цели. Было просто жаль, жаль себя, свою судьбу. Лишь огромная вселенская печаль ходила за ним по пятам. И эта печаль, за руку с меланхолией, лениво, но настырно, плелись сзади; не отставая ни на шаг, огибали болотные кочки, проваливаясь вместе с ним в мокрый мох. Он поймал себя на мысли, что за последние месяцы эти унылые сёстры не подпустили к нему ни одной радостной или весёлой, тем более смешной или забавной истории. Создалось твёрдое впечатление, что они даже спят рядом, сидят подле него за обеденным столом, читают вместе с ним, даже работают в огороде. Неужели им со мной так комфортно? Разве им самим не хочется куда-нибудь уйти от меня? – думал он. Одним дождливым и скучным днём он укрылся ото всех и всего в своей маленькой волшебной комнате на втором этаже. Он придумал для себя это унылое, но надёжное убежище; пристанище, которое навеивало ещё более тревожные и мрачные мысли. Он нарочно проводил там дни, чтобы вернувшись оттуда, обычная, ставшая нормой печаль, переносилась чуть легче. Эта чёрная комната, эта пещера внутри его мира пока ещё была в его власти. С ней он договорился. Никто и ничто не запирали его там. Возможность выйти из этой комнаты была всегда, была во власти его самого – этот факт немного, но, радовал его.

Комната была окутана полумраком, старые коричневые стеллажи, ещё не древняя пыль, эти книги, пара игрушек, какие-то нелепые безделушки – всё это было нетронутой атмосферой той прежней прошлой жизни, где он и хотел бы остаться навсегда, но которая слишком скоро и бесповоротно покинула его. Все последние месяцы он прятался в этой комнате, в этом святом для него месте. Включая слабую лампу, хватая руками те старые вещи, гладя их, он погружался и растворялся в тех, уже упущенных и безнадёжно потерянных годах, проведённых тут с ней. Её длинные руки, красивые ноги, особенно икры, и через-чур широкие для девушки плечи – ежедневно всплывали в памяти, точнее, всё это никуда и не уходило, скорее, неумело пряталось, когда всё тело поглощала какая-то физическая работа или какие-то другое занятие.

Чёткие воспоминания, силуэты и запахи – всегда были рядом, однако, в вечерние часы, а особенно в выходные дни, всё это, навязчиво и с сумасшедшей силой напором, вырывалось откуда-то изнутри, затмевало и взгляд, и все остальные мысли. Он был готов поспорить с кем и чем угодно – что узнал бы её из тысячи лиц и фигур, даже в тёмную дождливую, туманную, любую погоду. Особенно странно обстояло дело с запахами, ощущение того, что она всегда рядом, никогда, ни в один из этих дней, не покидало его. Конечно, успокаивал он себя, ведь они прожили тут немало времени, но, запахи – они были настолько явные, такие живые, свежие и настойчивые, что каждый раз, когда он открывал двери какого-то помещения или комнаты – надеялся, верил, что сейчас там окажется она.

Она просто куда-то поехала, скоро вернётся, они сядут за стол, будут обедать, хохотать, обсуждать какие-то мелочи, а, возможно, они немного погрустят вместе, обнимутся и пожалеют друг друга. Затем они выйдут на улицу, поймав редкие лучи солнца и, ощутив своими телами несильный ветерок, с наслаждением уставятся в небо. Они часто смотрели в синеву неба – над полем практически всегда парила одинокая хищная птица. Эта птица никогда никого не ловила, просто мирно летала кругами, и, возможно, наблюдала за ними.

Вместе. Ему так нравилось это слово, он даже произносил его тише остальных в своих мысленных беседах. Ему казалось, когда он берёт её за руку, говорит «вместе», смотрит в её глубокие серо-зелёные, слегка холодные глаза, то – всё остальное вокруг замирает. Даже воздушный хищник начинает парить как-то особенно тихо, звуки вокруг приглушаются, трава приглаженная ветром перестает шуршать.

Эти воспоминания успокаивали его. Это был доступный, но такой сильный, ужасно сильный наркотик. Казалось, что он контролирует и воспоминания, и эту комнату посещает тогда и так, редко или часто, как он сам хочет. Но это была просто ещё одна иллюзия – эта комната, эта мебель, запахи, касания, их вещи вокруг – имели всепоглощающую власть над ним, над взрослым, опытным, самостоятельным, но одиноким мужчиной.

Иногда его провалы в прошлое длились дни и даже недели, а однажды он пробыл здесь сорок четыре дня. Началось всё с того, что за обычной механической работой в своём дворе к его горлу неожиданно подступило удушье: всё вокруг закружилось, лицо стало пунцовым, несмотря на прохладную погоду; мысли вихрями вертелись в голове. Паника величиной с нью-йоркский небоскрёб накрыла так быстро, так скоро, и с неотступающим напором, давила и валила с ног, поднимала вверх и ударяла о землю. Среди потока неприятных пугающих мыслей, ему вдруг, особенно отчётливо, представилась одна: в тот вечер, когда они познакомились, буквально за мгновение до встречи – у него зазвонил сотовый или какой-нибудь, отбившийся от группы, турист окликнул его. И череда малозначительных событий подтолкнула его куда-то не в ту сторону, и он оступился, или на мгновение, отвернулся; а она, в тот нелепый миг, просто прошла мимо. И их случайное столкновение, встреча их взглядов, мимолётное прикосновение их тел, не состоялось. Их жизни продолжили течь в разных направлениях и уже никогда не пересеклись…

Эти ужасные мысли, эти события, картины и образы проходящей мимо него девушки, потерянная встреча взглядов... Паника. Паника эта была такая холодная, такая страшная, в тоже время ненастоящая, но такая пугающая. Организм защититься от такого напора прямо сейчас, срочно, мог было только одним способом – так и произошло: его тело сначала мгновенно напряглось, кровь бешено пульсировала в висках, и, наконец, он отключился. Обморок или что это было?!

Мозг отключил его тело, вырвал вилку из розетки. Дальше не происходило ничего. Он вновь, опять, уже по традиции или привычке, оказался в своей комнате. Сорок четыре, именно столько дней, если верить царапинам-меткам на боковой части комода, он пробыл тут. Странно, как можно было провести в одной комнате сорок четыре дня? Что он ел, что пил, чем занимался? Несколько раз, пересчитав дни-полоски, он опять дошёл до сорока четырёх. Сначала всё произошедшее он списал на сумасшествие, хотя верить в такое не хотелось. Когда-то он читал о том, что люди могут путать и время, и места. Вряд ли всё было так плохо, возможно, за какие-то семь-восемь суток он просто нацарапал много палочек. Сам увеличил скорость течения времени, специально увеличив количество дней, проведённых тут, чтобы ужаснуться цифре и скорее покинуть своё проклятое убежище. А, возможно, он, как маньяк Жан-Батист Гренуй, просто провалился, растворился в себе, остановил, как казалось ему самому, течение крови и других жидкостей в своём теле, заморозил само время.

Наступила полная тишина и вокруг, и внутри. Не стало ни боли, ни обид, перестало ныть сердце, нервы успокоились, расслабились все мышцы, каждое волокно тела тяжко, вязко погрузилось в какой-то тревожный, но всё-таки покой. Невесомость, это было тревожное, но блаженное чувство. Дикое и непреодолимое желание остаться в состоянии этой искусственно созданной смерти, в этом покое, полностью овладело им. Не стало ни желаний, ни стремлений, ни борьбы, не стало вообще ничего! Просто всё перестало существовать, и часы внутри истощённого организма полностью и, казалось, бесконечно, остановились... Одна мысль, пулей, каким-то тихим и коротким писком, мгновением, промелькнула в голове. Интересно, а сколько можно так прожить, вернее, просуществовать? Он попытался ухватиться за эту мысль – реальную и живую искру, и, точно сдавшись, уснул, погрузился, утонул, исчез, как исчезают последние лучи солнца на закате.

…

Потом не было ничего, была и полнота, и пустота одновременно, как оторвавшийся обломок космического корабля, как песчинка от огромной скалы, он улетал во тьму, в холодном вакууме, в пустом, пустом и чёрном космосе. Не было ни страшно, ни тревожно, не было даже любопытно. Все мысли исчезли, не было конца этому странному с несуществующим названием то ли полёту, то ли падению. Нельзя было это ни измерить, ни как-то посчитать, оставалось только одно, ждать, хотя и ждать не получалось, потому что исчезло ощущение времени, исчезла опора и основа всего, не было ни понимания, ни ощущения ни начала, ни конца.

Пробуждение пришло также неожиданно. Хотя, как можно говорить о неожиданности, когда нет времени, нет точки отсчёта?

Провал в памяти, или жизнь покатилась вспять, почему-то он почувствовал себя моложе. Руки и ноги, даже веки глаз, двигались как-то легче и быстрее. Хотя, смешно сказать, все движения были какими-то сумбурными, руки и ноги вообще двигались как-то странно, сами по себе. Только вот глаза почему-то усиленно пытались, как-то отдельно от всего организма, уцепиться за что-то знакомое, быстро, молниеносно передать сигнал в мозг, чтобы его расшифровать и понять, наконец, что случилось. Ему казалось, что он понимает, чувствует, что вот-вот разберётся со всем этим бардаком, даст сам себе объяснения, и после наступит что-то, что-то понятное, сознание вернётся; он ждал возвращения ясности.

И, вдруг, боль обычная, физическая, окутала его всего, с головы до ног, а, может быть и с ног до головы, и он понял, что висит вверх ногами. Хотя, как это висит, где висит и почему? Вокруг всё багряно-красное, липкое, страшное, даже тёмное, но, одновременно какое-то горячее и приятное. Каким-то чудом или по какой-то непонятной подсказке, он понял, что происходит. Вернее, не понял, скорее, физически ощутил: что-то его тащило, тянуло вниз и вперёд. Этот непонятный багряный тёплый мокрый тоннель словно выталкивал из себя или, наоборот, всасывал его в себя. При чём, чувство было такое ясное, что это происходит наяву: глаза чётко всё видели, по крайней мере, он ясно это ощущал. Все эти размышления, размышления в каких-то то ли муках, то ли страданиях длились, как ему показалось, достаточно долго. Описать их можно было словами: странно, больно, жарко. И вдруг, всё закончилось, по крайней мере, вязкое липкое и тёплое ощущение пропало, исчезло, как будто его и не было вовсе. Усилием воли он попытался понять, чем же это всё было, что произошло. Но ничего не вышло, просто – всё стало ясным и отчётливым, однако, объяснить самому себе он так ничего и не смог. А произошло то самое, чего и быть-то не могло, что-то из хронофантастики – какая-то невероятная петля времени отнесла всего его, со всеми его мыслями, со всеми клетками организма, всю его сущность туда, обратно, откуда и начался его персональный отсчёт. Нулевой километр, а точнее, нулевая секунда его жизни, его существования…

Появилась какая-то физически ощутимая тяжесть и бремя ощущения веса, тяжести неба, трения, ощущение давления, света, тени, цвета, минут, сантиметров; а потом – опять – всё исчезло, всё забылось и потерялось.

…

Он шёл по улице, шаркая ботинками. Слегка тёплый воздух немного пахнул влагой, идти было легко, ноги сами передвигались, руки немного помогали его ходьбе. Звуки, много звуков со всех сторон, всё вокруг становилось то ярче, то тусклее, то громче, то немного тише. И только слабые, едва касающиеся его сознания мысли, чуть тревожили, но не напрягали. Проходя мимо какого-то серого здания, засмотревшись на окна – а он всегда любил смотреть в окна, смотреть и представлять, что там творится, при этом убеждая себя, что не подглядывает, а лишь любопытство руководит им. Он увидел одно, как ему показалось, самое интересное окно. На подоконнике стоял цветок, такой странный, обычный, белый с розовым, и представил, что находится за этим цветком в комнате. Кто и когда последний раз полил цветок, кто включает и выключает свет в этой комнате? Наверное, это какая-нибудь пожилая женщина, а может быть это молодой человек, который вдруг, почему-то решил завести себе такого обитателя подоконника. Потом ему показалось, что он слишком увлёкся раздумьями об этом совершенно обычном цветке и твёрдо решил переключить своё внимание на следующий дом и просто продолжить свой лишённый особого смысла путь.

Не успел он закончить свои размышления, как вдруг, визг тормозов автомобиля резко оборвал все его раздумья: прошлые представления и картинки о судьбе той комнаты и того простого бело-розового цветка, а так же об обитателе той комнаты. Он также резко, инстинктивно сделал поворот всем своим телом в сторону звука, как будто этот самый визг его позвал. В это мгновение, его глаза мгновением скользнули по идущим в его сторону, совсем рядом, двум девушкам. Поворота шеи, движения головы, просто не хватило, чтобы полностью перенести взгляд в их сторону. В итоге получилось потешное, как у клоуна, движение головой, как у выныривающего морского котика за глотком воздуха; какой-то нелепый смешной забавный трюк. Это рассмешило прохожих, в том числе, и так до этого звонко хохочущих девушек. Он и сам почему-то засмеялся, немного смутился, чуть покраснел, искусственно притворно отряхнулся и побрёл дальше по своим неважным делам в сторону небольшого сада с музыкальным фонтаном.

…

Как жаль, что он никогда не узнает, что Вселенная устроила всё именно так; случился самый большой поворот в его жизни. Как жаль, что никогда и ни за что он не узнает, что только что произошло. Хотя, почему жаль? Он же не узнает об этом. А значит, и не жаль вовсе…

…

…

Он шёл спокойно и не торопился; сегодня спешить некуда – впереди выходные. Тёплый и приятный июньский вечер, выманил на улицу гораздо больше гуляющих; особенно много было выпускников школ и вчерашних студентов. Он представлял, предчувствовал приближающееся событие – ровно через год состоится окончания и его обучения в прекрасном старом и, одновременно, современном умытом от пыли городе. Чувство скорого поворота жизни, пока, правда, непонятно в каком именно направлении, и вдохновляло, и пугало. Проходя мимо уже знакомых зданий, он вдруг ощутил, что немного расстроен, чем, не ясно, но какой-то неприятный, даже тревожный озноб, похожий на покалывания, вдруг пробежался по кончикам пальцев рук. Замедлив свой шаг, сконцентрировавшись, он стал догадываться. Огорчился из-за того, что, во время того забавного эпизода, главным героем которого он стал – не смог внимательно разглядеть тех двух девушек, смех которых был определённо громче остальных прохожих. Почему-то казалось, что они были не прочь заговорить с ним, прогуляться вместе по проспектам или составить ему компанию в этот вечер, поболтать в какой-нибудь кофейне. Продолжая также медленно идти и, почти остановившись, он наморщился, постарался вспомнить лица, фигуры, хотя бы их образы. Это было непросто, ведь его взгляд лишь скользнул по силуэтам тех жизнерадостных хохотушек. Дополнив миг, застрявший в воображении (лишь на это он мог рассчитывать), своей фантазией и мечтаниями – получилась какая-то картинка. Он мысленно начал конструировать в голове пазл и наполнять своим воображением всю эту историю.

Молодые, но не школьницы, скорее всего, студентки. Девушки, явно ещё не обременённые семьями, судя по их свободной уверенной походке, были местными. Неторопливые шаги в унисон, указывали на то, что они проводили вечера вместе довольно часто и, наверняка, долго знакомы. Пожалуй, они были хорошими и преданными подругами и, наверняка, учились вместе. Судя по их радостным глазам, почти детскому, но громкому, словно музыка, смеху, распущенным волосам и слишком размашистыми театральными движениями рук – напрашивался вывод – что изучают они литературу или языки, явно не математику.

Внешне девушки были непохожими. Одна была несколько выше и одежда её более яркая. Скорее красная, может быть бордовая, блузка; джинсовая юбка, облегающая правильной формы бёдра, с разрезом спереди. Та, что была едва ниже ростом, когда смеялась – закатывала голову назад, даже прикрывала глаза. От этих движений её смех становился ещё более заразительным, и, одновременно, искренним и задорным. На такой смех, даже над собой, он просто не мог обидеться. Подружка в красном, смеялась, но как-то более чётко держала свой взгляд на предмете смеха, то есть на нём, а глаза, казалось, были немного холодными, с какой-то льдинкой и даже лёгкой грустью внутри. Этот дуэт настолько дополнял друг друга, что они, как единое целое, даже хохотали и двигались синхронно.

Внезапно, он почувствовал, что в воображении, в его голове, появилось какое-то притяжение к той, что была «холоднее». Да, именно так, сразу, он и решил для себя: она холодна, разом весела и печальна.

Он представил, как могла бы начаться их беседа. Что первое он бы произнёс, как ответила бы она?

Проходя по брусчатке аккуратно покрытой уличной пылью, он пытался разглядеть под ногами ползающих жучков или муравьёв. Куда они все бегут, куда торопятся? Что они вообще все тут делают? Зачем они «живут» в центре города? В своих размышлениях об этих букашках, в этих раздумьях, он пытался отвлечься от преследующих воспоминаний о совсем недавней «встрече» с девушкой в юбке с разрезом. Наконец, перестав бороться с атакующими размышлениями о ней, он стал понимать, что влюбился. Это чувство, это ощущение – молниеносно, бесповоротно, как ураган налетело на его разум и воображение.

Как это возможно? Нельзя же полюбить кого-то, даже не заговорив? Или, можно? Мысли, с высокой скоростью стали штурмовать сознание, образы мелькали картинками, вспыхивали и улетали также мгновенно. Фантазии, будущее, варианты, всё перемешалось. Он почему-то слишком явно, через-чур натурально, почувствовал, как в его голове уже сложилась целая история их, как ни странно, совместной жизни, их семьи, общей судьбы. У них была бы обязательно небольшая крепкая семья. И, несомненно, один ребёнок. Один, единственный, и, почему-то обязательно – мальчик – сын. Почему единственный, почему один – он и сам не знал, как ответить на этот, заданный самому себе вопрос – это было просто логично и понятно. А как иначе? Как можно любить нескольких детей, и любить их одинаково? Он был уверен и знал – любить можно только одну женщину, любить можно только одного ребёнка. Это была его личная, неоспоримая аксиома. Может быть только так, и никак иначе, потому что так должно быть. И, точка! Все они будут жить в этом сыром, но красивом городе, населённым приветливыми, добрыми, воспитанными и образованными людьми. У них будет, бесспорно будет, домашний питомец, собака или кошка, неважно. Интересно, кого предпочитает эта девушка с серо-зелёными глазами? Какая разница, он решил так, что согласился бы на любую живую тварь в своём доме, даже на простой бело-розовый цветок.

…

Бредя по старым центральным улицам, пройдя мост и повернув левее, он вдруг скоро очутился в своей комнате, даже не подозревая, что эта любимая милая приветливая и тёплая уютная комната совсем не та, в которой он мог быть. Выпив вчерашнего слабого чая и откусив кусочек подсохшего хлеба, он крепко уснул, погрузившись в сладкий сон. Ему приснился яркий чёткий и цветной сон. Это было так реально, что, даже жара и лёгкий ветер этого миража были такие настоящие и явные: как часто бывало в выходные дни – он стоял напротив пшеничного поля, разглядывал отдельные более высокие колоски, которые выбивались из общего ряда. Они, как бунтари-выскочки, возвышались надо всеми остальными «одноклассниками», именно на эти торчащие «мачты» и взбирались лёгкие быстрые серые мышки, и, как вперёдсмотрящие на военном паруснике, вглядывались вдаль, издавая едва слышимый писк. По уже сложившейся традиции, невысоко в небе, он увидел ту самую грозную, но спокойную птицу. Они мысленно приветствовали друг друга, и парящий над нивой хищник, всегда невозмутимый, вдруг слегка повернул голову в сторону горизонта. Тогда и он сам начал пристально всматриваться вдаль и заметил силуэт. В его сторону, не торопясь, но, быстро, шла женщина; в её походке он всё-таки заметил что-то волнительное, пару раз она даже оступилась. Хватило нескольких мгновений, чтобы узнать её. Это была она. Ошибки тут и быть не может. Теперь и у него появилось волнение внутри. Вопросы к самому себе начали сыпаться один за другим: что будет дальше, что произойдёт, как же они встретятся, кто заговорит первым, какими будут первые слова? Он решил пойти на встречу – встреча в поле, показалась ему более удачным выбором, да и утомительные ожидания он всегда недолюбливал. Они встретились, глаза в глаза, руки обоих обвили друг друга, запахи слились, всё стало единым. И он проснулся…

…

Несколько дней пришлось изрядно трудиться над тем, чтобы забыть разочарование от того неожиданного пробуждения. Так продолжалось несколько дней. Затем всё стало понемногу затихать. Однако, странное ощущение, странные мысли о какой-то потере, о каком-то упущении, не покидали его ещё долго.

…

А потом это забылось, всё прошло, и только визг тормозов и громкий почти детский смех тех девушек оставался в памяти, правда где-то очень глубоко, глубоко и далеко.

…

Посвящается Тали