Византия v2.0. Том 3. Пробуждение

Пролог

1451, март, 3. Москва

Аким невольно замер, глядя на открывающиеся двери.

Мгновение.

И выдохнув, он решительно зашагал вперед, увлекая за собой свою немногочисленную свиту.

Десятка три шагов.

Остановка.

И почтительный поклон Великому князю Московскому и Всея Руси Василию Васильевичу. Кратковременная заминка. И запуск стандартного ритуала с произнесением ничего не значащих фраз и титулов.

Нет, так-то это действо было очень важным и нужным, и смысл имело буквально каждое слово, каждая деталь.

Аким все понимал.

Однако сам считал это пустым и малозначительным, ибо служил императору и за минувшее время словно бы трансформировался внутренне, начав воспринимать значимыми только вещи, связанные с возрождением и укреплением империи. Ведь его сюзерен, с которым он много и с интересом общался, мыслил только об этом, лишь изредка позволяя себе отвлечься. Да и то – ненадолго.

Наконец, «дипломатическое журчание» прекратилось, и Аким смог перейти к осмысленной беседе.

- Император просил передать тебе[1], Василий Васильевич, эту древнюю икону. – сказал посол и сделал отмашку.

Вперед выступило двое его спутников. Один держал, прижав к груди, доску иконы, а второй стал степенно снимать с нее тряпицу, укрывающую ее от глаз.

- О-о-о! – пронеслось по залу, когда ее увидели.

- Она была написана, - продолжил Аким, - еще до иконоборческой ереси и связана с древнейшей христианской традицией.

- Она как живая! – воскликнул Иван Васильевич, сын и наследник Василия II Темного. Молодой еще, всего одиннадцать лет, но он присутствовал на всех встречах отца, в том числе и с делегациями Акима.

- Она выглядит дивно и словно прелесть[2], - осторожно возразил митрополит Иона. – В каноне и обычае иные образы.

- Это икона времен Феодосия Великого, - уверенно произнес Аким, так ему об этом сказал Константин, а он верил ему на слово, тем более в таких делах. – Именно так они и выглядели изначально.

- Почему же в каноне иначе принято изображать образы?

- Иконоборчество длилось очень долго. За это временя мастера, способные малевать прекрасные иконы, умерли, не оставив учеников. А новые… они просто не умели рисовать. Оттого и получилось у них то, что получилось.

- Если Всевышний сие попустил, то кто мы такие, чтобы этому перечить?

- Он попустил сохранить иконы истинного облика, несмотря на все происки Лукавого. – уверенно и решительно произнес Аким. – Император смог раздобыть два десятка таких образов. Разных. И сейчас при его дворце открыта школа исконной иконописи с мастерской при ней. Куда он и приглашает от вас самых умелых, дабы и вы смогли к этой благостной древности приобщиться.

Митрополит задумался.

Икона действительно выглядела шикарно. Вполне на уровне крепкого ренессансного портрета. В чем-то даже лучше того, что в эти годы рисовали художники[3], если бы митрополит их труды, конечно, имел возможность оценить. Из-за чего эффект получался еще более выраженный. Просто невероятный. Доходя до контраста, близкого к тому, что наблюдался бы между портретом работы Серова и школьным рисунком.

И это давило.

Сильно.

- Она действительно так хороша? – спросил Василий Васильевич, который к тому времени уже не первый год жил ослепленным.

- Этот образ Богородицы удивителен, - нехотя ответил митрополит.

- Она словно живая, отец! – воскликнул наследник.

- Это и пугает, - буркнул Иона. – Так неправильно.

- Константин Великий, Феодосий Великий и Юстиниан считали, что правильно именно так. – заметил Аким. – Но император не настаивает. Если вы не желаете возрождения порушенной еретиками старины – воля ваша.

- Изыщи людей, - коротко, но довольно жестко произнес Василий Васильевич, кивнув в сторону митрополита.

- Но… - хотел было возразить Иона, однако, великий князь взял его за руку.

- В чем вред ты в ней углядел?

- Она словно живая, - несколько сбивчиво произнес Иона. – Это будет отвлекать от молитвы.

- А ты, что думаешь, сынок?

- Я не смею, - неуверенно ответил тот.

- То есть, ты не согласен с владыкой, но не смеешь возразить ему? – улыбнулся великий князь, который не видел ужимки сына, но все отлично понял, хорошо зная его и «прочтя» эмоции в тоне голоса. – Я правильно понял?

- Да, отец.

- И все же ответь: почему ты не согласен? Мне интересен ход твоих рассуждений.

- Она так красива, что… глядя на нее я сразу же помыслил, будто кисти того умельца коснулся не иначе как сам Всевышний или какой из ангелов его. Черти-то помогать малевать иконы не станут. Но я в таком не искушен и не разумею, как правильно.

- Это… - начал было митрополит и замер, подбирая слова.

Василий Васильевич же остановил его и начал опрашивать остальных. И в целом все сходились на том, что было бы славно иметь такие иконы. У каждого из окружения имел свой резон. Кто-то мыслил похваляться перед Литвой, дескать, у них таких нет. Кто-то считал, что их появление укрепит веру. Люди-то так рисовать не умели в массе своей. И так далее.

- Изыщи людей, слышишь? – повторил свой приговор Великий князь.

- Изыщу. – недовольно ответил митрополит.

- И не затягивай. Пусть с послами в Царьград отправятся. Да самых лучших выбери. Ясно ли?

- Все сделаю, - буркнул Иона. – Нынче же приступлю, помолясь.

- К слову о молитве. А что там приключилось с Афоном? – переключившись вновь на Акима, поинтересовался Василий Васильевич.

Ну посол и выдал им хорошо выверенную версию максимально реалистичного толка. Очень благоразумно разработанную Константином специально для внешней презентации. Тем более что во все детали мало кто был посвящен и если знал что-то важное, то фрагментарно. Исключая, пожалуй, Яниса. Но тот не выступал публичным представителем императора и предпочитал помалкивать.

Версия, которую начал озвучивать Аким, начиналась с того, что монахи Хиландара возгордились и выступили со слишком неуместным поучением к власти, которое султан принял на свой счет. И ограничил им публичные выступления своим фирманом.

Но на этом они не остановились.

И заявились к Мураду с требованием себе пожертвований, которые православные приходы по всей Османской империи собирали и пересылали патриарху. Но и тут им не повезло – султан ограничил их долей малой от тех сборов, определив почти все остальное себе в казну.

Монахи обиделись.

И вывесили анонимные воззвания, дабы миряне более не слушались правителей-иноверцев. Дескать, ежели подчиняться таким властям – спасения души не добыть.

Мурад с такой выходки расстроился и послал сына своего Мехмеда да с янычарами, дабы обыски учинять по монастырям. Тогда-то и выяснилось, что на Святой горе вели сложную игру. «Многовекторную», как ее назвал император. Через что в переписке монахов легко нашли бумаги, подходящие для признания их причастности к тому опасному воззванию. Вот наследник и конфисковал своим приказом, действуя от имени отца, все имущество Афона в Румелии. Да еще и ограничил всякое перемещение тех монахов и паломничество.

Хуже того, спустя некоторое время османы и сами, научившись у афонян, вывесили анонимные воззвания, в которых выступили в решительной и жесткой анти-монашеской критикой. Император же, хоть и осудил сие воззвание, но после попытки протоса раскачать население Константинополя на волнения, был вынужден вступить в дебаты с последним. И попущением небес все вышло совсем скверно для Афона, ибо монахов православных никто отродясь к таким диспутам не готовил…

Митрополит весь рассказ крестился и причитал. А местами и бледнел. И это было понятно. Ведь Афон выступал фактическим внешним центром легитимации и духовного наставления для московской епархии.

И давно уже. Чуть ли не с самого зарождения православия на Руси.

А теперь что делать?

Теперь как быть?

Нет, технически Святая гора все еще оставалась, да и монахов никто не вырезал. Но связь с ней получалась сильно затруднена, да и авторитет ее во многом ослаб, если не сказать больше. До такой степени, что, судя по взглядам присутствующих князей с боярами, с него, с митрополита могут и спросить за тесное сотрудничество с Афоном.

Аким же, пошел дальше по задуманному сценарию и передал великому князю подробно бумаги, включавшие тексты воззваний, свидетельства всякого рода и подробно записанные дебаты с протосом. Тех самых, в Святой Софии. Благо, что их уже подготовили ранее для перевода и пересылки в Италию.

Митрополит смотрел на все эти бумаги, что посол вручал Василию Васильевичу, и лихорадочно соображал. Пытаясь выработать разумную линию поведения.

Уйдешь в отрицание – никто не поймет. Ибо Афон обвинялся в самом страшном – в измене. Всякой. И вере, и слову, и делу… Такое не прощали. Особенно здесь, в условиях очень сложной и напряженной борьбы с Литвой и иными осколками Руси, когда верность выступала ключевым, а нередко и единственным политическим ресурсом. Тем более после тяжелой и очень острой смуты, которая только-только завершилась в здешних местах…

- Василий Васильевич, - осторожно произнес Аким, видя, что митрополит ушел в себя и тема с Афоном в целом себя исчерпала: ее требовалось осмыслить, - император просил позволения набрать в твоих землях охочих из числа служилых по прибору людей.

- Это еще зачем? – нахмурился великий князь.

- Город его готовится к сложной осаде. Мехмед не скрывает своего желания выжечь сию христианскую твердыню. Император мыслил укрепить гарнизон через выкуп православных рабов и приобщение их к службе. Однако османы то ли прознали, то ли догадались, отчего перестали их продавать. Мехмед даже особый фирман об том выпустил.

- Допустим, я соглашусь, - чуть подумав, произнес Василий II. – Допустим. Но как вы их через Литву и татарву их поведете? Разве они пропустят?

- Здесь нет никакой сложности. – улыбнулся Аким. – Можно какого-нибудь уважаемого человека отправить в паломничество к Святой Софии, которая ныне после ремонта вновь сияет, как в былые времена. Хотя бы частью, ибо ремонт все еще идет. А внутри восстановление фресок займет годы. Вот. Но все равно можно уже поглазеть. С ним же и прочий люд отправить. Кто же богомольцев тронет?

- Ой ли? – усмехнулся Василий Васильевич.

- Если их будет несколько сотен и все вооружены, - поспешно добавил Аким. – Впрочем, чтобы впустую не ходить, караван сей может и торг учинить. Подавая товары как дары. Императору очень нужны толстые и крепкие шкуры, лен на нить и масло, конопля на нить, воск пчелиный и смола древесная. Особенно ему семена льна на масло надобно и шкуры. Это прямо очень.

- А чем он платить станет?

- Надо – звонкой монетой, хоть и даже золотой. А надо – товарами. Шелком, например. Я слышал, что вам он весьма важен и нужен. Кроме того, у него многое ныне книг дешевых есть, и Евангелие, и часословы с молитвословами, и псалтырь, и грамматики с арифметиками. Масла мятные и прочие ароматные. Да товары с земель италийский, иберийских и галльских. Включая брони и оружие. Мы можем снять мерки с вас, Василий Васильевич, и людей приближенных, дабы латы ладные подобрать годные по размерам. Или же отправьте тех в сие паломничество, что телом вам что брат-близнец. На них примерять и станем. Много всего диковинного в Константинополе ныне имеется. Даже удивительная морозная соль, которая продается буквально на вес золота, ибо освежает в самый знойный день.

Великий князь задумался.

Будучи опытным политиком, он не обольщался и не велся на посулы. Пытаясь сообразить – в чем же его пытаются обмануть и использовать. Неужели мыслят пошлым образом ограбить? Это выглядело слишком… топорно. Да и все, что ему рассказывали о Константине, отрицало столь грязный сценарий. Тогда что? Не мог же император сие все учинить лишь ради того, чтобы нанять несколько сотен служивых на Руси. Очень вряд ли. Его явно куда-то втягивали. Только куда и зачем? Вот в чем вопрос…

[1] Обращение «вам» вошло в обиход на Руси только в XVIII веке.

[2] Прелесть в христианстве (особенно в православии) — это духовное самообольщение, ложь, принятая человеком за истину и состояние «обманчивой святости». Например, ложная молитва, при которой во время молитвы человек видит "свет" и ощущает "тепло" либо "блаженство", считая это знаком своей святости; человек думает, что он много молится, постится, помогает другим, а потому близок к Богу, выступая с осуждением тех, кто делает меньше или иначе и так далее. В данном случае высокая реалистичность иконы рассматривается как проблема, ибо запускает воображение в молитве с непредсказуемыми последствиями.

[3] Речь идет об эпохе раннего Возрождения, когда искусство только-только приобщалось к античным образцам.

Часть 1. Глава 1 // Танец с саблями

Судьба распоряжается лишь половиной наших поступков, другую же половину, или около того, она предоставляет нам самим.

Макиавелли «Государь»

Часть 1. Глава 1

1451, март, 28. Рим

- И все же она вертится… - тихо произнес Николай V, глядя на небольшую игрушечную юлу, что крутилась у него на столе.

- Ваше святейшество, это же детская игрушка! – несколько опешил Виссарион Никейский.

- А он чья игрушка?

- Кто «он»?

- Константин. – резко став предельно серьезным, произнес Папа. – Кому он служит? Какие силы стоят за ним?

- Почему вы так решили? – напрягся Гийом д’Эстьютвиль.

- А вы думаете, что один человек в состоянии совершить все дела, которые молва приписывает ему? – с некоторым раздражением поинтересовался понтифик, сделав неопределенный жест.

Повисла неловкая пауза.

- Что притихли? – с едва заметным ехидством спросил он.

- Ваше святейшество, - осторожно произнес Виссарион, - Константин не делает ничего сверх сил обычного человека. Он просто умен и ловок, и не считает нужным пренебрегать возможностями, которые открывает перед ним случай.

- Вздор!

- Но…

- Я соглашусь, - встрял с Гийом, - с тем, что дела Константина – это дела человека. Умного и ловкого, но человека. Одного. Который действует сам по себе.

- И вы туда же… - покачал головой Папа, скривившись.

- Сам Константин любит приговаривать «не плодите сущностей», то есть, не пытайтесь придумать то, без чего вполне можно обойтись. В чем-то это натяжка, но я не вижу в его делах интересов некоего хозяина.

- Италия, Румелия и Анатолия в хаосе. – процедил Николай. – Это ли не доказательство?

- Румелия и Анатолия под пятой осман. Это его враги. И максимальное расстройство дел у них – основа для выживания Константина. Ибо сей враг крайне опасен.

- А мы? Разве мы враг?! – рявкнул Папа.

- Враг, - тихо ответил Гийом.

- ЧТО?!

- Вы поставьте себя на место Константина, - поддержал коллегу-кардинала Виссарион. – Кем он нас видит?

- И кем же? – хмуро поинтересовался Николай V.

- Теми, кто хочет подчинить его державу и людей своей воле. Не более. Мы враг, что жаждет завоевания. Но не мечом, а словом.

- Видите? – добавил Гийом. – Его мотивы предельно прозрачны.

- Я так не думаю, – покачал головой Папа. – Сам Константин регулярно говорит о дружбе с нами и с султаном. Даже если он врет, волей-неволей задает тон для своего окружения. Что было бы неправильно. Правители, что много провели в полях и сражениях, так не поступают.

- И что с того? – пожал плечами Гийом. – Он просто хорошо умеет работать с людьми.

- Вы считаете, что он настолько беспринципен? – повел бровью Николай V.

- Нет, конечно же, нет. У него есть свои принципы и свои цели, которым он следует с удивительным упорством. Просто он неразборчив в средствах их достижения.

- Звучит крайне неубедительно… - покачал головой Папа.

- Вспомните те тезисы против монашества, которые несколько месяцев назад распространили османы.

- Они ли? – скептически переспросил Папа.

- А кому это было выгодно?

- Константину.

- Ему тоже, но главная польза шла султану. Вспомните, что случилось незадолго до этого.

- Воззвания против османов?

- Конфискация всех владений Афона за пределами Святой горы. Всех. В тот момент это даже восприняли с облегчением. Ведь наказали не местное духовенство в Болгарии и Сербии, а монахов, с ними никак не связанных. Ну, почти. Однако чуть позже, осмысляя сию кару, люди начали роптать. – произнес вкрадчивым тоном Виссарион Никейский. – И чем дальше, тем больше. Особенно в Сербии.

- И османы сделали то, что должны были сделать, - резюмировал Гийом д’Эстьютвиль. – Я вообще не удивлюсь, что у Мехмеда с Константином была какая-то договоренность, из-за которой последний так остро и выступил в Святой Софии. А помощника байло Венеции попросту купили. Вы же знаете – он слаб до денег. Был. Царствие ему небесное, - перекрестился Гийом.

- Вы думаете, что все это устроили османы? – несколько опешил Папа.

- Все не все, но они главную выгоду получили. И обширные земли конфисковали, и восстаний избежали.

- Ну… не знаю, - покачал головой Николай V. – Мое чутье подсказывает, что все это рук дело Константина.

- Вы его демонизируете. Хотя ранее сами выступали против этого.

- Раньше я не так хорошо его знал.

- Прошу простить мне мою дерзость, но вы и сейчас едва ли с ним знакомы, - заметил Виссарион Никейский. – Я же с ним переписываюсь.

- А я три раза имел долгий разговор, - охотно поддакнул Гийом д’Эстьютвиль.

- И вы скажете, что он этого бы не сделал?

- Я бы мог подумать, что именно он стоит за антиосманскими воззваниями на воротах храмов, - чуть подумав, ответил Гийом. – Если бы османы не нашли доказательства при обысках Афона. Это в его интересах и в его стиле. Но то, антимонашеское воззвание несло ему очень опосредованные выгоды и было скорее на руку Мехмеду, умиротворяя его тылы. Не знаю… смысла в этом нет никакого. Просто добить тяжело раненного? Опасно. Можно подставиться под удар всего православного духовенства за такие выходки.

- Но и ему тоже это несло выгоду.

- Да, - согласился Гийом. – Но только в очень малой степени. Он же и так уже вывел Афон из игры. Какой смысл их добивать? Тем более что с одним из монастырей он стал очень дружен. Насколько я понимаю его задумку, он хотел переманить Святую гору в Константинополь и переподчинить монахов себе. Так или иначе.

- Подчинить? – нахмурился Папа. – Вы, верно, шутите!

- Ну а как еще? Пока Афон служил султану, он мутил воду у него в городе и Морее. Что ему было совсем не нужно. И он явно стремился скорее использовать Афон против османов, чем воевать с ними.

- А сами монахи что говорят? – прищурился Николай V. – Они такого же мнения?

- Они обижены на него за те дебаты в Святой Софии, но… и они понимают, что эта проповедь была совершенно излишней. Ведь Константин мог трактовать ее как попытку спровоцировать османские погромы. А город к осаде еще не готов.

- А будет ли он готов?

- Будет. – уверенно и хором произнесла оба кардинала. – Константин делает для этого все возможное.

- Например, сжигает Галату? – усмехнулся Николай V.

- До сих пор неясно, что там случилось.

- Ой, да что там могло случиться?!

- Первым загорелся склад с шелком. – заметил Виссарион Никейский. – Склады с тканью часто горят. У самого Константина один такой тоже горел, хоть и сильно ранее.

- У него тоже горел? Это не может быть местью?

- Говорят, купец повинился – сказал, что сам невольно уронил свечу. Это дело печальное, но не редкое. Склады горят часто.

- И как из-за этого склада смогла выгорела вся Галата?

- Ветер. – развел руками Виссарион Никейский. – Огонь быстро побежал от здания к зданию.

- Ходят слухи, - осторожно добавил Гийом, - что видели каких-то странных людей. Но такие слухи возникают после буквально любого более-менее крупного пожара. Я даже так и не вспомню, какой обходился без подобных шепотков. Злые языки. Они на то и злые, чтобы болтать всякое.

- То есть, вы считаете, что Константин непричастен к тому страшному пожару в Галате? – хмуро, можно даже сказать сердито, поинтересовался Папа.

- Мы не можем этого доказать или опровергнуть. А он не спешит каяться. Более того, он оказал помощь погорельцам. Это также злые языки спешат выдать за причастность, но он им выделил целый участок возле порта, в котором он проводил ремонт. И не абы как, а по римскому обычаю старинному. Где только и откопал описания тех инсул[1]. Специально для того, чтобы населения из старого жилья переселить.

- Мне кажется, что вы пытаетесь его выгородить.

- Мы просто не приписываем ему того, что он не делал. Или, во всяком случае, не доказана его вина. Даже косвенно.

- Смуту у османов тоже не он устроил? – едко усмехнулся Папа.

- Этого он и не скрывает. – развел руками Виссарион Никейский. – Он переправил принца Орхана на одном из своих кораблей в Трапезунд. А оттуда уже с торговым караваном анонимно отправил в Ак-Коюнлу.

- Ну хоть с чем-то вы согласны, - фыркнул Николай V.

Собеседники Папы промолчали не возражая.

- Как жаль, что этой слабостью нам воспользоваться не получится. – добавил понтифик. – Едва ли кто-то сейчас сможет отправиться в Крестовый поход.

И снова тишина.

Эти двое молча и внимательно глядели на Папу.

- А эта скверная история в Генуе? Скажете, что тут Константин ни при чем?

- Какая именно? – немного нахмурился Виссарион. – В Генуе постоянно что-то скверное происходит. Такое уж это место.

- Я имею в виду междоусобную резню.

- Формально герцог Сфорца предоставил дожу Генуи в наем свои войска. – осторожно произнес Гийом. – Какое отношение к этому событию имеет император?

- Общность интересов. Разве нет?

- Он просто подсуетился, как и всегда. Союз Милана и Генуи давно напрашивался. Самая сильная армия Италии нуждалась в выходе в море и приличном флоте.

- Почему не Венеция?

- Потому что Венеция сама по себе очень сильна. И она едва ли согласится на равноправное сотрудничество с Миланом. Для нее герцог скорее мог бы стать лишь кем-то подчиненным, что для него неприемлемо.

- Ну конечно, - покачал головой Папа.

- Здесь не стоит и сомневаться, - заметил Виссарион. – Я имел разговор с герцогом и могу вас заверить, он видел в Венеции лишь врага. Притом давненько. А вот во Флоренции – друга. И это, насколько я могу судить, взаимно. Генуя же отлично в этот союз вписалась.

- Флоренция? – нахмурился Николай V. – Она разве тут участвует?

- Прямо – нет. Но Герцог ведет переговоры со своим другом с тем, чтобы составить из Милана, Генуи и Флоренции крепкую лигу. То есть, союз военный и торговый. И по моим оценкам у них будет самая сильная армия в Италии и весьма неплохой флот.

- Это… это очень скверно. – задумчиво произнес Папа.

- Учитывая торговые интересы Генуи связь у этого союза с Константином очевидна. Однако империя тут вряд ли главный игрок. Скорее соучастник по обстоятельствам. Просто этот беспокойный эллин опять подсуетился, как он чаще всего и делает. Вон – в конфликт между мамлюками и османами влез, прикинулся бедным родственником и получил очень приличную помощь.

- Откуда вы это узнали?

- Мои осведомители очень сильно рискуют, и я не смею их назвать, - осторожно добавил Гийом. – Константин и сейчас ведет с султаном сложные переговоры. Морочит голову и пытается склонить если не к военной помощи принцу Орхану, то к материальной. Ну и заодно себе кое-как торговые дела наладить.

- А многочисленные Евангелии откуда взялись на севере Италии?

- Мы не знаем.

- Зато я знаю! – излишне резко произнес Папа.

- Ваше святейшество, вам не кажется, что у вас во всех бедах виноват Константин?

- Мне кажется, что последний год в Италии что-то происходит нехорошее. Да и вообще – оглядитесь. У нас из-под ног выбивают почву и ослабляют. Шаг за шагом. Кто это мог бы?

- Едва ли это мог сделать Константин.

- Если он один человек – да. Но именно поэтому я и говорю о том, что за ним кто-то стоит. Это объяснило бы и его преображение, и успехи. Сами подумайте. Как? Как человек мог столько лет притворяться? Да и потом… он словно подмененная фигура.

- Его проверяли. – заметил Гийом.

- Ну, конечно. Проверяли. Нет. Не такой мне нужен ответ. Идите и найдите! Разузнайте, кто выставил Константина напоказ и прячется за ним, стряпая его руками свои дела. Это очень важно. Нас же попросту сотрут! Уничтожат!

- Ваши переживания излишне. – осторожно произнес Гийом. – Мы потеряли определенное влияние, но все еще чрезвычайно сильны. Кто бы осмелился против нас выступить открыто?

- Открыто? Открыто?! – буквально выкрикнул Николай V. – Да с чего вы решили, что наш враг будет действовать открыто? Он наносит по нам удар за ударом исподтишка! Вы это понимаете?! И Константин с ним как-то связан! Узнайте! Я вам приказываю!

Эти двое ушли, а Папа, нервно заламывая пальцы, направился к одной из шкатулок, что стояли в дальнем шкафу. Больших. Удобных для того, чтобы в них складывать свитки. Практически сундучкам.

Чуть помедлил.

Достал из него один текст.

Развернул его и стал читать в который уже раз. Особенно его интересовал фрагмент:

«… когда мы беседовали, император словно бы случайно выронил медальон, явственно нам его демонстрируя. Золотой. С открытой рукой, изображенной на нем, и глазом, что уместился на сей ладони.

Однако приметив наше непонимание, он спешно его убрал. И на вопрос наш, что сие такое, ответил, будто бы он ищет символику для возрожденного Сената. Пытаясь нащупать какой-то древний знак с подходящим смыслом.»

Сената.

Это пугало Папу не меньше, чем непонятный медальон, явно не имевший никакого отношения к Риму. Во всяком случае, ему так доложили, когда он попытался выяснить. Заседания же этих людей в тогах на развалинах старого здания… поначалу он воспринимал подобное как игры ряженых. И поначалу даже смеялся.

Но они повторялись.

Они становились нормой.

Император же все сильнее и сильнее вовлекал в свои дела людей, которые теснейшим образом были связаны с реальной властью в регионе. Через Сенат. Через институт, вводя его в живую практику. Уже сейчас стали возникать вопросы, требующие обратиться к Сенату. Даже у окружения Папы, что того бесило до крайности. Ведь возрождение древних магистратов, на его взгляд, не только не помогало Святому престолу, но и мешало. Вредило. Ибо оттесняло церковь от светской власти… но Константин и не стеснялся этого, раз за разом проговаривая: «Кесарю кесарево, а божье Богу…»

[1] Инсула – многоэтажный жилой дом в Древнем Риме, предназначенный для сдачи квартир в наем.

Часть 1. Глава 2

1451, май, 9. Константинополь

- Господи! Когда же все это закончится?! – решительно произнесла Анна, недовольно бросив на стол ложечку.

- Никогда! А что конкретно ты имеешь в виду? – самым участливым голосом поинтересовался Константин, продолжая кушать свое яйцо всмятку. За завтраком…

Строгий режим питания, который ради защиты от отравления, развернул император, пришлось ослабить. И довольно сильно. По требованию жены, которая не собиралась «жить в казарме» и чуть ли не подняла бытовой бунт.

Константину этого не хотелось, вот и пришлось уступить. Тем более что это позволяло перейти к давно намеченным переменам – переходу от инструментальной, режимной безопасности к социальной инженерии. Император прекрасно знал, что почти все «взломы» обычно шли через людей. Ими он и занялся.

Да не простыми, а верными и… умными.

Разворачивая через них эффект роя с многослойным взаимным контролем и «разгоном» общества «Ω» до пяти сотен человек. Бдительных. Внимательных. Преданных. И готовых пожертвовать собой ради императора.

Как итог перед ним открылось большое окно возможностей для смягчения режима в дворцовом комплексе. В том числе и в еде. Что и позволило Константину без особых рисков вытащить из своей памяти много всяких рецептов из конца XX – начала XXI веков.

На императорский стол «стройными рядами» зашли котлеты и пельмени, хинкали и разнообразные супы, окрошка и салаты, чай и квас, а также многое другое. Император решил беззастенчиво «тащить» сюда все, что ему самому когда-то нравилось. Сам-то он не являлся великим кулинаром, так что многое объяснить не мог и приходилось экспериментировать. Однако старое доброе советское «оливье» на минувшее Рождество он уже отведал.

Да, пока от всего этого резонанса не получалось.

Гости пробовали новые блюда.

Но… им требовалось время, чтобы построиться. Тем более что Константин специально запретил «продавать рецепты» за скромные цены, назначив натурально скотский прейскурант. Очень завышенный.

Игра?

Еще какая!

Но, мало помалу он рассчитывал заинтриговать местную аристократию. А потом, лет через десять-пятнадцать, если получиться устоять, превратить Константинополь в кулинарную столицу запада Евразии. И через взрыв новых вкусов, и через правильную их подачу в том числе и посредством сети заведений для жителей столицы и ее гостей: чайных, кофеен, ресторанов и прочего, не забывая, к слову, и об уличном, быстром питании…

- Я даже есть не могу! – воскликнула Анна, нервно реагируя на тон супруга.

- Точно? Тогда подай мне свое яйцо. Я так и быть помогу тебе, очень уж оно удалось.

- Как ты можешь так реагировать?! Ты не видишь, в каком я состоянии?

- А что ты от меня хочешь? Чтобы я поддержал твою истерику? – повел бровью Константин. – Скажи нормально, что у тебя случилось, и мы обсудим.

- Что?!

- Да. Что случилось?

- Мне скучно. – несколько неуверенно ответила Анна, сбитая с толку таким подходом мужа.

- Начало интригующее и даже страшно. «Женщина скучала» - так начиналась добрая половина грандиозных войн и катастроф. Помню, Елена Прекрасная в аналогичной ситуации устроила Троянскую войну. Хм…

- При чем тут это?

- А при чем тут твоя скука? Ты по делу скажи, что стряслось. Время-то идет. А время – единственный невозобновляемый ресурс в нашем мире. Зачем его тратить на пустые головоломки и попытки угадать желание женщины? Это глупо. Если женщина не в состоянии ясно сформулировать свое желание, то его у нее попросту нет.

- В нашем мире? – несколько напряглась императрица, повторив царапнувшую ее часть высказывания.

- Скажешь, что нет? – как ни в чем, ни бывало, ответил он.

- Ты знаешь, что про тебя болтают в городе?

- Ну-ка, просвети. Слухов уже так много, что я теряюсь.

- Самые шепотки. На ушко. Разве тебе не доносили?

- А точнее.

- Что ты – это не ты.

- А, ну это не новое. Я думал, что ты удивишь. Это же мне и в лицо говорили, хотя началось на корабле. Все словно с ума сошли. Сказок придумывали. Фу такими быть.

- Константин, - серьезно произнесла Анна. – Я ведь знала тебя до того, как ты принял корону.

- Милая моя, ты опять за старое?

- Не опять, а снова! – повторила она присказку мужа. – Ну мне же интересно! Расскажи! Я же сгораю от любопытства.

- Ты сгораешь, а голову морочишь мне? Где справедливость?

- Ну милый, ну пожалуйста, - поджала она губы и постаралась выдавить как можно более жалостливое лицо. – Я сон потеряла.

- Врешь. Ты этой ночью спала отменно. Раскинула руки-ноги словно морская звезда. Еще и храпела.

- Я не храплю! – ахнула Анна.

- Ну хорошо. Здесь я готов тебе уступить. Тем более что с моим недосыпом мне это никоим образом не мешает.

- Ну скажи! Ну «пожалуйста»! Почему ты это от меня скрываешь? – продолжала делать жалостливое лицо императрица, ведя очередную попытку хоть что-то узнать.

- Что «пожалуйста»? – хлопнул равнодушно глазами император.

- Расскажи мне какую-нибудь историю, чтобы мне страшно стало. Ты ведь не просто так молчишь.

- Какую?

- Ну, не знаю. О том, что ты одержим древним духом или… еще что-то. Буду пугать сплетниц жуткими байками.

- Ты серьезно? – с жалостью поглядел на нее муж. – Тебе заняться нечем? Как, кстати, у тебя обстоят дела с госпиталем?

- Я все наладила и нашла людей. Теперь лишь проверяю время от времени. Потому и скучаю.

- Прям наладила? Все-все? – скептически переспросил Константин.

- Если хочешь, прямо сейчас после завтрака пойдем и все проверим. Набегом и без промедления. Чтобы я не могла предупредить людей и как-то подготовиться.

- Но ты могла это сделать загодя. Готовясь.

Анна пожала плечами промолчав.

- Что на это скажешь?

- В любой момент приходи и проверяй. Хоть сейчас, хоть через год.

- Вот даже так? Хм…

- Именно так, - кивнула Анна. – И мне скучно. Я потому и расспрашиваю тебя, чтобы посплетничать немного. Признаться, эти дурашки меня уже с ума свели своими расспросами. Из-за чего я им кошмарную версию и хочу выдать. Чтобы потом шантажировать. Я же им по секрету скажу, а они сразу побегут пересказывать. Тут-то их и можно прижать.

- А ты не боишься, что это аукнется тебе?

- Будь уверен, я сумею избежать удара, - оскалилась Анна.

- Может, мне стоит увеличить нагрузку для тебя и поручить еще что-то? Чтобы глупости в голову не лезли.

- Стоит. Обязательно стоит. Но сначала сплетня!

Император задумался.

В принципе он давно уже подумывал о том, что нужно как-то оформить эти слухи, направляя в удобное для себя русло. Но все руки не доходили. Да и задача не простая.

Но сейчас…

Почему нет? И он медленно начал декламировать любимый фрагмент из песни Андрея Драга:

- Экипаж сошел с ума, капитан теряет твердость! Стайка демонов отвертками развинчивает корпус! Красный свет, сирены, голос из динамиков твердит: «До декомпрессии: Три. Два. Один.»

- Боже… - покачала головой императрица, неловко оглядываясь, - Что это?!

- Ты никогда не задумывалась о том, что в Святом Писании практически нет описания Царствия небесного?

- Нет, не задумывалась. - несколько неуверенно произнесла она и подозрительно прищурилась. – Почему нет? Там, кажется, говорится о месте блаженства.

- Не совсем. Понимаешь… Ангелы ведут непримиримую борьбу со своими падшими собратьями целую вечность. И если Царствие небесное придет на Землю, то почему ты думаешь, что эта война не придет сюда, к нам?

- Что? – ошалев переспросила Анна.

И император коротенько, за буквально несколько минут рассказал ей основную канву мира знаменитой «Вахи». Скелет. Да и тот не весь. Причесывая и адаптируя к местным реалиям, чтобы поняла. И поясняя это как сон, просто страшный сон, который ему снился и сильно на него повлиял.

- Но ты не переживай, милая. – улыбнулся Константин. – Мы умрем намного раньше. А я… Ты думаешь, для меня это все теперь значимо и имеет смысл? – обвел он рукой. – Это так. Это попутные мелочи. Я строю фундамент будущего не моего или твое, а всего человечества.

- А это все не может быть наваждение или прелестью бесовской? Очень уж страшные ты описал вещи.

- Не страшнее откровений Иоанна. Но… ты знаешь, я много думал над этим. И да, это может быть и наваждением, и прелестью. Именно по этой причине я не болтаю об этом. Хотя и записал те сны. Подробно.

- Но ты все равно пытаешься идти этой дорогой.

- И ты видишь – получается. Словно бы сами небеса благоволят делам моим.

- А если это происки Лукавого?

- По делам их узнаете их. Это универсальное правило, в том числе и для самопроверки. Укрепляешь державу, наводишь в ней порядок, через что облегчаешь и упрощаешь жизнь людей? Значит, правильно все делаешь, ибо сказано: «истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне».

Анна промолчала.

Конечно, запускать миф такой тяжести было опасно.

Но…

Обстоятельства складывались так, что или пан, или пропал. Победителю все спишут, а с проигравшего и спросить будет нечего. Это была игра ва-банк в ее наивысшей форме проявления. И он сделал в ней новый ход, поднимая ставки…

- Что, милая? Не нравится моя сплетня? – после некоторой паузы спросил император.

- Отчего же? Она… я даже слов не могу подобрать. Ты позволишь мне почитать те записи?

- Зачем?

- Любопытство меня теперь просто сожжет.

- Только если ты выполнишь мое поручение. С госпиталем ты справилась: нашла людей, деньги и наладила работу. Это хорошо и здраво. Хотя я полагал, что ты в него уйдешь с головой. Но нет. Ты оказалась лучше – ты именно организовала его работу, развернув, как самостоятельный институт без ручного управления.

- Это звучит очень лестно, - несколько наигранно смутилась императрица. – И заумно, что ли. Никак не привыкну к тому, что ты порой говоришь странно.

- Теперь тебе нужно развернуть хотя бы в столице сеть начальных школ.

- ЧТО?! – опешила она. – Но зачем?!

- Подумай.

Императрица нахмурилась.

Она уже привыкла к тому, что ее муж ставил для себя высокие цели, можно даже сказать, возвышенные, но шел к ним предельно прагматично и цинично. Порой до крайности, не останавливаясь ни перед чем. Из-за чего порой его воспринимали чудовищем.

Не все.

Не всегда.

Особенно если происходило сближение и общение.

Начальные школы как самоцель выглядели слишком… мелко для целей, которые ставил себе муж. Значит, их оценивать нужно было только с точки зрения предельной прагматики. Но…

- Не понимаешь?

- Не могу понять, куда применять столько обывателей, умеющих читать и считать. Ведь сеть начальных школ породит именно их.

- Это первый слой. – улыбнулся Константин. – Здесь все просто: выпуск листков с известиями в нужной подаче позволит надежнее управлять городом. Например. Но в целом массовая грамотность – это целый пласт по управлению. Дураки и неучи… с ними сложно.

- Я слышала, будто бы чем темнее люди, тем проще им управлять.

- И кто тебе такое сказал?

- Злые языки, - уклончиво ответила Анна.

- Итальянские? – усмехнулся Константин.

- Возможно.

- Это глупость, моя милая. Чем ниже уровень образования тех, кем ты управляешь, тем выше требования к тебе, чтобы хоть что-то сделать. Попробуй провести по длинной, извилистой дороге десять девиц и десять кур. Понимаешь? Вот. Но это популярная беда – глупые люди стараются окружать себя еще большими дураками. По разным причинам, но все они дурацкие.

- Хм… интересно.

- Уровень образования общества повышает степень цивилизованности и, как следствие, доступные технологии. Ну и открывает новые пределы производительности труда. Даже если все эти люди обучены лучше необходимого.

- Этого я не знала.

- Этого тут вообще пока еще никто не знает. – произнес император и подмигнул жене. – Но идем дальше. Какие еще цели я ставлю?

- А этих недостаточно? Они же очень важны.

- Важны, но мы накануне большой войны. У нас просто нет времени на них. Это приятные последствия на потом, если выиграем. Если бы тут были только они, я бы отложил начало дела.

- Ну… я не знаю, - покачала головой Анна. – Ответ, я полагаю, тоже никто из ныне живущих не знает?

- Да, но он очевиден. Как бы ты действовала, если бы тебе потребовалось в сжатые сроки отобрать толковых и головастых?

- А-а-а-а… а зачем?

- Чтобы приставить учениками к инженерам, архитекторам, юристам, медикам и прочим. И через несколько лет удвоить или даже утроить количество квалифицированных специалистов. Но уже почти сразу увеличить эффективность труда этих людей за счет толковых учеников.

- О-о-о!

- Поняла?

- Да! Очень, очень интересно!

- А там ведь еще можно искать и отбирать по особенным качествам. Особое зрение, слух, способности к удивительному счету в уме, сверхъестественная память и так далее.

- М-м-м!

- Поэтому сначала сеть такая нужна будет в столице, а потом в провинциях. Понимаешь?

- Понимаю…

На самом деле Анна находила в сложном состоянии. Она еще не отошла от экзистенциального ужаса предыдущего эпизода. Жена смотрела на мужа, и в ее голове бушевали вихри.

Верила ли она ему?

Безусловно.

Прямо и проверяемо он ей никогда не врал. Что и формировало репутацию, вкупе с прагматичностью. Но… верить, не значит понимать и принимать. Сказанное им выходило далеко за пределы ее картины мира, ломая все те представления, в которых она до того жила.

Это состояние отлично «срисовал» Константин. И не решаясь оставлять Анну с собой наедине, потащил ее сразу после завтрака на производство. Формально – показать ценность образованных работников. Фактически – отвлечь, смягчая понятийный удар.

В дворцовом комплексе Влахерн только-только запустилась новая линия. Небольшая, но очень ценная. И Анна ее еще не видела. Хотя обычно она старалась сунуть свой нос всюду, а тут просто не успела, будучи занятой делами госпиталя.

Там делали арбалеты.

Частью.

А частью собирали.

Так, например, из Милана привозили кованые дуги.

Стандартные.

Их по особой приемке отбирали, вымеряя по размеру, весу, дуге изгиба и натяжению. Из-за чего удивительно схожие по своим качествам.

И на основе этих дуг собирали арбалеты.

Уже здесь – в Константинополе.

Часть производств была распределена по горстке маленьких мастерских города. Все остальное – тут – во дворце.

Арбалеты делали достаточно слабосильные – всего триста римских фунтов или около ста еще не придуманных французских килограммов.

Мало.

Очень мало.

Но у османов основная масса пехоты доспехов не носила. А арбалеты с таким натяжением можно было сделать с поясным взведением. То есть, быстрым. Позволяя довольно уверенно выйти на четыре выстрела в минуту, а при особой тренировке – и все шесть.

Огромное преимущество!

Просто невероятное!

Тем более что болты также стандартизировали и калибровали, сильно повышая повторяемость выстрелов. И в целом – меткость боя. Не только на обычных дистанциях, но, при работе по группам противника на пределе дальности.

Анна ходила следом за мужем.

Слушала.

Порой кивала. Но не сильно понимала. Просто запоминала на будущее. Сейчас же – просто имитировала осмысленность. Но мыслями она была очень далеко от этого места. И больше напоминала некую сомнамбулу, совершенно на себя не походя. Отчего приковывая всеобщее внимание больше обычного.

Константин же корил себя за то, что «перегнул палку». Переоценил он пластичность ее разума. Переоценил.

Толпа же, куда все это прольется рано или поздно…. Ему казалось, что она на волне возрождения был готова «сожрать» любой миф, любую легенду. Так почему не эту? В конце концов, он не хуже и не лучше иных. Пророческие сны много кому снились. Другие, но… что это, в сущности, меняет?

Часть 1. Глава 3

1451, май, 22. Константинополь

Константин медленно шествовал, подходя к старому зданию Сената. Последним. Соблюдая созданный им ритуал.

Сначала он с сенаторами собирался в Святой Софии, где молились об очищении помыслов и прояснении рассудка. Исповедовались и причащались, дабы приступать к делу с «духовной легкостью». Потом сенаторы организованной группой шествовали к месту заседания.

Пешком.

В тогах.

Что создавало немалое зрелище.

Следом, после дополнительной молитвы.

Да не один, а в сопровождении группы палатинов. Без доспехов, но в дорогой, шелковой одежде, пошитой в подражании образов времен Юстиниана. Через что в глазах местного населения это все выглядело так, словно образы сошли с фресок и барельефов.

Понятное дело – охрана реальная тоже имелась. От греха подальше. Константин размещал несколько групп латников на ключевых позициях, дабы они могли вмешаться. Ну и среди зевак находилось некоторое количество палатинов в обычной, неброской одежде, под которой располагались кольчуги. Оружие у них также имелось, столь же умело замаскированное.

Ну и десятка два стрелков с арбалетами на «высотках», то есть, доминирующих точках. Им специально выдали тяжелый «стволы» с хорошей кучностью. Сразу по несколько штук. Не снайперы, но они неплохо перекрывали периметр и могли поддержать, ломая организацию нападающих.

Очень не хватало чего-то кучного, мощного и далеко бьющего.

И оптики.

Но пока Константин не мог себе этого позволить, работая с тем, что имел под рукой. Просто грамотно организуя…

Вошел в круг и торжественно произнес:

- Приветствую достопочтенный сенат!

Здание пока еще строили. Получалось небыстро, но дело шло. Поэтому собрание разместилось внутри каменных стен высотой метра в два – два с половиной. С предварительным выводом оттуда рабочих и приостановке работ.

Чуть-чуть прибрались.

Чуть-чуть растащили к стенам всякие строительные приспособления да подручные средства.

Атмосферу это давало интересную.

Символическую…

- Я собрал вас для того, чтобы сообща решить два вопроса фундаментальной значимости. – продолжил Константин после ответного приветствия сенаторов. – Грядет осада и война. В ней мы либо падем, либо начнем свое возрождение.

- Вы так уверены в этом? – скептически спросил представитель дома Джустиниани.

- Абсолютно. Логика здесь проста. У Мехмеда очень шаткое положение. Много кто им недоволен. К тому же его скверный характер непригоден к мирному правлению – слишком тревожный и вспыльчивый. Поэтому если он приступит к городу, а он это сделает, то в случае поражения… то есть, провала осады, он теряет все. Возможно, даже и свою жизнь.

- А если нет?

- Если нет? – повел бровью император.

- А что, если он просто отступит, как его отец некогда поступил.

- Это едва ли возможно, - возразил Лукас Нотарас. – У Мехмеда совсем не то положение. Его отец был мудр и осторожен, сынок же… от него уже ропщет довольно много уважаемых людей. Он излишне резок в обращении с ними.

- Именно по этой причине он и будет пытаться взять город, - добавил Константин. – Ему нужна победа для того, чтобы утвердиться на престоле. Большая победа. Которая бы заткнула рты растущей партии его противников.

- Вы говорите так, словно это уже совершенно решенное дело, - хмыкнул старший из дома Джустиниани.

- Это, разумеется, не так. – возразил Константин. – Но все, что мы знаем, говорит о высокой вероятности такого исхода для него.

Сенатор развел руками, но возражать больше не стал.

Император же продолжил.

- Эта осада – наш шанс, наша надежда. В случае тяжелого кризиса османской державы мы будем иметь возможность вернуть многие утраченные земли. И быть может даже надежнее взять пролив. Что в первую очередь позволяет нам рассечь османов и максимально затруднить им маневр войсками и ресурсами. Особенно если получится компенсировать их флот. Прямо скажем – невеликий.

- Получится, - серьезно произнес Джустиниани. – Десяти больших галер хватит, чтобы устроить резню в прибрежных водах, захватывая и топя торговцев. Несколько лет и найти османский корабль в водах Черного, Мраморного или Эгейского моря окажется весьма затруднительно. Особенно Черного.

- А это не перебор? – поинтересовался Лукас Нотарас.

- В самый раз! – решительно произнес Константин. – Выбивание флота и моряков дает нам очень большие преимущества.

- А что за вопросы мы должны обсудить? – поинтересовался патриарх, который чувствовал себя в тоге крайне неуютно.

- Что такое Римская империя и римлянин? – торжественно произнес Константин.

- Может, не будем лезть в эти сложности? – нахмурился он. – Все и так знают, что мы ромеи.

- «Все», это кто? Я вот постоянно слышу, что нас называют «эллинами». – возразил Константин. – Или вы возразите? Какого-то германца в Вене зовут Римским императором и коронуют в Риме. А мы? Кто мы? Что мы?

Все промолчали.

Кто-то подавленно, кто-то раздраженно. Но в сущности людям ответить было нечего, разве что впадают в пустые споры за мелкие детали. Потому как кое-где их все еще называли «ромеи», но… Константин же продолжил:

- Я долго думал, какой путь нам выбрать. Выбор был невелик, но фундаментален. На одной чаше весов лежало эллинистическое наследие, восходящее к Александру Македонскому. На другой – Римское.

Он немного прошелся, словно бы обдумывая слова.

- Давайте для начала рассмотрим путь эллинизма. Первое. Власть. Ни я, ни вы не можем похвастаться наследием и законной преемственностью от Александра Македонского. Через что возникает критический кризис легальности и, как следствие, легитимности.

- А что это? Какая еще легитимность? – выкрикнул старший Джустиниани.

Император улыбнулся.

В оригинальной истории эту максиму ввел Талейран на рубеже XVIII-XIX веков и в здешнем политическом ландшафте такого термина еще не бытовало. Люди попросту не думали в этой категории.

- Легальность – это законность. – произнес Константин. – То есть, соблюдение буквы закона при наследии или ином способе вступлении в должность. Например, через избрание или через право сильного. Но… - назидательно поднял он палец. – Как вы все прекрасно знаете – этого недостаточно для правления. Нужна легитимность, то есть, признание и одобрение этой власти обществом. Без принятия тебя людьми ты не сможешь править.

- Вся власть от Бога! – возразил патриарх. – Но никак не от людей.

- Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. – процитировал Константин Евангелие от Матфея. – Бог в каждом из людей. И воля его имеет тотальный, всеобъемлющий характер.

Патриарх поджал губы, но промолчал. Хотя явно хотел возразить, но вступать в теологический спор с Константином не стал. Не время и не место. Да и, по сути, не возразить. Ведь император только что дезавуировал монополию матери-церкви на трансляцию воли небес. Причем опираясь на Святое писание.

Это было больно.

Очень больно.

Но… помня предыдущие дебаты, патриарх отлично понимал, что у Константина могут быть припасены и другие «острые слова», способные развить и углубить ситуацию в случае оказания сопротивления. И лучше отступить смиренно на полшага, чем отлететь к стене изломанной куклой. То, как император уничтожил Афон пугало и завораживало одновременно. Всех, кто следил за этим действом и хоть немного в нем понимал.

Вошел слабый и беспомощный человек.

И… буквально растерзал тех, кто был почитай главным политическим фактором региона.

- Итак, - продолжил Константин. – Ни у кого из нас нет легальности и легитимности для того, чтобы принять престол от наследия Александра Македонского. Ни у здесь присутствующих, ни у иных аристократов державы, ни у живущих за ее пределами. Это беда. Но идем дальше. Язык. Мы с вами говорим на языке подходящем, а люди? После вторжения арабов прошла почти тысяча лет и эллинский язык оказался вымыт в Египте и Леванте. В Анатолии и Румелии на нем говорят малые группы. Меньшинство. Остальные живут иными языками.

Он остановился и осмотрелся.

Все молчали.

Этот вопрос он поднимал много раз. И если поначалу шли споры, то с каждым разом они становились все слабее, тише и реже. Теперь же – затихли и вовсе. Ибо возразить по существу было нечего.

- Законы же… что у нас осталось от наследия эллинского? Молчите? А я вам скажу. Ничего не осталось. Даже в старых скрипториях и хвостов не сыскать. Конечно, если потратить годы, мы сможем что-то раздобыть, но… мир эллинизма едва ли походил на империю. Там жили маленькие разрозненные государства. Через что Рим их и захватил. Все до единого.

- Тогда зачем вы нам это говорите? – спросил Метохитес.

- Чтобы вы смогли сравнить, ибо все познается в сравнении. Держава – это правитель, закон и язык. Не веры, но власти, то есть, права, администрации и титулатуры. Есть возражения?

- А почему не язык веры? – хмуро спросил патриарх.

- Потому что язык нашей с вами веры – эллинский. И это обсуждению не подлежит! – несколько резко и порывисто произнес Константин. Почти рявкнул.

Патриарх сначала чуть отпрянул, а потом благостно кивнул и чуть улыбнулся.

По мере ослабевания Афона к обычной церкви в Константинополе не только приходило все больше и больше реальной власти, но и прибивались люди. Разные. Да еще на фоне юридического выхолащивания унию, которую провернул император. Через что менялась и позиция Григория III, мигрируя от былого униатского рвения по единению с Папой до весьма автохтонной позиции.

Так что… здесь и сейчас ему было приятно услышать о нерушимости языка веры. Ибо ему понравилось выступать центром консолидации церковных сил, вместо было оппозиционной. К хорошему быстро привыкаешь.

- Нет ни у кого возражений? – продолжил Константин после паузы. – Тогда я продолжу. Что такое Рим? Это римский император, римский закон и римский язык власти.

- Римский язык… - осторожно произнес Лукас Нотарас. – Но это же латынь.

- Римский язык – это язык, на котором говорил Константин Великий, Феодосий Великий и Юстиниан. Вы считаете их еретиками и раскольниками? Или быть может, ничтожными людьми.

Джустиниани хохотнул.

Остальные побледнели. Так ставить вопрос никто из них не собирался. Что ставило ситуацию в стратегический коллапс. Император же продолжил:

- Откуда проистекает вывод о том, кто такой римлянин. Это человек, живущий под рукой римского императора, по римскому закону и говорящий римским языком власти.

Константин выдержал паузу, наслаждаясь этими лицами… почти что рожами. Ибо степень их переживаний была колоссальна. Исключая, пожалуй, итальянца. А потом добавил:

- В старом Риме латынь уживалась с десятками, сотнями местных языков. При Юстиниане она не мешала и прекрасно уживалась с эллинским языком богослужения. То есть, сказанное мною не значит, что нам нужно сесть и научить всех латыни. Нет. Это вздор. Нужно просто вести правовые акты на латыни, законы на ней писать, титулы вести… да и все. Абсолютное большинство населения подобное касаться не будет. Тем более что LinguaFranca тоже обывателям ни к чему. По сути, латынь станет техническим языком власти. Общим для разных земель и народов под властью Рима.

Объяснение это было мало что спасло.

Все сенаторы, казалось, находились на грани паники. Прекрасно понимая, что после 1204 года в Восточной Римской империи латинский язык прочно ассоциировался с завоевателями и врагами.

Но…

Император сумел нащупать тот нерв, который снизил накал эмоций. Показав, что главным узлом подобной оценки выступал Афон, который ныне едва ли отличим от мертвеца. Ни ресурсов, ни земель, ни влияния. Да и сербские священники не на шутки сцепились с болгарскими. Из-за чего единого фронта просто не существовало.

Остальное же население… ему было наплевать.

Почти.

То есть, да, если бы Афон был в силе – их бы сожрали с потрохами за такие пируэты. Но он находился совсем другом состояние. Тем более в Константинополе наблюдался подъем и латынь как язык права в городе «явочным порядком» уже неплохо так интегрировалась. Как в морском суде, так и в Кодексе Юстиниана, который достаточно широко употреблялся там, где можно.

Это увещевало слабо.

Константин отчетливо видел, что люди боятся. Просто и бесхитростно. Чего? Принять это решение и взять ответственность на себя. Поэтому, чуть помедлив, он произнес:

- Я предлагаю проголосовать. Кто «за» то, чтобы принять эти формулы для Рима и римлянина? Прошу высказываться. Ну же. Смелее.

Все молчали.

Даже итальянец, прекрасно понимая последствия.

- Хорошо. Тогда я прошу проголосовать тех, кто «против» принятия этих формул. – произнес Константин спустя долгие две минуты.

И опять тишина.

Хмыкнув, он пошел на выход. Остановился возле дверного прохода и, позвав палатина, взял у него кинжал. После чего вернулся в круг.

Обнажил клинок, кинув на пол ножны.

И подойдя к Лукасу Нотарасу, произнес, протягивая ему кинжал рукояткой вперед:

- Я предлагаю тебе выбор, мой друг. Или проголосуй «за», или убей меня как того, кто несет зло нашей державе и нашим людям.

- Я… я не хочу. – испуганно прошептал Лукас.

- Тогда я убью тебя. Ибо сенат не может состоять из людей, которые боятся брать на себя ответственность.

Мегадука отшатнулся, глядя в ледяные глаза Константина. А он уже успел себя накачать в старом-добром стиле «кархарадона». Лукас раньше сталкивался с этим свойством императора, но каждый раз робел. Держа в уме его слова о том, что он пойдет на все и пожертвует чем угодно ради спасения империи. Даже собой… даже своей душой.

Секунда.

Пятая.

Пятнадцатая.

Константин равнодушно и весьма ловко крутанул кинжал, перехватывая его для удара. Отчего Лукас выпалил:

- Да! Я согласен!

- Благодарю. Твой голос учтен.

После чего он подошел к следующему сенатору, протягивая ему кинжал. Метохитес же чуть нервно усмехнулся и после небольшой паузы кивнул:

- Да.

- Благодарю.

И так он обошел по кругу. Никто даже не прикоснулся к кинжалу. И чем дальше, тем легче сенаторы голосовали. Бледные, испуганные… даже скорее ужаснувшиеся. Но голосовали.

На следующий день после воскресной службы перед прихожанами с каждой кафедры зачитали этот акт сената. Первый за многие века, что само по себе крайне необычно. Да еще и называвший полноценных граждан империи квиритами впервые за более чем тысячу лет. А потом – разъяснение.

Детальное.

Буквально разжевывая даже для самых тупых суть акта и то, как он должен будет в дальнейшем применяться. С примерами.

Это было сложное чтение.

Еще более тревожное, чем заседание сената. Кое-где даже драки вспыхнули. Но так и не разгорелись. Провокаторы не смогли раскачать толпу.

Не успели.

Афон, если бы узнал о таком загодя, пошел бы ва-банк и пожертвовал всем ради попытки посеять бурю в Константинополе. Но он не успел. У него для этого не имелось ни времени, ни свободных средств, ни лояльных людей в городе. Когда же он попытался… момент уже ушел и общего недовольно не хватало не то, что для взрыва, но даже и для вспышки. Мелкие же провокации удавалось давить достаточно оперативно…

Часть 1. Глава 4

1451, июнь, 15. Константинополь

Император шел вдоль строя и придирчиво разглядывал людей, пытаясь заглянуть им в самую душу. Чуть лязгали его доспехи. В остальном же сохранялась тишина.

Бойцы молчали.

А делегация, что следовала за Константином, была в тогах. И их шелест вполне себе гасился ветерком, создавая иллюзию тишины. Что давило.

Сильно.

До ощущения нереальности происходящего.

- Пестро… как же все пестро, - невольно пробормотал Лукас, идущий рядом. – Все они такие разные.

- Да, слишком различны… - буркнул патриарх, соглашаясь с ним. – Кажется, что из них совершенно нельзя собрать единое войско. Пусть они и одеты одинаково, но… словно их собрали со всего мира.

Метохитес хмыкнул и на память начал перечислять состав:

- Восемьсот семьдесят рабов из числа ромеев, купленных в Румелии и Анатолии. Триста двадцать три добровольца из беглецов от османов. От девширме. Среди них почти два десятка народностей, живущих христианством: от армян до сербов. Четыреста семнадцать охочих из московских земель.

- Боевые паломники, - благодушно произнес Константин.

- Да. Ну и добровольцы, которых удалось набрать в землях мамлюков. Совокупно две тысячи двести девять человек.

- Малова-то, конечно. Всего лишь половина полного состава легиона в пике его развития, - задумчиво заметил император.

- Да какого легиона?! Это же натурально вавилонское столпотворение! – раздраженно воскликнул Лукас. – Как этим всем управляться?!

- С помощью латыни, - равнодушно и словно бы даже нехотя ответил Константин. – Она и вводится для того, чтобы решить сию весьма насущную проблему…

Лукас от этих слов скривился, словно от зубной боли. Остальные же хмыкнули. Даже патриарх. Этот вопрос уже неоднократно поднимался, и желания дебатировать снова и снова ни у кого не имелось.

Латинский язык являлся одинаково чуждым для всех этих людей, что немало их уравнивало. Злило, конечно. Сильно злило. Но не поляризовало внутри, а наоборот объединяло и сближало. Да и то, во многом не из-за самого языка. Он-то воспринимался скорее равнодушно. А вот то, что подготовку в войске уже овеянного легендами императора приходилось начинать с изучения языка – это да, это раздражало. Можно даже сказать – бесило. О другом они мечтали. О другом. А тут их словно болванчиков тупых натаскивать стали, для цирка…

Как это вообще происходило?

Бойцов строили.

Отдавали команду на латыни. Поясняли ее на иных языках. Будущие легионеры ее исполняли. Потом повторяли. И снова. И опять. И по кругу. Их гоняли часами, доводя если не до исступления, то до морального истощения совершенно точно.

При этом нагрузка постепенно усиливалась и менялась. А вместе с ней вводились новые команды и названия предметов быта, оружия и прочего. Времени остановиться и подумать ребятам не давали. Удерживая их в плотной нагрузке с подъема до отбоя. Палатины старались на совесть.

Язык же…

Он потихоньку прошивался в их сознание. И даже вымывая во внутреннем общении прочие наречия. Для чего представителей разных народностей старательно перемешивали максимально равномерным образом. Чтобы им всем как можно менее удобно было пользоваться родным языком. Латынь в этой ситуации волей-неволей выступала чем-то универсальным. Общим.

А вечером шла политинформация.

Каждый вечер.

И крепкой так.

Добротной.

Как в каком-то карикатурном фильме, где бойцам, казалось, «промывали голову» натурально пустопорожними речами «обо всем хорошем, против всего плохого». Во всяком случае для людей, выросших в начале XXI веке, это именно так и выглядело бы.

Но не здесь…

Ребятам рассказывали о великом прошлом Римской империи. О подвигах и провалах. Налегая на однобокие и максимально простые объяснения. Дескать, там, где легионеры держались дисциплины, мужественности, бдительности, ответственности и обладали подходящим уровнем подготовки, их ждали победы и только победы. Провалы же и тяжелые поражения сводили к ситуациям утраты этих качеств.

Каждый день им показывались карты и прочие графические материалы. Что вкупе с речами действовали на неокрепшие умы самым сокрушительным образом. Формируя у них чувство сопричастности к чему-то чрезвычайно великому, древнему и несокрушимому, если, конечно, соблюдать заветы старины.

И это действовало.

У них на глазах менялись осанка и взгляд. Ну отношение к самим себе, к своему статусу и пути…

Не обошлось и без проблем.

Тяжелых.

Разные народы поначалу плохо уживались вместе, из-за чего регулярно происходили драки. Порой крупные, собиравшие в одну сцепившуюся свору десятки, а то и сотни людей. И заканчивались они порой скверно: и кровью, и увечьями, и даже смертями. Что и вынудило Константин утвердить легионного комиссара.

Да-да.

Именно комиссара.

Применив к делу Ярослава – того самого священника-серба, из старых соратников, который дал клятву «омеги» на заре существования общества.

Быть может, он поступил бы и иначе, но у Ярослава был выбит левый глаз и травмирована правая кисть. Ну как Константин мог пройти мимо такого шанса? Правильно. Никак.

В глазницу воткнули стеклянный шарик красного цвета. На руку надели протез в виде кованого кулака. Кисть все равно не функционировала. Ну и на тело напялили черное кожаное пальто и фуражку с имперским орлом.

Константин лично работал с ремесленниками над тем, чтобы образ соответствовал его представлениям и ожиданиям. Долго. Неделю точно. Что для такого дела выглядело явно чрезмерным отвлечением. Зато эффект поражал.

В реалиях XV века Ярослав выглядел до крайности экстравагантно и даже в чем-то импозантно. Что в сочетании с удивительным рвением и самоотречением в считаные дни создало ему яркую и сильную репутацию.

Почему?

Так, он и занялся конфликтами между народностями в личном составе легиона. И делал это весьма специфическим образом.

Ярослав порол.

Банально, конечно, но факт.

Разом.

И того, кто спровоцировал. И того, кто поддался.

Их укладывали рядом и бил так, чтобы каждый удар эти двое делили поровну. А потом заставлял обрабатывать раны друг друга мазями и перевязывать, ежели порка давала рассечения кожи. А бил он, как говорится, от души. Без совершенно здесь неуместной экономности сил.

Приятного в таком наказании мало. Оттого и конфликты стали на глазах испаряться. Нет, отдельные кадры все еще продолжали проказничать, но в целом ситуация стабилизировалась. Оказалось, что достаточно вдумчиво подойти к наказанию в нескольких эпизодах. И все.

Магия.

Чистая магия.

Бьешь по спине одного человека розгой, а воспитание и культуры прибывает во многих наблюдателях…

И казалось бы, все наладилось.

Почти.

Еще чуть-чуть и…

Однако три дня назад случилось ужасное – дезертирство. Убежало семеро…

- Эти братья, - произнес император, наконец, дойдя на группы беглецов, которая стоял чуть в стороне под стражей палатинов. – Предали вас. Они сбежали.

- Мы больше не могли выносить эти мучения! – выкрикнул один из дезертиров. За что тут же получил подзатыльник и замолчал.

- Не могли. И поэтому побежали к османам?

- Нет! – крикнул другой. – Из города, куда не побежишь, всюду земли османов!

- Лжец… - процедил император. – Вас взяли, когда вы пытались продать на службу османа. Удивлены? Так получилось, что тот чиновник работал на меня, вот вас повязали. А иначе навредили бы своим братьям, обрекая их на лютую смерть.

- А зачем они османам? – крикнул кто-то из строя.

- Они убеждали того чиновника, что знают, как у императора воины упражняются, дабы стать сильными и выносливыми. И хотели денег за то, чтобы показать все это янычарам.

Император произнес, глядя в упор в глаза заводиле.

Он потупил взор.

Не выдержал.

Остальные тоже.

- В измене так всегда. Никогда не знаешь кто за кого до самого конца. – добавил Константин.

А потом повернулся к будущим легионерам и продолжил:

- Они предали вас! Они хотели вам зла. Смерти. Посему по обычаю, описанному еще Полибием я передаю их в ваши руки. Но не диким образом. Мы введем порядок. Вы возьмете в руки розги, встанете в две линии и будете наносить по этим предателям удары, пока их ведут сквозь строй. Выживут – значит, будут проданы в рабство, специально в евнухи. Помрут – значит, помрут.

На плацу воцарилось молчание.

Тягостное и злое.

Дезертиры с непередаваемым ужасом глядели на императора. А тот отвечал им презрением, смешанным с какой-то брезгливостью, что ли. Комиссар Ярослав же уже начал распоряжаться и выделил группу бойцов для того, чтобы раздать розги…

Следующие четверть часа с плаца доносились вопли. Время от времени перемежающиеся криками:

- Сильнее! Сильнее!

Но не из уст комиссара, командиров или самого Константина.

Нет.

Это кричали дезертиры, желающие быть запоротыми насмерть, нежели пережить позор кастрации и влачить после не жизнь, полную ничтожности. Да, психология этих дезертиров за месяц изменилась не так чтобы капитально, но определенный градус самоуважения и гордость появился.

Братья их не подвели.

Били от души.

Как в последний раз, стремясь избежать позора. Их общего. Ибо понимали: гениталии отрежут эти «проказникам», а говорить станут, что они отсюда. И что здесь все такие. Ей-ей, лучше запороть и не выносить сор из избы...

Наконец, завершилось.

Бойцов распустили, а император отправился к Плифону. Тот уже был совсем стар и почти не ходил. Вот он и решил совместить приятное с полезным. То есть, отвлечься от этой весьма грязной процедуры, заодно навестив соратника. И даже более того – единомышленника.

О!

Чем больше Константин и Плифон общались, тем сильнее становилась их духовная связь. Нет. Единогласия и постоянно соглашательства друг с другом не наблюдалось. Скорее наоборот. Они спорили. Много. Вкусно. Интересно. С полным уважением другу к другу. Через что не скатываясь в эмоции и не позволяя себе оскорбления.

И как результат – высочайшая продуктивность.

Они ведь бодались не ради статуса, а ради правды. Пытаясь нащупать ее без экивоков. Поэтому споры их продвигали обсуждаемые ими вопросы чрезвычайно.

В этом-то Плифон и видел наследие.

Он считал Константина своим учеником и духовным наследником. О чем не стеснялся и писал в рабочих письмах всем вокруг.

Империя.

Они оба жаждали ее возрождения.

И оба не чурались использовать античное наследие. Любое, что пойдет на пользу дела…

- Рад вас видеть, - улыбнулся вполне искренне философ.

- И я, и я. – покивал Константин. – Как ваше здоровье?

- Да какое у меня здоровье? – скрипуче хохотнул Плифон. – От него осталась лишь бледная тень.

- Я заметил, что вы наблюдали за…

- Казнью, - завершил за него философ.

- Да.

- Это было странно.

- Это было необходимо.

- Не спорю, но… это было очень жестоко. Еще и эти крики. Мне кажется, что я страдал вместе с ними.

- Не стоило им сочувствовать.

- Они люди. Отчего же им не посочувствовать?

- Они предатели. А это уже не совсем люди.

- Да что они сделали бы? Кто им поверил бы? – усмехнулся Плифон.

- А если поверили бы? Вы понимаете последствия? К тому же мне требовался дополнительный способ скрепления легиона.

- А-а-а… но нет, не понимаю. Почему вы их просто не убили? Вы. Вы ведь могли отдать такой приказ. Как правитель. Как тот, кто и должен отдавать такой приказ.

- Если бы их убил я или палач по моему приказу, то вина за их смерть упала бы на меня в глазах легионерах. А так – легла на них.

- Но зачем? Мне всегда казалось, что вы не боитесь ответственности.

- Понимаете… Это было сделано для того, чтобы они метафорически выпороли самих себя. Свои слабости. Свои желания отступиться и сбежать. Я слышал, что такие разговоры у них случаются. И чем дальше, тем больше. Тренировки уж очень напряженные – не каждому легко их выдержать.

- Значит, они слабы.

- Железо тоже слабо, если его не насытить углем и не закалить. – возразил император. – В мире хватает вещей, которые никуда не годы, если к ним не приложить руку. Люди таковые в особенности. Это их природа. Без воспитания они что сорняк.

- Не любите вы людей. Не верите в них. – улыбнулся Плифон. – Впрочем, неважно. Да. Вчера я с вашей супругой беседовал. Обсуждали воспитание и образование.

- Да? – несколько удивился император.

- Она считает, что, создавая начальные школы, нужно сразу продумать все наилучшим образом. Дабы потом не менять и не переделывать.

- Если бы так можно было, - грустно вздохнул Константин.

- Мы пришли с ней к выводу о необходимости пяти стадий обучения.

- Не слишком много?

- Вот, поглядите, - ответил философ и, махнув одному из своих учеников, попросил тому подать папку на столе. Просто чтобы самому не вставать лишний раз, ибо ноги уже подводили его.

Константин принял бумаги и начал листать.

- Дельно, интересно, но, как мне кажется, слишком благостно.

- Да? И в чем же?

- Вот скажите на милость, зачем вот тут читать Илиаду, Одиссею, Аргонавтов и прочее. Вы же предлагает изучать полный корпус наиболее значимых художественных произведений Золотого века. И это все на второй стадии.

- Без этого невозможно заложить нашу культуру! – патетично воскликнул Плифон.

- Ученики этой стадии даже не поймут, о чем сии тексты. Что они несут, понимаете? Им бы что попроще. Каждому свое. Не потому, что они дурни. Нет. Просто для понимания сложных вопросов было бы недурно изучить перед этим более простые.

- И куда бы вы перенесли этот курс?

- На высшую ступень.

- Но позвольте!

- Или вообще отдал бы ее тем, кто на языки и право налегает. Остальным же… в полном объеме оно попросту не нужно.

Философ не оценил.

Император не принял.

И они закусились, как порой и бывало. Константин в своем обыкновении ушел в функциональный анализ, начав раскладывать учебный план по часам, высчитывать время, которое можно выделить на это чтение и за счет чего. Плифон налегал на свою «старую пластинку» предлагая увеличить часы обучения.

Так, до вечера и прободались, сойдясь на том, что для младших ступеней это все можно оставить в рекомендованном чтении. Для желающих. Формируя при школе каждой стадии, начиная со второй, свою бесплатную библиотеку.

Неприятный компромисс для обоих.

Но разум возобладал над желанием «впихнуть» в программу еще что-нибудь доброе, светлое и очень нужное…

Часть 1. Глава 5

1451, июнь, 17, Константинополь

- Вы их что, синей изолентой хотите замотать?! – в раздражение воскликнул император.

- Простите, - растерялась эта группа инженеров, - чем замотать?

- А! – отмахнулся Константин, понимая, что в сердцах ляпнул лишнее. – Не обращайте внимание. Давайте лучше к делу. Вот тут у вас какое крепление предусмотрено?

- Вот такое. Ну и доски обшивки.

- Мало и не то. Хм. А поперечные ребра корабельного скелета[1] вы чем усиливаете?

- Как чем? – удивился инженер. – Вот этим, - показал он рукой.

- И только?

- Да.

- Скверно. Мы же о другом говорили.

- Мне кажется, что мы не поняли друг друга, - попытался смягчить второй инженер.

Император лез в их работу - корабельное строительство. И они поступали здесь так же, как обычно и делали. То есть, внимательно выслушивали и продолжали действовать по своему усмотрению, рассчитывая заказчику сдать готовый результат.

Иной.

Построенный на свое усмотрение.

В принципе – тема безотказная. Большинство правителей мало в чем понимала и чувствовало немалую гордость от того, что приложило лично руку к строительству отличного корабля. Да вот беда – с Константином такого фокуса не получалось…

- Я же просил вас поставить вот тут, и тут дополнительные распорки. Косые. Чтобы корпус стал прочнее и жестче на скручивание.

- Но это лишнее!

- Это мой заказ, и только я решаю, что тут лишнее, а что нет. Не так ли? Мы же сразу об этом договаривались.

- Оно же просто утяжелит корпус!

- Сделайте! Все что мы оговаривали, сделайте. Пусть корпус будет тяжелее, но не развалится в шторм или в бою с первого пинка.

- Государь, мы хотели бы строить так, как уже опробовано.

- Я плачу вам за то, чтобы вы делали так, как хочу я.

- Но корабль получится скверный!

- Если вы отказываетесь, то я буду вынужден обратиться к моим царственным братьям за помощью. Чтобы они прислали мне тех корабелов, который умеют работать не только на словах.

Судостроителей передернуло от подобных речей, а потом перекосило. Ну а что? Этот шаг выглядел намного хуже смерти. Если тебя выгнали, как неумеху – потом едва ли получится отмыться и оправдаться. Слушать-то никто уже не станет. Чай ты не правитель. Тем более что у императора имелась репутация грамотного человека и большого попечителя инженеров.

- Мы все сделаем, - с трудом прохрипел второй.

- Я предоставил вам чертежи. Вы максимально точно выполните то, что там нарисовано. Если будут возникать сложности, например, размеры не сойдутся – обращайтесь ко мне за согласованием. Ясно?

- Да, - нервно кивнули оба.

- Хорошо. И помните: я проверю каждую деталь. Вопросы есть?

- А что делать с этим? – робко спросил первый инженер, указывая рукой на остов корабля.

- Вы потратили мои деньги на то, что мне не требовалось. Стоимость этого, - кивнул на набор император, - вычтут у вас из платы.

- Но мы умрем с голоду!

- Пока вы служите мне – содержание вас моя забота. Так что уж что-что, а с голода вы не умрете. Просто на вас запишут долг. Если все сделаете как надо – поговорим о его списании и вознаграждении. Ясно?

- Да, - порывисто кивнула эти двое.

Император же, бросив на них максимально равнодушный взгляд, отвернулся и направился к лошади. Внутри у него все клокотало, но внешне – не разглядеть. Ведь время поджимало, а эти деятели комедию ломали, как и многие иные…

***

Вечерело.

Протос зашел в свою келью, скрипнув дверью.

Следом заглянуло три монаха и поставили на стол большие стопки с бумагами. В них было собранные записи, накопившиеся на Константина за все годы. С самой юности.

Раньше протосу хватало мнения помощников. Он доверял их компетентности, и они его не подводили. Но теперь – нет. Что-то пошло не так… совсем не так, и протос решил разобраться во всем лично.

Он зажег от маленькой свечи, почти огарка, большой подсвечник на добрую дюжину огней. Отхлебнул воды. И сел за чтение, начав с того, что касалось его самого – с рождественских дебатов в Святой Софии. Какой-то мерзавец подсуетился и стал распространять их в виде пьесы. Во всяком случае, из Италии ему прислали именно такую брошюрку.

Скривился от отвращения, но начал читать.

С трудом.

С болью.

Протос словно бы вновь оказался там, переживая заново жгучее чувство унижения. Но время прошло, и он сумел отдать должное – спор состоялся с умным, хорошо подготовленным и знающим тексты противником. Такое бывает.

Дочитал.

Налил себе еще воды. Попил. Чуть помедлил, преодолевая брезгливость. И сел за второе прочтение. Более спокойное и въедливое, ибо эмоции несколько отступили.

И почти сразу он начал замечать ранее неочевидный ему порядок и логику. Каждый выпад строился так, что независимо от ответа ты оказывался виноватым или в проигрыше. Из-за чего весь диспут становился не столько богословскими дебатами, сколько казнью. Публичной, юридически безупречной и в чем-то даже красивой.

Глаз же его невольно зацепился за фразу: «Тайно. Все тайно. Чтобы никто не узнал».

Протос снова встал и начал вышагивать, пытаясь успокоить эмоции, что закипели в нем с новой силой. Наконец, он остановился у иконы. Прочел молитву о прибавлении ума. После чего, вернувшись к столу, начал перебирать бумаги, пытаясь понять – когда все это началось. Ведь не с дебатов же и не с событий в Мистре.

Поиск у него пошел с самого начала – то есть, с детства.

И ничего.

Пусто.

Просто пусто.

Жизнь молодого Константина шла своим чередом и не выделялась чем-то особенным. Да, он тяготел к войне и походам, но ни особой разумностью, ни распорядительностью, ни удачливостью не отличался. Самый обычный владетельный неудачник эпохи.

Почему неудачник?

Так, за что бы он не брался – проваливалось.

Пусть не сразу.

Пусть порой даже казалось, будто бы он вот-вот сумеет, но нет. Обязательно что-то случалось. Хотя нельзя было сказать, что Константин так уж плох. Просто… так получалось.

Протосу даже стало его несколько жаль.

Чуть-чуть.

И тут с его лица сошла снисходительность – он дошел до донесений о том странном инциденте на галере. Потеря сознания. Светящиеся глаза. Преображение. И первое явление слов о чем-то непознанном.

- Одержимость… ну, конечно же… – пробормотал он сам себе под нос.

Но нет.

Следом лежали десятки листов от разных людей с результатами наблюдений и негласных проверок. Даже от агарян.

Протос нахмурился и стал читать дальше.

Константин после этого преображения начал вести себя иначе буквально во всем. Переменившись характером и манерой ведения дел. Словно действительно кто вытряхнул из шкурки императора старого недотепу и поместил туда… а кого или что туда поместили?

Вот вопрос!

Первым делом император убрал из дворца глаза и уши Афона. Быстро. И как-то исподволь, находя красивые предлоги для замены духовников, а также прочих неудобных ему людей. Потом ударил по влиянию Святой горы на аристократов, умело жонглируя экономическими интересами и угрозой насилия. Ведь того же Никифора он растерзал демонстративно. В назидание, так сказать.

Дальше – больше.

Через парочку провокаций он сумел отнять имущество у Афона руками султана. А теперь протос не сомневался – это все подстроил Константин, включая анонимные воззвания. Доказать не мог, но чувствовал. Да и все становилось на свои места, если допустить эту чудовищную мысль.

А дальше… окончательный разгром через моральное уничтожение в Святой Софии. Через диспут, который еще бы пару лет назад просто бы был невозможен. И к которому Константин, очевидным образом, готовился. Долго. Быть может, начав еще там – на галере.

И что примечательно – каждый удар наносился в нужный момент и правильной последовательности. Не раньше – когда Афон мог серьезно ответить. Но и не позже – когда момент был окончательно упущен. Работая словно бездушный механизм или… или это все являлась какой-то кошмарной пьесой. И они все волей-неволей играли в ней свои роли. Хорошо играли. Старательно. Искренне…

Перебирая бумаги дальше ему попалась одно удивительное свидетельство о записке, найденной рядом с телом умершего Мурада:

«Не благодари. Они всех давно уже злили.»

Он прочел этот крошечный текст и засмеялся. Нервно, почти истерично. Ибо фактически увидел признание Константина. Да. Ничего не доказать. Все оставалось на уровне домыслов и полутонов. Никакой суд такого никогда и слушать не станет. Но вот в голове протоса мозаика сложилась. Вся. Каждый камешек встал на свое место и обрел смысл…

Снова походив по келье и успокоившись, он решил подойти к проблеме с другой стороны, то есть ответить на вопрос: зачем Константин это все делал. Дальнейшая судьба унии явственно показывала, что не из-за нее он атаковал Святую гору.

Тогда что?

Немного пометавшись протос, вновь обратился к той мерзкой «рождественской пьесе» в Святой Софии и попытался понять – зачем? В методах сомнений у протоса не было. Даже оттенка. Они были поистине чудовищны и едва ли годились христианину. Но… смысл. Ради чего он шел на это?

Личная слава?

Нет. Он не стремился к ней и охотно делился ее лучами с окружающими.

Полнота власти?

И опять нет. Он вон – целый сенат учинил, который, вообще-то, немало его сковывал, если так посудить.

Тогда что?

Очевидного ответа не находилось. Что подтолкнуло его попытался иначе взглянуть на те вопросы, которые задавал ему Константин. И ответить на них максимально честно самому себе…

Волна за волной, раз за разом он делал подход к ним, но находил не ответы, а уловки и трактовки в рамках традиции. Но это был совсем не тот уровень.

Мелко.

Несерьезно.

Да. Кое-что удавалось нащупать. Но это все равно получалось крайне зыбко. И совершенно недостаточно для того, чтобы сокрушить тезисы императора. Из-за чего ближе к утру протос пришел к выводу, который напугал его больше всего остального: Константин не был врагом Церкви.

Нет.

Он был обличителем пороков.

Он брал Евангелие от Матфея и спрашивал: «Где ваши плоды?» Какие? Так в Евангелие перечислялись. И молитва там не числилась ни прямо, ни косвенно, выступая неким подспорьем в делах праведных, но никак не их замена.

И это было страшно.

Нет.

Это было поистине кошмарно…

Критика монастырей не была новая. Но всегда выглядела совсем иной. Почему? Ведь те люди тоже читали Писание. Отчего же они не разглядели там то, что увидел Константин? Почему?!

На рассвете протос взял лист чистой бумаги и, макнув перо в чернила, начал писать настоятелю Ватопеда. Тому самому, который единственным со всей Святой горы сумел как-то наладить отношения с Константином.

В его письме не было осуждения, призывов к сопротивлению или какой-то полемики. Нет. Он излагал подробным образом свой разбор с хронологией, логикой и выявленными механизмами. Завершая словами:

«… я не понимаю, что случилось на галере.

Он явно преобразился и начал видеть то, что мы не замечаем или не хотим замечать. Свойства, связи, последствия и многое иное.

Но как? Почему?

Едва ли это одержимость. Ведь при ней, как известно, человек склонен ко лжи. А все, кто знает Константина, говорят в унисон: он никогда старался не врать. Ни до, ни после преображения.

Мне явно не хватает мудрости и знаний, дабы судить о природе случившегося с ним. Но одно я могу сказать точно – он стал иным: как в поступках, так и в самом видении... Не знаю, дар ли это, но он видит людей и обычаи с такой ясностью и трезвостью, какую я никогда не встречал.

Попущение ли это или наказание, ниспосланное нам – мне неясно. Но вижу, что противиться ему прежними средствами нет никакой возможности. Ибо побеждает он не столько силой, сколько вопросом, на который мы сами не имеем чистого и ясного ответа…»

Он завершил свое письмо.

Просыпал его мелом, чтобы подсушить еще не впитавшиеся чернила. И хотел было его уже свернуть и запечатать, как постучались в дверь.

- Кто там?

- Срочное послание. – робко заходя к протосу, произнес монах и протянул свиток.

Печать была редкой… очень редкой. Он давно ее не видел и знал – просто так этот человек писать не будет. Развернул лист. Пробежался глазами по строкам и какой-то надломленной куклой ссутулился и поник на своем стуле. Едва ли не с трудом удерживаясь от того, чтобы упасть на пол.

- Что-то случилось? – обеспокоенно пискнул монах. – Вам плохо?

- Ступай. – тихо, но повелительно произнес протос. После чего добавил в конце своего письма настоятелю Ватопеда приписку: «А он, судя по всему, ответ имеет…»

После чего начал заново перечитывать только что полученный свиток с кратким повествованием легенды, что Константин дал своей супруге. Про сон о далеком будущем, в котором идет бесконечная война рода людского с силами хаоса, то есть, ада. И это не метафора и не борьба за спасение души…

[1] Здесь не будет привычной морской терминологии вроде шпангоут или бушприт, так как она вся германского происхождения и не употреблялась в этой время в регионе. Местные термины слишком непривычны, поэтому автор пойдет через аллегории.

Часть 1. Глава 6

1451, июль, 22. Эдирне

Великий визирь Османской империи уверенным шагом хозяина двигался по парку при дворце султана. Без суеты и излишней спешки. Словно ледокол по акватории ранней зимой, когда лед уже встал, но еще смехотворен.

Наконец, показался дальний павильон.

Тихий.

Невзрачный.

Окруженный мелкими, но шумными фонтанчиками. Из-за чего снаружи, сколько не слушай, не разобрать речи внутри. А удачно размещенные кусты позволяли проводить встречи почти что тайно, благодаря нескольким не просматривающимся подходам.

Внутри его ждали пятеро.

Халил-паша не любил, когда его осведомители встречали разом, но порой приходилось делать исключение. Вот как сейчас…

- Надеюсь, вам хватило ума не знакомиться, - бросил он, входя и закрывая дверь.

Все промолчали, продолжая прикрывать лица тканью. Разглядеть можно было лишь глаза да узкую полоску кожи возле них. А так – даже кисти скрывались перчатками. Обычная предосторожность для такого рода встреч.

- Что происходит в порту? – спросил великий визирь, обращаясь к самому упитанному осведомителю.

- Необыкновенное оживление. Разгрузка идет даже ночью при факелах. Константинополь готовиться к осаде и копит запасы на городских складах. Об этом уже не стесняются говорить открыто.

- Большие запасы?

- Если будут экономить, то года на два с половиной осады хватит. Но император не останавливается. Он опасается поджогов и прочих пакостей.

Халил-паша медленно кивнул, с немалым раздражением принимая эту информацию. Ведь она, по сути, перечеркивала саму идею долгой осады и взятия измором. Да, можно было попробовать испортить склады, но к этому явно готовились. Через что все сводилось к непредсказуемому делу натиска…

- Дальше, - после некоторой паузы произнес великий визирь.

- Соль, - продолжил толстяк. – Соли везут столько, что я даже удивился. А потом сумел разузнать – они рыбу солят. Крепким рассолом. Много. Огромными бочками. И мясо. И овощи. А еще сухари сушат.

- Ясно. Что-то еще?

- Деньги, господин. Денег в городе много. Мне порой кажется, что у императора есть сундуки, из которых можно достать и сто тысяч, и двести тысяч дукатов. Просто так – взять и вынуть. Платит он как этими самыми дукатами, так и своими монетами: серебряными да медными.

- Своими? – механически переспросил Халил-паша. – До меня доходили слухи о том, что он пытается наладить чеканку, но только меди для малой торговли на рынках. Как примесь к тому, что и так в ходу.

- В городе почти все серебро и медь местной чеканки. Я привез ее показать. – сказал толстяк и, достав небольшой кошелечек, высыпал его содержимое на декоративный столик перед великим визирем.

Халил-паша чуть помедлил.

Взял серебряную монету. Покрутил ее в пальцах. Потом изучил также медь.

- Ровные… - задумчиво буркнул он, продолжая рассматривать их. – Слишком ровные и аккуратные.

- Все так, господин. – кивнул толстяк. – Одна к одной. Я у мастеров спрашивал. Мне сказали, что так не отчеканить. Несколько и случайно – да, но, чтобы все так хорошо шли – нет. Они считают, что эти монеты сделаны как-то иначе. А их много. Их очень много. Все наше и иное серебро они переплавляют и обращают в местную чеканку. Да и меди закупается для этих дел изрядно. Константин обеспечил мелкой монетой Константинополь и почти всю Морею, серебро же уже пошло гулять по всему Средиземноморью. Твердый размер, вес и проба ценятся очень высоко, как и защита от порчи. Видите, вот тут какие бортики и насечки. Их сложно повторить руками. Если же их срезать, то картинка с поля начнет истираться. Через что буквально с первого взгляда все становится понятно. Мне купцы про это рассказали. Как и про то, что они УЖЕ предпочитают брать плату в таких монетах.

- Хм. Интересно. – огладил бороду Халил-паша. – А золото? Золото Константин чеканит?

- Пока – нет.

- Почему?

- Увы, выяснить это не удалось. – развел он руками. – Деньги у Константина, очевидно, есть. И немалые. Весьма вероятно, что морозную соль именно он делает. Рискну предположить, что для начала император хочет закрыть всякую потребность в меди и серебре.

- ЧТО он делает? – словно бы спохватившись, переспросил великий визирь. – Какую соль?

- Морозную.

- А почему ты решил, что это он?

- Она появляется только на тех кораблях, которые выходят из Константинополя. Кроме того, в городе много изготавливают ароматных масел, шелковых и шерстяных тканей, пьянящей воды для сна, а также книг.

- Книги? Много? – удивился еще больше Халил-паша. – Они же раньше налегали на штучные изделия для знати.

- Ходят слухи, что Константин сумел заставить чертей переписывать книги. Но это вздор. Однако книг много и в них буква к букве. Их продают дешевле в три раза к обычной цене. Слышали, быть может, о том, что в Италии объявилось много дешевых Евангелие? Это Константиновы дела.

- Точно?

- Совершенно точно. Я сумел приметить, как на генуэзский корабль грузили те Евангелие. Ящиками. Один просто упал и книги высыпались.

- Ладно. – как-то потрясенно произнес великий визирь, прикидывая, СКОЛЬКО денег сейчас зарабатывает на всем этом император.

Медленно.

Словно бы немного «подвис».

После чего повернулся к высокому и худому человеку и спросил:

- А ты что скажешь?

- Работы на стенах идут круглые сутки. Ров, что у стен Феодосия, копают, продлевая вдоль Влахерн к Золотому Рогу. Кроме того, ров расширяют по всей длине, а землю от него выбрасывают по обе стороны. С внешней его стороны возводят такой пологий косогор, резко обрывающийся к воде. А с внутренней – отсыпают словно вал, примыкающей к малой стене.

- Зачем?

- Не могу знать, господин.

- Император спешит. Вот и оставляют землю на месте. Позже вывезут. – заметил толстяк.

- Ты уверен?

- А что тут еще можно подумать? Просто складывают так, чтобы сильно не мешала сейчас.

- Что-нибудь еще. – поинтересовался великий визирь. – Ворота? Мосты? Что они еще укрепляют?

- Участки стен возле ключевых ворот покрывают такими непонятными надстройками. Словно сарай поверху. Крыша черепичная, снаружи обивка медью. Так что поджечь сложно. И много бойниц малых.

- Гурдиции, - медленно произнес великий визирь, безошибочно опознав фортификационное решение. – Опасно, но великой беды в них нет. Ежели по стене бить бомбардами, то они разрушаются вместе с этими «сараями».

- Да, повелитель, - охотно согласился третий осведомитель.

- А что внутри? У стен со стороны города, я слышал, велись какие-то стройки.

- Все так, господин. У каждых ворот построены казармы, конюшни, колодцы и склады. Даже специальные помещения для раненых. Все основательно, добротно, хоть и без украшений. Может, не на века, но весьма крепко. Причем все эти дома образуют своего рода «мешок» за воротами с просторным внутренним двором.

- Это как?

- Проходя через ворота, ты попадаешь туда – в этот мешок. И выйти из него можешь лишь с другой его сторону – в узости такой, что четыре повозки от силы разъедутся. И больше нигде. Все остальные дома идут сплошной стеной. А входы у них как со двора, так и с внешней стороны. Да прикрытые тяжелыми дубовыми дверьми. Окна узкие, что бойницы.

- Получается своего рода крепости?

- Нет. Просто грамотно поставленные здания позволяют выиграть время, в случае прорыва ворот. Дабы подкрепление успело. Там ведь вдоль стены изнутри еще и дорогу прокладывают. Широкую. Специально для этого дела.

Халил-паша потер руками лицо и тяжело вздохнул. А четвертый осведомитель, с выбитым глазом, кашлянул, прося слова.

- Что у тебя? – устало спросил великий визирь, которому требовалось услышанное как-то переварить и подумать над тем, как это донести весьма вспыльчивому султану.

- В городе работает много мастерских, что делают брони и оружие.

- Ты видел их?

- Нет. Это едва ли возможно.

- Отчего же?

- Они охраняются чуть ли не как сам император. Вход по спискам. Постоянные смены печатей на медальонах. Все друг друга хорошо знают. Случайному человеку никак не войти.

- Но ты узнал о них. Как?

- Так, люди болтают. Выпьют порой и болтают. Вот я с ребятами и прикидывались доброжелателями или охочими до службы на императора. А та пьянь кое-что порой рассказывала. Хотя даже такая работа стала сложной. За многими тавернами присматривают и излишне любопытных «принимают». Я шестерых так потерял. И чем дальше, тем хуже.

- Хорошо, - на автомате ответил Халил-паша, но тут же спохватился. – Скверно, то есть. Рассказывай, что удалось узнать.

- Арбалеты делают. По десятку, может, по дюжине в день.

- СКОЛЬКО?! – ахнул великий визирь.

- Десять-двенадцать штук в день. Кованые дуги везут из Милана. Остальное – неясно. Также делают болты, шлемы и брони.

- Тоже во множестве?

- Истинно так. Они ведь простые все и не требуют особой выделки. Те же шлемы собираются из нескольких кусков на заклепках. Да так, что особенной подгонки не требуется. А брони – чешуя. Но хитрая. Толстую кожу варят особым образом, изгибают под кирасу. Пропитывают маслом льняным и воском. Через что она становится твердой как дерево. И вот к ней чешую и крепят. Опять же – заклепками. До кованой кирасы, конечно, этой броне далеко. Но весьма ладная выходит. И стрелу, и саблю, и топорик держит.

- Что еще? – глухо как-то произнес великий визирь.

- Прочие брони – на руки и на ноги. Щиты большие клееные. Копья разные. И прочее, прочее, прочее. Из необычного – мечи. Император их в великом множестве закупил в Италии. Вроде ладные. Ан нет – в мастерской льют какие-то хитрые рукоятки.

- Зачем?

- Никто не знает. – развел руками осведомитель. – Мне пытались разобраться, но...

Что сделал Константин?

Заказал свозить ему в качестве помощи не все мечи подряд, а определенного типа. Просто дал образец и описал пределы отклонения от него. В прошлой жизни императора, в конце XX и начале XXI века такие мечи относили к типу XV по Оакшоту. Но он этого не знал, как и никто в здешних реалиях. Впрочем, это не имело никакого значения.

Император получил то, что желал.

Совокупно свыше пяти тысяч клинков, большая часть из которых укладывалась в довольно строгий стандарт. Благо, что их уже не ковали и они были в основе своей сложены в арсеналах и иных складах старого оружия. Поэтому отдавали «этот хлам» с легким сердцем.

Получив желаемое, Константин провел некоторые опыты и наладил маленькую мастерскую «лить эфесы». Из латуни. По выплавляемым восковым моделям. Не сразу, но довольно скоро догадавшись до прогрева форм и вибрации, что резко подняло качество литья.

А дальше дело техники.

Старые эфесы снимались, новые ставились. На выходе же получались этакие пехотные «валонки». Такие, что и в XVII веке очень высоко оценили бы. А здесь… они отлично вписывались в идеологию «нового гладиуса», которым предполагалось колоть из-за щита в строю. Для чего развитый эфес и требовался.

Довольно рационально. Для Константина. Но только для него. Почти никто со стороны этого хода оценить не мог…

- Все это крайне скверно, - мрачно буркнул великий визирь. – Что-то еще?

- Они пробуют делать малые бомбарды.

- Что, значит, пробуют?

- У них три мастера нашлось. Один их пытается лить. Остальные – ковать. Потом испытывают. Я слышал, что две разорвало на таких испытаний.

Халил-паша нервно дернул щекой и перевел взгляд на пятого – самого молодого, как он знал.

- Что-то добавишь?

- Арбалеты и болты у них приведены к единообразию. Насколько я смог выяснить – каждый арбалет выдает одно и то же натяжение с одинакового хода тетивы. Сами же болты по размеру, весу и балансу как братья-близнецы. Через что выстрелы очень предсказуемы и повторяемы.

- Откуда знаешь?

- Я записал в городское ополчение и немного послушал. Пришлось, правда, бежать. Так как меня раскусили. Их мерзкий комиссар Ярослав словно пес. Всюду ходит и вынюхивает: кто чем живет. На разговоры по душам выводит. Людей подсылает этого делать. Священники перед ним тайны исповеди не держат, ибо он тоже – рукоположен.

- Комиссар.

- Жуткий тип. Предан императору абсолютно. На пальце носит серебряное кольцо с литерой «омега».

- И что оно означает?

- Я смог выяснить только высокую степень личного доверия у императора к людям с такими перстнями. Они лишнего не болтают. Немного мрачны все. Пьянству и блуду не предаются. Смерти, кажется, не боятся.

Халил-паша медленно откинулся к спинке.

И задумался.

Даже глаза закрыл, словно опасаясь, будто бы зрение станет его отвлекать от чего-то важного. Гости не мешали. Они терпеливо ждали. Молча.

- Ну что же, - наконец, произнес великий визирь, открывая глаза после, наверное, пяти минут затишья. – Все в целом выглядит разумно и ожидаемо. Константин отбросил приличия и готовится к осаде, вскрывая свои старые тайные дела. Но… я во всем этом не понимаю земляной вал перед крепостной стеной. Зачем он отсыпает землю рядом со рвом? Что это за вздор? Это же просто опасно!

Осведомители промолчали.

- Идите. Как поодиночке пришли, так и выходите. Через неделю в это же время снова здесь встречаемся. И постарайтесь разузнать что-то полезное…

Они ушли, а Халил-паша еще очень долго не покидал павильона. Он думал о том, как все это донести до Мехмеда. И не вызвать при этом его яростный гнев. А то, не ровен час, еще и зарубит. С него станется. Но и молчать было нельзя. Слишком высоки ставки…

***

В это самое время в Каире султан аль-Захир Сайф ад-Дин Джакмак сидел на низкой подушке и разглядывал расположившегося напротив Абу Юсуфа – сухого и осторожного улема.

- Говори. Что тебя тревожит? – наконец, поинтересовался султан и, взяв с подноса финик, начал его кушать.

- Принц Орхан.

- Султан Орхан. – поправил его Джакмак. – И что же?

- Он совершенно точно у Узун-Хасана и его сватают за племянницу бея. Это уже не слухи. Это совершенно точно – торговцы видели его и говорили с ним.

- Отменно, - кивнул Джакмак.

- Повелитель, поддержать Орхана – значит вбить клин в самое сердце османов. Это очевидно. Но…

- Что?

- Этот самый клин укрепит и Константина.

Султан выгнул бровь, но ничего не сказал. Абу Юсуф же воспринял это как разрешение продолжать:

- Этот человек, Повелитель… он… он не просто правитель умирающего города. Он совершенно лишен принципов и духовных ориентиров. Он совершенно неразборчив в методах. Если мы поможем Орхану и Мехмед свернет себе голову, то на освободившееся место будет претендовать не только Орхан, но и Константин. А уж будьте уверены – этот мерзавец свое возьмет.

- Мерзавец? - переспросил султан совсем тихо, нехорошо прищурившись взглядом.

Отчего Абу Юсуф чуть отшатнулся, ясно поняв, что крепко ошибся словом. Но отступать было поздно.

- Повелитель, я этим словом хочу сказать только то, что он опасен. Очень опасен. Кажется, что для него нет ничего святого. Я даже не знаю, как его назвать. Это…

- Это человек дела, - перебил его Джакмак.

- Повелитель…

- Ты называешь его мерзавцем только потому, что он успешен. Это смешно. А как бы ты запел, если бы он оказался труслив, жаден и бездарен? Как многие его предшественники. Что? Стал бы его жалеть?

Абу Юсуф промолчал.

Султан же поднялся со своей подушки. Подошел к низкому столику и взял оттуда несколько листов. Поглядел на их содержание. Хмыкнул. И спросил:

- Знаешь, о чем он мне писал в прошлом месяце?

- Он? Писал? – немало удивился улем. – Откуда мне знать, повелитель?

- О холодильных башнях. Тех, что охлаждают воду одним своим устройством. Даже в пустыне. Он писал, что у него есть лечебница и в жаркие дни там люди гибнут от духоты и нестерпимого зноя. А прежде интересовался ирригацией в долине Нила. И тоже – по делу весьма благому…

- Это… это странно, повелитель.

- А до того, - продолжил султан, - его заботили древние пирамиды и языческие храмы. Он расспрашивал о том, есть ли у нас есть люди, которые знают, чем жили те древние язычники. Или быть может, записи сохранились. Не об их демонах и идолах да обрядах. Нет. Его интересовало устройство старых храмов, управление землями и права.

- Странные вопросы.

- Очень странные, - кивнул Джакмак, кидая пачку листов обратно на столик. – И будь уверен, мое любопытство особое. Ибо, как мне кажется, он ищет во всей этой скверне какие-то корни. Вряд ли благодати. А значит, вскоре нас всех ждет новое увеселительное событие. Воззвание какое-нибудь или иная проказа.

Абу Юсуф медленно кивнул.

- Вы ему отвечаете?

- Разумеется. И людей посылаю, если могу.

- Но зачем? – удивился улем.

- Мне интересно. Все выглядит так, словно он усыпляет внимание для чего-то большого и важного. И меня прямо все нутро распирает от любопытства – жуть как хочется посмотреть, какое дело он в этот раз удумал. Мда. И знаешь, что забавно?

- Что, повелитель?

- Константин ни разу прямо меня ни о чем не попросил. Ни о чем. Он описывает положение и советуется. Ведь он просто пытался разузнать про ту холодильную башню. Отправить ее описание и знающего человека – мое желание.

- Может, не стоит играть в эту опасную игру?

- Может быть. А может, и стоит.

- Мы его враг. – осторожно заметил улем. – Если этот… хм… человек дела сумеет проглотить османов, то потом он возьмется за нас.

- Да, может быть. Но сейчас об этом даже говорить не имеет смысла.

- Но…

- Даже устоять перед Мехмедом для него будет величайшим достижением. А ты… ты веришь в страшилки, которые сам себе и напридумывал! – излишне резко выпалил султан.

Чуть постоял.

Подумал.

И где-то через минуту жестом выпроводил улема. Разговор был закончен…

***

В саду бея Ак-Коюнлу было неожиданно прохладно. Старые платаны плотно держали тень, а от прохладной воды горного ручья тянуло свежестью.

- Из Константинополя новые вести пришли, - равнодушно произнес Джахангир, беря пригоршню изюма и отправляя в рот. – Император копает ров.

- Продлевает, - заметил Орхан.

- Ты уже знаешь? – удивился Узун-Хасан.

- Мы обсуждали с ним это однажды.

- Да? – равнодушно переспросил Узун-Хасан.

- Расскажи, что он за человек, - проявил определенную заинтересованность Джахангир.

- Он не похож ни на кого, с кем я ранее встречался. Ни среди латинян, ни осман, ни мамлюков, ни вас. Константин… понимаете, у него во дворце нет ни одной пустой комнаты. Все для дела. Отношение к людям такое же. Я такого никогда не видел.

- Значит… он что монах, живет совсем без праздности?

- Почему? Праздность у него имеется. Только она так же размечена, как и все вокруг. У всего есть свой смысл. Даже у простых вещей. Например, он отдыхает не просто так, а чтобы лучше потом работалось. Ест, чтобы насытиться и так, что не отравили. Спит, дабы разум без сна ослабевает. Каждое его движение чему-то служит и к чему-то стремиться.

- Это не человек, а лошадь в упряжке, - хмыкнул Джаханшир.

- Так, он сам себя в упряжь и поставил. И других вокруг ставит.

- И ради чего все это? – спросил все так же равнодушно Узун-Хасан.

- Он говорит – ради империи. Только под этим словом у него скрывается не то, что у иных. Это не земля и не власть. Нет. Это… - Орхан замялся, подбирая слово, - это устроение. Порядок, в котором каждый делает то, что должен. И отчего всем легче становиться.

Джахангир смешливо хмыкнул:

- Все правители так говорят.

- А он так живет. Я видел, как он смотрит на улицу, по которой идет. Она для него словно ткань на станке. Он словно бы видит, где какая нить тянется, какая порвалась, какая лишняя и руки у него уже торопливо пытаются ее починить.

- Колдун, что ли? – недоверчиво прищурился бей.

- Нет. Если бы он был колдуном, я бы понял. Я их видел.

- А в Бога как верит? – осторожно поинтересовался Узун-Хасан.

- Да, конечно, но… хм… у греков монахи все молятся и ждут, а он… молится и работает, говоря, что молитва без работы – пустой звук. Словно ветры пустить – одно раздражение небес вызывает. Дескать, Бог судит не по молитвам и благим намерениям, а по делам и только по делам.

- А люди что? Слушают его?

- Слушают. И… тут самое странное. Он словно берет их веру и… как бы сказать… поправляет. Не ломает. Не отменяет. А поправляет. Будто плотник кривую доску на место ставит. И не только у себя в голове… в душе… Я говорил с одним сапожником в городе. Так, он мне без всякого сомнения заявил, что римлянин лишь тот, кто честно трудится, а молитва без дела – попытка обмануть Бога. Откуда у сапожника такие мысли?

- А с тобой, как он вел себя? Как обходился? – осторожно спросил Узун-Хасан.

- Уважительно. Но, как с шахматной фигурой, которую не хочет потерять. Он вообще шахматы очень любит. Мы с ним много играли, и я вам скажу – мне казалось, что он на десять ходов вперед всю доску видит.

- Ты у него выигрывал.

- Иногда. – улыбнулся Орхан, впервые за разговор. – Когда он позволял, поясняя, что, дескать, одни поражения также пагубны для обучения, как и сплошная череда побед. Впрочем, он шел много дальше иных. Он даже придумал свой вариант шахмат с жутковатым названием – регицид.

- Жутковатым? И что оно означает?

- Пожиратель правителей… или власти. Это на латыни.

Братья переглянулись.

- Скажи, а ты его боишься? – медленно спросил Узун-Хасан.

- Нет.

- А нам следовало бы?

- Не думаю, - покачал головой Орхан. – Если он ваш враг, то этот страх станет вам лишней пыткой. Как сам шутил Константин – только умрешь уставшим. – Что вызвало смешок слушателей. – А если он союзник, то тем более. Но одно важное правило: с ним нельзя торговаться вполовину или играть так, будто ты хозяин своего слова: захотел – дал, захотел – забрал. Не поймет, не простит и отомстит. Страшно. Играя честно, можно рассчитывать на тоже с его стороны. Тем более что союзники ему нужны.

Братья синхронно покивали, принимая этот расклад.

- В шахматы, говоришь, очень хорошо играет… - медленно резюмировал Джахангир, подводя итог этого разговора. И отлично понимая, что их троих Константин разыгрывает как фигуры. Но пока это в их интересах… Пока…

Часть 1. Глава 7

1451, август, 25. Мистра

Было жарко.

Просто невыносимо жарко.

Фома сидел у открытого окна и вялым взглядом наблюдал за тем, как по самому зною садовник копался с цветами. Деспот Пелопоннеса искренне ему сочувствовал. Вон, казалось, что даже мухи летали лениво, а садовник трудился…

- Вот где подвиг… - тихо произнес Фома Палеолог и облизнул чуть солоноватые, пересохшие губы.

Постучались.

Словно бы во сне деспот что-то буркнул, и внутрь вошло несколько местных архонтов из старых домов. А с ними прибежали и служанки с большими опахалами.

- Ну наконец-то! Вас только за смертью посылать! – воскликнул он, неподдельно радуясь.

И секунд тридцать спустя пошел ветерок.

Присутствия этих особ никто не опасался, так как языка они еще не разумели. Их в Египте купили откуда-то из глубин Африки. Уже которую партию, следуя совету императора. А как речь начинали понимать, переводили на другие работы и отдавали замуж. Для чего специально выбирали рабынь хоть и черных, но физически здоровых, выносливых и симпатичных.

Даже так от них обычные люди нос воротили. А те, кто по военному налогу пошел на службу особенно возражать и не могли. Не в том положении. Тем более что жена в этом плане шла как награда. Сначала младшим командирам, потом тем, кто добро служит.

Нет, конечно, случались и те, кто отказывался.

Через что, опять же по совету императора, Фома подыскивал и иных рабынь. Например, из Персии или Индии. Они подороже. Но подобная экзотика в Европе мало привлекала внимание. Поэтому при любом раскладе – стоили они терпимо.

Местных же брать опасались. Даже с Руси. Из-за того, что было вполне реально случайно нарваться на разумеющих язык, но осторожных. Отчего повышались шансы утечки информации. А служанки на подобного рода встречах очень требовались, прямо-таки насущно. И ветерок создать, и напитки принести, и прочее…

Зачем это присоветовал император?

Сначала в качестве шутки, ибо не верил, что Фома поведется на такое. А потом… а почему нет? Определенное генетическое разнообразие было полезно для выживания популяции. В перспективе. Кроме того, через этот ручеек рабынь можно было собирать информацию, тщательно их опрашивая. Может и не сразу, но безусловно. Что расширяло и углубляло насущную картину мира. Да и как еще можно было узнать о бедах на восточной границе Кара-Коюнлу или южной окраине державы мамлюков?

Константин в этом плане был верен себе, даже в шутке, стараясь вытащить выгоду из нее по двум и более плоскостям…

- Я полагаю, все знают, для чего мы тут собрались, - не очень громко начал Фома.

- Мехмед собирает войска, - несколько порывисто произнес Феодор Раулес, самый младший в собрании, но из весьма богатого рода. – Это уже не слухи.

- Не слухи, - кивнул Кантакузин. – Мой человек в Эдирне пишет, что янычарам платье приводят в порядок и обувь. А такое у них происходи перед походом. Не только, но тоже. Тут же еще и обоз перетряхивают.

- Значит, поход… - задумчиво, словно эхо произнес Фома.

- Они могут и в Анатолию собираться, - осторожно заметил кто-то из глубины комнаты.

- Могут, - согласился Кантакузин. – А может, и нет. Мехмед буквально одержим мыслями о захвате Константинополя.

Все промолчали.

Фома отхлебнул вина и поморщился. Слишком кислое – разбавили меньше обычного. Но по такой жаре так было даже лучше.

- Я хочу услышать ваши соображения о том, как нам следует поступить, - поставив бокал на подоконник, произнес он. – По одному. Без оглядки на остальных. Мануил, прошу, покажи пример.

Кантакузин помедлил.

Поглядел в окно. Потом на Форму. Снова в окно. Себе под ноги.

- Тебя что-то тревожит?

- Да. И это не Мехмед.

- А кто?

- Помните Варну?

- Полагаю, что все ее помнят.

- Это был последний Крестовый поход, который закончился самым плачевным образом. Столько войск полегло. Столько славных людей голову сложило.

- Мехмед – не его отец, - резонно заметил кто-то из зала.

- Да. Он молод, здоров и зол, - хмуро возразил Кантакузин. – Это еще хуже. Он может закусить удила и попытаться раздавить нас всех, пока может.

- И что ты предлагаешь? – вяло спросил Фома.

- Ничего не предлагаю. Я просто говорю, чего опасаюсь. Первое – Мехмеда. Если он придет сюда, то мы не выстоим. У нас просто не хватит сил. А Гексамилион – едва ли поможет.

- А второе?

- Я очень хорошо помню вашего брата. – максимально ровно произнес Мануил.

В помещении стало тихо.

Да так, что стало слышно возню садовника во дворе.

- Дмитрия? – неуверенным голосом спросил Фома.

- Константина. И то, как он разрешил проблему с Дмитрием.

- «Разрешил» - это хорошее слово, точное, - едко усмехнулся Фома. – Но обидное.

- Мне другого не подобрать. Я не слишком умел в таких делах.

- Да понятно, - отмахнулся Фома. – Ну так и что? К чему ты моего брата вспомнил?

- К тому, что я не хочу повторить судьбу Дмитрия. И, я думаю, никто из присутствующих не горит желанием. Включая вас.

- За меня решать не нужно! – взвился Раулес.

- Ты так желаешь себе такой же судьбы? – ехидно уточнил Кантакузин.

- Нет! Я с тобой полностью согласен. Но за меня решать не надо!

Фома лишь чуть покачал головой и с трудом сдержал обидный эпитет. Вместо этого он вновь обратился к Мануилу:

- А точнее? Ты говоришь слишком осторожно.

- Я это и предлагаю – осторожность. Предельную осторожность. Мы сейчас что аргонавты между Сциллой и Харибдой. И я, признаться, даже не знаю, кто опаснее. Мехмед очевидно сильнее, но ваш брат… он… лучше уж с Мехмедом сойтись. Больше шансов уцелеть.

Фома встал и начал медленно прохаживаться.

Никто не спешил комментировать сказанное. В зале вообще разговаривали только мухи, да и те – о кислом вине, не иначе. Жужжа, то есть, ругаясь.

Он остановился.

Промокнул вспотевший лоб платком и буркнул, обращаясь к молодому Раулесу:

- Феодор, твое слово.

Тот вздрогнул. Оглянулся. И скороговоркой произнес:

- Я думаю иначе. Недавно у меня был венецианский байло…

- Он был у всех, я полагаю, - усмехнувшись, заметил Фома.

- И он предложил денег. – невозмутимо продолжил Феодор. – Пятьдесят тысяч дукатов. Сразу.

- Я слышал, да.

- Это очень много. Очень!

- Феодор, - мягко перебил его Фома. – А чтобы мы могли сделать за эти деньги.

- Как что?! Восстановить Гексамилион полностью. Купить пороха и бомбард. Нанять людей.

- И-и-и-и? – с несколько насмешливой интонацией поинтересовался деспот.

- И встретить Мехмеда подготовленными.

- Мехмеда, - повторил Фома. – Ты сказал – Мехмеда.

- Да.

- Но не моего брата. Так?

- Я не это имел в виду! - чуть покраснев, ответил Феодор.

- А что? Говори яснее. Мы же не можем угадывать твои мысли.

- Венеция предлагает помощь. Ваш брат – нет. Напротив, он прислал Метохитеса с палатинами и забрал казну Дмитрия.

- Дань должна быть выплачена. – буркнул Фома.

- Должна. Но ее выплатили нашими деньгами. Не его. Нашими. И теперь наши земли под пятой столичного эпарха.

Фома резко остановился и пронзительно уставился на Феодора. Даже с какими-то нотками бешенства, которые обычно ему были не свойственны.

- Что?! – вскинулся тот.

Кантакузин кашлянул, привлекая внимание, и деспот словно нехотя кивнул.

- Феодор молод и горяч. Но он сказал то, что многие думают. Не все, но многие. Венецианские деньги – это помощь. А что дает нам Константин?

Фома вернулся к окну.

Сел.

Позволил служанке подлить ему разбавленного кислого вина. Отхлебнул, чуть посмаковав. Поморщился. И произнес:

- Хорошо. Допустим. Венеция дает нам деньги. Зачем?

- Чтобы вы стали с ней разговаривать охотнее, чем с братом, - равнодушно констатировал Кантакузин.

- Это слишком очевидно. Зачем еще?

- Чтобы Морея стала ее клиентом, а со столицей торговля снизилась.

- Тоже очевидно. Но не то.

- Чтобы рассорить вас с императором. – почти шепнул кто-то из зала.

- Вот! Вот! – почти выкрикнул Фома. – Они хотят, чтобы я стал Дмитрием.

- Мы все это понимаем, но…

- Что «но»? Вы это сидите и обсуждаете. Вы серьезно? Серьезно?! – рявкнул Фома. – Или в вас закрались сомнения относительно моей, да и вашей судьбы в том случае, если мы так поступим?

- Это если ваш брат победит. – ровным тоном произнес Кантакузин. – А если нет?

И из зала посыпались одобрительные возгласы.

- Золотой дракон – очень опасное существо. Очень. Я ума не приложу, как все произойдет, но у меня предчувствие… и в этом конфликте я бы на Мехмеда не ставил. А все, кто меня знает, должны осознавать – предчувствие меня еще ни разу не подводило.

Возражать никто не стал.

У Фомы действительно было удивительное чутье на неприятности. И если он так говорил, то следовало его послушать. Кроме того, эпитет «золотой дракон» порой гулял по кулуарам, но вот так – считай официально, не применялся.

И это было странно и страшно одновременно.

В комнату залетела крупная навозная муха, и все уставились на нее, отслеживая взглядом. Раздраженно. Особенно когда она смела приближаться к фруктам, что лежали для гостей и вину в кувшинах.

- Я хочу вам напомнить то, что случилось под стенами этого города. Дмитрий думал, что султан его поддерживает. Но Мурад рассудил иначе и прислал кадия с парой сотней войск к Константину.

- Мы помним. – ответил Кантакузин.

- И что это значит? - спросил Феодор.

- Это значит только то, что Константин понял Мурада быстрее и точнее, чем мы с Дмитрием. И я до сих пор не могу понять, как так вышло.

- При всем уважении – это давняя история. С тех пор многое изменилось.

- А что изменилось? После Дмитрия случился Афон. И опять мой брат использовал султана как палку для битья. Это не просто везение. Возразите мне, если сможете, но я не верю в то, что сие просто удача. Так не бывает.

- Константин просто умен, - осторожно произнес Феодор.

- Просто умен. Какая прекрасная фраза. – нервно фыркнул Фома. – А вам не кажется, что вы упустили одну очень важную деталь?

- Какую? – напрягся Мануил.

- Мой брат еще и жесток. Просто жесток. И ему плевать на происхождение того, кто посмел выступить против него. Он родную кровь пролил без малейшего сожаления. Вы думаете, что он кого-то из вас пожалеет? – ехидно усмехнулся Фома.

- Он всегда был осторожен. – возразил Мануил. – Даже после своего преображения.

- Помните Никифора? – расплылся в натурально злорадной улыбке деспот. – Помните. По глазам вижу. Помяните мое слово – это еще славный исход. Брат был осторожен не из-за доброты и человеколюбия, а потому что сил не имел. Сейчас же… - он покачал головой. – Но дело ваше.

Снова тишина.

Фома четко и однозначно высказался. Прямо заявив, что выступать против брата не станет. И им это не понравилось.

Деспот же, хмыкнув, добавил:

- Вы бы еще о налогах подумали.

- О каких? – спросил кто-то тихо.

- О тех, которые мы с подачи Метохитеса уже год живем. Помните, как мы все ругались, когда он это делал. А что сейчас? Поступления увеличились в двое – в трое просто за счет собираемости. У кое-кого и того больше. И народ не ропщет, ибо берем мы мало, и для хозяйства сие не так чтобы и тяжело. Помните? – повторил он свой вопрос.

Ответа не последовало.

- Чего притихли? Дань, видите ли, заплатили из денег Дмитрия, не отдав их вам! Вы с ума сошли?! Что?! Нарываетесь на того, кто сделал для вас столько всего, и в состоянии вас буквально в порошок перетереть. Зачем? Ради чего? Жадность глаза застит?

- Мы не это имели в виду… - потупившись произнес Феодор.

- А что?

Кантакузин остановил Раулеса жестом и вышел вперед.

- У вас дурное предчувствие?

- Да. Если свяжемся с венецианцами – погибнем. Все до единого.

- А… хм…

- И да, вот еще. – перебил Мануила деспот. – Постарайтесь завершить все свои дела с ними. Золотой дракон никогда ничего не забывает и не прощает. Насколько же я слышал – Венеция для него вопрос чрезвычайно болезненный. Он им не может простить тот день, когда они организовали и привели войско крестоносцев под стены Константинополя.

- А что мне передать байло? – тихо-тихо спросил Раулес.

- Ничего из того, что мы тут обсуждали. Просто вырази нашу благодарность за заботу и скажи, что, к сожалению, в настоящее время мы не нуждаемся в дополнительных деньгах.

- Он не отстанет.

- Я верю в твою стойкость…

На этом встреча и завершилась.

Ничем.

На первый взгляд. Но на деле – большим психологическим сдвигом осознания последствий. Личных. И каждый уходил с мыслью: а готов ли он рискнуть всем ради венецианских денег?

Кантакузин выходил последним.

Задумчивым.

Словно хотел что-то сказать, но не решался.

- Мануил, - окрикнул его деспот, когда он уже был в дверях. – А вас я попрошу остаться.

Тот молча кивнул и словно нехотя подошел.

- Прочти, - буркнул деспот, протягивая ему сложенный лист.

«Брат, до меня дошли слухи, что к вам зачастили венецианцы с проказами. Я уверен, что ты справляешься. Но если понадобится помощь - пиши. Сразу. Не жди.

К.»

- Когда пришло это письмо? – осторожно спросил Мануил.

- Утром.

- Он знал о нашей встречи?

- А есть сомнения? Это, - Фома взял листок и потряс им, - предупреждение.

- Вы ему расскажите?

- О предложении Венеции?

- Да.

- Разумеется. Но не переживайте. Он уже все и так знает. И ждем, как мы отреагируем. Так что будьте любезны приглядеть за этим малолетним д… - скривился Фома, сдержавшись от оскорбления Раулеса. – Он может нас всех подставить…

Часть 1. Глава 8

1451, сентябрь, 19, Константинополь

Звук шагов нарастал.

Достаточно тихий, но регулярный. Практически как метроном, если бы, конечно, здесь о нем что-то знали.

Наконец, двери распахнулись, и на пороге оказался император.

- Доброго дня, - вполне доброжелательно произнес он, обращаясь к музыкантам.

Вошел.

И начал вдумчиво осматривать стоящих перед ним людей.

- Как вам новое облачение? – поправив воротник одному из них, поинтересовался государь.

Судя по выражению лица, они все были недовольны. Но ответ прозвучал:

- Восхитительно! Просто восхитительно!

- То есть, вам оно совсем не понравилось? – хмыкнул Константин.

- Отчего же? Очень удобно. Но оно у нас всех одинаковое.

Император вяло улыбнулся.

Уличные музыканты, набранные им с трудом, были привыкшие к изрядной вольности. В том числе и в облике. А тут – единообразие. Удобное. Комфортное. Но единообразие. Это их очевидно раздражало.

- Я предложил вам службу империи, а не выступление у меня на вечерней гулянке. Это накладывает определенные обязательства.

- Но музыканты, Государь, они же всегда имели возможность одеваться как пожелают! – излишне порывисто произнес один из них.

- Кто вам это сказал? – вопросительно выгнул бровь император. – Во времена старой республики и ранней империи многое было четко описано. В том числе облик музыкантов.

- Это было очень давно.

- Это было очень правильно. – с нажимом произнес император. – Как отличить уличного бродягу от того, кто служит державе? По одежде, не так ли? Вы же сами мне говорили о том, как с вами скверно обращались. Грабили. Колотили. Гнали. Сия одежда, - император ткнул пальцем в них, - ваша защита. Ибо, обижая вас, обижают меня.

Они нахмурились, но возражать не стали.

Константин же стал более вдумчиво их осматривать, проверяя их одеяние на соответствие тому, что им выдали. Не только им, правда. Он с недавнего времени вводил что-то вроде мундира, как инструмента принадлежности. И брал он его не из головы, а с изображений былых лет. В первую очередь барельефов, мозаик и икон.

Внешне.

Внутренне же строил, как считал нужным.

Основой, разумеется, стала шерстяная туника с аппликациями: кругами, нашитыми на подолах и на плечах. Ну и несколько лент узорчатых им вдобавок. Достаточно просторный крой верхней одежды позволил ввести галифе с их широкими «ушками», из-за которых в районе гениталий ничего не давило, да и движениям они не мешали. «Бездонные» же врезные карманы только добавляли ценности этим штанам.

Снизу – кальцеи.

Точнее, их более современная форма. Изначально они были ранними, еще античными кожаными ботинками на шнуровке с высоким берцем, выросшими из сандалий. Через что частично открытые спереди. В этой версии этого недостатка не было из-за вшитого «язычка». Ну и подошву крепкую «подвезли» в духе старых легионных калиг с хорошим подбоем «шипастыми» гвоздями, шляпки которых явственно выступали этакими грунтозацепами. Получилось… немного дико для местных, но классно. Сочетание же их с портянками и обмотками по колено позволяло не выбиваться из желаемого графического образа.

Ну и ремень с красивой чеканной пряжкой, который завершал образ, вместе с вполне каноничным плащом. От глаз же были скрыты льняное исподнее и подтяжки.

Подобный комплект – мундир вводился для всех, вокруг императора. И слугам, и палатинам, и ополченцам, и будущим легионерам, и портовой страже, и прочим. Отличия заключались в цветах и их сочетании. Но в любом случае – с первого взгляда можно было сказать: этот человек на службе у Константина. Да и у народа аллюзий визуальных со старыми изображениями имелась масса. Что работало дополнительно на укрепление рейтинга императора…

Завершив весьма придирчивый осмотр мундира, он сел напротив, и произнес:

- А теперь давайте послушаем.

- Мы все же музыканты… - вновь проворчал один из них.

- Да. Вы ИМПЕРСКИЕ музыканты. Не так ли?

Их такие слова как-то ущемляли или даже злили, но, поморщившись, они начали играть. Бараны, дудки да волынки. Во всяком случае Константин правильных названий всего этого не знал и оценивал по-простому в духе «дудело», «свистело» и «стучало», если немного утрировать…

Император жестом показал Феофану – начинайте. И руководитель церковного хора Святой Софии, которого «припахали» и сюда, начал действо.

Первый барабанщик коротко ударил подушечками пальцев. Раз, раз-два, раз. Вроде как запуская ритм. И два других «барабана» подхватили эту мелодию, усилив ее звучание.

Темп был вполне годный – около ста ударов в минуту. На вкус Константина – слишком медленно, он привык к другим маршам, но тут приходилось ориентироваться на местные реалии. И на необходимость передвигаться сомкнутым строем по не самым удобным ландшафтам.

По-хорошему можно было еще снизить темп: до восьмидесяти, может быть даже шестидесяти ударов в минуту. Но Константин не решился. Слишком уж звучание начинало напоминать «засыпающий от усталости Manowar».

Еще проигрыш.

Еще.

Император кивнул, и в дело включились местные волынки. Их вариация.

Константин же слушал, прикрыв глаза.

- Стой. – наконец, приказал он.

Все почти сразу же прекратили играть и уставились на него.

- Не то… мелодия получается слишком молитвенная, что ли.

- А как надо? – подавшись вперед, поинтересовался Феофан. – Мы ведь привычные к гласам, напевам и прочему.

Константин попробовал настучать мотив, но он не был музыкантом и у него ничего не получилось.

- Хм. – буркнул он. – Понимаете… это должно звучать как рокот. Словно дрожь земли надвигается и ветер завывает. Может, не очень громко, но по ощущениям как-то так.

- Я попробую, Государь. – максимально неуверенно ответил Феофан.

- Мне кажется, что надо доработать инструменты. Может, я плохо слышу, но как бы не они подводили. Попробуйте бить по барабанам не пальцами, а палочками. И поиграйте с ними. Подберите звучание. Как и с самими барабанами.

- А что с ними не то?

- Они слишком мягко звучат. Надо же, как удары. Гулкие. Может быть, даже с призвуком треска.

Феодор кивнул.

- Теперь как это… ну с бурдюками называется?

- Тулум, государь.

- Да, хорошо. Волынка.

- Тулум.

- Я хочу, чтобы оно называлось волынка.

- Как вам будет угодно. – скрипнул зубами Феофан.

Император же встал и прошелся по помещению. Музыканты следили за ним глазами, полными раздражения и обиды.

- Почему никто из вас не спросил для чего эта музыка? Мы ведь месяца два уже над ней мучаемся.

- А это имело значение? – чуть нервно поинтересовался Феофан.

- Определяющее. Вы создаете музыку для войска. Под которую воины пойдут в бой. Быть может, в последний бой в своей жизни.

- Отчего же тогда молитвенные мотивы не годятся? – удивился Феофан.

- А ты подумай, - неожиданно зло рявкнул император, отчего визави аж отпрянул и отступил невольно назад. – Подумай.

- Так… - растерялся он. – Не знаю. Не понимаю.

- Молитва суть радость и смирение. Так?

- Верно. – медленно и как-то неуверенно произнес он.

- А надо, чтобы у воинов сердца горели, а души рвались в бой. Понимаешь?

- Но это невместно добрым христианам!

- Что невместно?

- С такими страстями в бой идти.

- И кто тебе эту чушь сказал?

- Так, духовник и рассказывал, наставляя. – растерялся Феофан. – Я же знал, для чего вам меня направили.

- Духовник, значит. Мда. Меняй его. Ибо сие заблудшая душа. Потому как добрым христианам допустимо делать все, ради защиты иных христиан и своей державы. Уразумел?

- Да. – ответил Феофан, но было видно, что это игра и на самом деле «нет».

- Хорошо. Можешь идти. В твоих услугах я более не нуждаюсь. – холодно процедил император. – И пришли мне своего ученика самого завалящего. Думаю тот, кто у тебя скверно учился, окажется более толков.

- Государь…

- Что «Государь»? Ты в глаза мне врешь!

- Я…

- Что «ты»? Год за годом, век за веком мы из-за таких вот блаженных идиотов терпели поражение за поражением! Все земли мамлюков – наши земли! Все земли османов – наши земли! А эти дурни все в смирении, все в покаянии! Не понимаешь?! ЭТО САМОУБИЙСТВО! САМЫЙ СТРАШНЫЙ МЕРТНЫЙ ГРЕХ! – закричал император, выходя из себя. – Подставить вторую щеку можно, если вам хотят отвесить оплеуху, а не отрезать голову!

- Я сделаю… - сдавлено буркнул Феофан.

- Что ты там пищишь?

- Я все сделаю! – нервно выкрикнул визави.

- Сделаешь? – усмехнулся Константин с явным скепсисом.

- Мы сделаем, - ответил старший музыкант.

Тихо.

Веско.

Основательно.

И взгляд такой…

- Хорошо. – кивнул Константин таким же тихим голосом, а потом спросил: - Кто?

- Вся семья. В Салониках. На моих глазах. Отец защищал дом и семью. Просто зарезали. Мать – тоже, ибо старая. Двух сестер и меня с братом в рабство взяли. Пытались. Аглая вырвалась и бросилась с обрыва на камни. Евдокия сумела выхватить нож у одного османа и ее зарубили. Нечаянно. Слишком все быстро происходило.

- А брат?

- Его… в общем, он умер ближайшей ночью в унижении. У османов своя любовь.

- Сам как спасся?

- Бежал. Как брата выбросили из шатра в канаву, так я и прыгнул со скалы. Нас ведь у обрыва всех держали, чтобы не разбежались. Слава Богу об камни я не разбился, а потом и выплыл.

- Мстил?

- Две дюжины прибрал. Караулил в ночи у нужника или еще как ловил.Потом ранили. Лишь промыслом божьим выжил.

- Хорошо. И пригляди за этим, - кивнул император на Феофана.

- Пригляжу… - произнес старшой музыкант так, что руководителю хора Святой Софии стало страшно. ОЧЕНЬ страшно.

Константин же кивнул ему и вышел.

Взгляд этого человека не врал. Он – сделает. Умрет, но сделает. А уж этого малахольного, если потребуется, на лоскутки пустит тупым ножом…

Работы еще оставалось непочатый край. Эти ведь его опыты с музыкой были всего лишь началом большой истории. Ибо он очень плотно занимался сигнальной системой, дабы на расстояние передавать сигналы. Используя для этого все, что можно. И воспоминания из будущего, и исторические сведения, и народные меры, и прочее иное.

К проблеме он подходил комплексно.

Системно.

У него и флажки сигнальные прорабатывали, и звуки, и работа с фонарем.

Цели было три.

Разные.

Прежде всего, конечно, управление войском в полевом сражении. Пока оно идет единой «коробкой» - можно и «горлом» командовать. Особенно при наличии хоть какого-то рупора. А если отряды действуют хоть как-то удаленно? Или фронт большой? Или обстоятельства не позволяют орать? Курьер или вестовой, конечно, вариант, но в целом… это едва ли выход. Слишком медленно и ненадежно.

Дальше следовало управление городом.

Пока городом.

И императору требовался механизм передачи информации максимально быстро с одного его конца на другой. А он в поперечнике мог достигать пяти и более километров. Не набегаешься.

Здесь уже следовал совсем иной подход, допускавший определенную стационарность. Даже старые наработки Мангавской школы подняли с ее оптическим телеграфом.

Ну и, наконец, флот.

Да, его пока еще не существовало. Но даже двумя кораблями в море нужно управлять. Без чего какое-то осознанное маневрирование превращалось в сущий вздор. Сам же флот либо эскадра превращались в неуправляемую толпу. Сброд военно-морского толка.

Одна беда – для Константина это все было почти так же в новинку, что и местным. Нет, конечно, встречал, видел, где-то когда-то даже обсуждал. Но одно дело наблюдать со стороны и совсем иное – погрузить самому и с головой…

И то ли еще будет.

Ибо мало придумать – это все еще внедрить надобно. И сделать это грамотно, без перегибов на местах. А они будут. Они обязательно будут.

- Хоть самому за инструменты берись, - пробурчал Константин. Он сам, правда, помнил в основном совсем неподходящие композиции, посвященные человечеству, живущему в далеком-далеком и очень темном будущем.

Они немало помогали.

Ему.

Лично.

Но местные обитатели без контекста и серьезного погружения едва ли бы смогли их оценить. Тем более что и исполнить их в этих реалиях казалось совершенно невозможно. Вот он подумывал адаптировать к местным реалиям что-то из хорошо знакомых его поколению песен. Хотя и сам не сильно верил в успех.

Ну какой из него поэт? Декламировать чужие анонимные строчки – не писать свои, а без этого ничего не сделать. Да и музыкант тоже аховые, хотя дел – валом, и переложить звучание даже вполне обычных композиций XX века на местные инструменты уже боль и немалая. Без электронной музыки и усилителей. Но Константин не унывал. С какой стати? Особенно сейчас, когда победа стала, наконец, проступать у горизонта. Настоящая. Не сиюминутная…

Часть 1. Глава 9

1451, октябрь, 11. Константинополь

Настоятель Ватопеда вошел в дверь и огляделся. Императора не наблюдалось там, где он обычно его встречал – за столом.

Он начал крутить головой и почти сразу нашел его возле окна. В тоге и золотом венце. Разглядывая что-то за окном.

Поворачивается и жестом указывает на мягкое кресло:

- Прошу. Присаживайтесь.

- А это… - несколько неуверенно произнес настоятель, рукой указывая на одежду. – Это зачем?

- Я только с заседания сената. Еще даже переодеться не успел. А вас что-то смущает?

- Это выглядит… странно.

- Почему? Это старинная одежда римлян. Ее пользовали и во времена Константина Великого, и Феодосия, и даже Юстиниана, хотя уже и мало. Причем как у нас тут, так и в Италии.

- Но это было давно. Слишком давно. Уместно ли?

- Скажите, мы Римская империя?

- Разумеется, - несколько прищурился настоятель, понимая всю глубину и опасность такого вопроса.

- Если так, то мы сохраняем неразрывную преемственность от Ромула и Рема. Не так ли? Сколько это лет? Больше двух тысяч лет, если я ничего не путаю. Так?

- Та легенда…

- Вас она смущает? Вы считаете, что нужно идти дальше? – выгнул бровь Константин. – Похвально. Если мне не изменяет память, в древности римляне выводили свое происхождение или, по крайней мере, преемственность от троянцев. У Вергилия Ромул и Рем назывались потомками Энея. Не так ли?

Настоятель слегка перекосился лицом.

Ведь Эней по легенде был сыном Афродиты, прижитым в порыве похоти от смертного родича троянского царя.

- Вам не нравится? – улыбнулся император.

- Негоже христианину выводить происхождение от демона разврата. – сухо ответил настоятель.

- Происхождение? – усмехнулся Константин. – Я Палеолог, а не представитель семьи, свергнутой римлянами в далеком прошлом. Да, определенная преемственность есть. Ведь Гай Юлий Цезарь был представителем того дома, который выводил свое происхождение от Венеры, ну, то есть, Афродиты. А все последующие правители по праву вступления в должность рассматривались как его преемники и наследники. И хотя в наши дни уже перестали правителя зачислять в дом Флавиев[1] формально, однако, по сути-то ничего не поменялось.

- Перестали не просто так, - отрезал настоятель.

- То есть, Константин Великий, Феодосий и Юстиниан были не правы? Вы их титулы видели? Все они числили себя Флавиями.

Настоятель нахмурился.

- Присаживайтесь, - произнес император. – В ногах правды нет.

- А в чем она есть?

- Полагаю, будь на моем месте Афродита, ответ вышел бы предельно пошлым. – максимально ровно произнес император, не моргнув и глазом, похлеще иных юмористов, работающих через смыслы, каламбуры и игру слов. – Но я – не она. И я вам скажу – правда в делах.

Сказал и отправился на свое место за рабочим столом.

Сел.

Внимательно посмотрел на своего гостя и спросил:

- Итак, что вас привело ко мне?

- Жалобы.

- На кого?

- На вас. Понимаю, что победителей не судят, но, Государь, ваши методы пугающие. Иногда кажется, будто бы воплощенное зло. Присмотришь – плоды добрые. Но оскал такой, что оторопь берет…

- Вам известно выражение «кесарю кесарево, божье богу»?

- Разумеется.

- Его суть намного шире простого разделения на земное и божественное. Если упрощать, то речь идет о том, что универсальных критериев нет. Невозможно спрашивать с палача или воина по заповеди «не убей» - это их работа. И пытаться предъявить им какие-то обвинения по этой плоскости, в сущности, лицемерие или фанатичное мракобесие. Не более.

- Но позвольте!

- Не позволю! – гаркнул Константин. – Что же касается меня, то я – правитель. Как вы знаете, вся власть дается от Бога. И суть ее сводится в том, что Он, - император скосился к потолку, - передает одних людей в подчинение другом. И спрашивает он соответствующе.

- Разве это отменяет грехи? – хмуро уточнил настоятель.

- Нет. Ни в коем случае. Но меняет их характер и приоритет важности. Если для монаха во главе угла стоят личные страсти и борьба с ними, то для правителя – забота о людях, которых ему вручили. Уберег ли? Накормил ли? Защитил ли? И так далее. За это с него спросят. Именно по этой причине я равняюсь не на монахов, а на Константина Великого и Юстиниана. Вот кто для меня эталон и образец для подражания.

- Это… - хотел было возразить настоятель, но не стал.

Слова подобрать не получалось.

Он прям крепко-накрепко задумался, пытаясь осмыслить этот вопрос. Ведь в его системе координат император только что сказал вещь, совершенно чужеродную и предельно дикую. Однако давить его авторитетом он не мог, ибо не обладал должным весом в глазах собеседника. А тезисы… вот с ними как раз беда и была – ничего подходящего в голову не шло.

Так что настоятель чуть помедлил. Да и протянул императору свиток, который принес с собой, чтобы заполнить.

- Что это?

- Письмо протоса. Оно адресовано мне, но я не считаю нужным его скрывать. Более того, я полагаю, что, если вы его прочтете, будет лучше для всех нас.

Император помедлил.

Пару секунд.

Но потом все же взял свиток и, развернув его, начал читать.

- Интересно. – наконец, произнес император, откладывая письмо.

- Как вы видите, я перед вами предельно открыт.

- Постараюсь ответить вам тем же. Но сразу предупреждаю – это может быть больно и обидно.

- После того, что вы сделали… не думаю, что получится ударить больнее. Признаться, я пару суток не мог прийти в себя. Это письмо… меня просто переполняли эмоции, в том числе и ярости.

Император просто равнодушно пожал плечами.

Именно равнодушно, что сейчас особо цепляло настоятеля. Он-то рассчитывал на какую-то вспышку эмоций. Быть может, даже гнева. Но нет. Прочитал словно заметку о каких-то бытовых делах и дальше собирается заняться тем, чем планировал: отчет с кухни там прочесть или историю о драке грузчиков в порту.

Равнодушие и обыденность.

- Не понимаю… - покачав головой, добавил настоятель. – И завидую. Из вашей выдержки можно мечи ковать.

- Боевые молоты.

- Что?

- Я бы предпочел, чтобы из нее ковали боевые молоты. Она у меня не такая острая и язвительная, как у иных, но тяжела и крепка.

- Да. Пожалуй, так было бы лучше. – кивнул настоятель, соглашаясь. – Могу я вас спросить?

- Разумеется.

- Почему?

- Почему, что? – переспросил император, продолжая невозмутимый вид.

- Вы ведь с самого первого шага тут, в Константинополе, начали атаку на Афон. Почему? Вы уже озвучивали разное. Но что является первопричиной?

- А чем вас мои ответы не устраивают?

- Они выглядят как удобные формулы, но риторические. Словно они сами следствие чего-то.

- Хм… - усмехнулся Константин.

- И я… я не враг вам. Тем более что вы помогли именно моему монастырю, выводя его из-под удара султана. Мне нужно понять вас. Просто для того, чтобы в голову дурные мысли не лезли.

- Я вам говорил, что откровенность может быть больной и обидной. Вы готовы к этому?

- Да. – порывисто произнес настоятель.

Император же встал.

Подошел к одному из ящиков. Открыл внешнюю дверь – красивую, резную, деревянную. За которой пряталась иная, совсем не очевидная, кованая. Вставил ключ в замочную скважину и покрутив им туда-сюда, пытаясь совладать с явно сложного и хитрого замка. Открыл дверцу. Толстую и даже на вид тяжелую. Взял одну из папок с полки и передал ее настоятелю.

- Что тут?

- Где-то четыре с половины тысячи лет назад в Египте зародилась государственность. И вместе с ней – храмы.

- И к чему мне это знать? – нахмурился настоятель.

- Здесь нужно зайти издалека. Как вы думаете, что собой представляет христианская община?

- Вопрос с подвохом?

- Иной раз нет ничего вероломнее, чем сказать правду или спросить прямо. – доброжелательно улыбнулся Константин. – Для меня христианская община – это группа людей, которые живут общим кругом общения, взаимопомощи и молитвы. Полагаю, что вы не станете возражать?

- Я все еще не понимаю, к чему вы клоните. – произнес настоятель, сильно напрягшись. Для него слова императоры не прозвучали как ложь или ересь. Нет. Но как опасное упрощение – безусловно. По сути не возразить, но это все выглядело так, словно император в обычной своей манере загоняет в риторическую ловушку.

- И это все ваше возражение?

- Я бы сказал, что вы забыли упомянуть Церковь, но, полагаю, она связана с общей молитвой и проистекает из нее.

- Все верно, именно так, - чинно поклонился Константин. – Как и наличие духовного отца, который бы не только за таинства отвечал, но и слыл мудрым, опытным советчиком. Дабы члены общины обращались к нему за повседневным советом. Через что укреплялось их доверие к нему. Из-за этого, к слову, первые века в христианстве епископы были обязаны быть мужем жены, отцом детей и хозяином подворья. Ибо если ты не имеешь опыта семейной жизни и не преуспел в ней, то как ты по ней совет дашь? С детьми и хозяйством то же самое.

- Признаться, мне тревожно от того, куда вы клоните. – еще сильнее насторожился настоятель.

- Эти храмы Древнего Египта имели одну очень интересную особенность. – кивнул Константин на папку. – Они жили совсем иначе, нежели наша христианская община. Владели большими землями, принимая обширные пожертвования, активно участвовали в политике и даже дипломатии. Храмовые общины при этом были отделены от простого народа через путь особой святости, которая демонстрировалась в разных ритуальных формах. Например, через обет безбрачия или аскезу.

Настоятель побледнел и стал играть желваками.

Император же вздохнул и резюмировал.

- А я вам говорил, что правда бывает больной и обидной. Мне продолжать или остановимся на этом?

- Продолжайте. – с некоторой паузой, но достаточно твердо ответил визави.

- Когда в Египет пришло христианство, там уже порядка двух-трех тысяч лет заправляли всем храмы. Даже их правитель был лицом духовным. Но христианство жило общиной и совсем иначе. Слишком иначе. Если вы помните, ни Иисус, ни апостолы, ни отцы церкви монахами не являлись. Они жили, трудились и проповедовали в общине.

Император выдержал небольшую паузу. Но его собеседник даже не пошевелился, просто впился в него взглядом и внимательно ловил каждый звук.

Молча.

- Как итог – храмы стали приспосабливаться. В монастыри. Здесь, - кивнул Константин на папку, - вы можете почитать старые записи о том, как были устроены древние храмы Египта. Но ничего нового не найдете. Там, в сущности, описывают монастыри. Их разновидности.

Произнес государь и замолчал, ожидая реакции.

Но настоятелю потребовалась минута, прежде чем найти первые слова.

- И какой вывод? – тихо произнес он.

- Он прост и ужасен. Монашество – это египетское язычество под маской христианства. И по природе своих постулатов оно скорее выступает как антихристианство. Это достаточно просто проверить и богословским методом.

Настоятель промолчал

Просто его взгляд чуть остекленел.

- Прелесть – это у нас что? Какие у нее признаки? Прельщенный человек мнит себя достигшим высоких духовных высот, святости или «особых даров». В основе такого состояния лежит гордость, которая легко принимает и самообман, и собственные страсти, и бесовские искушения, что выражаются в видении «света» или «ангелов» и прочие подобные вещи. Ну и тому подобное.

Снова молчание.

- Вы ответьте – я верно описываю прелесть?

- Верно. Но впрочем неважно. К чему она тут?

- К тому, что это описание удивительным образом подходит к исихазму.

Настоятель чуть покачнулся.

Бледный. Но не до конца – вон пятна красные по лицу слегка выступили. Константин же продолжил:

- Как вы понимаете, разговаривать с вами об этом в момент наивысшего подъема храмового комплекса Святой горы было лишено смысла.

- А сейчас это имеет смысл?

- Я практик, - грустно улыбнулся Константин. – Монашество уже существует как данность. И было бы глупо это все выжигать каленым железом. Не скрою – хочется. Очень хочется, ибо именно эти языческие храмы первыми перебежали на сторону врагов христианской державы. Совпадение? Не думаю. Ибо они повторились и в Египте, и в Леванте… и даже на Святой горе. Но раз вы пришли и затеяли этот разговор, то давайте подумаем – что можно со всем этим сделать? И как сохранить целостность и единство христианского мира. Ибо все эти расколы на руку лишь нашим врагам.

- Расколы? Разве то, что вы говорите, не ведет к расколу?

- Я не сказал это публично, - холодно сверкнув глазами, заметил император. – А мог бы. Но я не сделал это именно из-за того, что хочу избежать нового раскола. Да и унию я не стал просто так рубить, а выхолащивал. Тоже для того, чтобы прекратить пустую и глупую возню. Ибо все эти распри ведут только к одному – усилению наших врагов. Мы так уже долюбились до гномиков, а что будет дальше?

- Как-как? Долюбились до гномиков? – захлопал глазами настоятель.

- Да.

- Это как?

- Муж выбрал себе жену пониже. У него родился сын ростом с жену. Тот, в свою очередь, выбрал себе жену пониже. У него тоже родился сын ростом с его жену. И так до тех пор, пока новые дети совсем коротышками не стали получаться. Что гномы. Так называют в поверьях северных народов маленьких подземных жителей. По пояс ростом.

- Кхм…

- Да-да. Именно это мы и сделали. Что у нас осталось от Римской империи? Столица да ошметок старых земель. Меньше сотой от былого владения времен Юстиниана…

На этом разговор и завершился.

Сейчас.

Император сделал свой ход и теперь наблюдал.

Настоятель же на негнущихся ногах направился к повозке и далее… пока на постоялый двор. Один из них. Ему было, о чем подумать и спешить с возвращением на Святую гору он не хотел. Это и дорого, ибо каждый выезд – взятка османам, и… тревожно, что ли. Ведь там ему предстояла очень сложная и нервная встреча с протосом, а может и не только с ним. И к этому испытанию было бы недурно подготовиться.

Подумать спокойно все.

Уложить в голове.

Изучить материалы.

И начинать он собирался с папочки, в которой находилась выжимка обвинения. Ее император подготовил заранее. Предусмотрительный…

[1] Несмотря на то, в современной традиции принято выделять династию Флавиев отдельно, на практике в поздней Римской (и Восточно-Римской традиции) еще много веков правитель в свой официальный титул вписывал принадлежность к дому Флавиев. Это получило переносное значение – как отнесение к правящей семье. С XII-XIII веков эта традиция очень быстро угасла. Т.е. формально, если бы традиция сохранялась, то на 1451 год Константин – это Constantinus Flavius Palaeologus: имя личное – Константин, имя дома - Флавии, прозвище ветви дома – Палеологи.

Часть 1. Глава 10

1451, ноября, 7. Константинополя

Константин посмотрел на календарь и грустно усмехнулся.

До октября 1917 года оставалось еще много лет. Быть может, вечность, если он сумеет повернуть историю тут на другую колею. Сам же он испытывал грусть и печаль, глядя на эту дату.

Почему?

Это было что-то подсознательное и трудноуловимое. То, что навсегда отпечаталось в культурном и морально-нравственном коде людей его поколения… позднего Союза и у части живущих позже. Эхо Октября, как бы кто к нему ни относился, давило… и довлело. Как для французов события Великой Французской революции.

Император достал из холодильника маленький графинчик с самогонкой тройной перегонки и угольной очистки. Сам делал в мастерской…

Холодильника, да.

Обычный жестяной ящик с тройными стенками. В первый слой пустоты помещался лед, во второй – асбест. Снизу – поддон для талой воды. По этой жаре требовалось два-три раза в сутки менять лед и сливать «отработку». Муторно. Но он мог себе позволить. Как построил себе холодильную башню с помощью мамлюков, так и смог. Практически же это позволяло иметь под рукой маленький холодильник с вполне пригодными режимами работы.

Закрыл дверцу.

Поставил себе на стол графинчик и тарелку с закуской.

Выпил рюмочку, закусив ее соленым огурчиком. Хрустящим. Не то поминая праздник, не то выпивая во избавление от него. А потом, пользуясь тем, что никого рядом не было, развалился в кресле поудобнее, положив ноги на стол, и глядя расфокусированным взглядом куда-то в небесную синь за окном, начал напевать на-русском языке:

- Забота у нас простая, забота наша такая: жила бы страна родная, и нету других забот… [1]

С горечью отмечая весь каламбур и трагичность собственной фигуры. Многослойно. Многопланово.

Он не был рожден здесь, в Восточной Римской империи. Его личность. Это все ему было чуждо и в чем-то даже противно. Но он боролся за истлевший огрызок Римской империи, как за свою Родину. Почему? Спортивная злость. Он не мог себе позволить проиграть. Умереть – да, но не проиграть. Это было что-то вроде вызова, выходящего далеко за пределы обычных задач.

Он не любил Октябрьскую революцию и всю ту погибель, разрушающую державу буквально до основания, которую она несла. Но при этом был вынужден учиться у ее лидеров, и вести свою борьбу с тем же отчаянием и готовностью на все – лишь бы спасти дело… лишь бы спасти идею. Да, не революции, но это ровным счетом ничего не меняло по существу.

Он не был таким уж рьяным христианином, всегда держась спокойной умеренности. Но тут обстоятельства попросту не оставляли ему выбора. Да и возможно ли иное, когда все вокруг живут верой? Для них она была не почти интимной практикой, а живой тканью реальности, на которое завязывалось вот буквально все...

И таких плоскостей хватало.

И они давили.

Сильно.

Но он держался с упорством обреченных. И порой ему ужасно хотелось напиться и забыться хотя бы на сутки. Однако позволить себе это он попросту не мог. Последствия у такой выходки могли получиться самыми фатальными.

Вот и искал «окошки» для таких вот минуток рефлексии…

Выпил вторую рюмку.

Третью.

Спел еще.

Тяжело вздохнул, грустно взглянув на графинчик. И убрал все, подчиняя свои страсти волевым усилием. Стальным.

Несколько секунд.

И вот он уже садится за стол и начинает читать очередную текучку…

Однако и минуты не прошло, как постучался секретарь. Он словно бы ждал, когда интимный перерыв у государя завершится. Подслушивал ли? Понимал ли слова? Кто знает. Но на сербском языке секретарь говорил свободно, так что… впрочем, Константина отмахнулся от этой мысли. Многослойный контроль пока показывал безусловную лояльность этого человека. А что он там себе думал – неважно…

- Государь, к вам Джованни.

- Он прибыл в город? Давно? Зови!

- Часа полтора как. – произнес тот входя.

- Рад тебя видеть, - вполне радушно произнес Константин, пожимая руку Джованни Джустиниани.

- И я, Государь. И я. – также тепло ответил он.

- Тебя давно не было.

- Пираты в Тирренском море бесчинствуют совсем. Пришлось задержаться.

- Венеция проказничает?

- И да, и нет. Венеция выступает союзником короля Неаполя, который все это и устроил. Не удивлюсь, если и деньги на наем пиратов дает. Но с Арагонским домом у нас давнишняя война. В том числе и такая.

- И как все разрешилось?

- Пришлось заплатить кое-кому, и пираты перестали нас замечать. – печально улыбнулся Джованни.

- Серьезно?

- Это дешевле войны. – развел он руками.

- Я могу предложить вариант интереснее: поднимите мой торговый флаг.

- Зачем? – нахмурился генуэзец.

- Для меня это интересный вызов.

- Вызов? – прищурился он. – Это звучит очень странно. Город готовится к осаде. Страшной осаде. Из которой, быть может, не выйдете живым ни вы, ни ваши люди. И вы хотите сверху к тому бросить вызов Арагонскому дому?

Император ничего не ответил. Просто развел руками, продолжая добродушно улыбаться.

Это было странно и страшно.

Джустиниани отлично представлял себе натуру стоящего перед ним человека и не сомневался: вопрос будет решен. Но его просто распирало от любопытства. Как?! Как он это собирается сделать?!

- И все же… - наконец, спустя долгую паузу спросил Джованни.

- Если вы поднимете мой флаг, то спуск его я восприму как личное оскорбление. Вам этого недостаточно?

Джованни нервно хмыкнул. Ответ оказался еще более многослойным и неопределенным, чем предыдущий. Поэтому он решил зайти с другого конца:

- А зачем вообще вам торговые корабли?

- Давно хотел завести. Вот как Ангелы их извели, так и захотел.

- Это звучит … хм…, - предельно серьезно произнес итальянец. – Это же было очень давно. Еще до того, как мы с вами родились. Даже до того, как родились наши деды и бабки.

- Видите? Я еще не родился, а уже хотел вернуть торговый флот. – добродушно ответил Константин, продолжая непринужденно улыбаться. – Видите, какая целеустремленность?

- Это… какой-то каламбур? Я вас не понимаю.

- Мне нужен маневр войсками и вывоз товаров из моих земель в обход Венеции. Ведь за то, что я вывожу у себя с заднего двора своими кораблями свои же грузы, едва кто сможет меня упрекнуть.

Итальянец немного нахмурился. Константин меж тем продолжил:

- Логистика – это очень важный компонент военного успеха.

- И только?

- Я возрождаю империю. Вы знаете, как это сделать без флота? Отлично! Тогда я вас внимательно слушаю.

- Вам нужен свой флот? – Джованни чуть дернул щекой. – Ведь можно нанимать.

- Можно, а зачем? – добродушно оскалился Константин. – Это кажется легким и простым решением. Но оно пагубно. Наемные корабли могут и не найтись в подходящий момент. Например, если ты планируешь операцию, которая потребовало бы от противника переброску войск силами наемного флота, что мешает этот самый флот отвлечь или даже встречно загрузить? Нет. Это ужасно ненадежно. Совершенно невозможно ничего планировать! Но вам не нужно пугаться. Я готов принять генуэзский флот в тело империи. На уровне взаимовыгодных симбионтов. В конце концов, мы настолько уже взаимосвязаны, что любой иной путь нам всем только вредит либо сразу, либо в перспективе.

Джованни медленно кивнул, словно бы переваривая услышанное, и произнес:

- Мы подумаем над вашим предложением.

- Разумеется, подумайте. – чинно кивнул Константин. – Думать вообще полезно.

- У вас есть удивительное качество, - чуть нервно усмехнувшись, заметил итальянец. – Вы умеете удивлять. Нередко беря обычные, можно даже сказать обыденные вещи в свои руки и показывать новые их грани.

- Только не говорите, что вам это не нравится.

- Отчего же? Нравится. Кроме того, это удивительно интригует. Не каждый так может.

- Может быть, вы хотите попробовать?

- Хм… возможно… - лукаво прищурился Джованни. – Я слышал, что ваши люди много интересуются делами банка Святого Георгия.

- Да? А от кого, если не секрет?

- Поверьте, ваш интерес к нему очень… громкий.

- Даже так? И что просил мне передать банк? – чуть подавшись вперед, спросил Константин с благожелательной улыбкой.

- Что вы зря тревожитесь, так как банк с вами уже не первый год сотрудничает. – улыбнулся Джованни. – И что наш банк очень ценит этот союз.

- Наш?

- Наш, - еще шире улыбнулся Джустиниани. – Мой дом является официальным представителем банка Святого Георгия. Одной из тех семей, которые занимаются его управлением. Просто… мы не любим об этом болтать на каждом углу.

- Да, пожалуй, у вас получается не хуже, чем у меня удивлять. – добродушно заявил Константин. – А мне полагается какие-то льготы за помощь в решении ваших внутренних проблем? Все эти семьи, которые были уничтожены руками миланских наемников… они ведь как-то вредили вам, не так ли?

- Вредила? Нет. Просто… часть семей, руководящих банком, попыталась перейти на сторону Арагонского дома. Это вступало в прямое противоречие с общим делом. Но сие недоразумение уже в прошлом. Как и эти семьи. Благодаря вам.

- И?

- И мы внимательно рассмотрим ваше предложение.

- Понимаю. Повышение ставок и переход к игре с более серьезными игроками влечет за собой не только большие прибыли, но и риски. Не всегда это стоит делать.

- Не хочу забегать вперед, но… многое будет зависеть от того, как будет разрешена одна очень неприятная проблема.

- С зеленым приливом.

- Отличное название. Нет. Я не шучу. Зеленый прилив… они со времен первого халифата действительно что-то подобное напоминали.

- Кстати, а те странные люди, что рыскали по моему городу от имени банка? Зачем их прислали, если со мной работали вы?

- Мелочь. – пожал плечами Джованни. – Судя по всему, их прислал сюда кто-то из Рима.

- Прелестно, просто прелестно… - как можно ровнее произнес император, с трудом сдерживая эмоциональный всплеск. Просто от осознания того, что то медальон с открытой рукой дойдет в описаниях до Папы.

- Вас это тревожит?

- Иногда Папы становиться слишком много.

- Согласен… - широко улыбнулся итальянец. – Но вашими усилиями его стало намного меньше.

- Не любите вы конкуренции, не любите. – хохотнул Константин. – А как же азарт борьбы? В конце концов, Святой престол покамест должен скрывать свои услуги по банковским делам. Это такое окно возможностей…

- Все то вы знаете, - добродушно хохотнул Джованни, хотя взгляд его стал явно тревожным.

Так называемый Банк Ватикана в 1451 году еще не существовал юридически, хотя Святой престол уже не первый век оказывал разные финансовые услуги. Да, это не главный «отмывочный» центр планеты, позволяющий легализовывать сомнительные доходы, каковым он стал в XIX веке, но все равно – очень серьезная структура.

О том же, что Святой престол при случае мог «помочь с деньгами», знали далеко все в эти годы.

Джованни знал.

А вот Константин знать не должен был. В представлении Джустиниани – игрок не того полета. Да еще и из не лояльного круга. И это Джованни тревожило. Очень уж император получался информирован. Он, конечно, уже привык, но порой становилось не по себе. Вот как сейчас…

***

Протос Святой горы сидел у окна в своих покоях.

Укутавшись в шерстяной плед, он дремал, чуть покачиваясь. Подмерз. Старость и каменные стены делали свое дело. Надо бы пойти к огню, чтобы погреться, но ему не хотелось никого видеть.

В дверь постучали.

- Войдите. – недовольно проворчал протос.

Скрипнула створка, открываясь и пропуская настоятеля Ватопеда.

- Опять она скрипит. Вчера же смазывали.

- Мы можем поговорить?

- Вас долго не было. – заметил протос с укором.

Настоятель устало вошел и положил на столик перед протосом папку.

- Что это?

- Когда я прибыл к нему в первый раз, он принял меня в тоге. – устало произнес настоятель, садясь на лавку, рядом.

- В тоге? – несколько удивился простос.

- Да, в белоснежной тоге, отороченной пурпурными полосами. На ногах его были сандалии, а на голове покоился золотой лавровый венок. Весьма я скажу искусно выделанный.

- И зачем этот спектакль?

- Он сказал, что не успел переодеться после собрания сената.

- Позер, - фыркнул протос. – А вы видели эти их встречи?

- Только слышал. Кажется, что это все какая-то игра, но руины старого сената отстраиваются, а решения, которые они принимают, вполне полновесны и серьезны.

Протос молча потер переносицу.

Устало.

- Хорошо. Расскажите по порядку.

И настоятель рассказал.

Но не хронологию событий, а их комплексное обобщение. Начав с обвинительного комплекса. Развернутого. Ибо он оставался в Константинополе не просто так. И проведя еще с десяток встреч с императором, получил возможность самым детальным образом изучить собранные Константином документы.

И обсудить.

Много раз обсудить. Заходя с разных позиций.

Протос слушал молча, почти не перебивая. Лишь кивая и время от времени вокализуя свое внимание к докладу собеседнику. Когда же настоятель дошел до египетских храмов, он встал и медленно подошел к крошечному окну кельи, продолжив слушать визави спиной.

Наконец, наступила тишина.

- Все?

- Да. Если кратко говорить о сути, то все. Детали собраны здесь. – похлопал настоятель по папке.

- И вы приняли это? – сухо спросил протос оборачиваясь. Его пронзительный взгляд был полон отчаяния.

- Я не нашел что возразить.

- Нашли бы, если бы захотели!

- Нет. – голос настоятеля оказался тверд и ровен. – Не нашел бы.

- Даже так?

- Когда я попробовал намекнуть ему, чтобы не лез в дела церкви, он… он просто открыл свой кованый шкаф и показал мне на несколько толстых папок. Заявив, что там собраны материалы для продолжения атаки. Но он не хочет пока давать им ход. Пока. Рассчитывая на наше благоразумие, ибо потом обратного пути не будет.

- Что в них?

- Он отказал мне в ознакомлении. Объяснив, дескать, это глупо и внезапность ударов – залог их успеха.

- А там… хм… там действительно что-то есть?

- А вы действительно хотите это выяснить? – холодно и жестко спросил настоятель, в голосе которого зазвенела сталь. – Он уже несколько раз пытался с нами договориться. Мы отвергали его. Он наносил удар и вновь пытался… этот замкнутый круг нужно разрывать. Немедленно.

- Мы не можем отказаться от самих себя, - заметил протос.

- Я эти же самые слова и сказал Константину. И он мне ответил, что отказаться мы не можем только от Христа, а никак не от вороха последующих мистических фантазий о нем.

- Грубо… как же это грубо… - покачал головой протос.

- А антихристианство, язычество под личиной христианства и прелесть – это мягко? – усмехнулся настоятель. – Одно хорошо, император дозирует слова и осторожничает в публичных высказываниях.

- Пока.

- Само собой. Только представьте – эта папка попадает в Болонью. – кивнул настоятель на стол. – Вы представляете себе последствия?

- Отлучение от церкви и маленький крестовый поход, что оставит на месте города лишь пепел. Как во времена Альбигойских войн. Найти несколько крупных банд в землях короля франков не так сложно. А Болонье их хватит за глаза.

- Едва ли. – грустно улыбнулся настоятель. – Я навел кое-какие справки, и будьте уверены – за эту папку ухватятся мирские правители. Это ведь законная возможность конфисковать монастырские владения.

- И Папа будет молчать?

- На одной чаше весов будут лежать огромные земли, которые можно забрать, просто приняв аргументацию Константина. Достаточно цельную и стройную, к слову. На другой – слова духовенства. Как вы думаете, что перевесит?

- Бог такого не допустит!

- Бог уже допустил. – грустно улыбнулся настоятель. – Или наши монастыри вернули свои владения в Румелии?

Протос молча насупился и буркнул:

- Тогда примем конец достойно.

- Зачем конец? Константин предложил сотрудничество.

- Скажи на милость… - процедил протос. – И что же он предлагает.

- Faciamus Christianitatem magnam iterum.

- Что, прости?

- Сделаем христианство великим вновь. Это девиз, который он предложил.

- Опять позерство! – фыркнул протос.

- Это едва ли поза. – покачал головой настоятель. – Христианство на востоке в таком страшном упадке, которое оно испытывало только во времена языческих гонений. Хуже некуда. Дальше только уход в подполье… в катакомбы.

- Что конкретно он предлагает?

- Чтобы мы вернулись в канон Василия Великого, Вселенских соборов и общего здравомыслия.

Протос лишь выгнул бровь. И его собеседник продолжил, озвучивая тезисы Константина.

- Все монастыри подчиняются епископам. Без исключений. Все монастыри по заветам Василия Великого ведут только и исключительно полезную для общин работу. Это и уход за больными да бездомными, и спасение людей на пожарах или эпидемиях, и многое иное подобного толка. Тяжелый труд на благо общины. При этом любая трудовая деятельность монастырей ведется монахами и только монахами. Никаких иных работников, как добровольных, так и наемных. Через что землей монастырь может владеть только той, с которой в силу сам управиться. Все, что сверху того, отходит в казну. Опустевший монастыри также отписываются в казну.

- Это он называет сотрудничеством? – скривился протос.

- Кроме того, он предлагает собрать Поместный собор, на котором не только формализовать статус монашества, но и осудить целибат для епископов.

- Это немыслимо!

- Император предлагает отменить целибат также, как и иконоборчество. Возвращая к ветхому канону Золотого века.

Протос зыркнул, но промолчал. Настоятель же сказал последнее:

- Также император требует принятие на соборе правил о чинах. Согласно которым, Вселенский собор не может выступать против писания, Поместный – против Вселенского и так далее. После чего собрать комиссию и привести православные обычаи в порядок и единоначалие духовное.

- Он многого хочет. – чуть хрипло ответил протос.

- Боюсь, что, если мы откажемся, второго предложения не будет.

- Переживем.

- А вы в этом уверены? Сколько мы с ним воюем? Года два как. Хотите продолжить?

[1] Это «Песня о тревожной молодости» из фильма «По ту сторону» (1958).