Византия v2.0. Том 2. Вздох

Пролог

1450, апрель, 7. Эдирне (Адрианополь)

- Люблю тишину, - произнес мужчина в дорогом османском костюме, садясь в изящное резное кресло. – Деньги и тишину.

- Деньги любят тишину. – развел руками его собеседник в рясе, оставаясь стоять.

- Верно. А то, что сейчас происходит в городе… оно слишком шумно.

- Он испугался. Имеет право.

- Он? Судя по тому, что я о нем слышал, скорее небо упадет на землю, чем эта хладнокровная тварь испугается. Эта суета наводится намеренно. Зачем?

- Мне это не известно.

- А кому известно?

- Я могу поспрашивать, но… Этот человек умеет не болтать о том, о чем не стоит.

- Очень полезное качество. Очень. Многим верным слугам нашего Повелителя оно совсем не помешало бы.

- Увы… он не его слуга.

- Это правда. – произнес мужчина в дорогом османском костюме. – Увы.

- Столько лет мы думали о нем одно…

- Да, - перебил его осман, - этот человек сумел нас удивить.

Мужчина в рясе чуть замер, а потом, склонившись в вежливом поклоне, спросил голосом заговорщика:

- Чем я могу быть вам полезен?

- Меня тревожит та суета, которую наводит это человек.

- Увы, я не обладаю никаким влиянием на него.

- Мы оба знаем, что ваша скромность – лишь вежливость. – усмехнулся осман.

- Вы желаете, чтобы этот человек прекратил приготовления к осаде?

- Нет. Сейчас город – очень удобное место для тихих дел. Был. Пока Никифору не отрезали голову.

- Он виноват сам.

- Даже так?

- Его сгубила жадность. Я еще после сцены у ворот Влахерн понял, что город ждут потрясения. На моей памяти ни один из василевсов так не въезжал во дворец. Да еще и эти странные слухи.

- Ах это… - пренебрежительно махнул рукой осман. – Неужели вы в них верите?

- Нет. Не верю. Я точно знаю, что этот человек говорил кое-что из приписанного ему. И на той галере действительно случилось нечто необъяснимое. Светящиеся глаза, резкое изменение нрава… словно… боюсь, я даже не могу слов подобрать.

- Вы сейчас говорите серьезно? – нахмурился осман.

- Да. Предельно.

- Хорошо. Допустим. – потерев лицо, произнес осман. – Это от Бога или от шайтана?

- Мы проверили его на одержимость, но явных признаков не выявили. Да, он изменил свой нрав и знает то, чего не должен. Но это может быть и озарением… преображением… Мы не знаем. Не понимаем.

- У наших улемов спрашивали?

- Разумеется. И вашими способами тоже одержимость проверяли.

- Это крайне… занятно, но… хм… впрочем, это не так важно. – медленно и как-то неуверенно произнес осман. – Вполне допустимо, что этот человек решил устроить показную суету с подготовкой города к осаде. Неприятно, но терпимо.

- А если она не показная?

- Тем более. Никифора, конечно, не вернуть. Но… вы подали мне интересную мысль. Надо подумать, как войти в шелковое дело. Через кого-то надежного. Чтобы к нам след не вел.

- Только в шелк?

- Я не привереда, - добродушно улыбнулся осман в дорогом платье. – Меня интересует все, что пахнет деньгами. Лучше – большими. Если, конечно, это не вредит моему Повелителю.

- А разве занятие города не к вящей пользе Повелителя?

- Не знаю. Порой я очень боюсь, что, взяв его, мы возгордимся и потеряем голову, не заметив сего. Пока он выглядит будто заноза в нашей заднице – он приносит великую пользу. Мда. Так что вы уж займите делом эту беспокойную натуру.

- Прошу прочтения?

- После тех атак, которым он подверг Афон и Рим, я серьезно переживаю. Мне кажется, что суетой в городе все это не закончится. Найдите уже способ занять его делом и не дать испортить мне игру. Один неосторожный выпад в сторону Повелителя и все пойдет прахом.

- Внутри города я бы не рискнул.

- А и не надо внутри. Не надо. У него, что, бед никаких нет и сложностей за его пределами? Вот пусть они и обострятся. Только надо ему передать негласно, что Повелитель внимательно следит за ним и, если он не хочет, чтобы войска… ну вы поняли.

- Отлично понял. – глубоко поклонился собеседник османа. - Вы мудры, уважаемый. Впрочем, как всегда.

- Мне нравится твоя лесть. Это за работу. – произнес он, кидая ему свиток. – Здесь освобождение от налогов для ваших… хм… дружеских торговцев в Селаник[1]…

[1] Селаник – это турецкое название Солонников.

Часть 1. Глава 1 // Дела семейные

«Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй — зверю; но так как первого часто недостаточно, то приходится прибегать и ко второму»

— Никколо Макиавелли, Государь

Часть 1. Глава 1

1450, апрель, 16. Константинополь

Император внимательно смотрел на Деметриоса Метохитеса и только диву давался. Темпы, с которыми он перенимал отдельные приемы аналитики и презентации казались удивительными… просто невероятными…

Показал?

Объяснил?

Пару раз помог, разбирая и комментируя. И если прием был толковый – он уже попадал к нему на вооружение. Как, например, это графическое оформление доклада.

Здесь, у императора, собралось небольшое собрание. Двадцать семь человек. Ядро сторонников, которых он старался так или иначе вовлекать в управление крохотной державой.

Не у всех имелись мозги.

Так получилось.

Поэтому он и подсказал Метохитесу метод донесения информация, чтобы попроще и нагляднее. Ибо других людей Константину было брать неоткуда…

- … таким образом, - продолжал вещать эпарх, - в городе было насчитан сорок девять тысяч двести двадцать один человек. Совокупно. И мужчин, и женщин, и детей, и стариков, и увечных, и немощных. Всяких.

- Это точно? – спросил немало удивившийся Лукас.

- Насколько это возможно. Кто-то ведь постоянно рождается и умирает, кто-то постоянно приходит, кто-то уходит. Движение населения в городе я пока оценить не смог. Это большая работа.

- А разве ворота и порт не позволяют это отслеживать? – поинтересовался император.

- Пока – нет. Это же нужно каждого учитывать. Кто? Откуда? Куда? – устало произнес Метохитес. – Во-первых, это долго. Из-за чего возникнут очереди, что сильно ударит по доходам города. Во-вторых, это дорого. Ведь к каждому такому месту, считай таможне, нужно как минимум одного толкового и грамотного приставить. А лучше двух или трех. И после этого все это как-то считать и обобщать. День за днем. Что само по себе, вероятно, требует целой кучи толковых счетоводов.

- Так может быть, сделаем как у меня во дворце?

- Как именно?

- Ну… смотрите. У нас в городе пятьдесят тысяч человек. Около того. Мы можем всем выдавать медальоны. И учитывать движение только тех, у кого этих медальонов нет на воротах. Остальных же… раз в год обходить домохозяйства и сверять списки.

- Волнения могут начаться, - встрял Лукас.

- Это еще почему? – удивился император.

- Скажут, что имя, данное при крещении, числом зверя заменяем.

- Ой… ну это не беда. – отмахнулся император, который даже как-то разочаровался, подумав о том, будто что-то серьезное упустил. – Выбиваешь на медальоне имя, род и дату рождения, а номер присваиваешь не человеку, а жетону. Так прямо и чеканя: «жетон сто пятый».

- Ну… - попытался что-то возразить Лукас.

- И крест на обратной стороне. – добавил Константин.

- Может сработать. – встрял Метохитес. – Но только если на них будет завязана какая-то польза. Иначе их начнут терять и забывать.

- Разумеется. – кивнул Константин. – Все подумайте над тем, какие льготы и привилегии можно дать тем, кто не будет проказничать и станет носить медальон. Через неделю прошу каждого подать записку с мыслями. Все всё поняли?

- Да. – раздался нестройный хор.

- Деметриос, продолжай.

- Среди указанного населения только четыре тысячи девятьсот девяноста два человека[1] можно отнести к тому возрасту и состоянию здоровья, при котором имеет смысл брать в руки оружие.

- Но на практике мы и половины не соберем? – чуть подавшись, спросил императора.

- Две тысячи – это предел. Хотя я бы не рассчитывал и на это.

- Почему?

- Уважаемые люди города и их люди, а также те, кто ходят под ними, едва ли пойдут в ополчение. Клир и монашество тоже. Кроме того, у нас проживает достаточно людей, остановившихся тут по делам. И едва ли они пожелают записываться в ополчение.

- А точнее вы сказать не можете?

- Нет. Пока, нет. Но я бы ориентировался на тысячи полторы человек. Больше в ополчение нам не созвать.

- А уважаемые люди? – произнес Константин и оглядел присутствующих. – Они разве не желают спасения своему городу?

- Желают. Но не в одном ополчении с быдлом. – ответил за всех Лукас Нотарас.

- Быть может, уважаемые люди города смогут закупить оружие и доспехи для всех своих людей? Сформировав, например, отряды арбалетчиков и латников?

- Боюсь, что это им не по карману… - покачал головой Метохитес.

- Почему же? Один латный доспех стоит двадцать-тридцать дукатов. Так?

- Да. – со знанием дела кивнули несколько присутствующих человек.

- Давайте возьмем по максимуму. Снаряжение латника – сорок дукатов, арбалетчика – двадцать.

- Я бы оценивал по пятьдесят и двадцать пять, - заметил Деметриос Метохитес. – Это дороже обычного, но все покупать придется в Италии, что может повлечь за собой… хм… последствия. Завышение цен, долю посредников и так далее. Кроме того, не стоит забывать, что если все решат это сделать, то мастера почти наверняка начнут завышать цены.

- Хорошо. Полсотни латников и сотня арбалетчиков – это у нас где-то пять тысяч дукатов. Плюс-минус. Я прав? Неужели у уважаемых людей города таких денег нет? Неужели они настолько нищие?

- По ценам вы правы. – кивнул эпарх. – Но мало закупить броню и оружие. Людей нужно учить, то есть, закупать мастеров. И им самим тоже платить придется совсем не так, как раньше. Просто чтобы они от вас не ушли.

- Вы им, что, собрались отдавать доспехи с оружием? – удивился император.

- А как иначе? – встречно удивился Лукас.

- Каждый уважаемый человек в своем доме заводит комнату особую и хранит их там. Она арсеналом зовется. А бойцам все это выдает на время службы. Заступили? Надели. Завершили свою службу на сегодня? Сняли и сдали. Там же при арсенале, организовать ремонт доспехов, их чистку и обслуживание с учетом.

Метохитес переглянулся с Лукасом.

- Чего вы смотрите? У меня во дворце все вооружение и броня императорские. И потихоньку я их улучшаю. Они именно так хранятся и используются. А людей своих я обмерил, и за каждым свой комплект закрепил, подогнав его. Он храниться отдельно и выдается ему по номеру.

- Это… это интересно. – кивнул Метохитес, который ранее не вникал в этот вопрос и вообще старался не совать нос в новые дела дворца, чтобы не было нездоровых подозрений. – Но людям все равно придется платить больше.

- Но не как наемникам же.

- Это верно. Сильно меньше.

- Давайте так. Введем три категории уважаемых домов. Первая должна держать сотню латников и две сотни арбалетчиков. Вторая – вдвое меньше. Третья – вчетверо. И к категории этой привязать право на пышность одежды.

- А если будут шалить? – грустно улыбнулся Метохитес.

- Это как, например?

- Брать на время в долг доспехи и оружие, чтобы показать латников с арбалетчиками.

- Это же глупо! – нахмурился Константин. – Это же будут их люди!

- Это будут деньги, что куда важнее, и никто не хочет их тратить просто так. – пожал плечами Метохитес.

- Просто так?! От этого же зависит их выживание! Я ведь не мне прошу купить доспехи с оружием мне, но себе завести таких бойцов.

- Жадность, порою, творит чудеса, - заметил Лукас Нотарас, который, судя по лицу, вполне склонялся к такому же исходу, что и Метохитес.

- Тогда это можно достаточно просто решить, - пожав плечами, произнес император. – Раз в три месяца общий смотр и маневры. С наказаниями тем, кто решил пошалить. Кроме того, ежедневные патрули улиц силами латников и арбалетчиков. Каждое утро бойцы по расписанию от каждого уважаемого человека прибывают в единый сборный пункт. Из них формируются сводные отряды. И они отправляются блуждать по улицам, чтобы присматривать за порядком. Заодно это будет проверка подгонки доспехов. Сутки в железе с чужого плеча не погуляешь.

- Сутки вообще сложно проходить, тем более в броне.

- Поэтому одних и тех же людей на такое дежурство отправлять не выйдет. Заодно это станет им упражнением на выносливость. Допустим, вводим недельный цикл для полного оборота всех бойцов. Заодно лица примелькаются, люди сработаются, да и болтовня в сводных отрядах сможет выявить недостатки подготовки на местах.

- Это все ново слишком. – заметил эпарх.

- Мы вообще занимаемся новым, можно даже противоестественным делом – пытаемся выжить и спасти город. – грустно улыбнулся император.

- Можно попробовать, но… - покачал Лукас.

- Я согласен, - кивнул в сторону мегадуки, эпарх. – Скорее всего, уважаемые люди не пожелают в этом участвовать.

- Так и напишем в приказе, который перед толпой зачитаем. Что, дескать, кто настолько беден, что не в состоянии выполнить даже третий разряд, отныне будет считаться спящим благородным домом. Который в силу обстоятельств не может соответствовать своему высокому статусу.

В зале повисла тишина.

Довод был весомым. За формальный статус много кто держался.

- Что молчите?

- Люди будут недовольны. – первым произнес Метохитес.

- Но они подчинятся?

- Да. Безусловно. Если этот приказ будет зачитан у Софии – не выполнить его будет означать, признать себя ничтожеством.

- Хорошо. Сколько, как вы думаете, мы сможем собрать такого благородного ополчения?

- Государь… это большой вопрос. – осторожно произнес Метохитес.

- Почему?

- Часть уважаемых людей уедет. У нас до сих пор не все смирились со смертью Никифора и рядом других последствий.

- Никифора? Неужели участвовали?

- А как же? – грустно улыбнулся Деметриос. – Дело-то прибыльное.

- Хорошо. Сколько, как вы думаете, останутся и выполнят набор?

- По первому классу только мы с Лукасом. По второму классу еще двое. По третьему – восемь. Это среди тех, кто точно останется и сможет.

- Так… это получается у нас пятьсот латников и тысяча арбалетчиков?

- Да, думаю, где-то так.

- Хорошо. – кивнул Константин. – Подготовьте проект закона в самые сжатые сроки. Потом обсудим.

Деметриос кивнул.

Император же едва заметно улыбнулся. Не мытьем, так катаньем он искал способы вернуть украденные и выведенные деньги обратно в Константинополь. Пусть и не в виде живых средств.

Будут халтурить и хитрить.

И обязательно придумают, как обойти или хотя бы частично выполнить предписание. Да и опасно это все – давать в руки аристократам такую силу. Но он не переживал. Цель-то иная…

- Давайте вернемся к ополчению. Что у нас с ним? – продолжил совещание император, после небольшой паузы.

- Ничего хорошего. Их нечем вооружать, да и пользы от такого сброда будет немного.

- Почему? Это не слишком поспешный вывод? – осторожно спросил Константин.

Метохитес напрягся.

Он уже сумел в какой-то степени изучить привычки императора. А потом осознал, что очень круто промахнулся и упустил что-то крайне важное. Константин же предлагал подумать и ответить еще раз. Император так любил. Он вообще очень часто провоцировал свое окружение подумать.

- Государь, эти люди ничему не обучены, и мы едва ли сможем их нормально подготовить. Вырывать надолго из их обычной жизни мы не сможем, а понемногу и толку немного. Кроме того, вооружать их нам действительно нечем. Но с вашего позволения я бы вернулся к предыдущему вопросу. Вы указали очень большие отряды.

- Большие?

- Мы с Лукасом вынуждены содержать множество людей для того, чтобы сохранять порядок в городе. А вот остальным… Даже если они захотят, то у нас в городе просто нет подходящего найма. Не всех ведь можно вырядить в брони или дать арбалеты. Не ремесленников же опытных ставить в строй?

- А что мешает им нанять людей за пределами города? – выгнув бровь, поинтересовался Константин.

- В Морее?

- Зачем? У османов под рукой много наших. Что мешает поискать тех, кто еще не окончательно обосрался и смирился с поражением? То есть, тех, кто еще желает побороться за Римскую империю.

Метохитес кивнул.

Нехотя.

С некоторым сомнением, но кивнул.

- Что же касается ополчения, то я вижу не препятствия, а возможности. В прошлые века Рим уже сталкивался с подобными задачами. Нужно просто обратиться к старому опыту. Провести опыты и принять их в дело.

- Какие, например? – спросил Лукас. – Я, признаться, склонен согласиться с Деметриосом и просто не понимаю, чем нам могут помочь ополченцы из этого быдла.

- Вот ей-ей нужно больше читать старых книг, - расплылся в улыбке Константин. – Османы по своему обычаю воевать весьма схожи со старыми персами, которых били в былые годы и эллины, и ромеи. И неоднократно брали их столицу. И наши предки для своего успеха применяли не только тяжелую пехоту.

- Но и конницу, - вставил Лукас.

- Нет. – покачал головой император. – Конницу, они, конечно, применяли. Но, как правило, с ней было все неладно, особенно у старого Рима. Да и Александр Македонский работал преимущественно пехотой, хоть и имел хоть и небольшую, но крепкую конницу. Не смотрите на меня так. Все могущество эллинистической древности и римского господства выковано пехотой, которая при грамотном использовании поистине несокрушима.

- Времена изменились, - заметил кто-то из зала тихо.

- Изменились, - не оборачиваясь ответил император. – Но… когда ты читаешь про древних персов, то отчетливо понимаешь: войско османов, в сущности, почти ничем от них не отличается. Я бы даже сказал, что оно похуже будет, чем даже у древних Ахеменидов.

- Похуже?! – ахнул Нотарас.

- Классическое персидское войско делилось на пехоту и конницу. Пехота была у них двух видов. Прежде всего, это легкие бойцы с копьями и большими щитами. Они являлись основным телом войска. Второй тип пехоты персов – это пешие стрелки из лука, которые действовали, опираясь на щитовиков. А что мы видим у османов? Щитов почти что нет. Только лучники легкие да всякий сброд вроде азапов. Но много, да. Полвека назад они столкнулись с Тимуром, который полнее держался старой персидской школы… и он их там ТАК разгромил, что перья до сих пор летают по округе.

- А конница? – поинтересовался кто-то из зала.

- У османов она скорее степная, чем старая персидская. У персов как было устроено все? Крепкое ядро катафрактов в крепкой броне. Сила и аргумент при грамотном натиске. Не современные нам рыцари, но что-то близкое. Эта ударная конница действовала при поддержке дешевых конных стрелков скифского типа. У османов же все иначе. Их сипахи скорее универсальный степной всадник, чем катафракт. Скорее это смесь скифской и персидской конницы. Этакий кадавр. Который плох и в той, и в иной роли. А эти акынджи – это просто сброд, пригодный только земли разорять да провизию собирать для войска. Ну или в случае успеха преследовать бегущего. Считай азапы, которые где-то украли лошадь.

- Невысокого вы о них мнения, - усмехнулся Лукас. – Но они побеждают. И нас. И латинян при Варне побили.

- Это говорит многое не о них, а о нас. О том, насколько низко мы пали, - горько усмехнулся Константин.

- Правильно ли я понял вас, Государь, - произнес Метохитес. – Вы предлагаете поискать в старых книгах приемы борьбы прадедовские с персами, пригодные для ополчения?

- Да, совершенно верно, – кивнул император. – Быть может, есть оружие, которое быстро осваивается и вполне себе действенно против толп «тряпичного» неприятеля. Я почти уверен, что они такие приемы находили. Иначе удерживать НАСТОЛЬКО большие земли веками они едва ли смогли.

- Мне кажется, что мы занимаемся пустым делом, - покачал головой Нотарас.

- Отец? – с некоторым раздражением произнесла Анна.

- Османы сильны и опасны. Очень. Мы просто можем не успеть или спровоцировать их раньше времени.

- И что вы предлагаете? – улыбнулся Константин. – Умереть им на радость?

- Нет. Не суетится и так далеко не загадывать. Пусть все идет как идет, а мы просто не будем шуметь и привлекать к себе внимание.

- Но ведь это мы в слабой позиции. Из-за чего время действует скорее им на пользу, чем нам. – заметил император.

- Да, но мы слишком слабы, чтобы бороться с этой стихией.

- Стихией?

- Именно так. Признаться, не представляю, как можно их победить. Раньше я как-то надеялся на Гексамилион в Морее, но недавние события ярко показали, насколько мои грезы оказались пусты.

- Вы же читали Одиссею? – спросил император максимально вежливо.

К 1450 году образования как система в Римской империи давно кануло в Лету. Но отдельные аристократические семьи, если считали себя достаточно просвещенными, обязательно старались включать классические произведения в корпус чтения. Хотя бы фрагментарно. Это было как своего рода маркером принадлежности к элите.

- Да. – ответил Лукас. – Разумеется! А почему вы спрашиваете?

- Одиссей ведь почти победил, выступив против непреодолимых сил. – подмигнул Константин. – Если бы он не расслабился, когда уже посчитал себя победителем, то сумел бы сломать и рок, и судьбу, и волю высших сил.

- Но он не победил.

- Это урок всем нам. Драться до последнего вздоха. Не расслабляться. Держать строй и давить... давить... давить... Даже если кажется, что весь мир против.

- Кажется? А если нет? – поинтересовался Лукас.

- Да. Именно кажется. Всевышний посылает нам испытание за испытанием. Мы их проваливаем. Но он в своей милости вновь дает надежду. Но у всего есть предел. И если мы провалим и это испытание, то дальше все - дальше ничего не будет: ни нас, ни нашего дела, ни нашей веры, а быть может, и нашей крови.

- Какие испытания? – спросила Анна.

- Готы, гунны, арабы, болгары, латиняне, османы… и прочая, прочая, прочая. Даже эпидемии сие есть не наказание, а испытание. Не забыли ли мы про простой народ в его бедах? Не забросили ли дела лечения и обеспечения порядка?

- Иные говорят, что все это дается нам за грехи. Сиречь наказания. – заметил Лукас Нотарас.

- Плюньте в глаза тем, кто это сказывает. Бог есть любовь. Вы считаете, что выморить миллионы людей – это любовь? Едва ли. А вот послать им испытание, чтобы укрепить их и позволить стать лучше – сурово, но возможно. К тем, кто позабыл воинское дело, придут враги. К плюющим на людей: эпидемии, голод и восстания. Ну и так далее.

- Интересная трактовка, - задумчиво произнес Метохитес.

А дальше Константин ввел им рамку нового стоицизма.

Ни эллинистическая его версия, ни древнеримская, увы, в рамках христианства совершенно не годилась. Ибо сильно диссонировала с мироустройством и космологией. Пришлось адаптировать, из-за чего местами вышло что-то зеркальное. Например, у классических стоиков Вселенная упорядочена и правильна, а у Константина – наоборот, по умолчанию, хаотична. Порядок в ней утверждался лишь Богом и человеком, что создан по образу и подобию его. То есть, его трудом и усердием, долгом и добродетелью. Через что получалось, что человек борется не только со своим несовершенством внутри, но и хаосом снаружи. Что хорошо видно, ибо любой сад, за которым перестают ухаживать, то есть, поливать, пропалывать и развивать – приходит в упадок.

- Старцы скажут, что это суть пелагианство[2]. – нахмурился Лукас.

- В этом случае я порекомендую им освежить в памяти Евангелие от Иоанна. Ибо в главе пятнадцатой начиная с пятого стиха сказано: Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего. Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают.

- Тут о другом говорится. – нахмурился Нотарас.

- Было сказано «по делам их узнаете их», а тут – развернуто. – улыбнулся Константин. – Ибо без меня не можете дать ничего. Вообще ничего. Совсем. То есть, тут прямо говорится, что любое плодотворное дело – от Бога. А все, что ему не угодно, он собирает и бросает в огонь, и оно сгорает.

- Но мы же христиане! – взвился Лукас. – Почему же Бог благоволит магометанам?

- Вы отказываете Богу в праве самому решать, чьими руками, как и когда действовать? – усмехнулся император. – Не забываетесь? Это он – Создатель и небесный наш Император. И судить он будет по своему закону, а не по-нашему. И именно так, как посчитает нужным.

- Я не это имел в виду. – сразу сдал назад Лукас.

- Он создал все сущее на этой земле. Это все – его. Надо – нашлет крыс, блохи которых разносят чуму[3]. Надо – отправит магометан войной на христиан, что заигрались в святость. Пожелает? Устроит потоп. Захочет? Нашлет засуху. Это его мир. Мы здесь просто живем… по его воле, кстати. Как гости. Он мог бы и не позволять. Его право.

Нотарас молчал.

Хмурился и молчал, как и все присутствующие.

- Посмотрите сами. Мы веками получали удар за ударом. Каждый раз страшный, но мы чудом умудрялись устоять. Вам не кажется, что это все выглядит как направляющие оплеухи и затрещины, которыми пытаются привести в чувство. Но мы упорствуем.

- Мы обречены… - прошептал Лукас, покачав головой.

- Или нет. – улыбнулся Константин. – Сколько я не думал, приходил к одному и тому же выводу: чем больше мы смирялись и каялись, тем хуже становились наши дела. Земля уходила как вода в песок, а с ней и вера. Посмотрите на Египет, Сирию и Палестину. Много там осталось христиан? Такая же участь накрывает и прочие наши земли.

- Уже накрыла. – тихо произнес Лукас. – Мы словно букашка на теле наших врагов. Заноза, которую они вскоре вынут. Уж наследник постарается.

- Мог ли Давид победить Голиафа? – усмехнулся Константин. – Не стоит отчаиваться. Мы еще живы. А значит, Всевышний еще не принял окончательного решения.

- Вы порой так говорите, будто знаете точно его слова, - покачал головой Метохитес. – Впрочем, я согласен. У меня тоже ощущение, что Всевышний дает нам последнюю надежду.

- И у меня! – решительно, прямо-таки порывисто почти выкрикнула Анна, а потом добавила, глядя в упор на отца. – И я крепко сомневаюсь, что он простит или помилует того, кто обманет его ожидания...

[1] В марте 1453 года была проведена перепись всех, кто в Константинополе может держать оружие в руках. Она упомянута в воспоминаниях Георгия Сфрандзи и тогда насчитали: "4773 грека и около 200 иностранцев». Греками в те годы часто на западе называли население Восточной Римской империи. Что было большой натяжкой, так как население было грекоязычным, а не греческим (греков там после всех потрясений почти не осталось). Но в те годы этносы между собой не различали зачастую и ориентировались на религию и язык, как базовые маркеры принадлежности. Впрочем, этот прием на бытовом уровне популярен и в XXI веке.

[2] Пелагианская ересь в данном случае подается как обвинение в «абсолютизации свободы воли» и принижении божественной благодати.

[3] Этот тезис про крысиных блох, как разносчик чумы, был неизвестен в те годы.

Часть 1. Глава 2

1450, апрель, 21. Константинополь

- Государь, - поклонились посланники, войдя в зал. – Мы прибыли от ваших братьев и верных слуг Дмитрия[1] и Фомы.

- Вот так? – неподдельно удивился Константин, глядя на целую делегацию, состоящую, впрочем, из представителей малозначительных родов Мореи. – Удивительное единение. Обычно Дмитрий и Фома, что кошка с собакой – сладу промеж них никакого нет. А тут – общая делегация. Я удивлен. Приятно удивлен.

- В Митрах был совет. Ваши братья встретились и сели думу думать о том, какую помощь они смогут оказать городу. Оттуда же нас и направили. – произнес все тот же посланник, второй же лишь молчаливо кивнул.

- Хм… И какую же?

- Пока только молитвой. – очень осторожно ответил старший посланник. После чего он протянул императору свиток общего послания.

- Молитвой? Молитвой, это хорошо. Она нам не помешает. А деньги? А оружие? А люди?

- К великому сожалению, ни Дмитрий, ни Фома не смогли изыскать их. Каждая самая ничтожная монетка на счету. Они ведь платят непомерно высокую дань османам.

Император усмехнулся.

- Не они такие, жизнь такая?

- Истинно так. Местные благородные люди крайне недовольны поборами, а крестьяне так и вообще волнуются. Да и венецианцы… они стали совершенно несносны после вашего отъезда.

- Ужасно, просто ужасно, - с нарочито наигранным сочувствие произнес Константин. – Хорошо. Ступайте. Вас накормят и разместят.

Делегация вышла.

Император же перевел взгляд на Лукаса и спросил:

- Врут?

- В том, что собрались и ответили сообща – нет. Мне о том уже докладывали.

- А в отношении денег?

- Здесь все просто, Государь. Дмитрий вам ничего не даст. Для него это вопрос принципиальный. А Фома бы дал, да боится ослабнуть перед лицом брата, с которым он враждует.

- Но дворы их пышны.

- Разумеется. Они оба тратят много денег на то, чтобы посоревноваться друг с другом в этом деле.

- А войска?

- На войска уже денег особо и не остается, - пожал плечами Нотарас. – Держат минимум для приличия и все. Но на монастыри щедро жертвуют.

- Не сомневаюсь, - произнес Константин кивнув. После чего задумался, пытаясь решить, что ответить братьям…

Он сам не помнил почти ничего о братьях. При загрузке его личности в это тело кое-какие знания тела сохранились. Например, язык. Но многое ушло в небытие из-за вынужденного наложения и перезаписи нейронных связей. Во всяком случае, Константин это себе объяснял подобным образом.

Так или иначе, но в Лету канули почти что все пустые воспоминания, доступные теперь крепко фрагментарно, если не касались Константинополя. Строго говоря, даже своих первых двух жен император попросту не помнил. Вообще. Словно корова языком слизнула. Братьев – тоже.

Это создавало определенные неудобства, но пока он выкручивался, уходя от неудобных бесед. И лихорадочно собирая утраченные знания о правде жизни. Например, уже добрый год он пытался вытянуть как можно сведений о своей «веселой семейке», словно о чужих, незнакомых людей.

И получалось… занятно.

Так например, Дмитрий, который являлся сейчас деспотом восточной Мореи, слыл очень умным, но обидчивым, импульсивным и мстительным человеком. Тем, кто постоянно старался действовать наперекор, назло.

Почему?

Мнения расходились. Сам же император считал это следствие высокого честолюбия и скверного воспитания. Он, как и положено «золотому мальчику», полагал, будто ему все должны. Мир имел иное мнение и бил его ключом по голове, газовым. Отчего бедолага приходил в исступление и пытался мстить. Кому мог. Из-за чего страдали и слуги, и близкие, и держава.

Семья держалась унии? Он против.

Семья боролась за спасение империи? Он заигрывал с османами.

Что делало его удобным инструментом в руках Афона. Но вот беда – любовью народной он не пользовался. Видимо, из-за того, что слишком резко попахивал чем-то дурным. Вон – прибежал в Константинополь первым, однако, императором не стал. Город его не принял. Из-за чего особенно болезненно реагировал на все, что делал его старший брат… да и вообще на него.

Фома выглядел полной противоположностью Дмитрия. К власти он не рвался, а напротив, постоянно искал, к кому можно прислониться, дабы его проблемы порешали. Он любил красивую жизнь и деньги. Все остальное его заботило постольку-поскольку. Тоже эталонный образчик «золотой молодежи», но уже сибаритского толка.

Иногда он разводил бурную деятельность.

Редко.

Недолго.

Но активно. И лишь для укрепления своего материального положения. Например, так он, собрав войска осадил латинского князя Ахеи и вынудил отдать ему единственную дочь в жены. Через что получил запад Пелопоннеса в наследство, которым сейчас и правил как деспот.

Да, не совсем сопля. Но вынудить Фому на решительные действия было сложнее, чем заставить Дмитрия поступать разумно. Фома скорее сбежал бы от проблем, в то время как Дмитрия хлебом не корми, дай эти самые трудности создать себе и окружающим в изрядном количестве.

Семейка.

И эти двое сейчас управляли Пелопоннесом, ну то есть, Мореей, устраивая там много всяких непечатных дел…

- А я говорил! - взвился Лукас, нарушая несколько затянувшуюся паузу. – Говорил!

- О чем вы говорили? – не понял Константин, удивленный этим возгласом.

- Османы заметят наши приготовления. И они заметили!

- Вы полагаете, что это их проказы?

- Не полагаю. Нет. Мне шептали. Шептали, понимаете? О том, что их повелитель раздосадован.

- А почему вы ранее мне об этом не сказали?

- Я думал, что это попытка надавить на меня. Но теперь я вижу. О! Очень хорошо вижу… - покачал он головой.

- Отец, и что ты видишь? – спросила Анна с некоторым скепсисом в голосе. Она вообще довольно часто присутствовала на переговорах Константина. Император ее специально вытаскивал, чтобы потом послушать замеченные детали. Вот и сидела. Больше слушала, но иногда включалась, когда ее что-то задевало слишком ярко.

- Османы дают нам понять, чтобы мы остановились. Через Дмитрия. Какая тонкая игра!

- Тонкая ли? – уточнил Константин. – Лично я пока не могу понять чья это игра и игра ли вообще. Может быть, мой братец по своему обыкновению решил нагадить? Ведь такое исключать нельзя? Сколько раз он уже творил всякие пакости, просто потому что может?

- Но эти слова…

- Они могут быть совпадением, - осторожно заметил Метохитес. – Исход вашего визита в Морею был вполне предсказуем. Поэтому вовремя сказанное слово может полностью изменить всю оценку ситуации.

- Да. Это может быть обычной манипуляцией. Раз. И это уже не выходка дурного братца, а тонкая интрига османов, - завершил мысль Константин.

- Может быть… может… - нехотя произнес Лукас. – Но сам факт того, что мне пытаются донести, будто бы султан нами недоволен, многого стоит.

- Отец, а почему он должен быть доволен? – удивилась Анна.

- Спрошу иначе, - встрял Константин. – Почему нас должно волновать – доволен султан нами или нет? Мы разве его подданные?

- Потому что его недовольство может вылиться в войска под стенами города.

- А оно вылилось?

- Нет. Пока нет. Но сколько веревочки не виться… - развел Лукас руками.

- Знаете, какой лучший способ его порадовать? – усмехнулся Константин. – Надо подарить ему город. Вот так – пригласить и открыть ворота, принимая как дорогого гостя.

- Это не шутки! Вы разве не понимаете всю опасность ситуации?

- Я отлично понимаю. А вот вы, мой друг, видимо, не осознаете, что Мурад нас без острой на то нужды осаждать не станет. Его сын же, Мехмед, напротив, постарается решить вопрос с нами как можно скорее. Поэтому нам нужно не осторожничать, а спешить. Да, совсем уж резких движений не делать. Но спешить. И плевать на недовольство султана с высокой колокольни.

- А если Мурад поправит свое здоровье? – поинтересовался Метохитес.

- Как мне удалось узнать, у него сильные головные боли, а речь порою становиться невнятной, словно бы пьяная. Упадок сил почти постоянный. Слабость. Вялость. Он вообще старается держаться в тишине и покое, а любая активная деятельность приводит к ухудшению самочувствия. Едва от этого можно вылечить.

- На все воля Господа нашего, - перекрестился Лукас.

- Истинно так, но отрубленные руки у людей обычно не отрастают. – возразил Константин. – Эти же признаки очень печальны и грозят султану апоплексическим ударом.

- Апоплексический удар? – удивился Лукас.

- Да. Впрочем, как вы верно заметили, на все воля Всевышнего. Из-за чего Мурад может умереть в любой момент отчего угодно. Косточкой подавиться, упасть и удариться головой о ступеньку или еще как. Все люди смертны, более того – внезапно смертны. Но его здоровье не внушает особых надежд. Да вы и сами мне о том говорили. Отчего же сейчас поменяли мнение?

- Говорил, - кивнул Нотарас. – И я не поменял мнения. У нас осталось год-два до осады, может быть три. Просто я не хочу приближать конец. Если все так, как вы говорите, то Мурад от наших дел может перенервничать и умереть раньше срока.

- Отец, о чем мы говорим? – спросила Анна. – О твоих страхах или о том, как Дмитрия и Фому вернуть в лоно державы?

- Они вассалы султана.

- Нет, - покачал головой Константин. – Вассальную присягу Мураду давал я, а не они. Они же присягали уже мне.

- Едва ли это что-то меняет, - пожал плечами Лукас. – Правда жизни такова, что мы все, в сущности, вассалы султана. И живы лишь его попущением.

- Отец!

- А что отец? Я тут. Я с вами. Но разве я должен молчать? Что в моих словах ложь?

- Лжи нет. Есть поражение. Вы не верите в победу. – устало произнес Константин.

- Я, кажется, знаю, что нужно сделать. – подала голос Анна, с вызовом зыркнув на отца.

- Что же, милая?

- После нашей свадьбы я могу на правах императрицы посетить Морею. Ты туда отправиться не можешь, так как это может спровоцировать султана. Пытаться на них давить и что-то требовать – тоже. Надавить-то нечем. А я… я могу посетить Митры и Патры, где, пообщавшись с местными уважаемыми людьми перенаправить их на тебя.

- Каким же образом? – оживился Константин.

- Ты ведь формальный суверен Мореи? Поэтому ты вправе судить их споры с деспотами. И если они станут бегать к тебе сюда, в Константинополь, с просьбами и жалобами, то… - она развела руками.

- Видишь? – указав на нее, спросил император у Лукаса. – Твоя дочь молодец. Вон какие светлые мысли подкидывает! Ты тоже так можешь. Это ведь твоя школа. Просто нужно вот тут, - постучал Константин себя по голове, - поверить в нас. В меня, в нее, в себя, наконец.

- Я верю в Бога.

- А почему вы говорите так, словно бы верите шепоту из тени о тлене и распаде…

Часа через три, когда совещание, наконец, завершилось – ушли все, кроме Лукаса. Он как сидел, так и остался. Молчаливый. Погруженный в собственные мысли.

- А вы отчего сидите? – спросил Константин у него, проводив взглядом последнего посетителя.

- Хотел с вами поговорить, если позволите. Наедине.

- Конечно. О чем же?

- Вы верите в Бога?

- Что, простите? – удивился Константин. Для этих лет вопрос прозвучал до крайности странно. В эти годы верили все. Просто по-разному, из-за чего и собачились.

- Прошу понять меня правильно, но… вы так рьяно не любите монахов. Почему?

- Любить или не любить монахов – личное дело каждого. – пожал плечами император.

- Они молятся за нас.

- Большое им спасибо, конечно. Но зачем им для молитвы столько земли?

Лукас промолчал, поджав губы, император же продолжил:

- Я не против монашества. Я против ТАКОГО монашества. На Халкидонском и Втором Никейском Вселенских соборах они описаны, в сущности, как миряне, которые приняли строгий обет смирения и послушания. Там же их поставили под строгий пригляд епископа. Понимаете? А теперь ответьте мне, с какой стати они взялись поучать и духовенство, и мирские власти? Кто им дал такое право? И почему они ставят себя выше всех? Ну и самое важное – как так получилось, что у них СТОЛЬКО земли?

- На все воля Господа.

- Не стоит перекладывать на Всевышнего ошибки людей. Есть мнение, что нам дарована свобода воли и мы сами можем натворить всякого, в том числе и непотребного. Или вы думаете, что люди суть безвольные болванчики, которых несет по волнам судьбы и провидения? Ну тогда это что угодно, кроме христианства, потому как грех лишается смысла, ибо он превращается из нашего поступка в волю небес.

- Как вы все перекрутили… - покачал головой Лукас.

- Я просто стараюсь быть честным. И не хочу ошибки людей возлагать на Бога. Это не только глупо, но и несправедливо. То, что монашество из частной, узкой духовной практики превратилось в… это – наша и только наша вина.

- Я не могу принять ваших слов. – серьезно и даже нахмурившись произнес Нотарас.

- Не принимайте. Но sapienti sat, как говорили древние.

- Древние язычники.

- «Умному достаточно». Где здесь не только язычество? Или вы полагаете, что христианин не должен быть умным?

Лукас поджал губы, а потом, после небольшой паузы поинтересовался:

- А почему вы не ищите благословения?

- Я исправно хожу в церковь, молюсь, исповедуюсь и причащаюсь. Регулярно беседую со своим духовником, патриархом и рядом иных иерархов.

- Я не об этом. – покачал головой Лукас.

- Я не собираюсь просить благословения у тех, кто служит нашим врагам, если вы хотели узнать это.

- Они служат Богу!

- Простите, но я не верю. Они умиротворяют тылы османов и смущают наши. Да и вообще - их дела ведут церковь к погибели, а с ней и веру.

- Церковь Христова вечна!

- В Царствии небесном, то есть, в имматериуме – да. А на земле она вполне себе материальна и конечна. Поглядите на Магриб, Египет и Левант. С тех земель ушла христианская держава. За ней и церковь, а с ней и вера. Да, там еще остались верующие, но сущие крупицы. Или вы можете показать мне толпы христиан на Пасху в тех краях? Что молчите? Будьте честны хотя бы с самим собой. Дух первичен, но здесь – материальный мир. Телесный. Не забывайте об этом. Ибо кесарю кесарево, а божье Богу.

- Страшные вещи вы говорите, - покачал головой Лукас.

- Правда, она всегда такая. Колкая, неудобная и неприятная.

- Правда? Пусть так… хотя… неважно. Куда важнее иное: как далеко вы пойдете?

- Нет. Не так вы спрашиваете.

- Что? – напрягся Лукас. – Почему?

- Вопрос не в том, как далеко мы пойдем, а в том, насколько крепка наша вера, чтобы зайти так далеко, как потребуется…

[1] Дмитрий здесь нарочито на другой манер, чтобы отличать от Деметриоса Метохитеса по имени.

Часть 1. Глава 3

1450, май, 2. Константинополь

Лукас отхлебнул из маленькой фляжки и поморщился.

Крепленая настойка.

Маленькое производство Константина для своих нужд. Полугар тройной перегонки с обрезанными хвостами и фильтрацией на угле настаивался на всяком. Маленькими порциями.

Сам император мог себе позволить этого домашнего алкоголя совсем немного – в терапевтических дозах. Особенно в сырую погоду. Ну и ближнее окружение снабжал. Привычки у этих людей к крепкому алкоголю не было, и они воспринимали подобные напитки как лекарства. И Лукас тоже. Только в лечении своем он порой увлекался.

- Не увлекайтесь этим по жаре, - заметил Константин.

- Тяжело мне… - тихо буркнул Лукас. – На душе тяжело.

- Алкоголь как в этом поможет?

- От него боль притупляется.

- Он не притупляет, а откладывает. Через что становится только тяжелее.

- Вам легко говорить…

- Легко? – с некоторым раздражением переспросил император.

- Ваш мир не рушится у вас на глазах…

- Опять вы за свое? – нахмурился Константин.

- Вы… я не могу понять. Как? Вы словно… не знаю, как и сказать. Слова подобрать сложно. Что случилось там, на галере? Тогда, когда у вас глаза светились.

- Вы предлагаете обсуждать эти сплетни? – холодно поинтересовался император.

- И лично разговаривал с капитаном, и он поклялся в том, что это все не выдумки. А мои люди подпоили команду той галеры, и они все как один его слова подтвердили.

- Какое удивительное упорство.

- Что там случилось? У меня… у меня нет объяснений. Я уже не знаю, во что верить… о чем думать. Мою душу и разум терзают противоречия.

Константин спокойно поглядел по сторонам.

После чего внимательно уставился в глаза Лукасу и произнес:

- Я не знаю. Просто… перед глазами пронеслись века.

- Века? – поспешно переспросил он.

- Да. Великие беды и ясное понимание – наступило время молитвы делом.

- И как вы это поняли?

- Мне прямо сказали: «Я не приму молитв – они лишь пустота, я требую поступков - где правда, не игра.» - произнес император, вставляя сочную строчку из песни о Жилимане.

- Страшные слова. – с нескрываемым ужасом прошептал Лукас.

- Но в них есть правда жизни. Раньше ведь как было? Украл какой чиновник многое. Раскаялся, дав большой взнос. Раскаялся. Замолил. И совесть успокоилась. А то, что из-за этого воровства многие погибли – неважно. Не он же их убивал сам. Тогда же я понял, что нет. Это самообман. Или того хуже – попытка обмануть Бога. Ведь если из-за твоего воровства погибли люди, то ты соучастник. И ты не лишка взял, а людей невинных смерти предал. То есть, ты убийца и душегуб. Мог спасти людей, но не стал этого делать – то же самое. И Ему, - произнес Константин, скосившись глазами наверх, - твои оправдания без интереса. Ибо судить нас будут по делам нашим, а не по молитвам и мотивам.

- Мой духовник и старцы иное говорят.

- Я тоже поначалу смутился, а потом в Евангелии от Матфея ответ отыскал. Прямо и однозначный. «Ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его…» и там же только позже «Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня.»

Лукас промолчал.

Он переваривал.

Обычно старцы и его духовник иные цитаты приводили. Тоже убедительные. Но не о том, правда. Не о Страшном суде. А тут…

- Я не оставил молитв, - после долгой паузы добавил Константин. – Но понял – святости в бездействии и созерцании нет. Сие лишь тлен и разложение. Ибо все Евангелие пронизано делами борьбы с беззаконием и бедами людей. Иисус ищет способы исцелить, накормить, защитить, а не самоустраняется от мира для большего единения с Богом. Он жил за мир и отдал свою земную жизнь за мир.

- Старцы скажут, что это ересь.

- И это будет правда. Ибо они своими словами и советами ввели империю в распад, но я ее спасаю. Быть может, я не прав. Люди ошибаются. Быть может, это все прелесть, идущая от Лукавого. Но… я подумал, все взвесил и принял решение, что готов рискнуть всем, даже своей душой, ради спасения людей и христианской империи. Решение принято. Именно по этой причине вы думаете, что мне легко. Все просто и сложно одновременно. Я не сомневаюсь, ибо меня ведет вера…

- Мне нужно время.

- Рецепт предельно прост – займитесь делом. Труд очищает разум от пустого. И завязывайте с этим, - кивнул император на алкоголь.

- Отчего же? Без выпивки моя боль станет совсем нестерпимой.

- Все хорошо в меру. Вы же увлекаетесь, забывая, что любое лекарство может стать ядом, если его выпить достаточно много. Кроме того, алкоголь расслабляет разум и мешает ему думать.

- Я ведь пока справляюсь.

- Ключевое слово – пока. Серьезно, завязывайте. Крепкий алкоголь – средство повышенной опасности. Его можно употреблять только с умом.

- Мне сложно сделать такой шаг.

- Я могу вам помочь. Позволите? – протянул Константин руку к фляжке.

Лукас Нотарас не задумываясь протянул ее императору.

Тот вежливо улыбнулся.

И просто выбросил ее в кусты.

- Вот так. Словно в холодную воду заходишь. Чем дольше медлишь, тем меньше шансов таки зайти.

- А дурно не станет?

- Станет. Обязательно станет. Но перетерпите и станет легче. А через несколько седмиц без выпивки вы уже и на мир совсем другими глазами посмотрите. Главное – перетерпеть и не сорваться.

Лукас покачал головой и достал вторую фляжку.

- Я пока не готов к такому подвигу.

- Жаль. – недовольно произнес император. – На свадьбе вы держались достойно. Я думал, что напьетесь в хлам. Не понимаю, зачем вам эти костыли?

- Свадьба… - поморщился Лукас.

- И тут вам что-то не нравится?

- Моя дочь венчалась с василевсом и автократором в Святой Софии. Но храм в запустении, а само венчание удивительно скромное. Иной купец бы сделал ее пышнее и богаче.

- Зачем? Чтобы что?

- Вот в это вы весь, - покачал головой Лукас. – Зачем? Вы спрашиваете, а мы лишь удивляемся вашей не то жадности, не то скромности. Это ведь уровень! Вы – василевс! Вам скромность не положена.

- А я и не скромничал, - улыбнулся Константин. – Я накормил простой люд на десять тысяч дукатов. Разве вы забыли? Раздавая кашу с мясом и вино. Еще и пробы снимал перед людьми, дабы повара и подрядчики не шалили.

- Это раздача милостыни. Дело богоугодно, но… такая скромность самой свадьбы лично печалит. Оно выглядит почти как унижение.

- В чем?

- Что люди скажут? Как оценят?

- Мне доносили, будто на улицах императорскую чету хвалят.

- Улицы? Да при чем тут улицы? Я про людей.

- Ах… вы про них. Но тогда я скажу, что у них голова должна быть на плечах. Требовать пышности в текущей обстановке – глупо. Да и помнить они должны о формуле народной любви: «Хлеба и зрелищ».

- Хотя бы храм отремонтировали.

- Церкви выделено достаточно земель и привилегий, чтобы содержать храмы. Хотите, чтобы императоры их ремонтировали? Тогда нужно вернуть все церковные владения в империю. Не так ли?

- Вот вечно вы мудрите. – покачал Лукас головой.

- А что я сказал не так? Ресурсы были выделены? Выделены. Работы проведены? Нет. Так что вы от меня хотите? Чтобы я устроил судилище духовенства за нецелевое использование средств? Ну это смешно. Виновные в том давно умерли. А этот клир мирской суть заложник обстоятельств.

- И что делать?

- Укреплять хозяйство, чтобы император смог уже позволить себе взять себе под крылышко этот грандиозный храм.

Помолчали.

Долго. Погруженные в свои мысли. Так их и нашел Деметриос Метохитес.

- Опять пьешь? – спросил тот вместо приветствия, глядя на мегадуку.

- Лечусь.

Эпарх скривился, но не стал развивать тему.

После чего они втроем направились к большому учебно-тренировочному полигону, который потихоньку вырос «на заднем дворе» Влахерн. То есть, там, где ранее начали гонять дворцовую стражу.

Начали, но не закончили.

Она все еще регулярно тут занималась. Уже не так интенсивно, но занималась.

- Итак, друзья, - произнес Константин, подойдя к столам испытательного стенда и делая широкий жест. – Перед вами все виды ручного метательного оружия, описанного в старых книгах. Исключая торсионные манубаллисты и древние эллинские гастафеты. Ну и кое-какие иные вещи.

- Английский лук, - начал перечислять эпарх, - турецкий лук, какие-то копья для метания…

- Пила или пилум, - пояснил Константин. – Если быть точным, то тут их три вида: тяжелый и легкий пилумы, а также верутум – нечто среднее между ними.

- Это… хм… это праща?

- Именно так. Оружие Давида, которым он победил несокрушимого Голиафа.

- А это?

- Фустибалус или праща на посохе. Описана впервые у Вегеция. Может, и раньше ходила, но упоминания я нашел только там самые древние.

- А тут что за веревка?

- Петля для метания копья. Вот эта палка – то же самое. Она прямо не описана, но исходя из логики фустибалуса прямо проистекает.

- А это что за малютки?

- Плюмбаты или колючки марса. Разновидность метательных копий.

- Интересно, - произнес Метохитес, прикидывая такую «колючку» в руке. – Очень интересно.

- Ныне все это, кроме турецкого лука, в наших краях не употребляется. – заметил Лукас.

- Удивишь – победишь, - оскалился Константин, а потом добавил: – Это еще Гай Юлий Цезарь говорил, наверное. Уже не помню.

Так это или нет, император не знал. Но ссылаться на еще не родившегося Александра Васильевича Суворова ему показалось странным. А сослаться требовалось, ибо у обоих его сподвижников брови взлетели вверх, явно выражая любопытство.

- Итак. – продолжил император, махнув рукой. – Перед вами добровольцы, набранные мною со дна города. Они разделены на группы по десять человек произвольным образом – по жребию. После чего они семь дней подряд почти весь световой день они упражнялись в назначенном им виде оружия. Эти стреляли из английского лука, эти – из турецкого, эти – кидали дротики руками, эти – петлей, эти – палкой, эти – орудовали пращей, эти – фустибалом, а эти – плюмбату осваивали. Итого восемь групп. Там – мишени. – указал он рукой.

И начались испытания.

Долгие.

Мучительно долгие.

Император гонял этих бедолаг, которым, впрочем, все время тренировки он оплачивал и кормил за свой счет. Посему они не возражали. Всяко лучше, чем корабли в порту разгружать, ворочая неподъемными тюками и амфорами.

- Итак… - произнес император, перекидывая с задумчивым видом, исписанные листы толстой тетради. – У нас получается интересный, но вполне очевидный вывод.

- Фустибалус… - покачал головой Деметриос Метохитес. – Кто бы мог подумать? Они точно никогда этой штукой не пользовались?

- Точно. Я отбирал специально тех людей, которые в своей жизни никогда никакого оружия в руках не держали. Для чистоты опыта.

- Я читал, что старину метали не камни, а свинцовые пули, - заметил Лукас.

- Читал? – еще больше удивился Деметриос.

- Да. Решил последовать твоему совету. Работу Вегеция изучил от и до. Там это и углядел.

- Похвально. Очень похвально. – произнес Константин. – Если нужно, я дам книги из своей библиотеке. Любые. Главное, с этим заканчивай, - снова кивнул он на фляжку.

Лукас кивнул, но неопределенно.

- Предлагаю на этом опыты завершить и собраться уже в расширенном составе. – продолжил Константин. – Как по мне – фустибалус отличное оружие для ополчения. Простое, очень дешевое, с высокой оперативной готовностью, не зависящее от дождя, холода или зноя, но главное – очень результативное. Вы сами это видели. Если же применить свинцовые пули, то и подавно.

- Плюмбаты и метательные дротики тоже хороши. – возразил Лукас.

- Да. И именно таким оружием были вооружены старые римские армии, которые весьма скептически относились к луку. Особенно дорогому, клееному. Он… он скорее удобен для всадников, чем для пешего боя.

- Какие выверты судьбы, - покачал головой Метохитес.

- Жизнь полна непредсказуемых поворотов…

- У нас много галечных пляжей в округе, - произнес Нотарас. – Не свинец, но подобрать подходящего размера камни можно в большом количестве. Целыми курганами, если потребуется. И они не будут стоить ровным счетом ничего.

- Вот! – показательно воскликнул Константин. – Правильно. Нужно искать способы, а не сокрушаться о том, что все пропало.

- Мы получаем свинец в помощь. Так что, - пожал плечами Деметриос, - ничто не мешает нам его перелить на пули…

Разговорились.

Начали обсуждать производство.

Массовое. В масштабе нескольких тысяч изделий, а потом и прорву боеприпасов, дабы не только организовать подготовку людей, но и подготовиться к осаде.

Централизованно. Через арсенал. Эта идея зацепилась и надежно укоренилась в головах и Лукаса, и Деметриоса.

Но…

Почти сразу уперлись в острый недостаток квалифицированных кадров. Нет, конечно, они имелись. Но мало. Слишком мало. И были загружены обыденными заказами горожан как бы не на полгода вперед. Из-за чего отвлекать их отдел без риска спровоцировать волнения выглядело нереально. И требовалось найти работников где-то на стороне…

Часть 1. Глава 4

1450, май, 11. Константинополь

- Это тебе, это опять тебе, это снова тебе… - бесшумно бормотал себе под нос Константин, производя подсчеты.

- Вы что-то сказали? – поинтересовался Метохитес.

- Говорю, очень хорошо, что вы сделали все эти отчеты по кораблям. Осталось понять – какой из них от кого.

- Это едва ли, возможно, - покачал эпарх головой.

- Вы думаете?

- Папа, Генуя, Венеция и Франция действуют заодно и связано. Так, например, Папа напрямую не прислал ни одного корабля. Но вот эти три – явно им направлены. А эти пять – не ясно, но вероятно.

- То, что они так объединились – скверно, - заметил Константин.

- Опасаетесь давления?

- Да. Слишком быстро. И мне ужасно интересно, что они там уже между собой обсудили, а что пока еще нет.

- Лично мне не совсем понятно, почему они вообще решили помогать.

- Вначале было слово, - улыбнулся император.

- Какое слово?

- Ну… я крайне осторожно намекнул кому надо о том, что очень не хотел бы отправлять в Болонью некоторые письма для дачи им юридической оценки. И меня услышали.

- Какие письма?

- Их опасность заключается в том, что даже если они на уровне слухов всплывут, то смогут ОЧЕНЬ сильно навредить и Папе, и Генуе с Венецией, и королевскому дому Франции. Поэтому, уж извините, но я их даже упоминать не стану. От греха подальше. Все-таки сделка есть сделка. И они все правильно поняли.

- Вы сказали им, какие именно это письма?

- И что в них. На ушко шепнул. Помните мою встречу с кардиналом? Через него я передал сведения в Париж и Рим. А через Джованни нашего Лонго в Венецию с Генуей. И мне безумно интересно, почему они теперь действуют сообща. Сведения ОЧЕНЬ щекотливые. И, например, тому же Папе знать о том, что я сказал торговцам, совсем не стоит. Им после этого конец.

- Интересно, - задумчиво произнес Деметриос, совсем другим взглядом глядя на императора. – А вы не боитесь, что они вас попросту убьют?

- Именно по этой причине я и провел все те меры безопасности во дворце. Кроме того, у меня есть доверенный человек вне моего публичного круга, который копии писем отправит кому надо в случае чего. Так сказать – «мертвая рука», что даже с того света их сможет достать.

- Они знают об этом?

- Знают.

- А… впрочем, неважно. Хотя мне безумно интересно, что вы на них нашли. А главное – где?

- Ну, где, это не секрет. Помните клад, что я обнаружил?

- Ангела? Оу…

- Да. Но действительно, давайте развивать эту тему не будем. Повторюсь – сделка есть сделка.

Эпарх кивнул и молча перешел к делам.

Сводка – дело непростое.

В Константинополь приходили торговцы с разных мест, порой крайне неожиданных. И привозили грузы для «торга». Ну то есть, официально продавая их лично императору, а фактически – передавая безвозмездно как помощь.

Мамлюки продолжали свою «тихую войну» против османов.

Ядром их помощи стало продовольствие, а именно просо. Его завезли уже столько, что на весь Константинополь хватит на полгода или около того. Если экономно питаться.

Да, османские агенты, конечно, сделки фиксировали, но для них это все выглядело не помощью, а подготовкой к осаде. Ну и источником немалой головной боли на тему – откуда они деньги взяли.

Не забывали они про свинец, деловое железо в прутках, хлопковую вату и селитру. Последней, к слову, поступало довольно прилично. Они сами артиллерией не пользовались, но выступали крупным поставщиком селитры, в том числе на европейские рынки и османам. Вот и Константину перепало.

Итальянский конгломерат тоже поставлял продовольствие – то самое просо, ибо хранится лучше всего[1]. Но заметно меньше. Основным товаром, идущим от него, стали ткани, в первую очередь – сукно. Напрямую, конечно, оно не влияло на оборону города, но у Константина имелся интерес, и они его удовлетворили.

Другим важным источником стали мечи.

Простые, обычные мечи, максимально распространенные в те годы. Только не вообще, а конкретного типа. Те самые, которые веками позже Эварт Оакшот окрестит XV типом. Константин их описал функционально, задав размеры и форму клинка. Вот их по арсеналам и искали, благо, далеко не новинка.

Дальше шли арбалеты.

Тоже весьма представительно. Но тут уже очень пестро и разнообразно. Как таковых критериев император не выставлял, поэтому ему скидывая кто на что горазд.

Бомбарды.

Их тоже привезли. Но не те здоровенные, что ломают стены, а маленькие по местным меркам. В сущности, даже не гаубицы, а мортиры на деревянных колодах, прилаженных для настильной стрельбы. Как вы понимаете – очень недалеко. И, разумеется, вся дюжина поделок оказалась разного калибра и иных размеров.

Красота?

Ну… дареному коню в зубы не смотрят.

Порох еще привезли и арбалетных болтов, ну и доспехи. Мало, конечно, но и их «нарисовали», где-то около пары сотен латных комплектов разной степени укомплектованности.

Другим подарком Италии стало осаждение части Черноморского транзита. А именно экспортной меди с Балкан, Закавказья и северной Анатолии, хорошего делового железа из Самокова, что в Болгарии и свинца из Трапезунда. Много. Прям реально много. Благо, что при закупке у производителя этот металл стоил дешево, а передать императору можно было оценив уже по рыночной цене.

Кроме того, итальянцы позволили нанять с дюжину разных специалистов в своих землях. Инженеров и архитекторов. А также предоставили около трехсот книг самого разного толка, но не богословских, а прикладного характера.

Французы поставляли твердые сыры, пригодные для долгого хранения, вина, что было само по себе той еще насмешкой. Однако товар важный, ходовой. Поэтому Константин носом не водил.

Самым ценным «подарком» французов стали наемники.

Старые, опытные наемники, прошедшие приличный кусок Столетней войны. А у них сейчас имелся определенный кризис. Война подходила к концу, и куда девать этих «прекрасных людей» было решительно непонятно.

У англичан, как слушал император, они почти вернулись домой, и там все пошло вразнос. И скоро, как ходили слухи, там должно было шарахнуть. Все ж таки толпы неприкаянных вооруженных мужчин, которые ничего не умеют, кроме как воевать, убивать и грабить – головная боль чрезвычайной важности.

У французов ситуация была схожая.

Константину, впрочем, толпы наемников были не только не по карману, но и не нужны. По крайней мере, сейчас. А вот опытные и матерые ребята в качестве инструкторов – очень даже. Их и прибыло. Десятка три. И мечники, и арбалетчики, и даже двое латников на двуручном мече…

Кроме того, Франция выделила деньги.

Вот так просто и бесхитростно – оформив их как церковный сбор на ремонт обветшавшей Святой Софии. Разной монетой, но в пересчете порядка двадцати тысяч дукатов.

Ну и свинец.

Прямо целых два корабля привезли «для нужд водопровода», чего получилось раз в тридцать больше, чем совокупно притащили мамлюки. Но логика была понятна – обеспечение города водой. Поэтому французская корона тупо закупила свинец в самом крупном центре его производства в те годы – на юго-западе Пиренейского полуострова. И закрыла этим все потребности… ну, по ее мнению.

Получилось очень представительно.

Очень.

Для бедного Константинополя, которые еще в 1449 году находился в крайне непростом положении, практически отчаянном, это все выглядело… маной небесной. Но – неявно. По городу, конечно, ходили слухи. Однако без каких-то доказательств именно помощи. Люди считали, что все это[2] император купил на «какие-то шиши».

И что самое приятно – можно было получить еще.

С латными доспехами имелся определенный затык – их либо делали слишком от балды, либо нужно было на конкретного человека. Для чего требовалось обмерить его и уже по этим меркам ковать.

На всю свою дворцовую стражу Константин и заказал бесплатные латы. Ну а почему нет? А вот дальше – беда. Ополчение одевать в латы – перебор, аристократы пускай свои деньги тратят, возвращая их в город, а заказывать латы наобум… ну это странно.

Но Константин не унывал.

Тем более что даже двести латников – это сила в масштабах ситуации. Да еще таких, как у него. Он ведь всю свою дворцовую стражу – палатинов, провел через процедуру инициации и особую духовную клятву. Применяя в качестве искупительного боя вылазки на работорговцев.

Ночные.

На лодках.

Из-за чего персонал Влахерн увеличился на три сотни персонала. Молоденьких девушек. Которые отлично вписались в экосистему дворцового хозяйства, пополнив резервы невест. А то растущий перекос в сторону толпы холостых мужчин выглядел довольно нервно.

- А с этими мы что будем делать? – спросил Метохитес, потыкав пальцем по бумаге.

- Как что?

- Это братья-рыцари ордена Христа.

- КТО?! – ошалел Константин, который ясно уже знал, что примерно так называли тамплиеров.

- Томарцы из Португалии, - улыбнулся Деметриос, - и да, они суть местное отделение тамплиеров, которых король Португалии отказался предавать каре или как-то преследовать.

- Вот их еще не хватало, - нахмурился император. – Как они у нас оказались?

- Вы побледнели… - осторожно произнес эпарх.

- Я? – максимально равнодушно переспросил Константин.

- Немного. Совсем немного. Но зная то, как вы держите лицо это… пугает. Неужели…

- Что?

- Неужели эти письма, которые вы поминали, связаны с тамплиерами?

Константин вежливо улыбнулся.

Молча.

- Нет?

- Не каждый день тебе кажется, будто ты увидел давно умерших. Согласитесь, это выглядит тревожно.

Метохитес медленно кивнул.

Хороший ответ. Впрочем, зная император, он считал совсем иные слова дополнительным контекстом. Константин же продолжил:

- Они просто привезли товары?

- Да, но… они задержались в городе. Ходят – смотрят всюду.

- Шалят?

- Нет. Но с людьми разговаривают. Ничего такого. Просто интересуются жизнью и бедами.

- Это «ничего такого»? – хмыкнул Константин. – Они собирают сведения об уязвимостях. Пригласите их ко мне. Вежливо. Подавая как милость и уважение. Без угроз.

- А если они откажутся?

- Присмотрите за ними и составьте мне список всех, с кем они общались. А лучше повторно людей опросите. Чтобы понять – что им там наговорили.

- Понял. – кивнул эпарх.

- А что у нас с рабами?

- Пока ничего.

- Совсем?

- Мы привлекли много лояльных торговцев из Карамана, от мамлюков и Генуи, которые отправились по портам, рудникам и стройкам. И пока их успех неизвестен.

- А связи с ними нет?

- Мы с Лукасом посчитали это слишком опасным. Более того, мы даже каждому из таких купцов придумали свою легенду. Подавая ее прямо. Так, чтобы сами купцы в нее верили. В этом, конечно, нам очень принц Орхан и султан мамлюков помогли. Без них бы все рассыпалось, а с ними – пока не ясно.

- На сколько вы рассчитываете?

- Не могу сказать даже приблизительно, - покачал головой Метохитес. – Понимаете, люди в рабстве часто оказываются сломаны. Такие нам не нужны. Вы же прямо об этом сказали. Увечные и тяжелобольные тоже. Как и старые. Это очень строгие требования.

- И все же.

- Лукас по своим связям попробовал узнать о том, где какие рабы у османов. Но они учета не ведут. И нужно попросту руками перебирать их. Мы сейчас даже предположить не можем, сколько у него в рабстве ромеем.

- Хорошо. Подождем. – кивнул Константин. – А что с элитами? Верстают?

- Да, но… это обросло неожиданными сложностями.

- Какими же?

- Понимаете… даже не знаю, как эту ситуацию описать. Дело в том, что в землях османов не так много людей считают себя ромееями. Даже у нас в Морее большая часть населения хоть и говорит на эллинском языке, но считает себя албанцами или славянами. Понимаете? В этом страшная беда.

- Ромеев не осталось?

- Многие вынуждены прогибаться под обстоятельства. А те, у кого спина не гнется, заканчивают печально.

- Кто их сдает?

- Они… нет, не так. – покачал головой Метохитес. – Они просто не уживаются с людьми. Из-за чего вопрос не том, кто их передает в руки османов, а как скоро. Никому беды не нужны.

- Какая мерзость… - скривился Константин.

- Такова жизнь, - развел руками эпарх.

- Это не жизнь. Это вдумчивая работа по насаждению пораженчества вот тут, - постучал себя по голове император. – И мы с вами оба знаем, кто ее ведет.

- Это тоже жизнь… - устало ответил эпарх.

- Хорошо. Наши аристократы найдут себе людей?

- Найдут.

- Точно?

- Точно. Но времени им потребуется больше. И придется, вероятно, изменить способ верстки. И искать иных людей.

Константин молча выгнул бровь, вопрошая беззвучно.

- Нужно искать тех, кто по какой-то причине бежит от османов. Например, беглецы от девширме.

- А такие есть? Мне казалось, что многим это в радость.

- Нет. Есть и те, кто рвется, но к нам с Лукасом часто обращаются, разыскивая беглецов. По моим оценкам где-то каждый пятый пытается бежать. Сразу или позже. Даже добившись неких высот.

- И что мы будем говорить? Они ведь спросят.

- Государь, в этом нет никакой сложности. Дело в том, что всех их обращают в агарянство. Поэтому мы можем их заново крестить, давая новые имена.

- Это интересно, - улыбнулся Константин. – А мы сможем также?

- Через девширме османы верстают где-то три-четыре тысячи человек. Каждый пятый из них пытается бежать. Но мы едва ли сможем перехватить всех. У большинства из них с умом все скудно, и они возвращаются к родителям. Где их или убивают, найдя, или захватывают для продажи как обычных рабов на рудники и весла. Двести-триста человек соберем в год – уже хорошо. Именно по этой причине я и говорю – времени больше потребуется.

- Хорошо. – кивнул император. – Действуйте. Какие еще каналы вербовки людей у нас есть?

- Боюсь, что немного. Люди не верят в нас. В городах и селах говорят, что мы живем до того, как к власти придет Мехмед. И за нашими делами наблюдают с грустью.

- А у мамлюков?

- Там давно ромеев не осталось, - покачал Деметриос головой.

- А славяне?

- В Румелии они в основном либо лояльны османам, либо прямо рьяные их союзники. Болгары, сербы и иные… они скорее выставят союзные отряды султану, чем помогут нам. – возразил Метохитес.

- А из Литвы и Москвы?

- А как мы их оттуда добудем?

- А как они оказались у Никифора?

- Случайно. В Крыму хватает пленных, но их обычно выкупают.

- Быстро?

- По-разному, но редко приходится ждать больше двух-трех лет.

- А что случается с теми, кого не выкупают?

- Рудники. Обычно рудники. Или в самом Крыму, или в Анатолии.

- Выясните. Сколько их там и предложите вдвое к тому, что дают при за них рудники.

- Они всадники. Все. Для них унижение воевать пешими.

- Они рабы.

- Они пленники.

- Они пленники, которых не выкупили. Поэтому их продают в рабство. Так? Вы думаете, что для них война пешком – больший позор, чем мучительный труд на рудниках?

- Кто знает… - пожал он плечами.

- Узнайте. Давайте подумаем, что можно с ними делать.

- Так может у французов наемников вербовать?

- Опасно.

- Думаете?

- Многие из них вчерашние бродяги, которые ощутили вкус жизни именно в войне. Через битвы и грабежи. Найм их не даст им никакого улучшения жизни, никакой надежды. Они будут постоянно враждовать с этими бывшими рабами.

- Так, мы можем пленников и выкупать, - улыбнулся Деметриос. – Нам же десятки тысяч не нужны.

- Хорошо. Возможно, это тоже может быть интересно. – кивнул Константин. – Выясните, сколько и кого там можно выкупить…

[1] В Средневековье Венеция и Генуя использовали просо в качестве зерновой базы на случай осады. При правильном хранении (хорошо высушенное цельное зерно в оболочке) оно сохранялось до 20-25 лет вполне стабильно.

[2] Общая сводка (все примерно): просо 5500 т, деловое железо 1000 т, свинец 1350 т, медь 450 т, хлопковая вата 120 т, селитра 250 т, порох (плохой) 200 т, арбалеты разные 2000 шт., арбалетные болты разные 1 млн. шт., мечи тип XV 2500 шт., бомбарды легкие 12 шт., латные доспехи 200 комплектов, сукно – 420 т, 12 итальянских инженеров и архитекторов (молодых и/или учеников), 30 военных инструкторов (французских ветеранов Столетней войны), деньги 20000 дукатов.

Часть 1. Глава 5

1450, май, 15. Константинополь

Константин смотрел в окошко на приближающихся гостей и думал. Напряженно. И в чем-то даже нервно.

Томарцы.

Легальные тамплиеры, пережившие разгром ордена. Они обычно находились в Португалии и старались не вылезать за пределы этой страны и сферы ее интересов. А они лежали безгранично далеко от Константинополя. Обычно в Марокко и по северо-западному атлантическому побережью Африки. Но уж точно даже не в центральном Средиземноморье и тем более – восточном.

Зачем они тут?

Почему?

Неужели слухи о документах тамплиеров, что якобы хранятся у императора, вышли из категории приватных эксклюзивных слухов и ушли гулять по ойкумене?

Впрочем, такого рода встречи не являлись для него сюрпризом. Хотя он тут, конечно, и расслабился. Все же там, в XXI веке степень запутанности и многослойности задач была намного выше.

Глубоко вдохнул-выдохнул.

Еще.

Еще.

А потом начал свою привычную эмоциональную накрутку, подобрав подходящую композицию из воспоминаний. Параллельно с этим усаживаясь поудобнее и формируя на среде подходящую «икебану» из предметов со смыслом. Достаточно простым, читаемым даже местными людьми.

Шаги в коридоре.

Доклад.

И вот, наконец, три гостя входят к императору в помещение. Без доспехов и предварительно сдав все оружие. И почти сразу, вот с порога, их взгляды устремляются на здоровенного пса молосса, что как будто дремал у ног Константина. Но опыта им, видимо, хватило, дабы осознать всю обманчивость этого расслабленного состояния.

- Ваше императорское величество, - произнес старший из них, с некоторым сомнением отрывая взгляд от собаки, - мы охотно отозвались на ваше предложение.

И все трое синхронно поклонились.

Нормально.

Без излишнего заискивания, но и не играя в ненужную гордость.

- Я очень рад. Прошу. Присаживайтесь.

После чего Константин демонстративно дернул за один из нескольких рычажков какой-то странной панели. И буквально через секунд пятнадцать зашел слуга.

- Щербета и фруктов.

Все трое благодатно кивнули.

Несмотря на то, что были они с запада Средиземноморья, судя по всему, отлично знали о щербете, которые в эти годы бытовал лишь у мамлюков в Египте. Его делали из воды, меда, фруктовых соков и специй, из-за чего по этим меркам он слыл весьма и весьма дорогим удовольствием. Статусным. И то, что правитель полуживой Восточной Римской империи угощал своих гостей им, говорило о многом…

- Вас, Государь, наверное, интересует, как мы оказались так далеко от дома, - произнес старший томарец, после излишне затянувшейся паузы.

- Да. Признаться, я этому немало удивлен. После того триумфа безудержной алчности века полтора назад тамплиеров не видели в наших краях.

- Государь, вас, верно, ввели в заблуждение. Мы не тамплиеры.

- Да-да, - мягко и вежливо улыбнулся Константин, - это называется ребрендинг. Берем тамплиеров, ушедших от грабежа и расправы. Посылаем французского Папу куда подальше и говорим, что это уже новый орден. И неважно, что он называется также. Наплевать на личный состав.

Повисла пауза.

Император добродушно смотрел на томарцев с максимально доброжелательным видом. Разве что глаза слегка смеялись.

- Наш орден, - осторожно произнес старший томарец, - был заинтригован вашими делами.

- И слухами. – утвердительно произнес Константин.

- И слухами, - не стал отнекиваться томарец.

- Итак, брат… как к вам обращаться?

- Брат Бартоломью.

- Хорошо, брат Бартоломью. Спрашивайте. Если это возможно, я удовлетворю ваш интерес. А после уже вы мой.

Тот кивнул.

Чуть помедлил и произнес:

- Silentium et hasta…

- Sub nocteet castra, Carcharodon astra. – завершил за него Константин. – Было бы странно, если бы вы не спросили.

- Что значит эти слова?

- Вы разве не знаете латыни?

- Эта фраза на латыни, но она по смыслу своему уходит далеко за пределы обычных смыслов. Мы ведь правильно поняли, и она произнесена вами перед тем, как входить в город... в недоброжелательную толпу.

- У нее много смыслов. Например, собака, которая лает – не кусает. Что конкретно вас интересует?

- Кархарадон астра.

- Боюсь, что, однажды рассказав капитану лишнего, я породил ненужные слухи. Ему не хватило ума молчать.

- Мы лишнего не скажем.

- Просим, - осторожно произнес младший спутник.

- Очень, - добавил третий.

- Как вас зовут?

- Брат Франциско, - кивнув на сидящего слева, произнес Бартоломью, - и брат Фернандо, - указал он брата справа. – И мы действительно очень просим, ибо этот капитан говорит странное.

- Ваше любопытство мне приятно, но я не скажу ничего более. Считайте это несколько странным девизом, связанным с молчаливыми ударами по злу… и хаосу.

- Хаосу… - тихо повторил Бартоломью. – Мы неоднократно слышали это слово.

- Ибо Бог есть порядок и устроение. Ordo. И здесь, в последнем очаге древней империи это чувствуется особенно остро.

- Зло многогранно. Оно принимает разные формы и нередко прячется за мнимым благочестием. Но в писании сказано: «По делам их узнаете их». Не по молитве или намерении, а по делам. По плодам, то есть. Моя держава пострадала. Она изъедена, словно старая броня ржавчиной, прикрываясь благочестием. Мнимым. Через что некогда великая христианская держава съеживалась и слабела, словно пожираемый гусеницами сад.

- Понимаю, - согласился брат Бартоломью.

Остальные двое предельно серьезно кивнули молча.

- Хаос он всюду. В воровстве, в неоказании помощи, в некомпетентности, в лености… Чуть зазевался и цветущий сад превращается в помойку, задушенную бурьяном… над которой возносится литургия лицемерия. И звучит торжество пустой веры, что прячется, как некогда фарисейство, за ничего не значащими ритуалами.

- Ваша боль нам близка. – заметил брат Бартоломью.

- Очень, - согласились остальные.

- Думаю, что вы уже заметили – я борюсь с Хаосом и навожу порядок в городе всеми доступными мне силами. Прямо скажем – скромными. Но даже так – многое изменилось за тот крошечный срок, что я правлю этим призраком империи.

- Люди изменились, - подавшись вперед, произнес брат Фернандо. – Я три года назад инкогнито был в городе. По делам торговым. И… я не могу узнать людей.

- А… - замялся брать Бартоломью, - а то странное стихотворение?

- Какое?

- Sed quidtimer, cum iam nonsum ego? – постарался продекламировать томарец.

- Intra cineres, intra tenebris, intra dolores, - продолжил император, озвучив лишь строчку.

- Ad astra cado, Domino meo servo, - добавил Бартоломью.

- Mortuus iam, sed ago pro aliis[1]. – завершил Константин.

- Это очень странные слова.

- Мне казалось, что они полностью укладываются в слово и дух павлианства.

- Но такое самоотречение, это… такое обычно лишь у монахов.

- Любой мирянин вправе принести обет именем Его перед Ним. Тогда, после поражения у Гексамилиона, я понял – все или ничего. Империя в агонии. Для ее спасения нужны любые действия. И я или готов идти на все и до конца, либо древняя империя окончательно падет. Если вам угодно, то воспринимайте тело империи как нечто живое. И ежели оно тяжело ранено, то только самые решительные, компетентные действия могут ее спасти.

- А молитва?

- Никакое дело не будет успешно без Бога, - возразил император. – Кроме того, если корабль заливает водой, нужно брать ведро и приниматься за дела, а не погружаться в умную и глубокую молитву, не так ли?

- Всеми свое время и место, - улыбнувшись, кивнул брат Бартоломью.

Эти трое после этих слов смотрели уже на императора совсем иначе. Если раньше читалась осторожность и какая-то подозрительность, то теперь – что-то вроде уважения. Да и та настороженность отошла. Видимо, слова Константин поставили все элементы мозаики в их голове на свои места. Более того, они увидели в нем человека их склада – того, живущего ради обета. Еще и в такой глубокой степени самоотречения.

- Я удовлетворил ваш интерес?

- В главном. Нас все так же интересует многое, но, у каждого свои тайны. – ответил брат Фернандо.

- Ваши слова порождают много новых смыслов. - заметил брат Франциско. – Порой совершенно… неожиданных. Но мы понимаем вашу осторожность. – добавил он и кивнул на золотой перстень со знаком «Ω» на черненом поле.

- Мы тактика, расчет и дисциплина. Мы – буря, что сметает тьму с пути. – твердо произнес Константин слова одной песни, глядя брату Франциско в глаза. С мрачной, жуткой уверенности, пользуясь той эмоциональной накачкой, которой он себя настраивал.

Фанатично.

Экзальтированно.

Настолько, насколько это вообще было возможно. Из-за чего визави невольно отпрянул и растерялся.

- Даже так… - неуверенно произнес он.

Помолчали.

Гости переваривали.

Император же надеялся на то, что его смысловой посыл будет воспринят правильно. Тут работали и слова, и сама символика литеры, явно восходящей к христианству и эстетике Христа. Это ведь он «альфа и омега». В сочетании с явной симпатией к тамплиерам и иными оговорками подобное собиралось в достаточно простую и однозначную мозаику. Намекая чуть ли не открытым текстом о существовании еще одного осколка тамплиеров, тайного и сделавшего схожие с томарцами ставки. Только… не через связь с малой периферийной державой, а с умирающей империей, которую они пытались спасти.

Возглавив.

Ибо золотая «омега» читалась на фоне виденных ими медных и серебряных совершенно очевидно и однозначно.

- Вы говорили, что мы можем удовлетворить ваше любопытство, - наконец, произнес брат Бартоломью, оторвав свой взгляд от перстня.

- Я ищу людей, которые смогут построить мне… личную яхту, - чуть усмехнулся Константин.

- Яхту? – выгнул бровь брат Франциско.

- Несколько одинаковых личных яхт. Мне, супруге и ряду высшим сановникам. А мастеров нет. И взять их неоткуда. Итальянцы очень уж болезненно реагируют на это наше желание.

- Даже на то, чтобы вы обзавелись личной яхтой?

- Большой, крепкой и готовой держать удар личной яхтой. Я, знаете ли, опасаюсь пиратов, - едва заметно усмехнулся император.

Томарцы понятливо вернули улыбку.

Итальянцы к этому времени уже достаточно давно конкурировали с выходцами с Пиренеев. Обычно с Арагоном, но это невольно отражалось на настроении и Кастилии, и даже Португалии. Ну и, разумеется, на томарцах, которые и без того имели к итальянцам, пусть и через Папу, немало вопросов.

- Собственно, мне интересно, можно ли у вашего инфанта одолжить на время людей для постройки этих кораблей. Все-таки жить в таком городе и иметь… хм… даже пяти-шести крупных и хорошо вооруженных яхт… - развел Константин руками.

- Наш инфант едва ли сможет одолжить людей. Их не так много, и все они крепко заняты. Берберские пираты очень опасны и многочисленны, вызывая немало бед.

- Это… прискорбно.

- Но мы отказываем. – поспешно добавил брат Бартоломью. – В нашем деле нельзя опускать руки и нужно искать возможности.

- Истинно так, - кивнул император максимально серьезно.

***

- Государыня, - произнес Дмитрий Палеолог, едва заметно обозначив поклон.

Анна вежливо ему улыбнулась.

Ровно.

Аккуратно.

Что еще больше деспота восточной Мореи разозлило. Он рассчитывал немного спровоцировать молодую императрицу. Но она не реагировала.

Вообще.

Уделив ему минимум внимания. После чего обратилась к морейским аристократам, что прибыли в Мистры. Уважаемых аристократов. А здесь собрались многие старые рода с очень большой историей. Например, здесь были и Кантакузины, и Ласкарины, и ветка Комнинов. Вот с ними-то Анна и любезничала.

А Дмитрий мрачно наблюдал.

Умная и красивая молодая женщина приковывала к себе внимание.

Слушала.

Задавала уместные вопросы.

Но самым злым… самым болезненным для деспота были ее ремарки о том, как дела велись при Константине? Или предложение посоветоваться с ее мужем, который, быть может, он сможет им помочь.

Но не навязчиво и не везде.

А тонко и точечно.

Более того, кое-где она и сама предлагала встречные решения. Например, она рассказала, что Константин сейчас занимается организацией ткацких мастерских в столице. И ему можно напрямую продавать шерсть куда выше, чем венецианским купцам, если найти, на каких кораблях ее перевозить.

Выгода?

Еще какая! Вон какие лица у аристократов, которые буквально обступили.

Фома же Палеолог, сидел в сторонке, и с усмешкой поглядывал на старшего брата. Потягивая вино с самым добродушным видом.

Он понял все.

Лукас Нотарас не справился. Дмитрий саботировал его деятельность, не дав собрать здесь, в Морее никакой помощи. Поэтому прибыла дочка этого умного и деятельного человека. Аж целая императрица.

И Дмитрий должен был ее терпеть, потому что она была в своем праве. Более того – ничего не просила и не требовала. Сама обходительность. Одна беда – прямо сейчас она буквально обесценивала титул деспота в этой земле, переводя аристократов в прямое подчинение императору. Вон как крутится, раздавая людям надежду. Во всяком случае, именно так думал Фома.

Его брат тоже.

Они изредка переглядывались, но даже так понимания не находили.

Фома считал, что после подавления этого необъявленного бунта все вернется на круги своя. И деспот продолжит управлять этими землями. То есть, лично ему эта игра ничем не грозит.

Дмитрий же…

Он едва ли не скрежетал зубами от бешенства, осознавая то, как власть забирают из его рук…

Так длилось не очень долго.

Час или два.

Вспыльчивый и импульсивный Дмитрий просто не усидел. Психанув, он просто заблокировал Анну, изолировав ее от гостей, препроводил в покои.

Практически насильно.

То есть, применив верных ему воинов.

- Что случилось с Государыней? – поинтересовался кто-то из гостей, когда спустя полчаса хозяин дворца вернулся к ним, а Анна – нет.

- Ей стало дурно. Она просила прощение, пожелав отдохнуть.

- Отравил? – скривившись, процедил представитель дома Кантакузин.

- Она жива. – с нажимом произнес Дмитрий. – Ей нехорошо. Видимо, что-то по-женски.

- Если она тут умрет… - озвучил угрозу с открытым финалом еще один влиятельный аристократ.

- На все воля Бога, - покладисто возразил Дмитрий, а потом холодно заметил: - Вы же не хотите, чтобы от своей внезапной она преставилась? Тогда прошу покинуть мой дворец. Государыне нужен покой…

Аристократы удалились.

Не хотели.

Но возразить в моменте сил не имели, ибо прибывали на встречу с минимальным сопровождением. По уже обыкновенному настоянию Дмитрия. Тот терпеть не мог, когда кто-то из его подчиненных демонстрирует готовность защищаться и сопротивляться воли деспота.

В теории могли и потребовать объяснений.

Но…

До реакции самого императора это могло выглядеть как бунт. Поэтому они решили подождать. Доложиться. Но подождать.

Да и сам Дмитрий сел писать брату письмо, информируя его о захворавшей супруге, которая может преставиться в Мистре. Притом куда быстрее, чем его первые две жены…

[1] Это цитата из песни «Мертвые служим» про Роковых Орлов из мира Warhammer 40000. В нем Константин поменял только одно слово «vivo» на «ago», чтобы текст не выглядел слишком опасным с точки зрения богословия. Именно это четверостишье император озвучил Анне при первой встрече, смутив и заинтриговав. Перевод:

Но чего страшиться, когда "я" уже нет?

Сквозь пепел, сквозь тьму, сквозь страдания

Я падаю к звездам, служа моему Господу

Уже мертвый, но действующий ради других.

Часть 1. Глава 6

1450, май, 19. Константинополь

- Вы задаете странные, но интересные вопросы, - произнес философ вставая. – Я с удовольствием возьмусь за предложенную вами работу.

- Рад. Очень рад. – максимально радушно произнес Константин.

С чем Георгий Гемист Плифон и вышел, направившись в подготовленные ему покои…

Он был одной из самых ярких, острых и неоднозначных фигур Византии последних лет ее существования. Философ-неоплатоник с блестящим образованием, основанном не только на античном наследии, но и христианской, арабской и еврейской философской традиции тех лет. Не человек, а ходячая энциклопедия с глубоким пониманием многих вещей.

В 1390-е годы он преподавал в столице, но в начале следующего десятилетия был обвинен в ереси и язычестве, в связи с чем изгнан из столицы. Поселился в 1409 году в Мистре, где они с Константином и познакомились.

Казалось бы – ссылка. Но почетная, ибо правители Мореи не брезговали пользовали пользоваться услугами этого высокообразованного и толкового человека. Первого гуманиста византийского Ренессанса. В оригинальной истории оно так и не взлетело из-за непреодолимых конфликтов с монашеством.

На Западе ситуация была схожей, но там гуманистов поддерживали светские правители. Что в изрядной степени компенсировало неудовольствие радикального крыла церкви. А тут… Плифон находился под постоянным давлением.

Монахи обвиняли его и его последователей в язычестве за попытки рационально оценить всю ту вакханалию, что творилась в Византийской идеологии и богословии тех лет. Он же пытался отбиваться, обвиняя монашество в имитации христианства и дурном влиянии на общество.

Вот на этой-то почве Константин и Георгий и сошлись.

Но дальше – больше.

Император прямо заявил философу, что считает его своим учителем. А потом выложил ему свои тезисы о новом стоицизме, к которым он, де, пришел благодаря их беседам. И попросил помочь. Дескать, не ему хватает опыта и знаний, дабы все правильно сформулировать и оформить цитатами из Святого Писания.

И Георгий согласился.

Охотно.

По двум причинам. Прямо по парадигме пирамиды Маслоу.

С одной стороны, переезд из Мистры в Константинополь, да еще на довольствие во дворец императора разом закрывало для старого человека практически все бытовые проблемы. Хорошая еда, комфортное проживание, покой, уход и безопасность... После сорока лет изгнания и травли это все выглядело как целебный бальзам на израненную душу.

А с другой, задача, которую ему ставили, была интересной и крайне значимой с точки зрения признания и статуса.

Империя, которую Константин возрождал, нуждалась в идеологии и публичной этике. То есть, некой универсальной формуле правильности. Простой и понятной для любого, даже самого глупого человека. Вот ее Плифону и требовалось создать.

В качестве базы, разумеется, выступало христианство.

Но оно было слишком обширно и противоречиво. Что порождало со времен поздней Античности непрерывные богословские споры и конфликты. Кроме того, как и любая другая большая религия, христианство допускало разные крайние формы, в том числе совершенно саморазрушительные. Когда конфигурация акцентов и выборка ориентиров провоцировало катастрофу.

Поэтому император, воспринимая эту базу как некий Framework, то есть, библиотеку идей и понятийных конструкций, пытался собрать рабочую модель не религии, но идеологии на базе религии. И этики. Через определенное упрощение и выводом за скобки отдельных аспектов. Зато в полном внутреннем согласовании и в синергии с реалиями «правда жизни», если там можно выразиться…

По мнению Константина, в сложившейся ситуации требовалась этика ответственного труда, как пути к спасению. Не безусловного. Ибо выводить за скобки церковь как направляющую силу, равно как и молитву с благодатью он не собирался. Однако труд и только труд становился в фокусе внимания.

Зачем?

А чтобы на морально-этическом уровне противостоять уходу от мира и от дел, равно как и всякого рода индульгенциям, включая взносы и завещания. Напортачил? Иди и искупай трудом.

Заодно это и другие фундаментальные задачи решало.

Но как это сделать?

Константин предложил зайти издалека, разворачивая каскад размышлений и допущений.

В самом Бытие не было сказано, из чего Бог создал небо и землю. Да и позже в иных текстах в лучшем случае оказывалось, что он творил «видимое из невидимого». Из-за чего идея Фомы Аквинского о сотворении из ничего получалась допущением без доказательств. Более того, никак не закрепленная на Вселенских соборах. Поэтому Константин предложил эту идею отклонить, найдя полное понимание у Плифона, ибо она прямо противоречила философии платонизма и стоицизма, которые были ему близки.

Но что взамен?

Император предложил ввести термин «имматериум», подавая его, как «тонкий мир», в котором «плескался» безграничный океан Хаоса. То есть, бульона из энергий, страстей и прочего «незримого» со своими законами. Материя же определялась как некая «замершая» энергия, упорядоченная по воле Бога.

Для XV века, казалось, острой и неожиданное предположение. Однако бытовые примеры с горением и нагревом от трения ясно показывали связь материи и энергии. И весьма вероятно их амбивалентность. Во всяком случае, просто так от этой концепции было не отмахнуться для местных. Кроме того, она всецело сочеталась с алхимическими идеями, уже который век выливающиеся в поиски философского камня и святого грааля.

И Константин, и Плифон отчетливо видели в этой концепции угрозу обвинения в дуализме, который был совершенно неприемлем в христианстве. Однако лишь на уровне богословских диспутов. Ибо у имматериума и Бога получались разные сущности, дуализм же требует некой эквивалентной равновесности.

И зачем весь этот огород городить?

Лишь для введения ключевой идеи: энтропии бытия.

Дескать, все сущее склонно впадать в хаотическое состояние, распадаясь, если не прилагать усилия для поддержания его в порядке. И это легко наблюдалось «невооруженным взглядом». Ведь никто не стал бы спорить о том, что заброшенный сад дичает, пашня зарастает, а дом обрушится? Это слишком очевидно.

В свою очередь, это позволяло перевести акт творения из конечного состояния в процесс. Превращая Бога из того, кто один раз сделал и забыл, в «садовника», что постоянно трудится над сохранением бытия. Через что объяснялся смысл участия Его в жизни людей и их спасению.

Ведь если акт творения завершен, то смысл Его участия уходит в категорию «неисповедимого пути». То есть, по сути, в плоскость прихоти.

Дальше же начиналось самое вкусное – то, ради чего вся эта конструкция и задумывалась. Человек в такой модели получался тем, кто создан по образу и подобию Его не просто так, а чтобы «возделывать свой сад». Посему путь к спасению теперь подавался не через пост, молитву и покаяние, а через упорный и ответственный труд там, куда воля небес человека занесла. Ибо на Страшном суде по делам судить будут.

Молитва, благодать и прочие подобные вещи, конечно, не выводились за скобку и оставались. Но они крепко переопределялись. Например, пост становился не слепым пищевым ритуалом, а методом укрепления силы воли, хотя и подавалось как аскеза ради усмирения страстей. Вводя ключевую идею не в том, чтобы безусловно следовать букве Писания, а в том, чтобы бороться со своими слабостями. Например, пищевыми. Молитва же подавалась в согласии с Евангелии, как поиск вдохновения и трезвление ума, дабы не терзался. Ну и так далее…

Это – силовой каркас.

Основа.

На которую можно уже навешивать разные аспекты космологии и мифа. Так, например, «Царствие небесное» и «Ад» Константин предложил «поместить» в имматериум. Чтобы раз и навсегда закрыть вопрос о географической локации их расположения. Равно как и Рай…

Зачем во всей этой затее был нужен Плифон, если Константин все продумал? Во-первых, не все, а только основное ядро. А во-вторых, кому-то очень грамотному требовалось все это оформить и правильно развернуть. Подбирая наиболее удачные цитаты из Святого Писания и максимально авторитетной части Предания.

Получалась удивительно гремучая смесь, полностью отрицающая исихазм и всякое пассивное созерцание как дорогу к спасению души. И пока такое вводить было рано.

Пока.

Но к настолько большим и значимым делам требовалось готовиться заранее. Чтобы не импровизировать «на коленке», рискуя совершить фундаментальные ошибки второпях.

Была бы воля Константина, так он целый дискуссионный клуб создал и прогонял конструкт новой идеологии через многогранный поток критики. Дабы «выловить блох» и устранить «детские болезни». Однако пока приходилось ограничиваться их тихими беседами…

Завершив сложную, можно даже сказать, «потную» беседу, император вышел прогуляться в сад.

Облагороженный.

Симпатичный.

Но требующий немало ежедневного труда. Тяжелого труда. Борьбы с сорняками, распадением формы, засыханием и голоданием, то есть, истощением земли, и иным…

- Государь, - произнес подошедший палатин, не прошло и нескольких минут прогулки. – Меня просили передать, что на монетном дворе все готово.

- Что, «все»?

- Не знаю. Они же молчат и лишнего не говорят.

- Спасибо. Ступай. – хлопнув его по плечу, произнес Константин. А сам направился на монетный двор… ну, то есть, небольшой цех в одном из старых дворцовых корпусов. Сетуя, впрочем, на то, что перевести дух ему не дали.

Короткая прогулка.

И вот он уже подходит к часовым.

Его узнали, но формально отработали, сверив со списками, которые сам император и утверждал, а также поглядели на золотой жетон «вездехода». Константин специально боролся за то, чтобы режим безопасности соблюдался безукоризненно.

- О! Государь! – оживился инженер. – Вы столь быстро пришли!

- Надеюсь, ты пригласил меня, все подготовив. – буркнул Константин, голова которого после общения с философом побаливала.

- Да! Конечно! Все готово. Прошу. – произнес он. – Вот, глядите. Все начинается здесь. В это печи. Где мы переплавляем медь в прутки.

- А формы? Как мы и обсуждали?

- Да-да, конечно. Вот на этом столике мы и ставим подогретые формы. Иосиф, покажи.

Уже немолодой работник подошел к столику и начал работать педалью. Та приводила механизм, похожий на прялку, только в самом конце вращалась не гребенка, а маленький эксцентрик, покачивающий сам столик. Несильно, но часто.

- Ваше предположение полностью подтвердилось. Прутки от такого колебания получаются на загляденье, - пояснил инженер.

Император кивнул, и они пошли дальше.

- Вот здесь, на этих валках, мы прутки в ленту и раскатываем.

- Это миланские валки?

- Да. Кованые, закаленные. Свои мы пока еще даже не пробовали делать.

- Зря. Надо попробовать из свинского железа их отлить.

- Да. Обязательно. Если все получится, то это просто чудо будет. Но... мы только-только наладили таким образом. Не до того было.

- Хорошо. Я вижу валки, через ворот крутят два быка. Вы иначе пробовали?

- Да. Конечно. И думаем доработать ворот, чтобы задействовать четырех или даже шестерых быков. Тяги не хватает.

Император кивнул.

Водяного колесо тут запитать было не отчего, а ветряная мельница... Константин замер.

- Что? – напрягся инженер, не понимая причину странной реакции императора. – Эти быки…

- Погоди, - остановил его жестом император. – Как ты думаешь, если поставить башню из камня. Допустив в пять, а лучше десять человеческих ростов. А сверху разместить резервуар для воды и небольшую ветряную мельницу, которая будет туда качать воду с уровня земли… Этого хватит, чтобы запитать водяное колесо подходящей силы?

- Возможно, - уклончиво ответил молодой инженер. – Признаться, никогда не сталкивался и даже не слышал о таких решениях. И оттого о них и не думал.

- Подумай. Потом доложишь.

- Конечно, - кивнул он. – Это может быть очень интересно.

- Много портите на прокате?

- Почти ничего не портим. Раньше, когда отливали прутки с пузырьками – случалось, что и каждая третья заготовка уходила на переплавку. А сейчас – хорошо. Одна из десяти испортится – уже неприятно. Обычно меньше.

- А тут у вас высечка? – спросил император, указывая на следующий станок.

- Именно так, - кивнул инженер…

Так, они и шли по цеху, перемещаясь вслед за заготовкой. И, наконец, все дошло до самого финала – до гуртовальной машинке. Простейшей. Две рейки с насечками с приводом ручкой через шестеренки.

Положил «кружок» на вводной лоток. Крутанул туда-сюда. И насечка на кромке готова.

- Если бы не Антонио, ничего бы не получилось, - в который раз напомнил инженер, наблюдая за тем, как император изучает готовые монеты.

- Антонио дель Поллайуоло… - медленно произнес Константин. – Ты ему должен что-то? Или он твой родственник?

- Почему вы так решили?

- Ты проделал большую работу. Этот цех, - махнул рукой император, - скорее всего, самый передовой во всей Европе, если не мире. По отдельности, конечно, все это в разных местах применяется. Но вот вместе и сообща – точно нет.

- Это правда, - охотно и весьма жизнерадостно произнес инженер, а потом, обведя рукой, добавил: – Это – моя гордость.

- И при чем тут гравер?

- Он мой старинный друг. В свое время его отец нашу семью сильно выручил, когда мы нуждались. Остро.

- Голодали?

- Хуже… Если вы позволите, я не хотел бы те дни вспоминать. Давно это было. Мы еще совсем мальчишками бегали. Тогда и сдружились.

- А сейчас у его семьи беда?

- Нет. Просто я его сюда вызвал и… наобещал много всего.

- Хорошо, - кивнул Константин. – Я присмотрюсь к Антонио дель Поллайуоло. Тем более что он славно придумал с этой монетой, - крутанул в руках император маленький медный кругляк. Просто, красиво и понятно вышло.

- Он старался.

- Альберто, - обратился к инженеру Константин, - глядя на все это, я вот о чем подумал. А с железом ты так можешь?

- Как «так»?

- Раскатывать прутки в полосы и вырубать из них заготовки.

- Ну…

- Подумай. Железо ведь тоже можно ковать. И в целом он сходно с медью, только похуже тянется.

- Сильно хуже.

- Но возможно?

- Я думаю, что да. Нужно только понять усилия, которые надо прилагать. И быть может, придется железо разогревать перед обработкой. Но… там же окалина образуется. Не знаю… серьезно. Нужно проводить опыты. Для чего вам это нужно?

- Шлемы. Городу требуются тысячи простых шлемов. Закупать их мы не можем себе позволить. Слишком дорого. А ковать обычным образом будет десятилетиями. Сам понимаешь – такого количества опытных кузнецов у нас попросту нет.

- Понимаю, - кивнул Альберто. – А какой шлем?

- В то, что мы сможем тянуть их вот так, прессом целиком, я не верю.

- Я бы не стал даже пытаться. – серьезно кивнул Альберто. – Порванных и иначе испорченных заготовок будет очень много. Проще ковать.

- Значит, нужно без глубокой вытяжки.

- Желательно вообще без вытяжки. На прессе ты ведь металл не чувствуешь. Это не работа молотком.

- Понимаю. И… изучая старые изображения, я обратил внимание на то, что кое-где древние шлемы изображались, будто бы собранные из несколько частей. Например, вот так идет гребень, а к нему приклепаны две половинки купола или больше.

- Да, так делали. Раньше. Я что-то подобное встречал. Но очень редко. Такие иногда достают из гильдейских запасов во время острой нужды в Италии.

- Вот. – оживился Константин. – У османов нет ни алебард, ни двуручных цепов. Так что очень прочный шлем не нужен. А от сабли и стрелы многого не надо. Поэтому давай мы с тобой подумаем над оптимальным устройством простого, дешевого массового шлема. Держа в уме прокат для него полос разной ширины.

- Прокат…

- Он же сильно упростит и ускорит выпуск изделия.

- Да, но… усилия.

- А если на горячую катать?

- Окалина будет мешать, но нужно пробовать, да. И все равно – большой ширины не добиться. Эти, - кивнул он на быков, - даже медь тянут не так уж и просто. А с железом все сложнее будет.

- Но можно?

- Надо опыты провести. Боюсь, что я пока не могу вам точно ответить.

- Хорошо. Но не затягивай. Помозгуй. И завтра-послезавтра ко мне заглядывай.

Альберт хотел было ответить, что не успеет, но тут от дверей цеха окрикнул постовой:

- Государь, к вам гонец. Говорит срочное послание.

Константин одобряюще хлопнул по плечу Альберто и пошел на выход.

- Что тут? От кого?

- От вашего брата, - произнес мертвецки бледный гонец.

- Что с тобой?

- Скверные новости.

- Я обещаю полную безопасность.

- Благодарю! – порывисто произнес гонец, искренне и глубоко поклонился.

- На словах скажи, что случилось.

- Ваш брат взял в заложники вашу супругу.

- С ней все в порядке?

- Не могу знать, я ее не видел.

- А слухи?

- Они говорят, что жива-здорова. Но заперта во дворце деспота в Мистре. И к людям не выходит. По словам самого деспота – из-за прилипчивой тяжелой болезни.

Император молча кивнул и открыл послание.

Внутри же…

Константин с трудом лицо удержал от той наглости и злобы, которая сочилась между строк…

Часть 1. Глава 7

1450, май, 21. Константинополь

Сапожник сидел на лавочке возле своей мастерской и улыбался солнышку. Он уже и не помнил такого, чтобы вот так коротать утро.

- Я тебя не узнаю! – воскликнул булочник, подход которого сапожник не заметил совершенно.

- А? Что?

- Не узнаю тебя, говорю. Ты обычно чуть свет уже сам трудишься, кроме дня воскресного и особых праздников. А сегодня… вон, глянь, солнце уже высоко.

- И я рад тебя видеть.

- Ты сам не свой, - покачал головой булочник. – Что-то случилось? И что там за шум у тебя в лавке?

- Подмастерья там. Двое. И еще я взял у двоюродной сестры сына десяти лет – он им помогает за учебу.

- А-а-а… - хотел было что-то произнести обычно жизнерадостный булочник и не смог.

- Заказ я большой получил, - пояснил сапожник.

- Так рассказывай! Я же от любопытства с ума сойду! – воскликнул старый друг и, поставив корзину с хлебом, сел рядом.

- На днях ко мне Стефан заходил.

- Племянник?

- Да. Покойной сестры. Давно его не видел, а тут – явился не запылился. И одет прилично. Говорит, заказ есть большой – не возьмусь ли?

- Ну а ты?

- А что я? Закрыл лавку и пошел за ним к заказчику. Вон, погляди, - подкинул ему монетку сапожник.

- Что это?

- Новая медная монета. Василевс сказал, что она суть – возрождение древней традиции времен Анастасия.

- Дай поглядеть… Василевс?! – внезапно спохватившись, переспросил булочник. – Тебе это сказал василевс?

- Так, Стефан меня во Влахерны и повел. Я-то поначалу заробел, но собрался. Думал, кто-то из дворцовой стражи чего пожелал.

- И как? Как он? Внушает?

- Это да… я как к нему зашел, растерялся и заробел. Вроде никогда слабостью духа не отличался, а тут – аж ножки стали подкашиваться. Представляешь, сидит такой, серьезные, читает что-то… чиркает на полях. На меня глянул, словно насквозь своими глазами просвечивая. И спрашивает у племянника – что за дело и зачем. А то и говорит – так мол и так, дядю привел. Он у меня опытный сапожник и руки у него золотые. А вы намедни изволили говорить, что вам надобен как раз такой.

- Ого! Самому василевсу надобен!

- Ну не ему обувь шить, но ему, да.

- И чего делать?

- Долго мы с ним говорили. Интересовался он странным, но занятным. Обувь ведь как шьют? Мерку снимают и по ноге. А его хотелось узнать – как делать впрок, когда нога загодя неизвестна.

- Это еще зачем? – нахмурился булочник.

- То мне не известно, а спрашивать я заробел. Он и сам суров изрядно, а рядом, у ноги, еще и пес его здоровенный. Никогда не видел таких отожравшихся. Глянешь на него и оторопь берет.

- И что? – продолжал оживленно выпытывать старый друг. – И что ты ему сказал?

- Да проблеял что-то. После он объяснил занятный прием. Дескать, обувь с чужой ноги тоже носят. Что чистая правда. Не вся подходит, но… Он предложил мне провести обмеры ног всей дворцовой стражи и на основании этих измерений вывести четыре-пять размеров обуви, которые бы всем из них точно подошли.

- Это как?

- Да что я тебе рассказываю? Все равно ведь в сапожном деле ничего не мыслишь.

- Так и есть. Оттого и любопытствую.

- Василевс наш хочешь сделать так, чтобы обувь шили не по ноге, а по некой колодке. Человек же, зная свой размер сей колодки, мог бы купить и носить обувь сразу, не ожидая, пока ее пошью.

- А так можно? – захлопал глазами булочник.

- Оказалось – можно. Вот – ребята стараются – делаю первый заказ. Для опытов. Чтобы примериться к ногам и сделать поправку в сих размерах.

- А монета?

- Так василевс вперед заплатил. Медью. Новой. Я поначалу насторожился, а потом… куда мне деваться? Отказываться?

- Действительно. – согласился его друг нелепости этой мысли.

- Вот и я так порешил. Взял эту медь. Поговорили. Вернулся к себе. И пошел попробовать этой монетой расторговаться. А нос-то никто не воротит. Только спрашивает – отколь такая.

- Я бы тоже взял, - кивнул булочник. – Славная монетка. Красивая. Ее теперь всем дадут?

- Василевс молвил, да. Да еще добавил, что будто бы и серебро станет чеканить, и золото. Сызнова. Наши. Добрые, как встарь.

- А откуда у него и золото, и серебро для сего?

- Кто же его знает? – пожал плечами сапожник. – Я спрашивать не стал. Мыслимо ли такое?

- И то верно…

Кивнул булочник, продолжая, как завороженный смотреть не небольшую, но удивительно аккуратную медную монетку. Ровный, гладкий кружок с ясной, простой и глубокой чеканкой. Странной. Но на фоне нет «каракуль», которые обычно отбивали на ходовой медной монете – это все не имело значения. Ибо чистота и качество, с которыми ее сделали, говорило о чем-то, что булочник сформулировать не мог, но… глядя на нее у него невольно начинало в груди словно-бы что-то шевелиться, а на языке возникал вопрос:

- Неужели?..

Именно такой.

Обрезанный. Ибо даже подумать его целиком он боялся, опасаясь спугнуть. Как, впрочем, и сапожник…

***

Сифон и Борода медленно и горделиво вышагивали по порту, посматривая на всех своих знакомцев свысока. И было с чего: новая чистая одежда, добротная обувь и сытое выражение лица…

- Экие павлины, - фыркнул кто-то из знакомых.

Но откуда-то со стороны.

Но так, чтобы не приметили и опознали.

Они остановились. Зыркнули грозно на грузчиков. Протерли тряпочкой нагрудный медальон и пошли дальше…

Неделю назад император утвердил охрану порта.

Официально.

Подчинив ее эпархом.

Три серифис с десятком рядовых филаксов при них. Первые – умные, опытные бывшие приказчики, знающие правду жизни порта. Не сыщики, конечно, но весьма неприятные люди, способные вывести на чистую воду многие уловки. Вторые – обычные бойцы из местных. С той же целью, чтобы чувствовали себя в порту как родные, зная и чем он живет.

Над ними Константин собирался еще работать. Но в виде базы и этого неплохо. Особенно на фоне того, что раньше не было и этого.

Борода снова рефлекторно потер медальон.

Медный.

Красивый в виде пятиконечной звезды правильной ориентации. В ней круг. Имя серифиса и филакса, а также сквозной порядковый номер.

Сифон же остановился, опираясь на крепкую и гибкую палку – этакую дубинку в рост человека. Чуть нервным движением поправил легкий боевой топорик на поясе и здоровенный нож. После чего потянулся к фляжке и хлебнув слабенького вина, протянул ее Бороде.

- Хорошо, - огладив живот, произнес вчерашний грузчик, что давно подбивал друга податься к императору.

- А хорошо жить еще лучше, - оправив бороду с усами, ответил тот, возвращая фляжку.

Они улыбнулись.

Оба.

Засияв словно два начищенных медяка. Неидеально, но искренно.

Невольно и не сговариваясь коснулись свистков, что висели на шнурках…

***

Георгий вновь был по делам в Константинополе. Остаться на полноценную литургию он не мог, поэтому зашел по своему обыкновению в храм, желая помолиться об облегчении дороги и избавлении от пиратов.

- Доброго здоровьица, - послышался знакомый голос кумы.

Мужчина обернулся и улыбнулся.

Она.

Каждый раз, когда он сюда заходил, появлялась эта женщина. Словно кто-то ее предупреждал. Так-то ему, конечно, было стыдно, что не каждый свой визит в город заходил в гости. Но далеко не всегда он мог выделить столько времени…

- Опять бежишь куда-то? – с укоризной спросила кума.

- Сама же знаешь. Я порой в городе даже не ночую.

- Ох-ох-ох… суета сует, - покачала она головой. - А толк-то есть от всей этой беготни?

- Как не быть? Есть, конечно.

- А какой?

- Все-то тебе расскажи, - улыбнулся Георгий.

- Я же сгорю от любопытства.

- Не могу.

- Как так? – ахнула кума и уперла руки в боке: - Ты мне не доверяешь, да? Думаешь, что я все разболтают?

- Ну что ты? Что ты? – попытался он ее успокоить.

- Сколько раз я покрывала тебя, не говоря мужу, что видела тебя?! А? Он бы не простил тебе такое презрение нами!

- Да какое презрение?! Я же просто не успевал!

- Это ты ему будешь рассказывать при встрече. Сегодня же пойду и все расскажу. Не думала я, что ты такой… - махнула она рукой и с трудом удержалась от того, чтобы плюнуть под ноги прямо в храме. После чего пошла на выход.

Георгий несколько секунд поколебался.

Чуть побледнел, понимая, какой скандал по семье поднимется. И что его отец, много раз наставлявший не брезговать, и заходить к близким людям, дабы поддерживать связи и живое общение… Он, вероятно, не поймет и не простит. Через что может такое наворотить…

- Постой! – воскликнул Георгий, срываясь за кумой следом.

- Что тебе надо от бедной женщины, незнакомец? – с постным видом спросила она.

- Ну ты чего?!

- Не думала я, что ты обо мне такого плохого мнения.

- Это же не моя тайна! Не моя!

- Ну и живи с ней. Чего ко мне привязался? Я лучше к мужу пойду. Нам есть о чем потолковать.

- Погоди, - тихо произнес Георгий, придержав ее за плечо.

Огляделся.

- Пойдем, - сказал он и буквально потащил куму за плечо в сторонку. Туда, где не было никого.

Остановились.

Она постно на него смотрела, не выказывая никакого интереса или заинтересованности.

- Это тайна императора! – прошептал он ей на ухо. – Если проболтаешься – нас всех убьют.

- Во что же ты ввязался? – обеспокоенно спросила она. – Да и неужто император так лютовать станет?

- Зачем император? Генуэзцы.

- Пойдем.

- Куда?

- Домой пойдем. Если дело такое опасное – с мужем надо поговорить.

- Ты, верно, шутишь?! Как я к тебе пойду?

- Ты не можешь навестить кума? – усмехнулась она. – Что кривишься? А про твою старую забывчивость я промолчу.

- Это опасно. Вы можете оказаться под ударом.

- У меня в лавке напротив сидит старый должник. Он мальчика и присылает, когда ты приходишь. Будь уверен, кто хотел – наши встречи видел. И такие они еще опаснее. Словно мы тут о чем-то шепчемся.

- Но…

- Пошли-пошли. Ты и так нас, мерзавец, подставил. А мы ни сном, ни духом…

Спустя четверть часа Георгий с виноватым видом сел на почетное место гостя.

- Что случилось? – напряженно спросил кум.

- Подставил он нас удар. – буркнула кума. – Рассказывай.

- Подставил? – напрягся кум.

- Понимаешь… - начал Георгий. – Как ты знаешь, я вожу из Трапезунда всякое, что неинтересно генуэзцам. Шкатулки с сундуками, подсвечники с масляными лампами, замки навесные и керамику. Ну и прочее подобное.

- А иногда всякие украшения, втихую, - усмехнулся кум.

- Бывает.

- Так что же ты такого натворил, что нас всех могут убить?

- Я договорился с императором возить в город контрабанду.

- Что?! – опешил собеседник.

- Как ты знаешь, из Черного моря весь шелк вывозят генуэзцы…

- Ну ты дурак! – ахнул кум перебивая. – Ты что, решил шелк тишком возить?

- Я пришел к императору и спросил – не нужна ли ему моя помощь. Он предложил возить ему тишком шелк-сырец. С отцом обсудил и теперь – вожу. Кантарионов по сорок-пятьдесят[1]. С лодок в ночи загружаю у себя и тут – разгружаю. В стороне от города. Официально же – что и раньше вожу. Разве что стал воду для сна в бочках, чем мои визиты дворца и объясняем.

- А императору разве генуэзцы не везут шелк? – нахмурился кум.

- Везут. Только они к нашей отпускной цене почти вдвое поднимают, а мы всего на четверть.

- И если генуэзцы узнают...

- Нам всем лучше не знать. – покачал он головой.

- А это что сие? – указал кум на кожаный тубус.

- Отцу везу. Мы с императором думали о том, как защитится от пиратов. И здесь – предложения. Ученые мужи удумали. Новый корабль специально для такой быстрой торговли строить станем. Маленький, но быстрый.

- Покажешь?

- Ну…

- Ты нам не доверяешь? Нам?! – задал с каким-то надрывом кума.

Георгий тяжело вздохнул и открыв тубус, достал оттуда чертеж. Точнее, нет. Не чертеж – что-то среднее между эскизом и рисунком.

- Как любопытно…

- По задумке на ней должно уходить от любого корабля. Видишь, какие весла? Их немного, но они большие. Чтобы сразу на каждое – человек по пять[2]. Две высокие мачты, особенно первая, и вон какие интересные паруса.

- Никогда такого не видел, - задумчиво произнес кум. – Как это называется?

- Император назвал шхуной[3].

- Хм… шхуна… ты лучше расскажи, как мы можем помочь тебе. В море ты, верю, справишься.

- Не знаю. Но я очень боюсь, что наши ночные разгрузки рано или поздно заметят.

- Ты же немного везешь шелка-сырца. Ну так и в чем беда? Привози «сундуки», а организую в порту их погрузку на подводы.

- А императору нужны сундуки?

- А почему нет? На него вот сколько людей работает. Где им вещи хранить? К тому же их потом можно будет просто продавать дальше. Без наценки. Будь уверен – уйдут как горячие лепешки.

- В порту сможешь решить? Там ведь грузчики случайные могут влезть, что совсем не нужно.

- Решу. Есть у меня кое-какие связи.

- А вопросов не будет по поводу того, чего меня так опекают?

- А ты попроси долю той воды для сна поболее через тебя продавать. Чтобы отвести глаза от главного дела.

- И то верно. – кивнул Георгий.

- Хорошо. Значит, уговорились. А теперь мерзавец ты этакий, отвечай, отчего в гости не заходил! – рявкнул кум.

- Я?! Да ты что?!

- Сейчас… Сейчас ты меня за все ответишь… - приговаривая, полез он под стол, чтобы достать оттуда маленький бочонок с вином…

[1] Византийской кантарион (καντάριον) – около 32-33 кг. 40-50 кантарионов это 1280-1650 кг.

[2] В 1450 году гребные корабли на западе Евразии еще держались за Античную традицию гребли, когда каждый гребец работает 1 веслом. Большие весла это конец 16 – начало 17 века или около того.

[3] На самом деле получилось шхуна, дополненная временно выставляемыми большими веслами. Все в угоду скорости и маневра, даже если нет ветра.

Часть 1. Глава 8

1450, май, 23. Эдирне (Адрианополь)

Султан смотрел куда-то в пустоту и думал, погруженный в свои мысли. А фоном один из визирей зачитывал письмо от Константина.

Вежливое.

Правильное.

- Отец, этот пес водит нас всех за нос! – воскликнул Мехмед, когда чтение завершилось.

Мурад поглядел на сына, потом покосился на великого визиря, безмолвно намекая о необходимости тому все пояснить.

- Шехзаде, - осторожно произнес Халил -паша. – Нам все не нравится то, что просит Константин, но…

- Что, «но»?! – вскинулся Мехмед. – Он ведь просит позволить ему покарать верного Повелителю деспота Мореи!

- Сынок, - устало произнес Мурад. – Дмитрий не верен мне. Увы. Он просто скверный человек, который решил преклонить голову передо мною ради того, чтобы насолить своим. Нам это выгодно. Посему мы закрываем на это глаза. Но он – лукавый мерзавец, что верен лишь себе, не более. И то, что он совершил, это доказывает.

- Он взял в заложники жену своего брата. Нам до этого какое дело? – не унимался Мехмед. – Это их семейные склоки.

- Нет. – покачал головой Мурад. – Он не это сделал.

- А что?

- Шехзаде, - вкрадчиво сказал великий визирь. – Верный слуга нашего Повелителя – деспот Мореи, позволил себе взять в плен супругу другого верного слуги нашего Повелителя. Не получив на это дозволение.

- Верный слуга? – усмехнулся Мехмед. – Отец же говорит, что Дмитрий – мерзавец.

- Именно так, - кивнул Мурад. – Что там на самом деле – не так важно. Но присяга была дана. И формально она не нарушалась как Дмитрием, так и Константином. Во всяком случае, в глазах иных моих слуг это выглядит именно так. У нас почти вся Анатолия – это бейлики, принявшие добровольно верховную власть османов. И будь уверен – они сейчас за событиями в Морее наблюдают самым внимательным образом, оценивая – что им можно делать, а что – нет. И если я спущу эту выходку Дмитрию, то они начнут чудить.

- Как? Жен друг у друга воровать? – в сердцах воскликнул шехзаде.

- Междоусобицы разводить. – пояснил Халил-паша. – Это ведь она - междоусобица. Обычная борьба за власть между вассалами в обход Повелителя.

- Это несравнимо! Бейлики – наши, а эти псы – нет.

- Ты действительно не понимаешь? – грустно спросил султан.

- Отец! Повелитель! Я правда не понимаю, как можно ставить рядом мусульманина, который дал тебе клятву, и хитрого эллина. Но даже если все так, то зачем нам поддерживать хоть одну из сторон? Почему бы нам просто не ввести войска и не забирать Морею себе? Это же отличный повод!

- А ты с Венецией об этом уже договорился? – устало улыбнулся Мурад.

- Договорился? – немало удивился он.

- А ты думаешь Салоники я как взял? Венеция могла годами обеспечивать осадное сидение за счет морского снабжения. И мы заключили кое-какие соглашения, чтобы она уступила те земли.

- Разве это важно сейчас? – нахмурился Мехмед.

- Морея открыта морю со всех сторон. У нас же своего флота нет. – пояснил великий визирь.

- Есть! – взвился наследник.

- Он настолько маленький и слабый, что никакой угрозы ни для Венеции, ни для Генуи не представляет. Поэтому я и говорю – его нет. Ибо его даже не заметят.

- Он прав, - устало кивнул Мурад. – А теперь представь. Мы вторгаемся в Морею. Собственных сил обоих деспотов не хватит ровным счетом ни для чего. Наша армия раздавит их, как гнилое яблоко. Но если в дело влезет Венеция, мы окажемся втянуты в затяжную войну. А она в стороне стоять не станет.

- И наша армия, - дополнил Халил-паша, - будет разорвана между делами на Дунае, сдерживанием албанцев, Мореей, Караманом и Ак-Коюнлу. Хуже того, Венеция полностью расстроит всякое морское снабжение наших войск в Эгейском море.

- Договариваться с Венецией, - скривился с отвращением Мехмед. – Так из-за этого ты отводил войска из Мореи после каждого удачного вторжения.

- Именно, сынок. Именно из-за этого. – по-доброму улыбнулся Мурад. – Без флота мы не можем ее удержать. Из-за чего ее рано брать. Пока рано. Мы и Салоники бы не взяли, если бы я не дал Венеции кое-какие гарантии, как раз связанные с Мореей. Они же ее доятся словно корову.

- Хорошо отец, я понимаю. – глубоко поклонился Мехмед. – Но…

- Что?

- Меня тревожит то, что Константин пытается усилиться за твой счет.

- Это выбор из двух зол, - пояснил Великий визирь.

- Двух зол… Мы же можем проигнорировать это письмо, и, дождавшись, когда Константин начнет действовать, вмешаться. Добивая победителя как бунтовщика.

- Сынок, - устало вздохнув, произнес Мурад. – И кем после этого я буду в глазах моих вассалов?

- Вассалов-христиан? Это имеет значение?

- Сербы сейчас мне верны, как и их правитель. И от его верности зависит очень многое, если не все в Румелии. Представь, что венгры вновь вторглись. Мы собрали армию. А сербы взяли и предали нас. Из-за чего наша армия окажется отрезана от провианта и воды. Долго она протянет?

Мехмед промолчал.

- Кроме того, ситуация в Анатолии крайне ненадежная. Все наше господство там держится на честном слове. Если бейлики посчитают меня бесчестным повелителем, то они могут уйти под руку Ак-Коюнлу или мамлюков.

- Мы все с удовольствием бы вырезали этот гнойный нарыв, - добавил Халил-паша. – Но нужно ждать подходящий момент.

- И выбирать из двух зол? – скривился Мехмед.

- Да. На одной чаше весов лежит дозволению Константину действовать, усмиряя бунтовщика. Он, конечно, может усилиться, но война – это дорого и непредсказуемо. Все в руках Аллаха. Кроме того, для нас такой шаг тоже выгоден. Константин обратился к нам для суда, признавая наше верховенство. Что дорогого стоит.

- Это большой задел на будущее. – добавил Халил-паша.

- В будущем нет этого ромейского нарыва, - буркнул Мехмед.

- Но в будущем есть вассалы, и было бы славно, чтобы они взяли за моду обращаться к своему Повелителю в таких ситуациях. – резонно заметил Халил-паша.

Мехмед с трудом сдержался, чтобы не покачать головой, выражая неприятие всей этой «тонкой игры». Но справился с собой и спросил:

- А что на второй чаше весов?

- На второй чаше лежит внутренняя смута.

- Да ничего не будет! – в сердцах воскликнул шехзаде.

- А ты в этом уверен? – хмуро спросил султан. – Лично я – нет.

- Значит…

- Значит, я повелеваю удовлетворить просьбу Константина и направить ему кадия[1] с сопровождением из двухсот всадников, дабы он был моими глазами в наведении порядка.

Все присутствующие поклонились. Мехмед тоже, хотя и выглядел изрядно раздраженным…

- Шехзаде, - произнес Халил-паша, подойдя к наследнику позже, вне тронного зала.

- Хотите меня утешить пустыми словами? – недовольно поинтересовался тот.

- Я хочу вас заверить в том, что буду лично искать все возможности Константина наказать.

- Да? – удивился Мехмед. – Мне казалось, что у вас какие-то интересы, связанные с ним.

- Я верен Повелителю. И никакие интересы не могут тому препятствовать.

- И мне ты будешь также верен?

- Разумеется. Я, как и весь мой род, служили и служим делу возвышения и величия османов, а также их державы.

- Отрадно это слышать… - кивнул Мехмед.

На этом великий визирь раскланялся и удалился.

Наследник не верил ему, не любил его и не доверял ему.

Халил-паша это знал.

Как и то, что этот вспыльчивый наследник не сможет его просто так сковырнуть из-за связей, ведь он был лицом старой османской аристократии. Но и обострять лишний раз не хотелось. Именно поэтому он попробовал смягчить горькую пилюлю, полученную Мехмедом у отца.

Впрочем, Халил-паша и сам был немало раздражен. Когда он отдавал распоряжения «занять Константина делом» не думал, что все пойдет таким образом. Но с Дмитрием было всегда так – совершенно непредсказуемый человек, который в этот раз утратил остатки здравомыслия. Понять бы еще – из-за чего…

***

- Рад, что вы так скоро откликнулись на мой призыв, - произнес Константин, пожимая руку Джованни Джустиниани Лонго.

- Мы уже слышали о том, что случилось в Мистре. И было бы некрасиво медлить.

- Да. – кивнул император. – Это очень прискорбная история.

- Выходка вашего брата удивила всех нас.

- И меня, и меня, - покивал Константин. – Впрочем, давайте перейдем сразу к делу.

- С удовольствием, - вежливо улыбнулся Джованни.

- Сколько воинов вы можете быстро выставить?

- Боюсь, что наше прямое участие едва ли возможно. – осторожно произнес генуэзец. – Османы это расценили бы как объявление войны со стороны моей державы. Равно как и Венеция, что там безраздельно доминирует в портах. Мы… мой род готовы вас поддержать силой оружия, но Генуя – нет.

- И все же. Представьте, что я разрешил этот вопрос. Сколько бы вы могли выставить?

- Быстро?

- Да. Максимально быстро.

- Где-то две-три сотни латников и три-четыре сотни арбалетчиков. Из числа опытных наемников. Но это все не имеет смысла.

- Вы не можете действовать как граждане Генуи, не так ли?

- Да, - кивнул Джованни.

- Это решается очень просто. – улыбнулся Константин. – Я могу даровать вашему роду статус римского нобилитета, и вы, не выходя из гражданства Генуи, сможете выступать как мои подданные и аристократы Римской империи.

- Всему роду?

- Разумеется, – кивнул император. – Чтобы не возникало соблазна обвинить вас в чем-то непотребном.

Джованни задумчиво уставился на Константина.

Тот же, добродушно улыбаясь, спокойно ожидал реакции.

- Допустим, - наконец, кивнул Джустиани. – Но это будет дорого. Да и риски сохраняются. Вы думаете, что Венеция закроет на это глаза?

- Вы хотите узнать, сколько я вам заплачу?

- Да. Ради чего нам в этом участвовать?

- Как подданные Римской империи вы сможете войти в долю шелкового дела.

- Это… это интересно.

- Второй шанс. – ровно, можно даже сказать холодно, произнес Константин. – И мне даже интересно, как в этот раз вы его упустите.

Джованни нервно хмыкнул.

Укол уж больно болезненным оказался. В прошлый раз ситуация вообще предельно глупой из-за того, что глава семьи решил развести словно дурачка. За что их дом до сих пор расплачивался.

Император же тоже не имел чего добавить.

Зачем?

Спугнуть такую вкусную и сочную поклевку он решительно не желал. Помощь в освобождении жены, конечно, дело важное и нужное. Но куда ценнее была попытка перетащить этот род внутрь Восточно-Римской аристократии.

Полноценно.

Не взирая на гражданство Генуи, что вообще ни о чем не говорило. Тот же Лукас имел такое же в Венеции, как и Метохитес. И вообще, почти все более-менее уважаемые и влиятельные аристократы пытались «подстелить соломки» и подготовить «запасной аэродром». Поэтому дом Джустиниани отлично бы в этот зоопарк вписался.

Ведь как говорилось в той шутке от товарища Суладзе? «Если рано его убить, значит, надо его купить». Вот Константин и прикидывал, как половчее этот род втянуть внутрь римской империи и крепко-накрепко привязать. Хотя бы на время.

Зачем?

Так ведь Джустиниани выступали ядром того небольшой группы генуэзских родов, что держали в своих руках всю черноморскую торговлю. И возрождение Восточной Римской империи с последующим развитием обязательно вступало в прямое противоречие с их интересами. Если, конечно, оставлять все как есть…

[1] Кадий – это судья.

Часть 1. Глава 9

1450, июнь, 7. Мистра

Константин в прошлой жизни никогда не занимался полевыми операциями. Организацией их. Поэтому испытывал немалый дискомфорт от происходящего и неловкость.

Да, это тело, то есть, старый его хозяин как раз напротив – большую часть своей жизни провел в походах. И «руки-то помнили». Но императора ужасал его подход.

Небрежностью.

Страшной, просто жуткой небрежностью.

Даже его знаний о такого рода делах хватало, чтобы понять – все это может легко закончиться катастрофой.

- Пустое это все, - недовольно пробурчал Джованни.

- Это опыт.

- Да какой опыт? Так никто не делает?

- Сейчас, мой друг. Сейчас.

- Ну вот сам посудите, кто рискнет на нас напасть? Зачем вы заставляете людей каждый вечер строить укрепленный лагерь?

- Мой брат непредсказуем.

- Но что он может сделать? Что?!

- Вы давно бегали со спущенными штанами? – улыбнулся Константин. – Вот так, чтобы выскочить из палатки и в кусты, дабы спасти свою жизнь.

- Никогда.

- Я читал о массе таких происшествиях.

- Сколько о вашего брата людей? Пара сотен?

- Да. Две-три сотни.

- А сколько нас? К тому же – доспехи. У него, как вы сказывали, люди почти их лишены. Много они против латников навоюют?

- Если его люди нападут ночью, допустим, под утро, то все будут не только спать, но и делать это без доспехов. Представьте. Врывается эти две сотни и начинает с самым отчаянным рвением нас резать. Мы начинаем просыпаться. Крики. Гам. Суета. Бардак. Пока что-то образуется можно и половину людей потерять.

- Ну… вы слишком негативны.

- Видя гибель ближних в бою, люди склонны бежать. Какое-то количество они выдержат. Но моральный предел не такой большой. Если быстро будут убит каждый десятый, то все зашатается и первые побегут. Если каждый пятый – бегство превратится в общее дело.

- Но ведь в ночи не видно ничего. Да еще среди палаток.

- Это не верно. Не видно. Но слышно. Представьте, КАКИЕ тут звуки будут? Хрипы и крики умирающих в ночной тиши, переплетенные с воплями нападающих и звуками борьбы. Будьте уверены – паника начнется очень быстро.

- Я согласен с императором, - произнес Вирджинио один из командиров Джустиниани – старый ветеран-наемник.

- И ты туда же! – воскликнул Джованни, но беззлобно. – Почему?

- Лично один раз бежал из такого лагеря. По молодости. Еще до службы вашему дому.

- Хм. – задумался Джустиниани.

- Люди недовольны, - заметил Георгий Гаттилузио, которого тоже подтянули по той же схеме: через нобилитет и долю в шелковом переделе.

- С людьми нужно поработать. Рассказать о том, что лучше пролить пот, чем кровь по глупости и лености.

- Они привыкли проливать кровь. Для них все это выглядит поражением чести.

- И много таких?

- Все.

- Нет-нет. У любых настроений есть люди, которые мутят воды. Все, как вы выразились, достаточно инертны. Заводил сколько?

- Ну… - задумался Георгий.

- Да с дюжину, не больше. – подал голос Вирджинио.

- Они хорошо известны?

- Да, конечно. Уважаемые ветераны.

- Поставьте им палатки за пределами укреплений лагеря со стороны неприятеля.

- Что? – удивился Джованни.

- Вам не по душе мое решение?

- Нет, - покачал он головой и улыбнулся.

- А если начнут возмущаться? – также улыбаясь, поинтересовался Вирджинио.

- Объявите, что император посчитал этих заслуженных воинов достаточно храбрыми для такого размещения. Но если им страшно, то никто их не будет неволить.

- Ха! – воскликнул Джованни.

Остальные заулыбались.

Даже кадий, который внимательно слушал этот разговор…

Не имея жизненного опыта в вождении войск, взятого из будущего, и решительно недовольный местными традициями Константин решил обратиться к хоть какой-то теоретической базе, что имелась у него под рукой. К римскому наследию.

Осмысляя и переосмысляя его через призму своего разумения.

Поэтому в первый день он там, на берегу, позволил людям встать по своему обыкновению. Но уже на вторую ночевку повелел ставить укрепленный лагерь. И на третий тоже. Уже улучшив планировку и организацию ночной укрепленной стоянки.

У него получался старый добрый квадратный периметр, окопанный рвом и небольшим валом, сформированный землей, вынутой изо рва. Как по Вегецию. Только без частокола по вершине вала. Однако сам ров имел треугольный профиль, из-за чего стоять там было крайне неудобно, равно как и карабкаться из него вверх.

Внутри – строгие, словно по линейке, две «улицы», что пересекали лагерь крест-накрест, выходя к четырем блок-постам. Там стояли повозки из обоза. Достаточно удобно для того, чтобы быстро перекрыть вход.

Палатки тоже Константин попытался поставить правильно, но пока не удавалось. Зато централизованное размещение отхожих мест продавил. По старым римским обычаям. Заодно и слив в ров отводил, чтобы нападающим было приятнее там барахтаться.

С централизованным питанием пока ничего пробить не удавалось из-за инерции местных командиров. Но в целом он не сильно и старался. Больше собирал опыт и анализировал. Приметив, к слову, отвратительное обозное хозяйство, из-за которого они очень медленно передвигались.

У римлян с ним было все скверно.

А вот у османов – нет.

На удивление.

Они еще лет тридцать или сорок назад взялись за него. И Константин очень внимательно слушал обрывочные сведения, которые до него доходили от людей, что знали об этом.

Кадий, разумеется, помалкивал, как и воины султана. Не в их интересах было болтать. Но и без них кое-что просачивалось. Достаточное для выводов. Провоцируя кое-какие аллюзии с жизненным опытом из будущего.

И этот синтез всего и вся он записывал в тетрадку в виде заметок и наблюдений. Как разрозненных, так и систематических. Особенно разговоры.

О!

Эти дебаты с командирами выглядели бесценным материалом! Ибо одно дело придумать, как все делать правильно, и совсем иное – заставить людей так поступать. Разговоры же открывали внутреннюю мотивацию и старинные «тараканы», то есть, предрассудки с обычаями…

- Государь, - произнес часовой, войдя в большой штабной шатер.

- Слушаю.

- Прибыли переговорщики из Мистры.

- Зови.

Ожидаемый момент.

Они встали лагерем в паре миль от этого небольшого города, не беря его в осаду. Просто подошли и стали ждать.

Зная характер Дмитрия, Константин был уверен – не усидит. Тем более что они полностью перекрыли главную дорогу, по которой велся подвоз продовольствия…

- Государь, - произнес и поклонился чин по чину глава делегации и его старый знакомый – один из архонтов города.

- Печально, что мы вновь встречаемся в столь неприятных обстоятельствах.

Он промолчал.

По глазам было видно, что полностью согласен, однако прямо сейчас он представлял интересы того, кто был не просто противником, но даже и врагом императора. И требовалось крепко фильтровать речь. А то подчиненные донесут – вон уши-то развесили.

- С каким посланием ты пришел? – спросил Константин после небольшой паузы.

- Мой господин повелевает вам покинуть его земли незамедлительно. – с трудом выдавил он из себя.

- Иначе что?

- Он передает, что ваша супруга тяжело хворает.

- Угу, - кивнул император.

- Что мне передать моему господину?

- Передай ему, что я подумаю. Остальным же скажи, что со мной пять сотен воинов, вышедших из столицы. Семь сотен воинов дома римских нобилей Джустиниани, три сот ни воинов дома римских нобилей Гаттилуизио. Две сотни воинов деспота Фомы. А также две сотни воинов султана, который раздосадован выходкой Дмитрия, и повелел наказать его. Дав даже кадия для присмотра за исполнением его воли. Я же взял из столицы патриарха, который с нашей стороны будет свидетелем беззакония.

Архонт побледнел и кивнул.

Было видно, что состав участников похода его откровенно перепугал. Особенно появление в этом списке людей султана, на поддержку которого Дмитрий явно рассчитывал.

Остальным членам делегации также поплохело.

Они и ранее поглядывали на мужчину в довольно дорогом османском костюме, что вышел к ним навстречу с императором. Но теперь, когда его представили как османского кадия…

- Совокупно у нас около пяти сотен латников, где-то семьсот арбалетчиков и прочие силы. Как вы понимаете – городу не устоять.

- Понимаю.

- Я повелеваю вам выдать Дмитрия. В случае отказа мне придется брать натиском Мистру и убить всех ее защитников.

- Но там же императрица! – ахнул кто-то из свиты переговорщиков.

- Если она пострадает, то я продам в рабство родственников тех людей, которые решили защищать дважды предателя и мерзавца, что посмел брать женщин в заложники. Всех же, кто переживет натиск, я не просто казню, а посажу на кол в назидание иным.

К тому моменту, когда Константин это говорил, он уже успел себя накрутить, вгоняя в особое эмоциональное состояние. То же самое, что и при первом въезде в столицу.

И люди это почуяли.

Холодный взгляд хищника, что смотрит на них, как на еду трудно спутать. Ибо он жуткий. Но сейчас именно такой и требовался, дабы никто не усомнился в серьезности и реальности угроз, произнесенных императором…

- Меня он пугает, - прошептал Фома, когда Константин удалился из штабного шатра в свой, личный после переговоров с делегацией. – Мне казалось, что я словно прикоснулся к чему-то жутком и безгранично жестокому.

- У него многогранная личность, - хохотнул Джованни. – Судя по всему, это был кархарадон. Тот осколок императора, с которым лучше не знакомиться.

- Кархарадон?

- Так зовется древняя акула, размером с добрую галеру. Без жалости и сострадания. А вместе с тем и орден ангелов, что борется с порождениями тьмы и хаоса на самом краю бытия.

- Первый раз слышу обо всем этом.

- О… с этой фразой на устах император вошел в Константинополь. Строптивый. Непокорный. Готовый огрызаться и не желающий ему подчиняться. Года не прошло, как он полностью ему покорился. И почти без крови.

- Почти без крови, - возразил патриарх. – Он только воров и взяточников уже около сотни казнил рядом со Святой Софией. Работорговцев вырезал подчистую. Да ходят слухи, что ночные нападения на торговцев людьми тоже его рук дело. Но он все отрицает, и никто ничего не видел.

- Верховный судья едва успел сбежать, когда узнал, что Константин начал проверять его работу, - продолжал злорадно ухмыляться Джованни.

- Никакого пиетета. – покачал головой патриарх, но без тени осуждения.

- Он мне прямо говорил, что он гуманист, то есть, очень любит людей. – заметил Джованни. – Воров же и взяточников за таковых он не почитает.

- Хм… - поперхнулся Фома на очередном глотке вина.

- Вы удивлены?

- Брат поменялся… - осторожно произнес Фома. – Сильно поменялся.

- Я бы сказал, что с волками жить по-волчьи выть, только он не волк.

- А кто?

- Дракон. Вы все драконы, только малые, урожденные женщиной из рода драгашей… драгонов… драконов…

- Драгаш – сие дорогой! – взвился Фома.

- Нам-то не рассказывайте! – хохотнул Джустиниани. – Попробуйте что-нибудь взять у Константина – мигом руки лишитесь. И никакая броня не спасет. Там такая хватка, что дух захватывает! А Дмитрий? Он просто глуп, но в остальном у него характер Константина.

- А я? Я ведь не такой!

- А кто осадил войсками будущего тестя, чтобы забрать и его дочь, и его наследство? – улыбнулся Джованни. – Но соглашусь, вы не такой решительный и опасный, как эти двое. Если Дмитрий черный и злобный дракон, а Константин золотой и мудрый, то вы серебряный и осторожный.

- И все же наша мать происходит из сербского рода Драгашей. И трактовать это надо на сербском языке. То есть, как «дорогой».

- Ха-ха! В этом даже что-то есть! Когда у Константина в прошлый раз попробовали украсть женщину, вы знаете, СКОЛЬКО пришлось ему заплатить, чтобы он позволил вернуть ее без последствий?! Вот уж точно – дорогой. Ошибки с ним обходятся одна дороже другой!

Георгий Галликузио нервно хохотнул, так как прекрасно понимал, о чем речь. Фома же надулся.

- Вы не хмурьтесь, не хмурьтесь. Дракон – могучий символ.

- Это сила зла! Я не хочу быть драконом!

- Блаженный Августин говорил о том, что лев – образ дьявола из-за его открытой ярости, а дракон – из-за коварства. Но лев вместе с тем и символ Христа, а также высшей власти. Так и дракон не только лишь зло, но и мудрость с острым умом. Ваш брат тогда посмеялся и сказал мне вот это, указав на то, что вся беда в крайностях. Ибо лев может упиваться яростью, став ее заложником, а дракон – умом, теряя за своими мудрствованиями всякий смысл.

- Мне это сложно принять, - покачал головой Фома.

- И тем не менее именно драконы в сербской и римской традициях частенько изображаются на иконостасе, обрамляя Распятие, то есть, выступая в роли стражей Древа жизни. Едва ли Всевышний поставил туда дьявола. Скорее дракона кличут сатаной не всякого, а лишь злобного, да и то – лишь ругая. Так ведь и человека чертом могут назвать, и бесом, и того хуже.

Фома нахмурился.

Он знал об ордене дракона – христианской организации, что боролась с османами. Да и вообще в сербской традиции дракон был очень значим как символ.

Понимал умом.

Но принять сердцем не мог.

Самым страшным же оказалось то, что это сравнение их из как золотого, черного и серебряного драконов засело в нем как заноза и никак не могло отпустить. Хотелось тему развить. И это отчетливо проступило у него на лице. Достаточно ярко для того, чтобы Джованни все понял. Но лишь пожал плечами, глазами указав на кадия. Дескать, в его присутствии не стоит увлекаться…

Часть 1. Глава 10

1450, июнь, 7. Мистра

Дмитрий сидел мрачный в тронном зале и пил.

Брат отказался подчиняться.

Это бы он решил, послав ему руку его любимой женушки. С обещанием следом предъявить голову, отделенную от тела. Но… кадий. Там присутствовал еще патриарх, но тот ему был не указ. В сложившейся ситуации все решали султан и Афон.

И если Афон едва ли открыто в этот конфликт вмешался бы, то султан… он выставил войска и прислал кадия не ему, а Константину. Что он ему там наплел – неясно. Но суть остается сутью. Он проиграл. И требовалось думать о том, как выкрутится.

- Тебе нужно бежать к султану и броситься ему в ноги, - произнесла супруга.

- Если он прислал кадия, то решения уже принято.

- Да, но ты ему выгоднее Константина.

- Он уже один раз принял решение поддержать Константина. – скривился Дмитрий. – Причем, особенно мерзко то, что его уговаривала моя родная мать.

- Она тебя никогда не любила.

- Нет! – взвился Дмитрий. – Любила! Просто этот лукавый мерзавец… он… что это?

- Где? – насторожилась супруга.

- Шаги. Много. Приближаются.

- Уходи! Скорее! – воскликнула жена.

Дмитрий не стал медлить и колебаться. Он вскочил и ринулся к неприметной двери в задней части тронного зала. Подбежал. Дернул за ручку. И… ничего.

- Закрыто. – тихо и как-то удивленно произнес деспот.

Пара секунд.

- Проклятье!

- Что?! – откровенно запаниковала супруга.

- Да я же сам приказал ее заколотить.

- Зачем?!

В этот момент открылись двери в тронный зал и начали входить люди. Впереди несколько архонтов. Следом воины, как тех, что служили деспоту восточной Мореи, так и тех, которые прибыли вместе с Анной.

Дмитрий уставился на них волком.

Молча.

Ситуация явно развивалась по очень мрачному сценарию, но он не собирался проявлять малодушие. Не перед ними.

Вошли.

Распределились, заняв большую часть зала.

Несколько мгновений и вошла императрица. Прошествовала мимо бойцов и встала в первой линии, то есть, буквально в нескольких шагах от деспота. А потом вкрадчивым тоном поинтересовалась:

- Что-то пошло не так?

Супруга Дмитрия зашипела, процедив несколько оскорблений. Но тот жестом ее осадил.

- Торжествуешь? – усмехнулся он, обращаясь к Анне.

- Я знала, что этим всё закончится.

- Да откуда ты могла знать!

- Твой брат. Ты, судя по всему, его совсем не знаешь и не понимаешь.

- О да! Зато ты его знаешь хорошо! – процедил он с язвительным тоном. – Мне рассказывали, как ты его соблазняла, чтобы стать императрицей. Словно падшая блудница.

- Грязно, - покачала головой Анна.

- А я разве в чем-то погрешил против правды?

- Нету за тобой правды, - равнодушно произнесла она.

- Как будто она есть за тобой! – выкрикнула супруга Дмитрия.

Деспот вновь осадил жену жестом.

- А в чем твоя правда? – обратившись к Анне, спросил он. – Поведай нам. Блудница.

- Не в силе Бог, а в правде, как говорит мой муж. Он и я служим делу нашего народа, нашей державы. А кому ты служишь? Себе? Своей гордыне? Демонам? Тебе ведь плевать на Римскую империю и своих людей. Ты всех готов продать и предать.

- Да как ты смеешь?!

- Как смеешь ты?! – встречно выкрикнула Анна. – Ты! Предатель, что живет лишь на потеху своей гнойной души. Или ты будешь отрицать, будто бы рассчитывал на поддержку османов в этом бунте против брата?

Дмитрий промолчал.

Лишь взгляд его стал бешеным.

- Арестовать, - холодно процедила Анна.

И в этот момент деспот сорвался вперед, выхватывая кинжал с пояса.

Шаг.

Второй.

Третий.

Он уже достиг этой наглой женщины, которая даже не подумала испугаться или отступить. Лишь презрительно усмехнулась прямо в глаза.

Удар.

И деспот рухнул на плиты тронного зала. Стоящие рядом с Анной архонты не подвели. Они шагнули вперед. И один из них сумел очень ловко приложить Дмитрия эфесом в челюсть. Так, чтобы он всем своим весом да с разгона влетел на яблоко меча.

- А-а-а! – раздался пронзительный крик, переходящий чуть ли не на ультразвук.

Но Анна даже не посмотрела на супругу деспота. Просто развернула и вышла. Ибо ее внутри всю колотило, и требовалось прикладывать очень немало усилий, чтобы сохранять внешнее спокойствие. Поэтому она быстрым шагом постаралась уединиться как можно скорее.

Никто и не мешал.

Лишь ее бойцы последовали за ней прикрывая.

Минута.

Вторая.

И она, закрыв за собой дверь, беззвучно заплакала, давая волю эмоциям. Ее руки, да и все тело потряхивало. Слезы же текли чуть ли не сплошным ручьем.

И он того, что ей наговорили. И оттого, что чуть не убили.

Страшно.

Жутко.

Обидно.

- Государыня, - послышалась из-за двери. – Вам нужна помощь?

- Да, принеси теплую воду для умывания. – с трудом беря себя в руки, произнесла Анна так, чтобы за дверью не подумали, будто она только что плакала. – Хочу смыть с себя грязь. Мне кажется, словно я испачкалась, просто находясь рядом с этим мерзавцем…

Несколько часов спустя.

Константин входил в город и с определенным удивлением подмечал, что испытывает никаких эмоций.

Вообще.

Сколько лет в прошлом тут жил, а память после загрузки новой личности поблекла и связи ушли. То есть, узнавание шло, а привязки на уровне эмоций – нет. Отклика не получалось услышать.

Дворец деспотов.

Зал… тронный зал. Отсюда Константин уезжал в марте 1449 года в столицу. Сюда же и вернулся. Только иначе и с весьма печальным поводом.

В глубине стоял пустой трон.

В некотором удалении перед ним располагались связанными деспот Дмитрий, его супруга и дочь. Именно связанными, что удивляло. Обычно с пленниками такого уровня так не обходились.

По другую сторону – Анна, которая демонстративно поклонилась, а вместе с ней и все присутствующие тут воины и архонты.

За Константином следовала приличная процессия. И кадий с патриархом, и Фома, и нобили из генуэзцев, и вся окрестная знать, которая явилась как раз вовремя. Считай все те, кто присутствовал при том преступлении.

Император, не останавливаясь, прошел и сел на трон.

Показывая на ритуальном уровне свой статус.

Жестом пригласил ближе Дмитрия. Тот с места не двинулся, лишь скривился с презрением.

Мгновение.

И пара воинов взяв того под руки, выволокли перед Константином.

- Добрый вечер, брат. – равнодушно произнес император.

Дмитрий сплюнул на пол, словно бы под ноги его визави.

- Я смотрю, ты рад меня видеть. Вон – даже пыльные плиты смачиваешь, чтобы протереть.

- Ненавижу! – прохрипел Дмитрий.

- Понимаю. – кивнул Константин. – Ты обвиняешься в бунте против султана, ибо устроил усобицу, подавая скверный пример вассалам султана. Ты обвиняешься в неисполнении вассальных обязательств, ибо не выплатил дань султану. Ты обвиняешься в бунте против своего непосредственного сюзерена – меня. Тебе есть, что сказать в свою защиту?

- Трус… - процедил Дмитрий. – Ты даже не смеешь обвинить меня в том, что я взял в заложники твою блудницу…

- Ты прав. – все также равнодушно отреагировал император. – Также ты обвиняешься еще и в оскорблении величества. Что-нибудь еще добавишь?

- Молчи! – воскликнула его жена, видя, что Дмитрий скривился от отвращения и хочет еще какой-то гадости наговорить.

Тот поглядел на нее, потом на дочь и с великим трудом сдержался.

- Хорошо. – кивнул Константин.

После чего повернулся к кадию и патриарху:

- Уважаемые, прошу подойти ко мне. Благодарю. Прошу вас высказаться. Видите ли вы в моих обвинениях изъян или какой недостаток?

Они чуть помедлили и полностью их подтвердили.

Потому как Дмитрий действительно учинил усобицу между вассалами султана. Он действительно с 1449 года так и не выплатил ни разу дани. И против непосредственного сюзерена восстал. И оскорблял величество, то есть, императора и императрицу при людях.

По очереди.

В разных формулировках, но с одним и тем же смыслом.

- Благодарю. – вполне почтительно поклонился император.

Встал.

Сделал шаг вперед и положив руку на эфес, произнес:

- Именем султана и своей волей перед лицом Всевышнего я выношу тебе приговор, брат. Первое. Из твоего имущества немедленно будет выплачена дань. Даже если для этого придется продать в рабство твою жену и дочь.

- Тварь! – рявкнул Дмитрий, дернувшись вперед, но его удержали стоящие рядом воины.

- Второе. Будучи братом, я обязуюсь выкупить твою семью, внеся из своих средств плату за них. И взять их на свое содержание, а дочь на воспитание, гарантируя ей доброе приданое.

Пауза.

Дмитрий прищурился, но промолчал.

- Третье. – продолжил Константин. – За совершенные преступления ты приговариваешься к смертной казни. Ибо, судя по твоим словам, сие было не помутнением рассудка и не сиюминутной слабостью, а целенаправленным злым умыслом.

- Предашь брата палачу? – выплюнул в глаза Константину Дмитрий.

- Нет. Если ты собираешься лишить человека жизни, ты обязан посмотреть ему в глаза и выслушать его последние слова. И если после этого ты не в силах САМ покарать его, то, возможно, этот человек и не заслуживает смерти. – произнес император, озвучивая тезу Неда Старка.

Дмитрий промолчал.

Лишь со жгучей ненавистью смотрел на своего визави.

Константин же после небольшой паузы сделал резкий шаг вперед, выхватывая стилет.

Удар.

Снизу вверх в голову. И остро отточенный граненая спица стилета, легко пробив препятствие, с глухим стуком ударяется в кость черепной коробки. Изнутри…

После чего вернулся на престол.

- Унесите и приготовьте его к отпеванию и погребению. Он деспот и брат императора. Он получил свою кару.

Бойцы молча исполнили.

- Фома, - позвал Константин младшего брата.

Тот вышел из толпы.

Бледный как полотно и с каким-то ужасом в глазах. Но ноги не тряслись.

- Теперь ты деспот нераздельной Мореи. Надеюсь, ты будешь более ответственно относиться к своему долгу.

- Да-да, - нервно кивнул он.

- При тебе останется на какое-то время Деметриос Метохитес с сотней дворцовой стражи. Он все проверит и приведет в порядок. Полагаю, что наш брат запустил дела, а я не потерплю более такого. Прежде всего перебоев в выплате дани.

- Да, конечно, - охотно кивнул Фома.

- Вопросы есть?

- Что мне делать, если среди имущества Дмитрия не достанет денег для выплаты дани?

- Добавишь из своих…

Все ушли из тронного зала.

Все, кроме Фомы, который как стоял на своем месте перед троном, так и остался стоять, переваривая произошедшее.

За спиной раздались шаги.

Тихие, но не крадущиеся. Он повернулся и увидел Джованни Джустиниани, который жевал травинку и осматривался.

- Мы потеряли тебя. – произнес он.

Фома хотел было шагнуть, но чуть отпрянул от лужи крови, в которую чуть не вступил.

- Вот только не говори, что ты не рад.

- Смерти брата?

- Который бы убил тебя без всякого сожаления. И не так быстро, а может, даже и в подвале помучил. Или ты сомневаешься в нем?

- Чего теперь говорить об этом? – прошептал Фома, не отводя взгляда от крови.

- Тебе все еще нравится сербский смысл именования вашего рода по матери? – с едва заметной усмешкой поинтересовался Джованни. – На мой взгляд все, что только что произошло отлично укладывается в образ дракона.

Фома промолчал.

- Сам подумай. Что сделал Дмитрий? Поставил своего брата в отчаянное положение. Он бы выиграл, если бы выступил не против этого мрачного золотого дракона. Который сумел правильно дипломатически все оформить и нанести Дмитрию поражение до того, как ступил на землю Мореи.

- А я? Я ведь не такой…

- Да ладно?! Серьезно?! А кто хотел под шумок присвоить имущество брата?

- Я не хотел!

- Да вы все одинаковы, - махнул рукой Джованни. – Просто в тебе нет той воли и остроты ума. Но даже так ты, совершенно не задумываясь, пытаешься хитрить и мудрствовать.

Фома хмуро зыркнул на генуэзца.

- И мой тебе совет – не надо. Мой род уже обжегся. Просто воспринимай брата как золотого дракона, которого не переиграть и который за все спросит и ничего не простит: ни хорошего, ни плохого. Так будет проще и легче.

- А кто ты? Если мы с братом драконы, то какому чудовищу соответствуешь ты?

- Когда-то я думал, что я лев. Но теперь я понимаю – скорее волк. Морской волк, если хочешь…