Византия v2.0. Том 1. Шанс

Пролог

Наши дни, элитная клиника где-то в России

- Вздор! – воскликнул Костя, резко вставая. – Константинополь пал из-за глупости своих правителей. Вековой глупости! Ибо сказано: когда Всевышний хочет наказать, он лишает разума. А они веками старались угробить свою державу. Сами. Своими руками.

- Не суди, да не судим будешь, - негромко произнес старик, стоящий напротив. Впрочем, было видно, что услышанное его разозлило – вон как заходили желваки, хотя он и сдерживался.

- Это не аргумент. – отрезал Константин.

- Каждому свое, - спокойно пожал плечами собеседник.

- Разрешите пройти! – произнесла медсестра, которая катила по коридору закрытый бокс с биоматериалами в лабораторию.

Константин покладисто отступил, давая ей дорогу, а потом продолжил:

- Это тоже не аргумент. Мы же препарируем кризис и пытаемся понять его причину. А вы уводите все в плоскость мистики, пытаясь оправдать пораженчество и пассивность.

- Отнюдь, нет… - покачал головой старик.

- А я думаю, что да. Действие – вот что отличает жизнь от смерти. Мы сами создаем свои миры. Свое будущее. Своим трудом и упорством. In flamma aeterni, ferro labor[1], как поется в одной хорошей песне.

- Песни – это всего лишь песни. Их сочинители едва ли разбираются в том, о чем поют. Поэтому не стоит обращать на них внимание. А вот на обстоятельства стоит.

- А для чего нам разум? Разве не для того, чтобы преодолевать обстоятельства?

- Я не могу с вами согласиться. Порой обстоятельства сильнее нас. Что мог сделать ваш тезка в последние годы перед гибелью Византии? Только с честью принять свой крест.

- Что мог сделать? Победить.

- Но как?!

- Умом. Ум – это главное оружие Восточно-Римской империи. А он делал все, чтобы ускорить и усугубить падение своей израненной державы.

- Вы думаете, что разум спасает? О нет! Он лишь сделает поражение осознанным и оттого более болезненным. - скривился старик.

Константин хотел было ответить, но в этот момент появилась медсестра и пригласила его на процедуры. Поэтому он коротко кивнул, обрывая беседу, и направился за ней.

Здоровье в последние годы трещало по швам. Сказывались старые раны, полученные в юности. Вот он и проходил комплексное обследование в элитной клинике, где и «зацепился языками» с другим посетителем. Ему, как и многим мужчинам, была интересна Римская империя. Но каноничная. Византия же ассоциировалась с медленным распадом. Из-за этого попытки ее оправдать или выгородить раздражали… почти злили…

Несколько минут спустя Константина уже закатили внутрь аппарата МРТ и запустили процесс. Но ощущения в этот раз оказались неправильными. Все его тело начало колоть тысячами игл, а голова… в ней ощущался странный холодок, словно под черепную коробку кто-то высыпал ментол. И мысли стали вялые – тягучими, словно чужими…

- Не суди, да не судим будешь. – внезапно произнес тот самый старик, непонятно как оказавшийся где-то поблизости. – Заодно и полноценные испытания оборудования по переносу проведем.

Константин не смог ответить.

Мгновение – и его сознание погасло, погружаясь во тьму…

1449 год от Рождества Христова, март, где-то в Эгейском море

Константин XI Палеолог стоял на носу генуэзской галеры и всматривался в темноту ночи. Корабль медленно плыл под парусом, направляясь в Константинополь.

Было холодно и тревожно.

Он спешил в древний город, куда, как ему сообщили, уже прибыл его младший брат, но был отвергнут горожанами. Ему бы радоваться, однако, в нем не имелось ни капли уверенности в том, что они поддержат и его. Никакой устойчивой модели престолонаследия не имелось, из-за чего толпа могла выбрать любого из трех братьев. Точнее – люди, управляющие этой толпой. Да, его уже венчали на царство в Мистре, и он уже являлся василевсом, но все равно – ситуация скверная и скользкая…

- Вам бы поспать, - вкрадчиво произнес генуэзский капитан.

Палеолог хотел было что-то сказать, но тут его словно ударило током. Он резко вздрогнул и упал как подкошенный, на палубу, где и забился мелкой дрожью.

К нему сразу же бросились матросы, но капитан их остановил.

- Глаза, - прошептал он.

С ними происходило действительно что-то странное. Казалось, что в этой ночной тьме они начали слегка светиться. Не ярко, но отчетливо.

Минута.

И Константин затих, а его дыхание успокоилось. Глаза тоже пришли в норму. Матросы же, повинуясь приказу генуэзца, только сейчас помогли тому подняться.

- С вами все хорошо? – осторожно спросил капитан.

- Да… - максимально неуверенным голосом ответил Палеолог. – Голову холодит только, словно в горах, и тело все будто иголками колет.

Его усадили на моток каната и укрыли чуть отсыревшим пледом.

Минута.

Третья.

Пятая.

Капитан молча наблюдал за ним, держа руку на клинке. На всякий случай. Тот же не проявлял никакой агрессии или опасной резкости, или странности движений. Просто сидел и смотрел перед собой, чуть подрагивая без всякой системы. Словно те судороги его еще толком не отпустили.

Наконец, он осторожно встал и, кутаясь в плед, вновь оперся о фальшборт, уставившись в ночную тьму.

- Это было странно, - заметил капитан.

- Что именно? – спросил он с сильным акцентом, словно речевой аппарат его не до конца слушался.

- Вас разбила падучая, и глаза светились.

- Вам показалось, - вяло отмахнулся Константин, говоря уже несколько лучше. – Глаза не могут светиться во тьме.

- У кошек и сов светятся, - заметил один матрос.

- Я похож на сову или кошку? – с вежливой улыбкой поинтересовался Константин поворачиваясь.

Капитан нахмурился.

Лицо.

Оно было тем же самым, только… мимика, интонация, выговор и взгляд – они стали иными. Раньше – эмоционально теплый, пылкий взгляд, отражавший эмоциональную натуру Константина, а сейчас… сейчас казалось, что на него смотрит собранный человек с весьма холодным нравом.

- С вами такое часто случается? – поинтересовался он.

Константин внимательно поглядел на капитана и произнес:

- Если вы чего-то боитесь – убейте меня, а тело выбросьте в море. Скажите – сам выпал ночью, справляя малую нужду. Если нет – успокойтесь. – кивнул он на руку собеседника, которая сжимала оружие.

- Извините, - нехотя убрав руку с эфеса, ответил итальянец, чуть кивнув. Матросы же нахмурились, но отступили на шаг. – Быть может, вы все же хотите поспать?

- Благодарю. Сон – лучшее лекарство. – с этими словами он отправился на корму, где было оборудовано для него местечко. Там же находились его немногочисленные сопровождающие.

Прошел.

Лег, уставившись в парусиновый полог, из-за которого слегка выглядывали звезды. Но сон не шел. В голове творился сущий хаос – мысли путались и скакали. Он не понимал кто он… где он… что он… жизнь в XX и XXI веках в воспоминаниях сливалась с XV веком. Мозг же плавился, но лихорадочно пытался увязать все это в хоть сколько-либо непротиворечивую картину мира…

[1]In flamma aeterni, ferro labor – (лат.) дословно «В пламени вечного я тружусь железом», литературно «в вечном пламени куем свою судьбу». Взято из песни «Жиллиман» от коллектива «Песнь Еретика».

Часть 1. Глава 1 // Рождение необходимости

«В смутные времена гибнут те, кто колеблется между добром и необходимостью.»

— Никколо Макиавелли, Государь

Глава 1

1449, март, 19. Константинополь

Город приближался.

Во тьме.

Выступая из нее редкими болезненно-желтыми огнями.

Капитан генуэзской галеры, на которой Константин добирался из Мореи, не стал ждать утра и решил входить в Золотой Рог в ночи. Просто из осторожности, стремясь встать под защиту стен.

Сказано – сделано.

Однако к причалу галера сразу не направилась. Капитан прибился к итальянской стороне и выслал шлюпку с разведкой, дабы прояснить ситуацию. Все же ситуация с императором была скользкой и опасной. Мало ли какие настроения в городе? Может и соваться не стоит…

Константин же, встав у фальшборта, задумчиво глядел в эту городскую тьму. Как бросили якорь на рейде Золотого Рога, так он и разместился тут и вот уже который час стоял, погруженный в свои мысли.

Ситуация-то, в которую он попал, конечно, аховая. Вот он жил своей жизнью в XXI веке.

А тут раз.

И он уже совсем другой человек, в эпохе, отстоящей на века.

Что это? Как это понимать?

Машина времени в каком-то из ее проявлений? Или поражение мозга, вызванное неисправным аппаратом МРТ? Ответа у Константина не имелось. Но мир вокруг выглядел цельным настолько, насколько он мог его проверить. Поэтому он для себя решил считать ситуацию объективной реальностью. И действовать. Просто действовать. Словно человек, загнанный в угол. В конце концов, это его работа – решать сложные проблемы. Сколько лет этим занимался. А здесь ситуация выглядела, конечно, отчаянной, но не безнадежной…

- Не боитесь? – осторожно спросил капитан.

Император[1] промолчал.

- Понимаю. Город, что улей. На вашего брата, казалось, люди набросятся и растерзают его. Здесь есть чего бояться.

И снова тишина. Константин даже ухом не повел.

- Почему вы молчите?

- А что сказать? – каким-то странным голосом задал встречный вопрос император.

- Толпа опасна. Неужели вы ее не боитесь?

Мужчина невольно хмыкнул.

Будучи от природы довольно хладнокровным человеком, он давно отработал механизм формирования подходящего эмоционального настроя, подпитывая его музыкой. Послушать ее не всегда удавалось, но, подобранные для этого дела композиции он прокручивал тысячи раз – так что они врезались в память очень крепко. И он мог без какого-либо затруднения «проигрывать» их в своей голове, как запись.

Готовясь к «общению с толпой», он накручивал себя одной композицией, связанной с миром Warhammer 40000. Не то, чтобы он был фанатом направления. Просто кое-что ему очень нравилось.

Сейчас же… оценив капитана, он «закатил пробный шар», нараспев продекламировав:

- Silentium et hasta, sub nocte et castra, Carcharodon astra[2]!

Причем с ТАКИМ выражением лица, что капитан невольно отступил. Константин умел себя настроить. В прошлом ему приходилось много работать с людьми.

- Вы пугаете меня. – осторожно ответил капитан, невольно положив руку на эфес.

- А вопросы по существу будут? – с тем же выражением лица и тоном голоса поинтересовался Константин, отчего у капитана по спине мурашки пробежали.

- Что… что это значит?

- Вы не знаете латыни?

- Знаю, но… смысл сказанного ускользает от меня. Кархарадон[3] – это какое-то имя?

- Так называется древняя громадная акула, размером с вашу галеру или даже больше, которая обитала в мировом океане многие миллионы лет назад.

- Миллионы? Но ведь мир сотворен менее семи тысяч лет назад[4]!

- Вы видели окаменевшие кости древних животных?

- Что?

- Камни, которые похожи на кости чудовищных созданий?

- Я слышал о них.

- Сообщаю вам, что для окаменения кости нужно от десяти тысяч лет. Если условия неподходящие, то и ста тысяч лет будет мало. Так что… плохо считают.

Капитан завис, переваривая услышанное.

Минуту точно молчал. Пока, наконец, он не произнес:

- Не знаю, что и думать… А при чем тут акула?

- Ее название и символ принял орден ангелов, который ведет непрерывную войну на границе нашей Вселенной, сражаясь с силами Хаоса и прочим ужасом.

- Орден ангелов? – выпучил глаза капитан.

- Да. Тех, что несут в себе весь гнев Всевышнего нашего Бога и небесного Императора.

Капитан мысленно споткнулся, зацепившись за непривычную формулировку.

- Но Бог ведь любовь. – неуверенно произнес он.

- А кто вам сказал, что он нас не любит? – жутковато оскалился Константин. – Любит. Очень любит. Иначе бы нас всех давно не было.

- А… - хотел спросить капитан, но осекся и замолчал, погружаясь в размышления. Константин же ответил на невысказанный вопрос:

- Нет, это не магия. Это просто поминовение. Впрочем, работает оно не для всех. Для него требуется не верить, а знать и ясно понимать, кого и зачем поминаешь.

Капитан вновь не ответил.

Диким взглядом поглядел на императора. Перекрестился. И сам, в свою очередь, уставился на тьму города. Впрочем, не отходя от Константина.

Сам же император лишь едва заметно хмыкнул.

Приватный разговор.

Едва ли этот человек побежит всем и каждому болтать о его содержимом. А даже если так и поступит, то мало кто ему поверит. Не говоря уже о том, что сложно пересказать вещи, которые ты не понимаешь.

Он же… просто воспользовался моментом для того, чтобы протестировать реакцию местных людей на такой «бред». Скажи ему кто-то там, в XXI веке, что-то столь же радикально расходящееся с его картиной мира, едва ли он отреагировал бы таким образом. А тут вон – шокирован… просто шокирован.

«Любопытно», - отметил про себя Константин и продолжил накручивать себя психологически через воспоминания о музыкальной композиции. Ударить в грязь лицом перед проблемной толпой он не хотел…

Часа через два Константин вошел в Город.

Тихо.

Без труб.

Без колокольного звона.

Без радостных криков толпы, связывающей свою надежду с новым правителем. Даже нелюбимым, но признанным. Потому как «новая метла по-новому метет», и если не все, то многие рассчитывают на улучшение своей жизни с этими переменами.

Но вошел он не в пустоту.

Нет.

Люди были.

Все, кто узнавал о прибытии, спешил поглядеть на него и на его свиту. Смешанную. Состоящую из восточно-римского населения Мореи, ну, то есть, Пелопоннеса, и некоторого количества генуэзцев. Включая пару латников, выделенных ему на время для солидности в сопровождение семьей Gattilusio. Той самой, из которой происходила его вторая супруга. Покойная.

Ему вообще с женами не везло.

Дважды довольно удачно женился, и каждый раз супруга по истечении года умирала. Прошлый Константин, как подсказывала память, объяснял эту беду своими грехами и воздаянием за них. Сейчас же обновленный, он был натурально уверен в том, что им помогли.

Зачем?

Вопрос. Большой вопрос.

Но в этой «крысиной битве» за ошметки империи довольно многие люди утратили человеческий облик, объясняя свою трансформацию благими намерениями и высшими целями. Слишком многие…

Его конь вышагивал по центру улицы, вдоль которой, прижимаясь к обочине, стояли люди. Они молчали. В основном. Мрачно так смотрели потухшими глазами и молчали. Из-за чего особенно отчетливо становился слышен шепот. То тут, то там он проступал как легкое дуновение ветерка.

Константину даже казалось, что он оказался в том ущелье мертвецов из «Властелина колец». Понимал, что перед ним стоят живые люди, но все равно – не мог отделаться от наваждения.

- Это точно он? – донеслось откуда-то справа.

Константин повернулся туда, но тут, с другой стороны, донеслось:

- И этот долго не усидит…

Еще пара реакций.

И он взял себя в руки.

Было тревожно. ОЧЕНЬ. Эти взгляды… они пугали и даже в чем-то наводили ужас. Но он не зря себя накручивал на борту галеры.

Расправил плечи.

Максимально открыто и уверенно взглянул перед собой, старательно глядя на людей, как на добычу… как на еду, словно он – самый опасный хищный в этих джунглях. А потом улыбнулся. Отчего коридор стал шире – люди невольно стали прижиматься к стенам домов, давая императору дорогу. Даже и не осознавая, почему они так делают.

И это было хорошо.

Пусть лучше бояться, чем презирают. Более продуктивная эмоция. С ней проще работать.

Впрочем, действовал он своим «обаянием» далеко не на всех. Так что, когда он уже почти покинул заселенный район возле порта, кто-то кинул в него ком грязи.

Промахнулся.

Император же как ехал спокойно и размеренно, так и ехал. Лишь пренебрежительно фыркнул и прокомментировал равнодушно в пустоту:

- Какая криворукость.

Негромко, но достаточно отчетливо, чтобы люди услышали.

И все на этом.

Продолжив двигаться дальше все так же невозмутимо с жутковатой улыбкой хищника. Совершенно не заботясь о том, что этот проказник может кинуть еще раз. Толпа же, которая, казалось, замерла в момент броска, загудела. И уже не шепотками, а болтовней. Люди начали обсуждать этот инцидент, сведения о котором расходились волнами. Впрочем, до конца жилого района оставалось совсем недалеко, и этот гул закончился довольно скоро.

То есть, он практически справился.

Ведь от него здесь и сейчас требовалось что? Правильно. Прошествовать перед людьми с минимальным количеством эксцессов. И добравшись до дворца, засесть там, как лягушка в болоте. Во всяком случае, для начала. Ибо он УЖЕ числился императором, то есть, по сути, просто ехал к себе домой.

Да, император без империи и, весьма вероятно, без власти. Но это Константина как раз не смущало. Справится. Главное поначалу дуриком не сложить голову и не подставиться под что-то трудно отмываемое…

С этими мыслями он въехал в руины.

Да-да.

Именно руины.

В лучшие свои годы Константинополь вполне был в состоянии вместить до миллиона жителей в пределах стен Феодосия. Сейчас же, судя по обрывочным сведениям, в древнем городе насчитывалось от тридцати до пятидесяти тысяч.

Всего.

Включая итальянцев, компактно живущих у себя в анклаве на другой стороне Золотого Рога.

Как несложно догадаться, размещались эти жители очень неравномерно. Основная масса населения селилась возле порта, где и трудилась. Вторая по численности группа жила в старом городе возле Святой Софии. Там располагалась аристократия и духовенство, а также те, кто их обслуживал. Третья группа находилась возле Влахернского дворца василевса, что стоял в северо-западном углу города. Ну и самая жидкая группа на юго-западе у Золотых ворот.

И все.

Да и то – не сплошняком, а со здоровыми проплешинами. Остальное же пространство занимали руины, пустыри и огороды. Вот в эту «серую зону» Константин и въехал со своей процессией.

Жутковатое местечко.

Снова вернулось ощущение склепа и мертвецов.

И тревога.

В таком «ландшафте» устроить засаду даже проще, чем в городе. Если напасть, то на помощь никто не придет. Хотя… кто ему там, в населенных кварталах будет помогать? Опасная иллюзия.

Одно хорошо – огороды внутри стен.

Их было много, и вероятно, они выступали важным источником пропитания большинства простого населения. Рыба и огороды. Ибо мелкие рыбачьи лоханки он приметил еще в порту в достаточном количестве. При столь немногочисленном населении город получался практически автономен по продовольственному обеспечению.

На первый взгляд.

Во всяком случае, Константину так показалось. Хотя чуть позже, почти уже миновав эту «пустошь», он поменял оценку. Приметив малое количество расчищенных участков. То есть, огороды выступали чем-то вроде вспомогательного прикорма. И то – не для всех.

Хотя выглядело, конечно, колоритно.

Грядки между остатками колонн. Лозы винограда, вьющиеся по обломкам мраморных стен. Каменные капители, служившие подпорками для навесов и сараев. Кое-где попадались фрагменты мозаик, заляпанные грязными ногами, обломки статуй, вросшие в землю, словно пни. А красивые каменные плиты, некогда служившие мостовой, попадались чаще расколотыми или вывернутыми.

Город не был разрушен войной.

Его просто перестали ремонтировать. А жизнь из него утекала каким-то кошмарным образом, словно бы по рассеянности он переставал дышать… Этакий кошмарный скелет, обтянутый дряблой, больной кожей, который непонятным образом еще шевелился.

Все былое величие стало обычным мусором. И это давило сильнее враждебной толпы...

И вот дворец – Влахерн.

Константин послал вперед несколько человек – из морячков, чтобы сообщить весть о своем приближении. Чтобы хоть немного расшевелились. А то еще, не ровен час, под воротами куковать придется, если они окажутся закрыты. Но то, что произошло тут, не вписывалось ни в какие ожидания…

- Василевс скоро уже прибудет! – надрывался моряк.

- Ничего не знаю, - невозмутимо отвечал вышедший ему к воротам чиновник. Бывалый. Тертый даже на вид. – Вы хотите войти?

- Мы принесли весть!

- Много вас таких ходит, - отмахнулся чиновник. – Хотите пройти к управляющему[5]? Заплатите за беспокойство и идите.

- Заплатить?! За что?! За то, что мы пришли вас известить?!

- Ничего не знаю, - вновь невозмутимо ответил чиновник с усмешкой. – У вас вон и бумаг никаких нет. Как же так? Разве василевс послал бы таких оборванцев как вы? Смешно. Кого вы хотите обмануть?

- Василевс будет очень недоволен.

- Конечно-конечно, - фыркнул чиновник. – Так вы будете платить? Посещение дворца облагается пошлинами. Это все знают.

И в этот момент Константин показался из-за поворота и смог не только слышать, но и наблюдать за происходящим. На его небольшой отряд сразу же обратили внимание все. Как дворцовые стражники, что караулили ворота, так и посланные Константином моряки. Чиновник, к слову, не растерялся и что-то шепнув стражникам, с надменным видом повернулся к приближающейся процессии. Достаточно скромной для императора. Бедной даже.

Выглядела ситуация крайне мерзко, а главное – опасно.

Константин невольно улыбнулся, транслируя накрутку. Проезжая по пустырю, он как-то подрастерялся, а тут снова вошел в роль.

Получилось хорошо. Вон. Чиновник аж побледнел. Сделал шаг назад, но остановился. Более того, он даже вскинулся и спросил уверенным тоном:

- Вы кто такие?

Константин его лично не знал, так как он пришел на службу во дворец уже после 1439 года[6]. И тот, видимо, его даже не видел, а потому «встречал по одежке».

- Я тот, кто отдает приказы, - после небольшой игры в гляделки ответил император.

- Приказы? – усмехнулся чиновник. – Здесь приказывают те, у кого печать и деньги. – а потом с презрением добавил: – Приема сегодня не будет. Приходите завтра.

После чего он демонстративно отвернулся и направился в ворота.

Мгновение.

И замер, потому что там стоял старый стражник. Уже седой. Тот самый, за которым чиновник и посылал. И его лицо было перекошено ужасом.

Всхрапнула лошадь.

Страж словно «очнулся» и, переведя взгляд на Константина, вытянулся, стукнул древком копья по брусчатке и гаркнул типовое приветствие.

Мгновение.

И остальные стражи дворца, находящиеся у ворот, повторили тоже самое.

Чиновник лихорадочно соображал, пытаясь придумать решение, понимая, во что он вляпался. Сзади послышались шаги коня – характерные такие цоканья по камням. Он резко обернулся и нервно икнул, увидев, как на него надвигается Константин на коне. Да с ТАКИМ выражением лица, что и не пересказать. И рука его уже вытягивала меч.

Секунда.

Вторая.

И он был вынужден отшатнуться от морды коня, который пер прямо на него. Но лишь для того, чтобы сразу получить удар сапогом в лицо. Резкий, жесткий, с хрустом ломающегося носа.

- Этого взять под стражу. – процедил император, указав рукой на поверженного дельца.

Чиновника куда-то утащили.

Да так быстро, что диво.

Константин же убрал меч в ножны и поехал внутрь дворца, с трудом сдерживая те эмоции, которые он взращивал в себе с утра. Они теперь рвались наружу. И это чувствовалось окружающим.

По-хорошему требовалось мерзавца убить. Ибо такое раз спустишь – и все, «спекся». Потом годами придется восстанавливать авторитет, который утечет, как вода в песок. Но входить во дворец с трупа казалось плохой приметой. Да и суд было бы неплохо устроить, используя его как иллюстративный материал для остальных. Как инструмент пиара и продвижения среди населения.

Страх полезен.

Но он должен иметь форму и быть предсказуем, а не сводиться к сиюминутным припадкам…

[1] Официальный титул звучал как Βασιλεύς καὶ Αὐτοκράτωρ τῶν Ῥωμαίων (греч.) – Василевс и Автократов римлян. Но по смыслу в латинскую традицию «василевс» переводится как «dominus», то есть, «государь», а «автократор» как с «imperator», то есть, «верховный главнокомандующий». В тексте будет использовать разные формы с приоритетом привычных.

[2] «Silentium et hasta, sub nocte et castra, Carcharodon astra» (лат.) – дословно: «Тишина и копье, под покровом ночи и лагеря, Кархарадон звезда», литературно: «Молчание и копье, Ночь и стан, Кархарадон звезд». Это припев из песни «Кархародоны — Хищники Внешней Тьмы» от Synesthesia Music Forge.

[3] Слово «Кархарадон» греческое (Καρχαρόδων), которое в лоб можно перевести как «Акула-зуб», литературно «Острозуб» или «острозубая акула». Но καρχαρίας (karcharías) в названии акул использовалось только узкой прослойкой византийских интеллектуалов. Обыватели называли акул κύων θαλάσσιος (kýōn thalássios) – морской пес или γαλέος / γαλέα (galéos / galéa) – старое античное название. Поэтому, даже зная греческий язык, смысл Καρχαρόδων казался сильно размытым и непонятным для местных обывателей.

[4] На март 1449 года от Рождества Христова шел 6956 год от Сотворения мира по Константинопольской эре.

[5] В данном случае не совсем управляющему, а Πρωτοβεστιάριος, то есть, Протовестиарий – человек, заведующий императорским гардеробом и казной двора.

[6] В 1437-1439 годах он замещал своего брата, руководя Константинополем.

Часть 1. Глава 2

1449, март, 21. Константинополь

Минуло пару дней.

Не пустых.

Нет.

Константин давал жителям города время воспринять и переварить слухи, которые уже начали гулять. Тут и морячки с галеры постарались, и обитатели дворца, и прочие. В условиях острого недостатка информации слухи сочились буквально отовсюду.

Ну и сам делом занимался - проводил объект: дворец. Методично и систематично все осматривал и задавал вопросы. Много вопросов. Из-за чего из дворца в первую же ночь сбежало все пятеро взятых под стражу и дюжина прочих. Да так лихо, что бросили свое имущество, включая важные личные вещи.

Во дворце воровали.

Это не стало новостью, слишком очевидно. Удивил масштаб и наглость. Отдельные персоны тащили буквально все, что могли, сильно ущемляя своих товарищей. Ну, в теории товарищей. Так-то они их за таких точно не почитали.

«Самый сок» при этом шел на среднем уровне.

Наверх протекали ручейки, строго под полным контролем «системы». А низы… они были в отчаянном положении.

Как итог – дворцовая стража находилась в совершенно ужасающем состоянии. Численно – едва сотня, притом весьма спорного личного состава. По оснащению: ни доспехов, ни выучки, ни физических кондиций.

- Сброд, – констатировал император, произнеся это слово по-русски.

Хотя пару человек нахмурились, явно поняли[1]. Но промолчали. Да и что тут сказать? Даже одежда стираная-перестиранная с заплатками. И это у дворцовой стражи императора.

Но время шло.

Ревизия – дело хорошее, но тянуть было больше нельзя. Поэтому Константин выбрал два десятка наиболее бравых стражников дворца[2], и приведя их в хоть какой-то порядок выступил с визитом вежливости.

Первым в списке числился Лукас Нотарасу[3] - самый значимый человек города. Формально мегадука – этакий «первый министр», на которого было навешано всякое, вроде почетного статуса «главы флота». Почему почетным? Так, еще династия Ангелов[4] вполне осознанно утратила имперский флот, доверившись услугам Венеции. Но статус есть статус. За него держались. И все вопросы, связанные с кораблями да портовым хозяйством, итальянцы решали именно с ним. Да и вообще – он был главной точкой входа в город для всех.

Город встретил императора тишиной.

Но не мирным покоем, который бывает после дождя или на рассвете, а сдавленной тишиной ожиданий. Люди, казалось, затаились и наблюдали. Ждали того, как будут развиваться события. Кое-кто еще совался поглазеть на нового правителя, но в основном старались не попадаться на глаза.

Константин же передвигался подчеркнуто медленно.

Не из осторожности, а из расчета.

Делая время от времени остановки, чтобы осмотреть какую-нибудь особенно живописную руину. Он вообще внимательно смотрел по сторонам, стараясь приметить как можно больше деталей, «срисовывая их» с максимально холодным выражением лица. Специально играя для редких наблюдателей, формируя образ.

Усадьба Нотараса располагалась в старой части города – недалеко от Святой Софии. И была пышной. Одним из немногих островков, сохранивших отблески былого величия. Ну и заодно выдавала тот нехитрый факт, что у Нотараса имелись деньги. И не разово, а на уровне стабильных доходов.

Больше, чем у императора.

Сильно больше.

Вон – и люди его приличнее «упакованы», и всякие красивости. Хотя добротного защитного снаряжения у них также не имелось. Или не демонстрировалось, что тоже возможно.

- Государь, - слегка поклонился вышедший Константину навстречу какой-то человек, быть может, высокопоставленный слуга. – Мы рады видеть вас.

- Лукас дома?

- Да, конечно. Прошу следовать за мной. Я провожу вас.

Никакого подобострастия и заискивания. Просто холодная, рабочая вежливость. Как на рецепции в приличном бизнес-центре Москвы XXI века.

Стража расступилась, пропуская императора и «его бомжей» во двор крепкой усадьбы. Там он спешился, отдав поводья коня одному из подошедших слуг. После чего последовал во внутренние помещения за встречающим, оставив всех своих людей на улице.

Рискованно.

Но это только на первый взгляд.

Все эти стражники не имели ни выучки, ни кондиции, ни снаряжения для боя. Особенно в помещениях. Поэтому они выступали скорее фоном, чем силой. И ему одному в латах, а он явился именно в них, было бы сподручнее прорываться. Поэтому Константин и решил сыграть в доверие…

Небольшая прогулка.

И вот они остановились в помещении с узкими окнами и весьма пышным ренессансным декором на итальянский манер. Константин и прошлый, и нынешний это отлично «срисовали». Первый немного разбирался в вопросе и был в курсе моды, а второй бывал на экскурсиях в Северной Италии и насмотрелся в свое время.

А вот Лукаса пока не наблюдалось.

- И где ваш хозяин? – поинтересовался император, глядя с раздражением на сопровождающего.

- Мегадука скоро выйдет. – вкрадчивым тоном ответил тот. - Он оказался не готов к вашему визиту. Ему нужно облачиться.

Врал.

Это было видно.

Да и здравый смысл вместе с логикой и знанием жизни обоих вариаций Константина говорили об этом. Однако ругать его он не стал. Бесполезно и глупо. Он лишь выполнял данный ему приказ.

- Прошу, присаживайтесь. Он скоро выйдет. – добавил слуга.

Но Константин остался стоять.

Это было намеренно.

Власть начинается не с приказа, а с отказа следовать чужому ритму. Не в игре – в пику, а в слом сценариев, чтобы навязать свой. Он это давно понял, но не всегда мог применить. Здесь же этот синтез сознаний… Впрочем, неважно.

Император почти сразу потерял интерес к этому человеку и занялся изучением интерьера. Особенно его внимание привлекла мозаика. Старая, еще комниновских времен. Потускневшая. Собранная явно из разных мест. Ее пытались как-то сочетать, но эта разнородность чувствовалась слишком отчетливо. Хотя пристроили ее явно к месту – явно неслучайный человек делал. А вот восстанавливать толком не смогли, из-за чего отдельные фрагменты зияли пропастями «дыр», заделанных подкрашенной штукатуркой. Что создавало определенную, трудно передаваемую атмосферу пышного упадка. Даже в чем-то эстетику постапокалипсиса.

В целом же усадьба хоть и производила впечатление богатой, но совсем не показной. В ней не наблюдалось того демонстративного великолепия, которое обычно выдают за уверенность. Все было рассчитано на осаду и… сохранение, что ли. Мегадука явно жил как человек, который не верит в спасение, но рассчитывает на выживание…

Наконец, минут через двадцать, появился Лукас Нотарас. Он вошел спокойно, даже немного устало, словно все происходящее было для него досадной, но привычной обязанностью.

- Государь, - произнес он, обозначив легкий поклон, скорее даже едва уловимо качнувшись. - Прошу простить меня за задержку.

- Задержку? – едва заметно усмехнулся Константин. — Вы сделали ровно то, что собирались.

Нотарас посмотрел на него внимательнее.

- И что же именно?

- Проверяли, — сказал император, — признаю ли я ваше право заставлять себя ждать.

Мегадука усмехнулся.

- Прошу, - произнес он и, не ожидая ответа, последовал первым, показывая дорогу.

Они прошли через несколько комнат в изолированное помещение, оставшись там вдвоем.

Здесь пахло ладаном, воском, пергаментом и хорошим вином.

В глубине комнаты, куда они не пошли, стоял дорогой резной стол с креслом в глубине – явно рабочее место. Рядом два больших окованных сундука с висячими замками. Несколько шкафов. И какое-то невероятное количество тетрадей, свитков и прочих «бумажек».

Впечатление это производило.

С одной стороны, в глаза бросалось отсутствие всякой системы в расположении предметов. Своего рода Хаос, выдающий с головой характер хозяина помещения.

С другой – количество переписки. Память предыдущего владельца тела подсказывала, что интенсивность переписки этого человека явно в разы превышала нормальную. Вероятно, в разы. Из чего Константин сделал вывод: жалкие остатки Восточной Римской империи здесь существовали в виде переписки. И это интриговало. Очень хотелось на нее взглянуть. Но он сдержался… сохранив на лице маску равнодушия.

- Я рад, что вы ко мне заехали. К сожалению, здоровье не позволило мне самому явиться к вам, - начал Нотарас усаживаясь.

- Да, конечно, - кивнул Константин с едва заметной усмешкой.

Он отлично понимал, что собеседник врет. Какое здоровье? Обычные аппаратные игры в статус, своеобразного местничества. Они такие велись и в XXI веке даже на не очень высоком уровне. Смешно.

- Вы уже видели Город, - продолжил мегадука, чуть нахмурившись. Ему явно не понравилась эта эмоциональная реакция собеседника. Да и тот короткий разговор. Он знал Константина в прошлом и… он был харизматичным, но туповатым полевым командиром. Считывать такие вещи не умел.

- Я видел эти руины.

- Тогда я надеюсь, что все ваши иллюзии развеялись и вы понимаете: мы можем рассчитывать только на чудо. - продолжил Лукас.

- Чудо… - задумчиво произнес Константин, словно смакуя это слово. – Вы серьезно?

- У нас нет ни денег, ни армии, ни флота. Мы держим на привычке наших врагов к тому, что Город неприступен.

- Привычка – плохой союзник, - заметил император.

- Плохой, - согласился Лукас. – Но другого у нас нет, и она позволяет тянуть время. А именно оно в нашей ситуации и есть победа.

- Победа? А вам не кажется, что вы путаете победу с отсрочкой поражения?

- В нашем положении это почти одно и то же, - спокойно ответил Лукас. – Мы обречены.

Константин хмыкнул.

Перед ним сидел пораженец. И требовалось прощупать природу этого явления. Поэтому он спросил:

- Мы обречены, но вы ждете чуда?

- Не жду. – равнодушно ответил он.

- Скажите мне, Лукас, - чуть подавшись вперед, спросил император. – Вы верите в то, что веру можно сохранить, если смириться с гибелью нашей державы?

- Верю, - крайне неохотно ответил Нотарас.

- И как вы себе это представляете?

- Мы можем спасти нашу веру, пронеся ее в сердцах наших людей.

- А власть?

- Власть меняется, - ответил Лукас. – Это естественно. Вот пришли вы. До вас был ваш брат. Потом придет кто-то еще. А люди как жили, так и будут жить.

- Придет кто-то еще? Султан османов, например?

- К сожалению, это весьма вероятно.

- И вы его готовы принять?

Лукас снова промолчал. Константин же продолжил:

- Но вы боитесь власти латинян, не так ли?

- Боюсь, - кивнул Нотарас. – Всюду, куда они суют свой нос, православию места не остается.

- Мне кажется, Лукас, вы обманываете сами себя.

- Отнюдь, - покачал он головой. – Османы понятны. Налог на веру, служба, молчание. Это цена выживания в той отчаянной ситуации, в которой мы оказались.

Константин же сдавленно хохотнул.

- Что же вас так развеселило в моих словах? – нахмурился Нотарас.

- Вы говорите как человек, который путает цену с ценностью.

Лукас нахмурился еще сильнее и возразил:

- Много вы понимаете!

- Вы понимаете, - резко повысил голос Константин, - ЧТО нас ждет в случае окончательного поражения?

Лукас вздохнул.

Чуть-чуть помолчал, а потом ответил усталым тоном:

- Даже если случится чудо, и мы устоим, то будущего у нас все равно нет. Оглядитесь. У нас нет ни людей, ни земли, ни денег. И сейчас, в сущности, мы выбираем только смерть. Даже не так. Не смерть. Мы уже умерли. Речь идет о погребении.

- А вам не кажется, что вы просто привыкли проигрывать? – с холодной усмешкой, поинтересовался Константин: - Вы знаете, почему погибают государства, Лукас?

- Потому что на то воля Всевышнего.

- Нет, - решительно и жестко произнес император.

Лукас насупился и промолчал.

- Державы погибают, потому что у их аристократов заканчивается собственная воля. Как только лучшие люди державы начинают искать местечко за пределами державы, куда им хочется прислониться, считай распад и начался. Вы вот тут, - Константин постучал себя по голове пальцем, - уже проиграли.

- Проиграл! – порывисто произнес Лукас. – А как вы можете выиграть у них?! Как?!

- Однажды двух воинов приговорили к смертной казни. Перед исполнением приговора им предложили съесть по персику, но один из них отказался. И когда его спросили, почему, то он ответил, что его пучит от персиков.

- И что?

- А то, что казнь в самый последний момент отменили. И он избавил себя от неприятных последствий.

- Не понимаю. Что вы имеете в виду?

- Всевышний не дает испытаний, которые мы не можем вынести. Но каждое из них – проверка. Сохраним ли мы твердость, будем ли бороться за себя и веру в него или сломаемся.

- Так вы хотите крови?

- Государь, который пытается быть хорошим и любимым в умирающем государстве, хоронит его быстрее врага. – максимально холодно процедил Константин.

Нотарас, насупившись, молчал.

Перед ним сидел какой-то совершенно незнакомый ему человек. Тот приятный и харизматичный, но туповатый воин преобразился. И он не мог понять – радоваться этому или пугаться.

- Вы думаете, что поражение спасает веру, - с язвительной усмешкой процедил император. – Это не имеет никакого отношения к действительности. Чья власть, того и вера. Не слышали такую формулу?

- Нет, - честно признался Лукас[5].

- Посмотрите на Египет и Сирию. Когда они были сплошь заселены христианами. И где они сейчас? Посмотрите на Испанию. Пришли мавры – утвердили ислам. Пришли крестоносцы – утвердили латинство. Чья власть, того и вера. Всегда и всюду так было. Полагаете, что в этот раз выйдет по-другому? – едко усмехнулся Константин.

- Османы чтут православие.

- Сейчас. А вы уверены в том, что, захватив Город, они останутся верны своим обещаниям?

- Как будто у нас есть выбор, - покачал головой Лукас.

- Но вы же выступаете против латинства.

- Мы уже видели, что делали латиняне в Городе. И видим, как поступают османы… и иные магометане. Да, вера в Христа сильно ослабнет, но она выживет.

- А если нет?

- Пока это необоснованный страх. – пожал плечами Лукас.

- То есть, вы не боитесь потерять все?

- Это угроза? – подался вперед Нотарас.

- Можете считать и так. Если город падет, то все его обитатели будут либо убиты, либо попадут в рабство. Или вы и в этом сомневаетесь?

Лукас фыркнул.

Он не верил и явно на что-то рассчитывал.

- Ну что же… поговорили. – произнес Константин и, кивнув на прощание, покинул Лукаса. И без сопровождающего направился на выход. Спокойно, но уверенно, как ледокол.

Никто ему не мешал.

Лишь у самого выхода он встретил молодую особу в богатой одежде с кубком в руке.

- Вы уже уходите? – поинтересовалась она.

- Мы не представлены. – холодно произнес Константин.

- Как? Вы меня уже не помните? – игриво улыбнулась она.

Император замер, не понимая, что происходит. Даже невольно огляделся и прислушался, принимая ситуацию за какую-то ловушку. Но нет. В помещении находилась только эта особа и какая-то сердобольная тетушка чуть в стороне. А дальше уже через дверь выход во двор и там слышались разговоры его людей. Живых.

Вгляделся в нее, силясь вспомнить, но память реципиента молчала.

- Нет. Не узнаю. Представьтесь. – наконец, спустя минуту произнес Константин.

Строго говоря, он вообще не понял, почему тут остановился. Требовалось как можно скорее покинуть опасную территорию и ждать шагов со стороны Лукаса. Наблюдая за ним с безопасного расстояния.

По воспоминаниям прошлого владельца тела Лукас очень радел за православие и свое материальное положение. Сейчас стало ясно, как это все в нем уживалось. База была материальной, а православие он использовал как способ легитимации и защиты. Тронь его – вонь поднимется до небес. Видимо, на этом и базировалась его вера в возможность устроиться при османах.

Так или иначе, но император озвучил мегадуке несколько провокаций. И было бы интересно посмотреть на реакции. Заодно проверяя степень реальной религиозности. Быть может, получится нащупать его область интересов и наладить рабочее взаимодействие. Но, в любом случае, пока он скорее враг, и находится на его территории попросту опасно.

- Я Анна, - лукаво улыбнулась юная особа. – Дочь того человека, с которым вы сейчас ругались.

- Вы подслушивали? Ай-ай-ай, - игриво произнес Константин.

- Ну что, вы? Нет. Просто отец приглашает в ту комнату людей поговорить с глазу на глаз, только когда собирается с ними ругаться, но не хочет предавать это огласке.

- Желание поговорить наедине, не признак враждебности, - максимально четко и даже слишком громко произнес Константин, услышав краем уха шаги в помещениях, через которые он только что прошел.

- В самом деле? – переспросила она с еще более лукавым видом. – О чем же вы говорили?

- Мы обсуждали наследие Блаженного Августина. Такие вопросы, как вы понимаете, нуждаются в тишине.

- А почему отец вас не провожает?

- Здоровье… увы, годы берут свое. Ноги уже держат нетвердо, оттого мне пришлось уважить старика и навестить его в этой уютной берлоге. Надеюсь, хворь его отпустит. Буду за него молиться.

- Мы все будем за него молиться, - ответила Анна, максимально серьезно, хотя глаза ее смеялись. – А вы изменились.

- Все течет, все меняется, - пожал плечами император.

- Прошу вас не злиться на отца.

- Почему вы считаете, что я злюсь?

- Вас выдает взгляд. Холод. В нем столько холода. Кажется, что вы с трудом сдерживаете бешенство и ярость.

- Вы ошибаетесь, Анна.

- В чем же?

Константин чуть-чуть помедлил и нараспев продекламировал куплет из одной песенки. На латыни. Который отлично отражал его ситуацию в глобальном масштабе.

Sed quid timer, cum iam non sum ego?

Intra cineres, intra tenebris, intra dolores

Ad astra cado, Domino meo servo

Mortuus iam, sed ago pro aliis[6].

После чего кивнул и молча вышел, быстро покинув усадьбу со своими людьми. Анна же задумчиво смотрела ему вслед, пытаясь понять, что только что произошло. И почему грубо отесанный солдафон заговорил совершенно необычным образом…

[1] «Сброд» в значении «толпа», «чернь», «собрание бродяг» уже бытовал в западнославянских языках, в частности, в польском.

[2] Дворцовая стража в это время называлась «βασιλικοὶ φρουροί» - «василикой фрурой» - государева стража.

[3] Лукас Нотарас (Loukas Notaras) (5 апрель 1402 - 3 июнь 1453) megas doux один из главных руководителей при Иоанне VIII и Константине XI; де-факто «первый министр».

[4] А́нгелы (греч. Ἄγγελοι) — династия византийских императоров (1185—1204 годы). Стояла за свержением Комнинов (последней продуктивной династии Византии). Закончила свое правление падением Константинополя, который пал под ударами крестоносцев. Скорее всего, были марионетками венецианских кланов.

[5] Формула «чья власть, того и вера» возникла по итогам Аугсбургского мира век спустя.

[6] Это куплет из песни «Мертвые служим» про Роковых Орлов из мира Warhammer 40000. В нем Константин поменял только одно слово «vivo» на «ago», чтобы текст не выглядел слишком опасным с точки зрения богословия. Перевод:

Но чего страшиться, когда "я" уже нет?

Сквозь пепел, сквозь тьму, сквозь страдания

Я падаю к звездам, служа моему Господу

Уже мертвый, но действующий ради других.

Часть 1. Глава 3

1449, март, 23. Константинополь

Константин перекапывал «бумажки».

- Ложь… одна сплошная ложь… - буркнул он в очередной раз.

Он уже успел провести опрос ключевых обитателей дворца и сделать контрольные проверки через нижние чины. А также провести общую хозяйственную ревизию, сведя материалы по имуществу в единую ведомость. И полученные результаты никак не бились с тем, что он сейчас читал в хозяйственной документации.

Жизнь во дворце пока еще не стабилизировалась.

Времени прошло мало.

Однако то, что воровство прекратилось, дало о себе знать. И ресурсы, которые и без того, не отличались обильностью, перестали утекать.

Лукас был прав – без ресурсов не победить.

Лукас был прав кругом.

Разумный человек, потерявший надежду. Причем, судя по всему, давно. Константин его не осуждал. Судя по тому, что он сам знал и что вскрывалось – здесь любой бы отчаялся. Наводил ли Нотарас «мостики» к османам – вопрос, но Константин не удивился бы. Он бы и сам, быть может, поступил также, если бы не характер, который просто не позволял ему отступить перед вызовом.

Откинув очередную насквозь лживую и пустую «бумажку», император потер лицо ладонями. Встал и направился во внутренний сад. Ему требовалось прогуляться и подумать.

Ложь вгоняла в тоску и сон.

Давила.

Казалось, что уже многие годы вокруг не звучало ни слова правды. Можно было бы и поспать, но сон не приносил успокоения, оставляя после себя ощущение не отдыха, а какой-то борьбы.

Вышел.

Сад был в запустении.

Хотя, положа руку на сердце, он и раньше не блистал. Эпоха эффектных парков еще не пришла. Как на душу ляжет, так и натыкали. Во всяком случае, Константин всего этого не понимал и понимать не желал.

Он прошел к небольшой группе гранатов. Сел на лавочку, что ему там уже поставили. И задумался.

Ресурсы – это хорошо, их он добудет. В этом Константин не сомневался. Его больше заботил кризис идеологический, который сводился к двум кошмарным идеям. С одной стороны, пораженчество выставлялось как духовная добродетель, а с другой стороны, любая мирская активность трактовалась чуть ли не как грех гордыни.

Страшная ситуация.

Константин и там, в XXI веке про это знал, отчего и презирал Византию, но оказавшись тут и погрузившись в это гнойное болото, в этот сад распада и разложения, оказался немало потрясен. У него в голове просто не укладывалось, как можно было добровольно эту ситуацию не только принять, но и рационализировать в некое благочестие.

Остро хотелось сжечь тут все из огнеметов.

Или как в сериале «Игра престолов» сесть верхом на здоровенного дракона и кричать «Дракарис» с особым упоением. Наслаждаясь тем, как огонь очищает этот мир от гнили.

Но…

Ничего этого у него не было и не предвиделось.

В какой-то момент появилась даже мысль о том, что весьма разумно собрать банду покрепче. Ограбить местных грандов. И, захватив несколько больших кораблей, попробовать уплыть в сторону Америки, где подготовить «теплую встречу» конкистадорам. Но эту идею он почти сразу отбросил.

Риски.

Слишком большие риски.

Даже если получится добраться до побережья Мезоамерики вероятность гибели чрезвычайно высокая. Не говоря уже о том, что он не дал бы и пяти процентов на успех предприятия в целом. Тут и отсутствие верных головорезов, готовых пойти за ним до конца, и вероятное организованное сопротивление грандов, и морская феерия, когда придется прорываться через все Средиземноморье на «корытах» в условиях тотального доминирования врагов.

Нет.

Любой сценарий с бегством вел либо к гибели, либо к пленению и последующей вероятной смерти. Разве податься в Рим, где до конца жизни побираться. Да и то – очень не факт, что его там примут. До падения Константинополя им требовался лояльный игрок тут, а после – легитимный наследник там… В общем, и в целом у него оставался только один вариант – драться.

Любой ценой.

Без оглядки на средства и жертвы…

Раздались шаги, вынудив Константина повернуть голову и отвлечься:

- Государь, - произнес молодой стражник дворца, практически мальчик. Худой, почти тщедушный, из-за чего выглядел в своей роли чрезвычайно комично.

- Говори.

- К вам прибыли гости.

- Кто?

- Люди господина Нотараса, но это не он. Кого-то на дорогом, закрытом палантине[1] принесли.

- Приглашай.

- Сюда? – несколько удивился стражник.

- Да.

Он еще сильнее удивился. Но кивнул и шустро удалился. А несколько минут спустя в остатки сада вошла Анна в сопровождении пары тетушек.

Выглядело это… странно, хотя и логично. Лукас почти наверняка знает про разговор, что случился у его дочери с Константином, так что весьма вероятно, попробует использовать ее для прощупывания.

Осторожного.

Неявного. Ведь если что, всегда можно сказать – он тут ни при чем, это глупая женщина сама языком намолотила лишнего…

- Константин, - произнесла она подойдя. – Вы любите сады?

- Есть определенное очарование в том, чтобы наслаждаться мертвым садом в мертвом городе. Не хватает только парочки скелетов, что не могут найти упокоение и теперь заботливо ухаживают за всем этим тленом.

- Мертвые садовники? Это ужасно! – фыркнула она, но скорее наиграно, чем с реальным отвращением.

Император внимательно посмотрел на собеседницу.

Одета она была сообразно своему статусу: дорого, но изящно. Насколько это вообще представлялось возможным в рамках текущей, весьма кричащей моды.

С огромным трудом он смог ее вспомнить. Вытащив обрывки воспоминаний откуда-то из глубин памяти прошлого Константина. Тот ведь и сам ее забыл, ибо ему не было никакого дела до дерзкой и язвительной девочки одного из сановников.

Она изменилась.

Она расцвела, превратившись из ребенка в красивую молодую женщину. Которая сейчас очень внимательно на него смотрела. И в глазах ее не читалось ни восторга, ни страха… только любопытство, как эхо подростковой пытливости.

- Возможно, - наконец, произнес Константин, - но отлично вписалось бы в мозаику этой реальности.

- Вы позволите? – спросила она, кивнув на лавочку и не дожидаясь ответа, села с краю, на некотором отдалении от императора. Тетушки же, что ее сопровождали, повинуясь ее жесту, отошли шагов на двадцать пять или даже побольше. Видеть – видели, но не слышали.

- Что вас привело ко мне? – спросил Константин.

- Вы изменились.

- Вы хотели поговорить обо мне? Я удивлен. Мне казалось, что женщинам ближе разговор о них.

- Вот об этом я и говорю. Вы изменились до полной неузнаваемости.

- Память часто врет, - философским тоном заметил Константин.

- Сразу у нескольких человек?

- Вы это пришли мне сказать?

- Нет. – весьма решительно покачала она головой. – Я пришла понять.

- Что же? Если хотите, могу рассказать и доказать теорему Пифагора. Как там было? Пифагоровы штаны на все стороны равны?

Она повернулась к нему, сев вполоборота.

Он нехотя последовал ее примеру, скорее из любопытства. Ему было очень интересно, что эта юная особа собирается делать. Прощупать. Факт. Но как? Она же, выдержав небольшую театральную паузу, произнесла:

- Я пришла понять: кто вы теперь. Ваши слова… на латыни, они совершенно меня смутили. Как и ваш разговор.

- Стихотворение.

- Что?

- Это было стихотворение. – произнес Константин, после чего повторил его, стараясь декламировать нараспев, как в той музыкальной композиции.

- Слова цепляют, но… они не отвечают на вопрос, кем вы стали.

- А вы уверены, что хотите это знать?

- Да, иначе я бы не рискнула к вам прийти.

- Зачем?

- Потому что вы напугали моего отца. Он, конечно, вида не подал и ничего мне не сказал, но я его хорошо знаю. И я никогда не видела его столь же сильно встревоженным.

Анна это произнесла и замолчала, внимательно наблюдая за мимикой собеседника. Слишком топорно, сказывалась определенная неопытность ее в таких делах. Но в целом она делала все правильно – закатывала шар с провокацией и наблюдала, считывая то, что невольно выдает подсознание.

Одна беда – Константин читался плохо.

Очень плохо.

Просто в силу эмоциональной холодности и природного самоконтроля. Поэтому он лишь улыбнулся, словно выдавливая из себя формально-дежурную эмоцию, и выдал, как говорится, базу:

- Он просто привык пугаться. Как и многие здесь. Принимая это как благочестие.

Анна нахмурилась.

- Вы несправедливы!

- Возможно.

- Он не трус!

- А я и не сказал, что он трус, - равнодушно ответил император. – Я сказал, что он уже сдался, умер и сейчас выбирает гроб посимпатичнее и сухой, уютный склеп с как можно более живописным видом.

Она молчала несколько секунд, а затем тихо произнесла:

- А вы – нет.

И это был не вопрос.

Эта юная особа утверждала, причем безапелляционно.

- А я – нет. – подтвердил Константин.

Анна продолжала внимательно всматриваться в его лицо, то ли ища следы сомнений, то ли еще чего-то. И так продолжалось, наверное, минуты две или три.

- Хорош? – устав от этого созерцания поинтересовался император. – Я себе тоже нравлюсь.

- Что? – растерялась девушка.

- Вы еще юны и не знаете, что любой мужчина моего возраста уже совершенно неотразим. Даже если толстый, низенький и совершенно лысый.

Она смешливо фыркнула.

- Вы говорите совсем иначе… Речь стала сложной, умной, острой… в чем-то насмешливой. Смотрите иначе. Ваш взгляд и выражение лица, словно бы от другого человека. Да и вообще раньше вы… - она запнулась, подбирая слова, - старались нравиться.

- А сейчас?

- Мне кажется, что вам все равно. Ваша речь стала острой… слишком острой.

Он усмехнулся шире.

- Анна, милая моя Анна. Мне не все равно. Просто я не хочу быть хорошим.

- Это опасно, - заметила Анна.

- Разумеется.

- Вы это понимаете?

- Прекрасно.

Она вздохнула. Чуть-чуть помедлила, потеребив фрагмент платья.

- Но скажите мне, - почти шепотом спросила она, - зачем? Зачем вы это делаете? Ради чего?

- Что именно?

- Все это, - она неопределенно повела рукой. – Вы ведь прекрасно знаете, в каком мы положении.

- Знаю.

- И все равно идете против всех?

- Никак нет. Я не иду против всех. – поправил ее Константин. – Я иду вперед. Кому-то нужно возглавить тех, кто потерял веру.

Она невольно усмехнулась.

- Как же мы потеряли веру? Старцы говорят, что наша вера крепка.

- По делам их узнаете их, - холодно произнес Константин. – Нет. Наша вера слаба как никогда. Ибо мы умерли еще до того, как нас победили. А я считаю, что надо драться. Вгрызаться в победу, чтобы даже если враг нас победил, то замучился лечиться.

- Слова воина, - покачала она головой. – Вы слишком много провели в походах.

- Нет, - спокойно возразил Константин. – Это слова человека, который больше не может себе позволить роскошь быть хорошим.

Анна долго смотрела на него.

- Вы пугаете меня, — призналась она наконец.

- Это нормально.

- Вы пугаете не так, как пугают обычно.

- А как? – подался чуть вперед император с любопытством. К тому же смотреть на красивое лицо девушки было попросту приятно… и чем ближе, тем приятнее.

- Как будто знаете что-то, чего не знаем мы.

Константин нахмурился.

Выдавать свою связь с будущим ему не хотелось совершенно. Ни сейчас, ни потом. Просто из-за опасений критических последствий. Он еще там, на галере пришел к выводу, что признайся он – посчитают в лучшем случае одержимым или спятившим. Он ведь почти что не знал датировки этой эпохи, поэтому доказать едва ли смог хоть что-то.

Поэтому вопрос показался ему очень острым и неприятным. И ответил он совсем не сразу.

- Я действительно отлично знаю, чем все закончится, - наконец, произнес он. – Если ничего не делать и сидеть, сложив лапки. И знаю, что если попробовать, то надежда есть. Никто ничего никогда не может гарантировать, как в той присказке: хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

- И что будет, если ничего не делать?

- Османы захватят Город. Всех его жителей убьют или продадут в рабство. После чего займутся ассимиляцией – в первую очередь религиозной, как самой простой и понятной. И начнут давить православные общины. Загнанные в ничтожество непротивлением, они не смогут достойно ответить. Из-за этого станут довольно быстро таять, как снег под летним солнцем. Мы потеряем все. И державу, и веру, и самих себя.

- Не слишком ли мрачно?

- Я еще приукрашиваю, - усмехнулся Константин, а потом совершенно серьезно добавил. – Я считаю, что мой долг попытаться этому помешать.

- Даже если цена — кровь?

- Особенно в этом случае.

Она отвела взгляд и тихо спросила.

- Вас же убьют.

- Мы все умрем. Такова правда жизни.

- Но ведь пока вы живы. Неужели вы хотите приблизить свой конец?

- Истинная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть. Но, в любом случае, какой бы путь мы ни выбрали, он ведет нас к смерти, после которой каждого станут судить по делам его.

- И как понять, что правомерно именно сейчас?

- Все очень просто. Ты можешь служить небу, господину или долгу? Если да, то живи. Мы ведь не простые крестьяне и не принадлежим себе. В жизни и смерти.

Анна задумчиво хмыкнула, но без тени насмешки или осуждения.

Она не была знакома с философией бусидо и относилась к смерти совсем иначе – через призму некоего спасения от ужасов бытия. Во всяком случае именно в таком ключе это подавалось на местных проповедях. Дескать, мир безнадежно испорчен, из него нужно уходить и молиться, дабы приблизить свое спасение после смерти. Всякая же активность в жизни просто выводилась за скобки как нечто второстепенное и неважное, чуть ли не греховное. А тут… все наоборот.

Она встала.

Дружелюбно улыбнулась и тихо произнесла:

- Вам стоит быть осторожнее. В Городе уже говорят.

- О чем?

- О вас.

- Это неизбежно.

- Люди не понимают вас.

- Когда люди понимали своих правителей? – постаравшись выдавить из себя максимально дружелюбную улыбку, поинтересовался император.

Она кивнула, словно принимая решение.

- Я еще приду к вам? Если вы позволите.

Константин чуть потянулся и, взяв ее за руку, деликатно поцеловал тыльную сторону ладони. – Я всегда рад вашему обществу.

Анна вздрогнула.

Чуть дернула рукой, но не стала ее вырывать.

Кивнула и пошла на выход из сада. Но отойдя шагов на десять, не оборачиваясь, произнесла:

- Вы разрушаете привычный порядок вещей.

- Он уже разрушен, - возразил Константин. – Я лишь убираю иллюзию.

Она ушла.

Константин же еще долго сидел в саду и думал, прокручивая ситуацию. Эта девочка выглядела намного умнее, чем он предполагал. И она все же смогла выудить из него немало информации. Во всяком случае, он бы сделал много выводов. Сможет ли Лукас вытащить из пересказа Анны что-то полезное – вопрос. Да и сама она, конечно, слишком юна для глубокого анализа, крепко завязанного на жизненный опыт.

Наконец, он встал.

И невольно улыбнулся, заметив ленту, которую Анна обронила. Поймав себя на мысли о том, что несмотря на разницу в возрасте, ему с ней было приятно общаться. Что необычно. Но видимо аристократок в здешних «пенатах» готовят на совесть, и ум этой особы был уже недурственно отточен. Достаточно для того, чтобы поддерживать такого рода беседы.

Да и внешне она хороша.

Слишком юна, конечно. Но даже для XXI века никаких вопросов не возникло бы. Скорее загадка, как Лукас ее замуж еще не отдал. Или, быть может, в этом и дело? Хотя Нотарас едва ли решится на такую игру. Он слишком смирился с поражением, чтобы подставляться таким образом…

Константин понюхал поднятую ленту.

И хмыкнул.

Времена богатого парфюма еще не наступили, но ароматические масла кое-какие чувствовались…

[1] Палантин назывался фореион (гр. φορεῖον), в данном случае (с балдахином) σκιαδωτόν φορεῖον.

Часть 1. Глава 4

1449, март, 29. Константинополь

Рассвет встретил император на небольшом пустыре внутри дворца, где выстроилась дворцовая стража.

Девяносто три человека.

В основном либо юнцы, либо старики. Из них действительно крепких – ни одного. Кожа да кости. Одно хорошо – внешний вид удалось немного привести в порядок.

Ревизия дворца дала свои плоды.

Те, сбежавшие, имели кое-какое имущество, которое было императором без затей конфисковано. С особым интересом к переписке, вскрывающей массу всего «интересного» в снабжение.

Кроме того, тщательное обследование помещений, позволило найти склады… хм… или тайники. Их сложно было классифицировать. Небольшие ухоронки разных товаров. В основном чего-то явно украденного во дворце. Например, мозаика. Смешно, конечно, но кто-то осторожно отколупывал старую мозаику и складывал ее в укромном месте. Явно на продажу. Также там обнаружено несколько десятков книг, кое-какая утварь, включая церковную, старая одежда из императорского гардероба и иные ценные, но очень сложно реализуемые предметы.

Видимо, они ждали своего часа.

Так-то на рынок с ними не выйдешь. Несмотря на ситуацию в городе, ситуация еще не скатилась к совершенной крайности. Да и опасно таким торговать. Обычно «покупатели» предпочитают не платить, избавляясь от опасных свидетелей. Поэтому с реализацией и шли пробуксовки.

Полезный «улов».

Интересный. Но не такой и важно. Хотя положа руку на сердце, Константин и сам бы это все продал, чтобы выручить живые деньги.

Самым полезным оказался склад контрабанды.

Беглое расследование показало, что ушлые дельцы обходили таможенные сборы на воротах и порту через эту нехитрую схему. Дворцовая стража за чисто символическую плату поднимала на веревках товары из-за стены и складывала их тут. А потом, в удобный момент, его вывозили. Тайком от эпарха и администрации дворца, которой не было дела до части давно заброшенных помещений.

- И чье хоть это? – тогда спросил император, когда понял ситуацию.

- Мы не знаем. – осторожно ответил самый старый среди стражников, тот, что Константина опознал.

- А почему этот неизвестный не смог договориться на воротах или в порту?

- Мы не знаем, - снова ответил старик, под согласное кивание остальных.

- Это Скиас. – произнес один из молодых, но юрких.

И Константин заметил, как дернулись лица у некоторых присутствующих. Видимо, знали, но выгораживали.

- Кто?

- Николаос по прозвищу Скиас. Лавку держит в порту. Торгует всем помаленьку.

- А почему в порту не сговорился?

- Так тут дешевле. Сильно дешевле.

- Ты его лично знаешь?

- Видел. Доводилось.

- Сходи. Пригласи поговорить. Безопасность гарантирую. Но только чтобы тихо, официальная цель: обсуждение закупки тканей, он ведь ими торгует?

- А как же, - улыбнулся юнец.

- Ну и хорошо. Пускай для вида возьмет образцы своих тканей…

Второе приглашение Николаосу не потребовалось.

В тот же вечер явился.

И очень продуктивно поговорили. В отличие от грандов города, такие торговцы, как он, пытались пройти между струек. И всегда искали варианты. Его же притесняли. У него за спиной не было крупных покровителей, поэтому и штрафы «прилетали», и порой вымогательства происходили, и с пошлинами да сборами получалось все неладно.

А тут император предложил дело. Да такое, что Николаос аж расцвел.

Ну а что?

Сборы пошлин с ворот и порта Константин все равно практически не контролировал. А тут – тишком – дукатов сто в год можно было получать. Причем легко. Особенно если разгружать товары где-нибудь в пригороде и ввозить их по этой схеме – через дворец, в обход всех пошлин и сборов, выдавая, как «нераспроданные».

Грязно?

Может быть. Но император был не в том положении, чтобы нос ворочать. И упускать такое окно возможностей не собирался…

Николаос оказался понятливый и сообразительный.

Поэтому без лишних вопросов выделил потребные императору ткани и прочие материалы, для приведения дворцовой стражи в божеский вид. Не самой дорогой, но и не бросовой. Чтобы выглядели просто и добротно. Разместив еще и пошив у знакомых за свои средства. В счет будущей доли Константина.

Нижнее белье из некрашеного льняного полотна: порты да рубаха максимально простого кроя. Дальше шли свободные штаны восточного покроя из крепкого полотна, крашенного кожурой грецкого ореха в коричневый цвет. А сверху – стеганый кафтан из такого же добротного полотна, набитого конским волосом. Верхний слой его был выкрашен дешевым синим красителем – вайдой, но добротно. Ну и плащ из дешевого сукна, доведенный мареной до морковно-красного цвета. А потом еще и простенький тюрбан поверх. Их тут носили уже давно – аж с XIII века, приняв их из Армении.

Получалось дешево и сердито.

Не хватало обуви нормальной, «сбруи», оружия и какой-никакой геральдики, но, увы, до этого руки не добрались. Да и ресурсов Николаос выделил только на одежду, а тратить свой неприкосновенный запас в триста дукатов, Константин пока не собирался. Как привез его с собой из Мореи, так и хранил. Мало ли? Ситуации всякие бывают.

Пошили, кстати, еще не всех.

Однако неделя-другая и вся стража преобразится. Но уже сейчас два десятка были готовы, красуясь на фоне иных «дешевыми понтами» новой формы. Как ни странно – это действовало на мораль безгранично сильнее, чем прекращение воровства. Равно как и наведение порядка с питанием, через что оно пошло лучше и стабильнее.

Кроме того, люди часто судят по одежде, и Константин просто не мог себе позволить ходить с эскортом из бродяжек. Вот и сейчас – оглядел всех. Ободрил. И взяв всех «переодетых» направился в гости ко второму человеку в городе – Деметриосу Метохитесу[1]. Он тоже, как и Лукас Нотарас играл в аппаратные игры и не собирался являться первым на прием, стараясь подчеркнуть свою значимость.

Хуже того – даже проживали они рядом. Поэтому Константин позволил себе маленькую шалость и специально прошел мимо дома Нотараса, хвастаясь преображением стражи…

Деметриос в отличие от Лукаса встретил императора не у ворот, конечно, но уже во дворе. Они поздоровались. После чего прошли без всякого промедления в небольшое, но уютное и предельно упорядоченное помещение, в котором Метохитес, видимо, вел прием гостей.

- Государь, - произнес он. – Прошу простить мое промедление.

- Тоже здоровье не позволило явиться ко мне? – добродушно хохотнул Константин.

- Почему? Нет. – ровно и уверенно ответил Деметриос. – Я готовил доклад. Требовалось все проверить и посчитать.

- Он готов?

- Разумеется, - произнес Метохитес, кивнул на аккуратно выложенные перед ним свитки. – Вас ведь интересуют армия и деньги, не так ли?

- Именно.

- Тогда начнем с главного, - Деметриос подвинул императору первый свиток. – Денег нет.

Он произнес это спокойно. Без оправданий и попыток смягчить хотя бы интонационно. Простая бухгалтерская констатация.

- Прямо откровение, - хохотнул Константин.

- Да, вы правы, это не секрет. – кивнул Метохитес, удерживая, впрочем, плотный зрительный контакт.

- А денег нет вообще? Или они не доходят до казны?

Эпарх Константинополя слегка прищурился и чуть наклонил голову вправо. А потом ответил:

- Разницы нет.

- Для вас – возможно, но для меня – есть.

Метохитес молчал секунд.

Затем он начал спокойно рассказывать:

- Доходов у короны нет. Формально есть пошлины, рынки, сборы с ремесленников, портовые и воротные сборы. Но фактически все это либо сдано в откуп, либо заложено, либо идет мимо казны.

- Мимо? Это куда? - уточнил Константин.

- В город, - спокойно ответил Метохитес. – Людям. Для поддержания жизни.

Константин усмехнулся.

- Хорошая формулировка.

Метохитес не улыбнулся, оставшись равнодушным. Лишь продолжил:

- Город не может кормить казну, когда сам едва дышит. Мы поддерживаем порядок, чтобы он не рассыпался окончательно.

- Порядок?! – переспросил Константин. – Вы называете порядком то, что я видел на рынках?

Метохитес чуть напрягся.

- Рынки работают.

- Работают? Тогда объясните мне, почему казна не получает ничего.

- Ничего? – он наигранно выгнул бровь. – В прошлом году казна получила свыше девятьсот дукатов. – произнес он холодным тоном, специально указав доход в более стабильных, итальянских монетах.

- А если я вмешаюсь?

- Город взбунтуется, а вы… вы, вероятно, погибните.

- Вот как? – максимально добродушно усмехнулся Константин. – Это звучит как угроза.

- Простая констатация. Город беден. ОЧЕНЬ беден. И то, что удается выцепить для казны девятьсот дукатов – уже чудо.

- Хм. А здесь что? – указал император на группу свитков.

- Расходы. Детально. – ответил Метохитес. – В основном жалование и содержание…

Константин взял первый из этих свитков. Открыл. Пробежался по нему глазами и скривился.

- Чиновники.

- Именно так.

- Вам не кажется, что их слишком много?

- Без них город не будет жить.

- Как будто с ними он живет.

Метохитес впервые позволил себе холодную усмешку.

- Он не умирает сегодня. Этого достаточно.

- А завтра?

- Завтра не имеет значения, - ответил он без колебаний.

Константин молчал, не спеша что-то отвечать на этот спич. Эпарх тоже не развивал мысль и равнодушно смотрел на императора, словно на пустое место.

Василевс это «срисовал» и начал встречную эмоциональную накачку. Сфокусировал взгляд так, словно бы смотрел через переносицу ему на затылок, и в голове «запустил» подходящую моменту композицию. Через что стал преображаться на глазах.

Минута.

И взгляд уже совершенно иной. Холодный, жесткий… А в помещение стало чуть искрить. Впрочем, Деметриос вполне держался, хотя и немало удивился такому резкому и быстрому преображению собеседника. Столь добродушному и беззлобному всего минуту-другую назад, как казалось. Настолько, что эмоции ненадолго проступили на его лице.

- Значит, вы сознательно живете днем сегодняшним? – спросил Константин после затяжной паузы.

- Да. – ответил спокойно Метохитес. – Мы проиграли. И я вижу свою задачу в том, чтобы город смог протянуть хотя бы год. Может, два, если повезет три. Потом – все.

- Отчего же вы ставите такие сроки?

- Султан османов стар и болен. Он вряд ли проживет долго. А его наследник имеет слишком шаткое положение при дворе и презираем янычарами, которых пытался обмануть с жалованием. Поэтому ему потребуется что-то значимое и яркое при вхождении на престол.

- Мы?

- Мы. – охотно согласился Метохитес. – И я не вижу ни единого шанса, чтобы мы смогли устоять в текущей ситуации.

- Вот прямо так сразу? – расплылся в насмешливой улыбке Константин, но она не обманывала собеседника, так была удивительно холодной, почти металлической.

- У города старые стены, которые давно нуждаются в ремонте. Запасы ничтожны. Мы едва сможем продержаться больше двух-трех месяцев в случае осады. Но главное – у нас нет войск. Ваша дворцовая стража – сотня. Городское ополчение – две-три тысячи, может быть четыре. Но у них почти нет брони и воинского опыта. Денег же нанять толковых воинов в той же Италии у нас нет… и что примечательно, не будет.

- Кредиты?

- Нам никто их не даст. В глазах Рима – мы умерли… и сейчас бьемся в агонии. Остальные латиняне думают так же. Признаться, я вообще не понимаю, зачем ваш брат устроил всю эту историю с унией. Пустая затея. Никто из них не верит в нас. Папа нас просто использовал, для символического подчинения православных.

Метохитес замолчал, с трудом сдерживая накатившее на него раздражение.

- Мой брат – не я.

- Это уже не важно, - устало ответил Деметриос. – Все в этом проклятом городе понимают, что конец близок. Все. Но каждый старается переложить ответственность за погибель на кого-то еще. Любое активное действие, любая попытка что-то изменить превращает вас в виновника грядущего кошмара.

- Вы полагаете?

Эпарх посмотрел на него внимательно.

- Государь, вы должны понимать реальность.

- Вы правы. Это мой долг. – произнес император и взял свиток. – Здесь перечислены расходы на содержание чиновников. Это наша реальность. Почему их так много?

- Потому что иначе станет некому управлять.

- Управлять чем?! – резко спросил Константин. – Пустотой? Управление без ресурсов – лишь шум и имитация. Разве нет? Разве это не реальность?

Метохитес впервые позволил себе выкрик:

- Вы говорите так, будто все можно решить волей!

- А вы говорите так, будто воля - это грех, - парировал Константин. – Вы эпарх, а не монах. Или я ошибаюсь?

В помещение повисло вязкое молчание на минуту или две.

- Ну хорошо, - примирительно произнес император. – Допустим, я принимаю вашу картину мира. Нет денег, армии и доходов. Тогда скажите мне, что у нас есть?

Метохитес задумался, смягчившись лицом.

- Город, - ответил он неуверенно. – А еще люди и их привычка к порядку.

- Это непорядок, - возразил Константин, после чего добавил. – Ну же, не хмурьтесь. Я не обвиняю вас Деметриос. Положение действительно близкое к отчаянному. Вы делали то, что считали возможным. Но пора менять ситуацию, иначе мы действительно все тут умрем.

- Вы хотите увеличить сборы? - прищурился Метохитес.

- Нам нужны деньги. – произнес Константин, интонационно подчеркнув «нам». – Иначе город не удержать. И мы обязаны их найти.

- Это вызовет недовольство.

- Оно и так есть. – фыркнул Константин. – Или вы думаете, что люди счастливы оттого, что через год-два им всем тут глотки резать станут или в рабство продавать? Серьезно?

Метохитес вздохнул, но промолчал.

- Подготовьте мне подробный ответ по ремеслам, рынкам, откупам и ценам. Я хочу знать, чем торгуют в городе, что идет через него, какими ремеслами наши люди занимаются и вообще – какие мастеровые имеются. Как можно честнее, детальнее и без прикрас.

- Это займет время.

- Жду вас через неделю.

После чего Константин попрощался и удалился с горьким ощущением того, что корона была пуста. Не только символически, но и буквально. И ситуация оказалась много хуже, чем он ожидал.

А уже вечером по городу поползли слухи. Сначала тихо, почти шепотом. Потом громче.

Люди болтали о том, что новый император ходит по домам богатых людей и, унижаясь, клянчит деньги на свой двор. Говорили также, что он якобы предлагал должности за серебро и обещал невозможное. На шестой же день ко дворцу пришел гонец, который принес письмо без подписи с очень кратким содержанием:

«Если вы тронете деньги города – город тронет вас».

Константин его прочитал и улыбнулся.

На первый взгляд ситуация выглядела крайне скверно, однако, он смог сделать главное: в городе начали его побаиваться. Еще не боятся, но уже учитывать в своих раскладах, как важный фактор.

И это – хорошо.

- Лед тронулся, господа присяжные заседатели, - произнес император, получив столь ценное послание.

Деметриос же, впрочем, несмотря на явное участие в этой игре со слухами и письмами явился ровно через неделю с очень сухим и пустым, как ему казалось, докладом. Он специально постарался выхолостить сведения до такого состояния, чтобы император понял: брать нечего и негде. Во всяком случае, сверх того, что ему позволяют получить.

Что вполне устраивало Константина.

Во-первых, Метохитес явился к нему с докладом, через что признав подчиненность. А во-вторых, Константин и не собирал вводить новые пошлины и налоги: у него были совсем иные планы…

[1] Деметриос Палеолог Метохитес занимал должность Μέγας Στρατοπεδάρχης (Великий стратопедарх), то есть, организатор армии, снабжения и лагеря. Считай главный хозяйственник и администратор армии. Кроме того, он занимал должность Ἔπαρχος τῆς Πόλεως (Эпарх города), то есть, градоначальника, который отвечал за правопорядок, рынки и ремесленников, ну и сбор денег. На пару с Лукасом Нотарасом они контролировали почти все контуры города.

Часть 1. Глава 5

1449, апрель, 15. Константинополь

Город гудел.

Не как улей, тише и не так опасно, но все равно – пугающе.

- Суд! Будет суд! – то и дело раздавалось то с одной, то с другой улицы.

- В Софии! – откликался кто-то еще, словно эхо.

Люди уже привыкли к слухам.

Они в этом городе были как ветер с моря: то холодный и свежий, то теплый и тухлый, то еще какой, постоянно меняясь. И мало кто вообще им придавал какое-то особое значение. Все уже привыкли к тому, что слухи используют влиятельные люди ради ударов друг по другу. Поэтому в общем-то игнорировали все, кроме того, за что платят.

Но сегодня слух был особенный.

Он интриговал.

Слова «суд» и «София» плохо укладывались в головах жителей. Горожане морщились, крестились, но все равно шли. Из любопытства и скуки. Жизнь-то у них отличалась не только бедностью, но и удивительной серостью – никаких ведь развлечений…

Константин не любил толпы.

Не боялся, нет. Именно не любил. В его понимании толпа являлась Хаосом, то есть, первородным злом. Из-за этого он с трудом смотрел на людей, которые с каждой минутой скапливались возле ступенек кафедрального собора. На лице – благочиние, в душе же – острое раздражение…

Императору остро требовались деньги. Ведь они кровь и экономики, и войны. Но деньги любят тишину и порядок. А там, где царит бардак, они не задерживаются. Поэтому Константину пришлось начать с небольшой демонстрации, заодно проводя дополнительный раунд собственной легитимации.

Не явный, но очень важный.

Наказывать самостоятельно он мог, ибо это его право. Но в текущем положении такой шаг мог дать козырь в руки его врагов, которые без всякого сомнения попытались бы вывернуть преступников в позицию мучеников. За веру. И такой ошибки император не мог себе позволить. Именно по этой причине он направился к Святой Софии торжественной процессией с полусотней дворцовой стражи.

Уже приведенной в порядок визуально.

Чистой. Свежей. Ухоженной.

Даже лица у ребят разгладились из-за того, что Константин добился исправного питания для них в столовой без воровства…

- Государь, - спросил подошедший патриарх, и вид он имел очень встревоженный. – Что происходит? Для чего вы нас сюда собрали?

За его спиной стояло два десятка иерарха из обоих лагерей – и униатов, и анти-униатов, что со сдержанным раздражением поглядывали друг на друга.

- Я пришел просить вашего совета, - громогласно произнес Константин. Так, чтобы и иерархи, и толпа услышала. – Я знаю, что в нашей церкви разлад, именно по этой причине мне и пришлось пригласить вас всех. Чтобы выслушать каждого.

Он дал знак, и стражники вывели вперед задержанных.

Воров.

Тех самых воров, которых он выявил во время ревизии.

Тех, что сбежали в первую ночь, пользуясь определенным сочувствием сослуживцев.

Константин сразу не стал предпринимать никаких шагов и, словно бы, забыл про них. А потом, спустя некоторое время, совершил стремительный ночной рейд со своей стражей. Благо, что эти «кадры» не догадались покинуть город и просто старались держаться подальше от дворца, живя спокойной жизнью. Кто-то перебрался к родителям или иным родственникам. Но никто не скрывался и не таился. Оттого ночной визит их всех и застал врасплох.

Опыта бойцам не хватило, а может и мотивации.

Многие сбежали.

Но четверку все же удалось взять. Включая того «дивного» чиновника, которого император «отоварил» ударом ноги в первый день у ворот Влахерн.

- Я обращаюсь к Святой Церкви, - максимально громко произнес Константин, - с просьбой рассудить по делу об осквернении императорского дома.

Священники напряглись.

- Сын мой, я не уверен, что это стоит обсуждать так, - осторожно возразил патриарх.

- Я прошу Святую Церковь рассудить, является ли святотатством, соблазнением верных и несправедливостью против богоустановленного порядка[1] то, что делали эти воры. – проигнорировав возражение, прогудел Константин.

Это была старинная формула, но давно не применяемая… да и вообще – больше символическая, чем практическая. Каждый из иерархов отлично понимал, почему этих людей притащили сюда. И они знали, что императорский дом являлся частью сакрального порядка, из-за чего воровство у него – суть святотатство. Вымогательство взятки же это соблазнение верных, а ложь в документах или ненадлежащее исполнение своих должностных обязанностей, ведущие к голоду людей на службе – несправедливость против богоустановленного порядка.

Император же…

Он специально вывернул обвинение так, чтобы ввести его в юрисдикцию Церкви. Через что переложить всю ответственность за принятие решения на иерархов.

Патриарх замешкался.

Он отлично все понял, но имел шаткое положение, из-за чего растерялся, опасаясь его ухудшить. Однако через несколько секунд его колебаний вперед выступил один из настоятелей анти-униатов. Момент острый и медлить с реакцией означало оправдать воровство со стороны церкви, что влекло необратимые последствия.

- Вы хотите, чтобы Церковь благословила кровь? – спросил этот настоятель.

- Нет. – решительно произнес Константин. – Я хочу, чтобы Церковь назвала вещи своими именами.

Настоятель задумался.

Ситуация очень неудобная.

Чем все это закончится, он пока не понимал. Чувствовал, что ничем хорошим. Он вообще императору не доверял. Хотя тот просил просто рассудить с позиции Церкви. Ничего особенного. Но отказать ему – катастрофа, ибо потеря статуса в глазах горожан. Сильная. Кому как не к Церкви обращаться за такими вопросами?..

- Есть ли свидетели их злодеяний? – спросил иерарх после некоторой паузы.

- Да. – произнес Константин.

Махнул рукой и из его свиты вышло несколько стражников, которые рассказали… все рассказали. И о том, как товарищи их обворовывали, лишая еды и одежды, и о том, как тащили книги, включая старые, церковные, и прочее.

Они уже к тому времени созрели и на контрасте поняли все. Собственно император и решился на задержание воров только тогда, когда дворцовая стража утратила к ним сочувствие.

Настоятель выслушал.

И другие клерики тоже. Сурово поглядывая то на схваченных воришек, то на императора, то на стражников, то на толпу… особенно на толпу, которая явно закипала от показаний. Простые люди ведь много терпели от всякого рода воров и поборов… тех самых, что шли «на жизнь города».

Наконец, свидетели замолчали.

- Что вы можете сказать в свое оправдание? – громко спросил иерарх, обращаясь к обвиняемым.

Те стали что-то мямлить под растущий гул толпы. Опасный. Недовольный.

- Довольно! – гаркнул он, опасаясь закипающей толпы.

- Отпустите их! – визгливо выкрикнул кто-то из толпы. – Отпу… - но крик резко оборвался и более не повторялся. Видимо обыватели рассудили правомерность этой гуманистической позиции по-своему, по-свойски.

- Что скажет Святая Церковь? – громко поинтересовался Константин, выждав достаточно большую паузу, ожидая продолжения выкриков. Но их не последовало.

Иерарх из анти-униатов едва заметно вздрогнул. Он тоже слушал и явно рассчитывал на поддержку толпы. Но она, очевидно, была на стороне обвинения. Поэтому с явной неохотой он произнес:

- Эти люди виновны в святотатстве, соблазнении верных и несправедливости против богоустановленного порядка. Но поступки их не были злонамерены против веры. Посему я налагаю на них временное проклятие[2] до покаяния и возмещения.

Иерархи и настоятели, что собрались у Святой Софии начали реагировать. Кто-то молчал насупившись. Кто-то охотно высказывался, поддерживая коллегу. Однако потихоньку согласились все, хотя и провозились почти четверть часа.

Император не спешил.

Он хотел, чтобы каждый из них ответил и, если кто-то пытался отмалчиваться, громогласно к нему обращался. В духе «А что думает по этому вопросу такой-то?»

На самом деле формула приговора выглядела достаточно мягкой. Почти будничной. За исключением того, что возместить никто из них ничего не мог.

Константин же, выдержав паузу, спешился и поклонился иерархам. Низко и правильно. Ну, почти. Он совершил довольно характерный японский поклон с прямой спиной. Глубоко, но… спина не согнулась. После чего отошел с помоста, сел на коня, которого ему подвели, и максимально громогласно объявил:

- Вне Церкви нет закона!

Толпа ахнула.

- Отныне этих людей более не защищает закон. Любой может их убить, ограбить, избить или продать в рабство. До покаяния и возмещения! Но возместить они не в силах. Посему, власть данной мне при вхождении на престол, я приговариваю этих людей к смертной казни. Дабы не множить их мучения!

Произнес он и крутанулся на коне, который захрипел от близости возбужденной толпы.

- И помните! – выкрикнул Константин. – Вымогательство взятки – суть соблазнение верных! Воровство у василевса – святотатство! А служебный обман или неисполнение своих обязанностей, ведущие к урону тем, кто служит – есть несправедливость против богоустановленного порядка!

Замолчал.

Медленно обводя толпу взглядом.

Затихшую.

Обалдевшую.

А уж как иерархам стало не по себе, от осознания того, что провернул только что Константин. И ведь не возразишь. И ведь не оспоришь. Тем более теперь, когда приличная часть города сама видела и слышала все. И эти простые люди, которые давно и основательно устали от поборов, любого растерзают, кто рискнет опротестовать эти слова.

- Увести и казнить! – рявкнул он своим стражникам.

И те поволокли воришек к заранее уговоренному месту. Где и исполнили приговор.

Просто.

Буднично.

Без лишних затей…

Вечером того же дня к нему наведались гости: крупные дельцы столицы. Вид они имели нервный и встревоженный. Не хотели они к нему ехать, планируя проигнорировать приглашение, или как-то оправдаться. Анна Константину об этом накануне рассказывала, ибо слышала разговоры отца.

А тут – явились.

Не стали искушать судьбу… слишком уж лихо Константин повернул ситуацию там, на площади, нанеся им по сути очень неприятный контрудар. Он ведь перевел взяточников и тех, кто должным образом не старается по службе, в положение крайне печальное. Разумеется, закон суров, но мы все люди и умеем договариваться. Но… все одно – тревожно. Ведь прецедент…

- Как вы знаете – в городе денег нет, - начал Константин, кивнув Деметриосу. – А они нужны. Не столько мне, сколько городу. Ибо деньги кровь торговли и ремесла. Вводить новые пошлины или налоги я не стану. Это бессмысленно.

- Нам казалось, что вы именно так и поступите, - возразил Лукас, осторожно вставляя шпильку.

- Печально, что я произвожу впечатление того, кто станет собирать сметану на говне. – холодно процедил император.

- Земля слухами полнится, - оскалившись произнес один из крупных торговцев.

- В слухах ведь главное, что? Не знаете? – переспросил Константин.

- Что? – спросил Метохитес, позволив себе едкую полу-усмешку.

- Главное самому не поверить в то, что ты сочиняешь, - глядя Метохитесу глаза в глаза, ответил император. А он уже себя неплохо эмоционально накрутил и давил взглядом недурственно.

Тот выдержал.

Чуть дернул щекой, но выдержал. Ну и усмешку с лица убрал от греха подальше.

- Я собрал вас для другого. – продолжил император, выждав театральную паузу. – Благодаря отчету и докладу Деметриоса, - кивнул он снова на эпарха города, - мне стала понятна структура торговли города. Кто чем занимается, торгует и живет. И я удивился.

- Чему же? – нервно спросил Метохитес, которого только что назвали тем, кто сдал всех остальных и корчит из себя оскорбленную невинность.

- Из северной Персии через Черное море к нам идут не столько ткани, сколько пряжа, шелк-сырец и прочее шелковое сырье. Здесь его перекупают как есть и везут дальше. Понимаете?

- А как его должны везти? – удивился Лукас Нотарас.

- У нас хватает свободных рук, чтобы организовать ремесленный передел и из сырца получить нить, из нити получить ткань и покрасив ее, уже в таком виде продавать.

- Вы серьезно? – неподдельно удивился Деметриос.

- Из вашего отчего видно, что у нас есть свободные рабочие руки и площади. Нужны только оборотные деньги.

- И сколько их нужно?

- Десять тысяч дукатов.

По помещению прошла волна нервных вздохов.

В представлении этих людей император собирался «поставить» их на десять тысяч дукатов. Просто в качестве откупа и прекращения атаки. Никто из них в серьез не воспринял это предложение.

Константин же продолжил.

- Эти деньги отобьются за полгода. И уже с небольшой мастерской пойдет прибыль тысяч по сорок – сорок пять дукатов. Прибыли, а не оборота. А вообще, если перехватить все шелковое сырье, то мы можем и пять таких мастерских загрузить.

- Венеция едва ли нам это позволит, - осторожно возразил Деметриос, до конца, не веря в то, что слышит.

- Даже если взять в долю Геную? – улыбнулся Константин. – Я могу гарантировать ее участие для парирования недовольства Венеции.

- Все не так просто, - нахмурившись произнес Метохитес.

- Порою все намного проще, чем кажется. – вновь улыбнулся император. – Но я вас не тороплю. Подумайте.

На этом и закончили.

Разошлись.

***

На следующий день. Афон. Великая Лавра

- Что там? – поинтересовался игумен у гонца, который разбудил его ни свет не заря, но сейчас стук был таким, что дверь келлии опасно шаталась. – К чему такая спешка?! – позволил он себе раздражение, отворяя.

- Новости из Константинополя. – встревожено проговорил монах. – У Софии казнь провели…

Слова словно повисли в воздухе.

Игумен чуть поиграл желваками, после чего молча оделся. Еще раз глянул на монаха и стоящего за ним гонца, и скомандовал:

- В трапезную! Быстро! Зови всех.

Четверти часа не прошло, как трапезной уже сидели все старшие, а также еще трое, которых никогда не звали, но которые всегда приходили, если пахло бедой.

Гонец встал у стены, лицом к столам. Снова поклонился.

- Рассказывай, - тихо произнес игумен.

- Суд был вчера, - начал он. – До полудня. На Августеоне[3], перед Святой Софией. Алтарные двери были открыты.

В комнате кто-то втянул воздух так громко, будто подавился.

- Кто присутствовал? – спросил эконом.

- Патриарший синклит. Два митрополита. Протопресвитер Софии. Диаконы. Народ. Много народу.

- А Император?

- Лично. Стоял у помоста… словно проситель.

- А обвиняемый? – голос игумена был ровный, но пальцы на посохе побелели.

- Подсудимые. Их было четверо. Привели связанными.

- В чем их обвиняли?

Гонец выучил формулу наизусть, поэтому произнес ее без запинки, будто это молитва:

- В святотатстве за воровство у василевса. В соблазнении верных за вымогательство взятки. В несправедливости против богоустановленного порядка за ложь в документах и ненадлежащее исполнение обязанностей.

По столам прошел шорох, а кто-то невольно уронил четки.

- И все? – тихо спросил книжник.

- Все. Константин озвучил обвинения и попросил Церковь рассудить.

Старый келарь[4] хмыкнул – не смешно, а словно от боли.

- И каким был приговор? – игумен не повысил голос, но по залу это прокатилось как удар.

- Виновных предали временной анафеме – до покаяния и возмещения.

В трапезной на миг стало легче: будто выдохнули все сразу.

И тут гонец добавил:

- Константин сразу после этого сказал, что вне церкви закона нет… и велел их казнить.

- ЧТО?!

Старец, сидевший у стены, вскочил, стукнув ладонью по столу так, что тот загудел, словно барабан.

- Прямо на Августеоне?!

- Нет, - покачал головой гонец. – Недалеко от северного притвора Софии. Там, где раньше ставили позорный столб. Их удавили. Быстро. Позволив лишь исповедаться.

- Удавили… - переспросил кто-то, будто не понял слова.

- А народ? – спросил эконом, резко, почти зло.

- Одобрительно гудел.

- Хоть кто-то протестовал?

- Во время суда были редкие выкрики в поддержку, но их затыкали сами же люди. Быстро и, вероятно, жестко.

Эконом вскочил и шагнул вперед – к игумену.

- Это безумие! Он втянул Церковь в кровь! Он сделал нас соучастниками!

- Разве Церковь могла уклониться? – сухо спросил другой старец. – Отказ привел бы к тому, что город стал болтать, будто бы «Церковь покрывает воров». Вы хотите, чтобы толпа пришла не к Софии, а сюда?

- Не уклониться! Нет! Но и не дать пустить под нож! – выплюнул первый старец. – Они могли затянуть. Могли увезти в синод. Могли…

- Могли стать теми, кто оправдал святотатство. – спокойно сказал книжник, не поднимая глаз. – На площади. При открытых дверях.

Трапезная загудела.

- Тихо, - игумен поднял руку и шум словно осекся.

Он чуть выждал и спросил у гонца:

- Что сказал Константин после?

- Он выкрикнул… чтобы слышали все. Что вымогательство – соблазнение верных. Что воровство у василевса – святотатство. Что служебный обман, ведущий к ущербу – несправедливость против богоустановленного порядка.

В трапезной что-то упал – то ли четки, то ли деревянная ложка, то ли еще что, неважно. Главное другое: формула прозвучала просто оглушительно.

- Он это сказал на площади? – осторожно спросил эконом, словно бы опасаясь ответа.

- На площади. И… - гонец замялся. – Потом спешился и поклонился иерархам. Низко. С почтением. Но странно. Он сгибался лишь в поясе, спина же оставалась прямой. Никогда такого не видел.

- Он их унизил, - тихо сказал книжник. – И в то же время прикрыл.

- Нет, - процедил первый старец. – Он их запер… заковал… замуровал. Теперь любой, кто выступит против – окажется защитником святотатства.

И снова стало закипать. Из-за чего игумен постучал посохом о каменный пол.

- Не шумите!

Потом повернул голову к эконому:

- Если в городе решат, что Афон «за воров» - это будет конец нашему слову. Если подумают, что Афон «за казни» - конец нашей чистоте.

- Так что делать? – нервно спросил келарь.

Секунда тишины.

- Делать то, что он от нас добивается, - сказал старец у стены неожиданно спокойно. – Молчать.

Первый старец взвился.

- Молчать?! Когда творится такое!

- Тише! Тише! – повысил голос игумен. – Не нужно спешить. Нужно во всем разобраться.

- Нужно послать слово в город, - не унимался первый старец. – Церковь не благословляла кровь.

- И кто его понесет? – грустно усмехнувшись спросил книжник. – Как это будет звучать для толпы? Что «Церковь не с вами?» Его же растерзают те же, кто вчера одобрительно гудел. А мы… мы потеряем всякое на них влияние.

- Мы не будем так поступать, - повысив голос, произнес игумен.

- А император? – спросил эконом.

- Императору пока ничего. Ни благословения. Ни проклятия. Мы не будем давать ему того, чего он хочет: нашего имени в его деле.

Первый старец хотел сказать что-то еще, но игумен жестом перебил его и добавил:

- И еще. Найдите людей, которые видели все своими глазами. И саму казнь, и прочие странности. И приведите их ко мне.

После чего повернулся к гонцу:

- Поешь. Отдохни. И обратно – с письмами.

- Да, отче. – ответил тот, поклонившись.

Игумен встал.

Ударил посохом и произнес:

- Все. Разойдись. И молчать! Даже между собой. Слова теперь тоже кровь.

[1] Формула обвинения вытянута автором из времен цезарепапизма, как его эхо. Формально таких формул не применяли, но они не вступают в прямое противоречие с нормами, т.е. так можно было сформулировать. В приватной или камерной беседе его бы поправили, но перед толпой не рискнули. Через что он и создал прецедент.

[2] Временное отлучение (ἀνάθεμα προσωρινόν) – вполне применимая формула.

[3] Августеон – торжественная площадь перед Святой Софией в Константинополе.

[4] Келарь - заведующий монастырским столом, кладовой со съестными припасами и их отпуском на монастырскую кухню.

Часть 1. Глава 6

1449, апрель, 19. Константинополь

Константин остановился у целой поляны мяты и, сорвав один цветочек, думал. Он уже который день много гулял по дворцовому комплексу и внимательно его изучал.

- Государь, - произнес подошедший молодой стражник. – К вам прибыла госпожа Анна.

- Зови. – ответил он не отвлекаясь.

Когда она подошла, он все так же стоял возле зарослей мяты и, казалось, с особым интересом рассматривал цветок.

- Прекрасное растение, – произнесла девушка.

- Да и очень полезное. – согласился император и повернулся к ней. Сделал шаг и аккуратно воткнул цветок ей в волосы, словно дурачась. – Порой я жалею, что не могу жить столь же беззаботно, как и дети.

- Вы думаете? – улыбнулась Анна, поправляя цветок. – Почему же не можете?

- Мне нечем за это заплатить. – пожал он плечами. – Вы выглядите напряженно. Что-то случилось?

- Отец встревожен. – чуть подавшись вперед, произнесла она.

- Опять? Мне кажется, что я совершенно украл его покой.

- В городе активно ищут тех, кто видел вас в разных делах. Не только на суде, но и даже на галере. Болтают, будто бы из Афона тоже отправились люди в Мистру.

- Проказники, - добродушно улыбнулся Константин.

- Это опасно. – максимально серьезно произнесла она. – Они готовят что-то.

- Для атаки. – кивнув, согласился с ней Константин. – Мне больше интересно, что они смогут узнать.

- Они узнали ваше стихотворение. – прошептала Анна.

- Что?! – немало удивился император.

- Простите, но его слышала не только я. Там была еще и моя старая служанка, она и рассказала.

- Неужто запомнила? В такие-то годы.

- У нее от рождения удивительно крепкая память. Так из бедности и выбилась.

- Плохо…

- Что у нее такая хорошая память?

- Что кроме памяти у нее в голове нет ничего. – усмехнулся Константин. – И то, что ваш отец окружен настолько неверными людьми.

Анна едва заметно хмыкнула, нервно. А потом добавила:

- Это страшное и опасное стихотворение. И как узнал отец, они узнали что-то тревожное, произошедшее на галере. Он очень переживает.

- Мне казалось, что ваш отец хотел бы меня скорее ограничить, чем помочь.

- Все течет, все меняется, - ответила Анна словами, которые император произнес ей при первой встрече в особняке. – Вы позволите неловкий вопрос?

- Да, конечно.

- А что вы делаете на этом пустыре?

- Наслаждаюсь ароматом мяты.

- Простите, но я не поверю, - смешливо надула губки Анна. Не то обиженно, не то игриво. Отчего Константину невольно захотелось их поцеловать. Очень уж притягательной она стала ему за все эти встречи.

Она поняла.

Отчего ее глаза словно заискрились озорными огоньками. Ей нравилась такая игра и выдержка Константина.

- И все же. Мне ужасно интересно. – продолжила она, чувствуя слишком опасную паузу… хотя, не такую уж и опасную. Анна не боялась того, что между ними может произойти, и целенаправленно к этому вела. Просто она не спешила и считала пока это все преждевременным.

- Меня сюда привел Алексей Ангел. – задумчиво ответил Константин. – Тот, что брат Исаака. Из-за которого к стенам города пришли крестоносцы.

- Но как? Он же давно умер. – удивилась девушка и немного нахмурилась.

- Среди книг, которые у меня хотели украсть, оказалась летопись тех лет. И я увлекся – стал читать. В процессе я заметил одну странность.

- И что же вас заинтересовало?

- В летописи было написано, что в ночь с 17 на 18 июля Алексей сбежал из Влахерн, вывозя на подводах ценное имущество, включая казну. На первый взгляд – ничего такого. Но высадившись 5 июля, уже шестого крестоносцы опустили цепь и вошли в Золотой рог. Предприняли штурм морских стен, после которого обложили город. Из-за чего днем 17 июля Алексей вывел войско на вылазку, но в нерешительности вернулся в город.

- И что в этой истории вас насторожило?

- Даже если крестоносцы не блокировали город по всем правилам военной науки, они должны были перекрыть все дороги, ворота и мосты своими заставами. Из-за чего сам Алексей, конечно, мог сбежать. Если уходить налегке. А вот с казной и прочими ценностями – едва ли. Даже если пользоваться не телегами, а вьючными лошадьми, быстро такой караван идти не сможет. Их совершенно точно догнали бы и остановили. Но об этом ни слова. Да и упоминания об Алексее позже не выдают в нем человека, у которого есть деньги.

- Вы думаете, что это ложь?

- Не обязательно. Казна пропала? Пропала. Как есть, так и записали, а подумать забыли. Впрочем, ничего удивительного. Люди вообще стараются не думать, если жареный петух в задницу не клюет.

- Так казна спрятана? – оживилась Анна.

- Весьма вероятно.

- А при чем тут эта мята? – повела она рукой. – Неужели тут?

- Мне тут легче думается, пытаясь смоделировать ситуацию. Если все правильно рассчитать, то можно понять, где он спрятал казну… где он мог спрятать.

- Звучит… странно и необычно.

- Дедуктивный метод[1]! – назидательно поднял палец Константин. – Смотрите сами. Алексей едва ли мог заниматься этим днем, а ночью он уже бежал. Летом ночь короткая, поэтому едва ли у него имелось больше двух-трех часов. При этом он не привлекал много людей к делу. Просто потому, что в противном случае кто-то проболтался бы и тайник вскрыли.

Константин немного пожевал губы, о чем-то думая. После чего пошел в сторону одного из старых корпусов дворца Влахерн. Анна последовала за ним, как и процессия из нескольких тетушек, очень внимательно за ними наблюдающими.

- А большая казна? – спросила она.

- Едва ли. Алексей, как и все Ангелы, отличался расточительностью и глупостью. При нем единая императорская казна прекратила свое существование. Так что… то, что он спрятал, едва ли можно назвать казной державы. Какая-то ее часть. Но все равно – это будет приятным и полезным. Кроме того, едва ли в летописи написали что-то, не имеющее значения.

Анна молча кивнула.

Ее вся эта история немало заинтриговала. Этакая игра. Тем более что логика и здравый смысл в словах императора имелись. Странно, скорее, что на эту несостыковку в летописи раньше не обратили внимание.

Так они и дошли до старого корпуса. Тот был изрядно поврежден, но все еще эпизодически использовался в качестве хозяйственного склада.

Вообще, комплекс Влахерн выглядел ужасно.

В целом.

После пожара 1434 года, который уничтожил церковь Богородицы и сильно повредила многие здания, их никто не восстанавливал из-за нехватки денег. А он и до того не блистал. Поэтому сейчас в качестве жилых помещений использовались только башни всякие и связанные с ними сооружения. Отдельно стоящие здания же находились в разной степени руинизации[2].

Зашли внутрь.

- Здесь опасно, - констатировала Анна.

- Перекрытия крепкие. – возразил Константин. – Я уже осматривал его, думая сюда перебраться. Корпус еще крепкий там, где еще не обвалился.

Он постоял немного.

Подумал.

И извлек меч.

- Константин! – воскликнула Анна, явно испугавшись.

- Спокойно. – не обращая на ее возглас внимания, сказал он, и подойдя к стене, начал по ней постукивать клином. Плашмя.

- Что вы делаете?

- Звук по-разному распространяется в разной среде. Слышите? Глухой, тупой и довольно тихий звук.

- Да.

- Это говорит о том, что там, - кивнул император в сторону камня, - толстая стена без значимых полостей и значимых трещин. Малый тайник так не найти, а большую нишу – легко.

Сказал.

И пошел не спеша, простукивая стену.

- Слышите? – спросил он, постучав по перегородке.

- Более звонкий и какое-то дребезжание, - кивнув, ответила она.

- Да. Тут стена тоньше. Но нам нужен другой звук.

Еще немного походили-постучали.

- А почему вообще вы пришли сюда? – с некоторым сомнением спросила она.

- Алексей грабил церкви.

- И что?

- Едва ли он рискнул поставить свою резиденцию рядом с церквями Влахерн. Просто из подозрений и опасений. А этот дворец стоит на противоположной стороне и подходит под задачи и стиль жизни Алексея.

Анна молча кивнул, принимая доводы. И они пошли дальше.

Константин был спокоен и методичен. Как метроном. Шел и постукивал. Анна же регулярно начинала тревожиться и волноваться. Особенно когда менялся характер звука.

- Трещины, дрянная кладка, - отмахивался император каждый раз и шел дальше.

Несколько раз она хотела уйти, но сдерживалась из чистого любопытства. И вот, наконец, раздался глухой звук. Словно меч ударял по какой-то бочке, что ли. Только странной.

Император остановился.

Провел контроль и осмотрел конфигурацию пространства. Здесь комната была связана с завалом, поэтому там, за кладкой, могла оказаться обычная лакуна, вызванная разрушением строения. Но уж больно правильной геометрии она получилась.

Кроме того, именно здесь, судя по всему, когда-то находились внутренние покои. Хотя понять, кому они принадлежали, почти не представлялось возможным - слишком много времени прошло. Ни мебели, ни деревянных панелей отделки, да штукатурка почти вся на полу, а мозаики редкие выглядели как облезлая собака – с жуткими проплешинами...

- Отойдите к двери. – произнес он, убирая меч в ножны.

- Я хочу посмотреть. – упрямо произнесла она.

- Вы не боитесь, что здание начнет обваливаться?

- С вами? Нет.

Он на нее посмотрел.

Ребенок еще. Но заставить себя выгнать ее грубостью он не смог. Хотя… какой же она ребенок? Вполне себе сложившаяся женщина, с которой у них явственно проступало взаимное влечение. Как умственное, так и…

Император скосился на тетушек, что топтались шагах в двадцати. Улыбнулся Анне. И обняв ее, осторожно поцеловал. А потом повторил:

- Прошу, отойди к дверям.

Она несколько секунд помедлила и подчинилась.

Константин же повернулся к закрытой нише. И пару секунд колебался, желая с ноги проломить эту кладку. Но не решился, опасаясь, что старое здание могло «ответить» самым неожиданным образом. Поэтому он сдул пыль с кладки на одном небольшом участке и заметил ровные, тонкие трещины. Все выглядело так, словно слой извести был просто прикреплен к плинфе[3], образуя вместе с ней брикеты, из которых все и было тут сложено.

Хмыкнул.

Потер ладони.

И уцепился за выступ самой верхней плинфы. И потянул ее на себя. Благо, что роста хватало. Она начала чуть-чуть шевелиться, но не пошла.

Перешел на ту, что с правого верхнего края находилась.

Взялся.

Уперся коленом в нормальную кладку и потянул ее покачивая. А она взяла и… выскользнула. Причем удивительно легко. Оказалось, что «брикет» этот словно отшлифован. И на нем стоял номер с указанием ряда и позиции, выдавая с головой заранее подготовленный тайник.

Если это был, конечно, он.

Семь минут и возле императора на полу появилась аккуратно сложенная стопка «брикетов». Наконец, он махнул рукой Анне, а потом крикнул тетушкам:

- И позовите дворцовую стражу, человек восемь.

- Исполнять. – удивительно властно произнес девушка, на мгновение продемонстрировал свою натуру хищницы. И одна из тетушек, самая молодая, спешно побежала в сторону казармы. Они уже здесь неплохо ориентировались.

Сама же девица быстро подошла и заглянул в нишу.

- Невероятно, - прошептала Анна, глядя на ворохи меха.

- Не трогайте, - остановил ее император, перехватив за руку.

- Что? – удивилась она, но ладонь даже не пыталась вырвать. Наоборот, она своими пальцами постаралась установить тактильный контакт.

- Меха истлели. Одно неосторожное движение и тут все будет в облаке полуистлевших волос и пыли. Надышимся. Можем даже отравиться. А уж в глаза они точно попадут и будут очень долго раздражать их…

***

Тем временем в особняке Деметриоса Метохитеса собирался небольшой «клуб по интересам…»

- Закрой ставни, - сухо сказал Нотарас слуге. - И не стойте за дверью. Сегодня никто никого не развлекает.

Ставни сомкнулись.

И несколько людей, которых в городе называли “уважаемыми”, молча расселись так, чтобы видеть лицо друг друга.

Первым заговорил старик с тонкими пальцами.

- У Софии было… некрасиво.

- Некрасиво? - отозвался другой, с тяжелым лицом и массивными перстнями. - Четверых удавили перед храмом. Это не «некрасиво». Это… новый порядок.

Он сказал «порядок» так, будто слово было кислым.

Нотарас не вмешивался. Он поглаживал бороду и смотрел, как они сами натыкаются на свои страхи, словно на гвоздь в темноте.

- Раньше, - продолжил мужчина с перстнями, - «взял лишнее» - значит, взял. Если с кем-то интерес пересекся – поговорил и поделился. Если нет – то и суда нет. Теперь же это как назвали? Слова что ножи!

- Это были воры дворца, - попытался кто-то смягчить, но голос прозвучал слабее, чем он хотел.

- Воры дворца – сегодня! – рявкнул мужчина с перстнями. – А завтра на их месте может оказаться кто угодно! Он ведь не просил «совета» у священников на самом деле. Он заставил их молчать! – хлопнул он ладонью по столу. – Вы видели их лица? Это хуже казни!

- Или лучше, - хмыкнул третий, помоложе. - Может, наконец, кто-то взялся за дело.

Слова повисли. Слишком прямые. Слишком опасные.

- Не в этом дело, - ровно произнес Нотарас вмешиваясь. И все повернулись к нему. – Дело в том, КАК он применил язык обвинения. Раньше взятка была преступлением перед мирской властью, а теперь – грехом перед лицом Бога. А грех не откупается так легко.

- Вот именно! – поддержал его «перстень». – Поэтому мы тут и собрались.

- Нет. – веско и жестко произнес Метохитес, отчего все разом замолчали. – Мы собрались, потому что тот, кого вы обсуждаете, принес идею. И от нее пахнет золотом. Большим золотом.

Он выдержал театральную паузу, после чего продолжил.

- Шелк. Мастерская. Сырец. Передел. Я могу вас заверить – считать он умеет хорошо. Слишком хорошо для солдафона, который всю жизнь воевал.

- Он не солдафон, - тихо сказал молодой и сразу смутился, поймав на себе внимательный, даже слишком внимательный взгляд Нотараса и Метохитеса.

- Допустим, - тем временем произнес «перстень». – Допустим, это прибыльно. Но кто даст на это деньги? Я - не дам.

- Почему? - спросил молодой.

- Потому что я не обязан спасать город из собственного кармана. Вы разве не понимаете, зачем он это все это затеял?

- Ты просто жаден, - бросил кто-то.

- А ты просто глуп! – раздраженно ответил «перстень». – Ты видел, что он сделал у Софии? Не боишься, что, взяв наши деньги, он не расправится с нами таким же образом? Под самым благочинным предлогом? Под одобрительный гул толпы?

- Он не сможет, - покачал головой старик, что делал одежду золотого шитья.

Нотарас же парировал почти мгновенно.

- Сможет, - впечатал он порывисто. – Если посчитает нужным. Впрочем, даже если мы ему не дадим денег, но серьезно станем вредить, он от нас избавится.

Повисла тишина. Вязкая, тяжелая. На Нотараса смотрели все. Кто-то тревожно, кто-то мрачно и исподлобья, кто-то удивленно. Они отлично знали, что Нотарас поддерживает осторожные, но регулярные контакты с Константином. В том числе и через дочь. Слухами земля полнилась. И такая уверенность в столь страшных словах… она немало смутила присутствующих.

- Почему ты так считаешь? – тихо спросил Метохитес.

Он промедлил.

- Ты не скажешь?

- Я часто ошибался в людях?

- Хм…

- Тогда тем более надо в этом участвовать, - встрял молодой, получивший недавно наследство от покойного отца. – Нужно действовать сейчас, пока он не набрал достаточно силы. Пока мы можем торговаться.

- «Действовать» - это платить, - усмехнулся «перстень». - Ты готов?

Молодой замялся.

- А кто готов? – вновь спросил «перстень». – Ты? Может, ты? Кто из вас готов вытащить хотя бы жалкие пятьсот дукатов и отдать их этому… этому…

- Ну? – подался вперед Нотарас ухмыляясь. – Кому? Скажи?

- Императору, - нервно дернув щекой, ответил он. – Вы разве не слышали, какие слухи ходят в порту?

- Если не хочешь, чтобы челюсти лязгнули, смыкаясь на твоей шее, не болтай лишнего, не надо, - несколько нервно произнес Нотарас, выдавая тот факт, что информирован в достаточной степени.

Деметриос поднял руку, призывая к порядку.

- Мы увлеклись, - тихо произнес он. – Никто не спорит – Константин опасен. Как оказалось, намного опаснее, чем мы думали. И я согласен, он совершенно не похож на тупого солдафона. Однако мы собрались тут для обсуждения другого дела.

- Послушайте, - куда более мягким голосом произнес теперь уже Нотарас. – Если мастерская пойдет, то она даст не просто прибыль. Она даст повод торговать и торговаться с итальянцами совсем иначе.

- Ты говоришь как он, - язвительно заметил старик.

- Я говорю как человек, который хочет жить, - возразил Нотарас, а потом, криво усмехнувшись, добавил: – И денег…

Они говорили долго.

Каждый из них понимал, что никто не потянет этот проект в одиночку. Поэтому они спорили о долях, о людях, об участии, о последствиях, о рисках. Обвиняя периодически друг друга во всяких смертных грехах. Но дело ни на йоту не смещалось с мертвой точки…

- А знаете, в чем наша беда? – несколько нервно произнес Нотарас. – Мы все боимся, что император присвоит наш успех и будет командовать, оттеснив нас от дела.

- А разве нет? - насторожился «перстень».

- У императора нет денег для того, чтобы провернуть это самостоятельно. Поэтому я предлагаю нам это сделать без его участия. Самим.

- А ему что?

- Это уже Деметриос решит, - кивнул он на Метохитеса. – Сколько мы выделим ему налогами и пошлинами?

Эпарх холодно улыбнулся.

«Перстень» тоже улыбнулся, но иначе. Как человек, которому вернули чувство контроля.

- Вот это уже разговор, - произнес он, потирая руки.

Но ничего не вышло.

Убрав императора из формулы, они так и не смогли решить – кому и сколько платить, кому и чем заниматься. Даже хуже того. Добавились новые споры – за номинальное первенство.

Они несколько раз останавливались.

Пытались начать с самого начала, меняя подходы и формулировки. Предлагали разные схемы, возвращались к уже сказанному, спорили о деталях. Но разговор снова и снова скатывался в пустую и вязкую ругань - без настоящего накала, без решимости, просто чтобы не молчать.

Так, до глухого вечера и просидели, не добившись ничего. Не потому, что не понимали, что делать, а потому что каждый раз находилась причина отложить решение еще на чуть-чуть.

Расходились они без злости и без особого разочарования. Скорее с ощущением, что разговор был полезным и что в целом все друг друга поняли. Завтра, говорили они, можно будет вернуться к этому снова. Уже спокойнее. Уже предметнее.

В конце концов, время пока терпит…

[1] На самом деле Константин использует смешанный метод мышления, то есть, опираясь на модели выдвигает гипотезы, которые проверяет методами индукции. Но так как в базе лежит дедукция, то и метод назван дедуктивным, хотя корректнее его назвать дедуктивно-абдуктивным.

[2] «Императорский дворец наполовину в руинах» Педро Тафура 1437-1438 о дворце Влахерны.

[3] Плинфа – это разновидность кирпича, популярного в Античности и Средневековье. Представлял собой толстую керамическую плитку.

Часть 1. Глава 7

1449, апрель, 25. Константинополь

Эта лавка стояла в стороне от больших улиц – там, где Город уже не пытался что-то из себя корчить, а просто жил: скупо, осторожно, не веря ни в завтра, ни в сытный прием пищи. Мало у кого были деньги, чтобы полноценно оплачивать работу ремесленника. Из-за этого заказы были редкими и дешевыми, едва позволяя ему сводить концы с концами.

Внутри пахло кожей, клеем и дымом.

А на низком столике у входа лежали шило, моток нитей, маленький нож и несколько кусков раскроенной кожи. Рядом же, у дверей, сев на самый свет, согнувшись, трудился сапожник. Он работал молча, с печатью грусти на лице.

Приближались шаги. Знакомые.

Сапожник быстро стрельнул глазами, «срисовывая» у дверей булочника, и тут же вернулся к своей работе. Не того, что печет, а того, что торгует в разнос.

- Ты хлеба принес?

- Принес. Как ты и просил.

- И опять недовес?

- Он у всех сейчас, - развел руками булочник.

Сапожник фыркнул.

Торговец хлебом оглянулся на улицу, ставя на землю свою корзину. Не потому, что боялся стражи. Нет. Стражи в этих местах не бывало. Здесь боялись соседей.

- Слышал, что опять говорят? - спросил булочник, понижая голос.

- Про кого? – сапожник с усилием потянул нить, затягивая шов. – У нас постоянно про всех болтают. Даже если человек умер – все равно кости моют, стараясь натереть языками до блеска.

Булочник усмехнулся.

Улыбка была кривой, как у человека, который все время держит лицо так, будто ему смешно, чтобы никто не понял, что ему страшно.

- Про императора, - тихо, как заговорщик произнес он.

Сапожник, наконец, поднял голову. Глаза его были усталые и внимательные.

- А про него и молчать невозможно. Он… - сапожник поискал слово, ткнул шилом в воздух, будто вылавливая его. – Он странный.

- Странный, - охотно подхватил булочник, несколько раз кивнув. – Не как прежние. Не как брат его. И не как те, что ходят с печатями.

Сапожник снова склонился к башмаку заметив:

- Прежние хоть привычные были. Как плесень: знаешь, где она. Уберешь – вылезет снова. А этот… улыбнется – страшно и холодно. Помнишь там, у порта? Вот то-то же. Если же молчит – будто тебя оценивает.

- Говорят, он любит, когда его боятся. – произнес булочник.

- Говорят, он не любит, когда его не боятся, - поправил сапожник. – Это разное. Тот, кто любит страх, на самом деле хочет почтения и ласки всякой. А этот… этот как остро отточенный нож, что лежит на столе. Вроде лежит спокойно, а ты все равно за лезвие хвататься не хочешь.

Булочник вздохнул.

- А знаешь, что меня больше всего пугает?

- Что?

- Он будто не наш. Не отсюда.

- Опять вчера пил? – устало спросил сапожник.

- Нет. Чего ты? Я о другом. Он… словно бы знает, чем все кончится.

- Если бы знал, сбежал бы. Кто знает - тот не остается. – Сапожник хмыкнул.

- А он остался.

- Значит, не знает, - упрямо сказал сапожник. - Или слишком гордый.

Булочник промолчал. Потом тихо добавил:

- Или ему все равно.

Сапожник дернул нить и отрезал ее коротко, зло.

- Никому не все равно. Даже мертвому неприятно, когда его могилу разоряют.

- Раньше, - сказал булочник, - хоть понятно было: сегодня хуже, завтра еще хуже, потом - конец. А теперь… как будто что-то шевельнулось.

Сапожник оскалился:

- Что у тебя там шевельнулось? Впрочем, не говори, старый охальник.

- Да ну тебя! Я же серьезно!

- Серьезно? Так, мухи тоже шевелятся над падалью. Это не значит, что она оживет.

Булочник хотел возразить - но не нашел слов. Он просто достал из корзины две лепешки, протянул сапожнику и сказал:

- Я просил одну, - возразил сапожник.

- Вторая от меня подарок. Поешь. На тебе совсем лица нет. Словно тебе конец пришел совсем.

Сапожник взял лепешки. Посмотрел на них так, как смотрят на вещь, от которой слишком мало пользы и слишком много унижения.

- Конец, - глухо повторил он. – Скорее бы.

- Не теряй надежды.

- Во что? – с горечью переспросил сапожник.

- Хотя бы в наши разговоры. С кем я еще стану обсуждать все эти глупости?

***

Город умирал, распадаясь, словно изъедаемый тленом заживо. Но порт был той его частью, которая цеплялась за будущее. Хрипел, кашлял, ругался и всячески отказывался залезать в могилу. Даже несмотря на то, что регулярно получал лопатой по голове.

На причале двое грузчиков сидели на перевернутом коробе. Перед ними – бочка, на бочке две большие кружки с дешевым вином, разбавленным водой, и куски соленой рыбы. Они жевали медленно и без всякого удовольствия. Есть хотелось – голод он не тетка, но эта рыба с самым дешевым пойлом давно их достала. Вот и давились через силу.

- Слышал? – спросил левый, такой широкий с руками, как дубовые ветви. – Болтают, будто у нашего императора глаза светятся.

Второй, худой и жилистый, сплюнул, вытер рукавом губы и недовольно заметил:

- У тебя тоже светятся, когда с похмелья в темноте на стену смотришь.

- Не-не, - упрямо сказал толстый. – Эти морячки из Генуи промеж себя болтали. Я же их язык разумею, хоть и помалкиваю. Те, что его привезли. Они сказывали, будто Его будто падучая взяла. Он упал, дергался. А глаза - как у кота в подвале.

Второй зажал рыбу зубами и, не отпуская, пробормотал:

- Моряки. Они тебе и про русалок[1] расскажут, если им налить.

- Так, им и налили. Я потом за ними приглядывал. И слышал, как они по пьяни болтали об этом же. И не один, а сразу трое. И складно так. Неужто все трое сговорились врать одинаково?

- Слышал, как пьяные моряки поймали русалку, а на утро, протрезвев, поняли, что это тунец и им всем стало очень стыдно?

- Ха! – хохотнул крепкий грузчик. – Не только слышал, но и видел таких.

- Вот и вся правда. Здесь так же.

Первый засмеялся, но смех вышел короткий и нервный.

- Ладно. Пусть не светятся. Пусть просто байки. Но вот что скажу: с тех пор как он приехал, в городе что-то… меняется.

- Меняется, - согласился второй. - Слухи новые. Лица у людей другие. Вон, вчера один купец из Галаты смотрел на нас так, будто мы ему должны.

- А ты должен?

- Я всем должен, - ответил жилистый. - Даже Богу должен. Но Бог хотя бы молчит. Этот, кстати, тоже молчал. Очень хотел что-то сказать, но молчал и оглядывался.

Крепкий потер подбородок.

И они замолчали, глядя, как по воде лениво плывет мусор, как вдали качается лодка, как на другой стороне, у итальянских кварталов, мелькают паруса.

- А если он и правда… — осторожно произнес крепкий, после долгой паузы, во время которой он только и слышал, как жилистый жевал эту мерзкую, чуть подтухшую слабосоленую рыбу.

- Кто?

- Император.

- И что император?

- Ну… как что? Не просто человек, говорю.

Второй пожал плечами.

- Так и что такого? Император же. С чего ему быть простым?

- Я же о другом.

- А тебе не плевать? Как по мне – лишь бы платили вовремя и не резали за чужие слова.

- Не режут же.

- Пока не режут. – произнес жилистый и, закинув в рот последний кусочек дурной рыбы, спросил. – Ты свою есть будешь?

***

В церкви было прохладно.

Тихо и прохладно. Она не нагрелась еще на солнце.

Люди приходили сюда… они и сами не знали зачем. Спасение? Для большинства обывателей это мало отличалось от пустой болтовни, оставаясь не более чем социальным ритуалом. Им хотелось жизни и спасения ДО смерти, а не после. Но такой опции не предусматривалось, поэтому они особенно и не вслушивались в слова. Просто приходили, чтобы почувствовать себя частью чего-то большого и живого, что еще не рассыпалось и не истлело…

У иконы Николая Чудотворца стоял мужчина в достаточно дорогой одежде и молился, благодаря за удачную и спокойную дорогу. Спокойно и технично, без явного рвения. Выполняя скорее привычный ритуал, чем важное сакральное действие…

- Георгий, - вежливо прошептала женщина подходя. – Давно тебя не видела. Уж не хворал ли ты?

- Дела… - развел он руками. - Пришлось отлучаться из города. В Трапезунд к родителям ездил.

- Здоровы ли?

- Слава Богу. А вы тут чем живете?

- Нотараса помнишь?

- Как старого пройдоху не помнить? Он меня до сих пор к себе на порог не пускает, после того случая.

- Говорят, что дочка его зачастила во дворец, - произнесла она голосом заговорщика.

- Врут, - возразила вторая женщина, стоявшая рядом.

- О! Кумушка! И ты тут? – удивился Георгий.

- Рада тебя видеть.

- А чего сразу врут? – насупилась первая женщина.

- Анна Нотарас… - произнесла кумушка это имя осторожно, словно оно могло обжечь. – Девка она умная. Слишком умная для своей доли. Такие или в монастырь уходят, или…

- Или к императорам в постель? - усмехнулся мужчина.

Она бросила на него быстрый взгляд.

- Не говори так. Здесь.

- А где еще? - пожал он плечами. - У лавок кричат, в порту смеются, а здесь хотя бы делают вид, что стыдно.

Женщина поджала губы.

- Говорят, он к ней благоволит.

- Благоволит… - мужчина покатал слово на языке. - Хорошее слово. Раньше это называлось иначе.

- Не язви, - сказала она. - Я не про это. Я про отца ее.

- А что отец?

- А то, что он, говорят, и нашим, и вашим. - кумушка понизила голос еще сильнее. – И дочку свою использует для этого.

- Удобно. – хмыкнул мужчина. – Да только скамейки порой оказываются очень скользкими.

- Вот именно. И все видят его дела. Шепчутся.

- Думаешь, дурным чем-то это закончится? – спросила первая женщина.

- Я не знаю, - покачала кумушка головой. – Злые языки говорят: если она и правда близка к императору, то Нотарас думает, что так он и город удержит, и себя не потеряет.

- А император? - спросил мужчина.

- А император, - кумушка усмехнулась без радости, - не похож на того, кто любит, когда его используют.

- Если это правда - плохо. Если неправда - еще хуже. Слышал я про суд у Софии, слышал. С таким шутки плохи.

- Уже болтают, - продолжила кумушка, будто Нотарас собирается его предать ради своих интересов. И притупляет бдительность дочкой. Она ведь у него красавица.

- А Анна? Ты же говоришь – умница. Зачем ей это все?

- Ее же в монастырь после всего этого отправят. Неужели Лукас этого не понимает?

Кумушка закрыла глаза на миг и произнесла:

- В странные дни мы живем.

Первая ей охотно поддакнула.

Из храма донесся глухой звон - не колокольный, а внутренний, будто кто-то задел цепь.

Обе женщины вздрогнули.

- Пойду, - сказала кума.

- И так много сказали, - согласилась с ней первая.

- Много, - согласился с ними Георгий, внимательно наблюдая.

Она шагнула к выходу первой, но на полушаге остановилась и не оборачиваясь добавила:

- Знаете, что самое странное?

- Что?

- Никто не говорит, что он неправ. Говорят только, что он опасен.

После чего обе женщины быстро удалились, а мужчина остался у стены, глядя на потемневшую от времени икону.

Долго.

Минут пять, а может, и больше. Он не мог больше молиться. Он думал о том, что ему рассказала, и складывал воедино с тем, что уже успел узнать. Представитель торгового дома из Трапезунда.

Наконец, он не выдержал и пошел на выход. Место совершенно не подходило для тех мыслей, которые его тревожили. Требовалось срочно собрать как можно больше сведений и максимально прояснить ситуацию. Ибо чутье его прямо вопило: что-то происходит и есть шанс заработать…

***

Анна вошла к отцу без приглашения и уселась в кресло, молча уставившись на него.

Лукас Нотарас сидел зарывшись в бумаги. И был немало удивлен этим вторжением. Обычно дочка вела себя куда тактичнее и не тревожила его по пустякам… от этой мысли он чуть вздрогнул и спросил:

- Что случилось?

- Ничего, - ответила Анна. - Пока.

- Это слово мне не нравится, - настороженно произнес Лукас.

Анна встала и подошла ближе.

Она держалась прямо, но в движениях была резкость и неловкость - та, что появляется у людей, которые слишком рано поняли, что их будут отодвигать в сторону «ради их же блага».

- Я была у Софии, - сказала она, будто это что-то значило.

Лукас дернул плечом.

- И?

- Там говорят.

- Везде говорят, - устало возразил он. - Это город. Он живет разговорами. Что же ты такого услышала, что настолько встревожилась и решила меня отвлечь?

- Говорят про него, – очень серьезно произнесла она.

Лукас поднял глаза и посмотрел на дочь так, будто хотел сказать: «Не произноси», но Анна не послушалась:

- Про императора. Про то, что он делает. Про то, что он может сделать дальше.

- Может, - коротко ответил Лукас и опустил глаза, собираясь читать дальше.

Анна наклонилась к столу и ткнула пальцем в одну из бумаг - не читая, просто привлекая внимание.

- Отец, - сказала она, и голос ее стал тише. - Я слышала другое. Не в церкви. Не на улице. От людей, которые… не должны болтать.

Лукас застыл. На миг - только на миг - в его лице мелькнуло что-то вроде тревоги.

- От кого?

Анна смотрела прямо.

- От людей тех, с кем ты последнее время слишком часто общаешься.

Лукас медленно положил перо.

- Анна.

- Не перебивай, - резко сказала она и тут же сама смягчилась, будто испугалась собственной смелости. - Они хотят его обмануть.

Лукас молчал.

- Они обсуждают дело. Шелк. Мастерскую. Деньги. Они делают вид, что это ради города. А на самом деле…

Анна замолчала, подбирая слово.

- На самом деле они хотят его предать, - сказала она наконец просто, по уличному, и это слово прозвучало в комнате, как плевок на мрамор.

Лукас резко встал.

- Тише.

- Почему тише? - Анна тоже поднялась. - Ты боишься стен? Или боишься меня?

Лукас шагнул к ней, и в его движении было нечто, чего Анна давно не видела: раздражение на грани страха.

- Ты вообще понимаешь, куда лезешь?

- Я понимаю, что они играют. - Анна сжала кулаки. - И что это может его разозлить.

- А если разозлит? - Лукас почти прошипел. - Ты думаешь, он будет разбираться, кто прав, кто виноват? Он ударит - и попадет по всем. По всем, Анна.

- Тогда надо остановить их, - сказала Анна.

Лукас смотрел на нее долго. Потом устало опустил плечи, как будто на секунду стал очень старым.

- Остановить? - тихо переспросил он. - Кого? Их? Или его?

- Их, - твердо сказала Анна.

- Не лезь, дура! - рявкнул он. Слова были грубые, но голос - не злой. Скорее отчаянный. - Не лезь, пожалуйста.

Анна побледнела.

- Так ты меня так защищаешь? - спросила она, и в голосе прозвучала обида.

- Я защищаю тебя, себя, всех нас и то, что у нас еще есть.

Анна отступила и спросила с вызовом:

- А что у нас есть, отец? Бумаги? Печати? Твои сундуки? Твои привычки?

Лукас дернул губой, будто хотел усмехнуться, но не смог.

- У нас есть жизнь, - сказал он. - Пока.

Анна смотрела на него. Потом медленно сказала:

- А у него есть воля. И он не любит, когда его используют.

Лукас резко поднял руку: остановить, не ударить.

- Хватит! Ты сказала. Я понял. – он, обойдя стол, подошел ближе, наклонился к ней так, чтобы никто не услышал, даже стены. - Запомни: в этом городе слухи убивают быстрее меча. И ты — не меч.

Анна сжала губы.

- Тогда кто я?

Лукас помолчал.

- Ты - моя дочь, - сказал он наконец. - И потому ты не имеешь права быть смелой там, где смелость - это просто глупость.

Анна отступила на шаг, словно получила пощечину.

- Ты… что ты такое мне говоришь?

- Я говорю: живи, - мрачно произнес Лукас. - И не делай так, чтобы за твою правду расплачивались другие. Правда – она никому не нужна, уж поверь моему опыту.

Анна смотрела на него еще мгновение. Потом резко развернулась и пошла к двери.

У порога она остановилась и не оборачиваясь добавила:

- Не играй с ним. Хотя бы ты.

- Воля без денег, что стена из воздуха. Второй раз он не сможет повторить то, что сотворил у Святой Софии. Все к этому готовы.

Анна глянула на отца через плечо:

- А почему ты думаешь, что у него нет денег?

- Потому что у Деметриоса в руках все его доходы. И только от него зависит, что он получает и с чего живет.

- Он нашел тайник Алексея Ангела, отец. У него есть деньги.

- Что?! – опешил Нотарас.

- Ты даже не представляешь, против кого затеял опасную игру. Неужели ты ничего не понял из того стихотворения, которое по твоему приказу донесли на Афон? Неужели ты не слышал, что о нем говорят в порту?

Лукас не ответил. Он не знал, что дочь об этом узнала.

Анна же усмехнулась и вышла.

Лукас остался один среди бумаг. И тишина дома вдруг стала тяжелой, давящей, словно это и не дом вовсе, а склеп.

Он не двигался и напряженно думал.

В уме он уже раскладывал людей на две кучки: тех, кто успеет переобуться, и тех, кого переедут.

А слухи…

Слухи порой убивают быстрее меча.

Лукас знал это лучше многих - и потому никогда не позволял слухам жить без хозяина.

Теперь хозяина нужно было назначить. Грамотно. Хотя бы для того, чтобы обезопасить себя от этой хладнокровной, зубастой твари. Если верить портовым легендам…

- Кто бы мог подумать? – покачал он головой. – Silentium ethasta[2]…

[1] Русалки в современном понимании (женщина с хвостом рыбы) вошли в морской фольклор в XIV-XV веках. И в Средиземном море тоже.

[2] Silentium et hasta (лат.) – Тишина и копье, как образ «смертельно опасные удары в тишине».

Часть 1. Глава 8

1449, май, 3. Константинополь

Тихо жужжали комары.

А легкий ветерок, который дул с Золотого Рога, был теплым, нежным, но чуть-чуть пованивал каким-то тленом. Видимо, опять что-то затухло на берегу залива.

Константин лежал на спине и глядел в темноту потолка.

Окно было открыто настежь, из-за чего до него доносились звуки, которыми жил этот дворцовый комплекс. Громко сказано, конечно. Комплекс. Так – несколько сооружений, набранных как бусы на нитку вдоль стены.

Смешно и больно.

Вроде дворец, а на деле он был вынужден размещаться даже хуже, чем некоторые городские богачи, живущие в своих просторных особняках.

Анна лежала рядом.

Обнаженная, чуть прикрытая тонкой шелковой простыней. И выглядела она в свете луны просто бесподобно. Во всяком случае, на его вкус.

Сегодня она осталась.

Сама.

Намеренно.

И он… он не жалел, что было странно… очень странно.

Обычно у Константина вызывало раздражение все, что он не контролировал и что выходило за рамки расчета. Но сейчас всего этого не наблюдалось. На душе было тихо и спокойно, а в голове ощущение правильности, что ли.

Отношения с этой девушкой зашли дальше, чем ему хотелось бы.

Он подставился и создал сам себе опасную уязвимость.

И все же – он не сожалел ни о чем…

Анна пошевелилась.

Потянулась и невольно коснулась рукой его тела. Чуть вздрогнула, явно с непривычки, ибо он был у нее первым. И она попросту не привыкла спать с кем-то рядом. Так что эмоции выдернули ее из сна, и она села на постель рядом, словно бы красуясь в лунном свете.

- Ты не спишь. – тихо произнесла она, глядя на императора.

- Сплю, - ответил он. - Просто с открытыми глазами. Так легче.

Она чуть хмыкнула - нервно, но без злости.

- Лжешь. Но красиво.

- Лгу. – охотно согласился он. – Зато от чистого сердца.

- Странные у тебя порой шутки, - мягко произнесла она, смешливо хмыкнув и проведя пальцем по его груди.

- Повторим? – спросил Константин, приподнимаясь на локте.

- Я не хочу, чтобы ты подумал… - начала она и остановилась, прильнув к нему, прижимая обнаженным тело.

- Я заметил. Думать стало сложно.

Она медленно вдохнула.

- В городе ищут тех, кто видел тебя… не только у Софии. Это ты и так знаешь. Но теперь… теперь ищут тех, кто слышал, о чем ты говорил с дельцами. Про шелк.

Константин промолчал.

Анна же продолжила: осторожно, словно ступая по тонкому льду:

- Они считают, что ты… слишком быстро берешься за дела. Что ты просишь помощи, но делаешь это без уважения и не понимаешь их. И это пугает. Но не бедняков. Тех страшит голод. Твои поступки страшат тех, кто привык жить в тумане.

- И кто именно? - спросил он.

- Их много, - ответила Анна. – И их можно называть по-разному. Это те люди, которых никто никогда не трогает. И которые привыкли, что закон – это для других. Ты же на площади у Святой Софии распространил новые правила и на них тоже. Особенно после того, как ты по наветам ремесленников и грузчиков осудил и казнил за взятки еще трех человек.

- Под радостный рев толпы.

- Который в них вселял ужас.

- Прямо нежные снежинки. – смешливо фыркнул император. Анна не поняла аналогии, так как снег не видела никогда. Лед – да, лед в доме ее отца держали, но там едва ли разглядишь снежинки.

- Они обсуждают мастерскую, - чуть помедлив, продолжила молодая женщина. – Твою. Шелк-сырец. Его передел. Деньги. Они говорят: «идея хорошая, но император лишний». Они не хотят с тобой делится и не думают про город. Им плевать – получится ли его удержать или нет. Им важно только то, сколько они смогут заработать. А дальше хоть трава не расти. Видимо, надеются пристроиться при османах.

Константин усмехнулся едва заметно.

- И как? Им уже удалось выбрать себе лидера?

Анна поморщилась.

- Просто ругаются. Но они не спешат, полагая, что время есть. И ищут подходы к тебе, чтобы уговорить.

- Еще что?

Молодая женщина отвела взгляд, а потом добавила.

- Они хотят понять, что ты сделаешь, если тебе скажут “нет” и что они сами будут заниматься шелком без твоего участия.

Константин промолчал думая.

Чувствуя, как в груди у него начинает ворочаться что-то тяжелое и старое, но привычное, медленно поднимаясь, словно из колодца. Это была не ярость. Он не мог себе позволить такой роскоши. Что-то другое. Словно кусок льда, после которого в голове у него наступал особый порядок…

Он знал, что сделает, если ему скажут «нет».

Ничего.

По крайней мере, не сразу.

Потому что у него не было сил. Во всяком случае таких, что бы хватило для слома местных инвалидных элит об колено. Ни физических, ни материальных, ни административных.

Он как император не обладал никаким аппаратом и канцелярии. Да и вообще – был фактически выключен из контуров управления, выступая своего рода символом.

Ни закона издать.

Ни какого-то распоряжения.

Ничего.

Юридически он был обрезан и локализован во дворце, а все его финансовые потоки очень тщательно отслеживались и дозировались. Настолько сурово, чтобы их едва хватало для скудного выживания. Большая часть богатых людей города имела средств заметно больше на постоянной основе.

В теории, конечно, власть у него имелась. Но реализовывать ее он мог, только через мегадуку, епарха и прочих сановников. То есть, тех, кого об колено ломать и требовалось.

Этакий почетный генерал. Он же главный «козел отпущения» в случае чего. Из-за чего события у Святой Софии стали важным и опасным прецедентом. Инструментом, с которым, впрочем, нельзя увлекаться. Поэтому он специально вчера устроил судилище, на котором казнил только трех взяточников, а двух отпустил оправдав.

Часто так делать нельзя.

Раз в месяц, максимум – два.

Но каждый такой акт не только поддерживал и укреплял популярность императора у толпы, но оздоравливал экономику города. Взяток становилось меньше, равно как и неправомерных поборов. Что читалось элитами, как прямая атака на них.

Ну хорошо – косвенная.

Тем более что формально он постоянно твердил о борьбе со злом и грехом, никогда публично не персонализируя его.

Мог ли он такое же провернуть с грандами?

Едва ли.

По мелким сошкам он имел возможность наносить редкие осторожные удары. Они были по сути своей беззащитны. Без денег, власти и связей. А уважаемые люди едва ли стали за них «впрягаться», если обвинение не касалось их лично и позволяло, сбросить свою вину на этих невезучих людей.

Привлечь к ответственности грандов у него попросту не хватало сил. Нет, конечно, он мог в старых традициях Рима науськать толпу, которая сможет разнести любую усадьбу и особняк. Но это слишком опасно и амбивалентно – против него могут применить тот же прием. А защищать Влахерн ему было нечем и некем.

Как можно ударить?

Чужими руками.

То есть, вынудив одну их часть гасить другую. Но… это не быстро и не так уж и просто, потому что они стараются дистанцироваться и опасаются сотрудничества с императором. Почему? Бог весть. Быть может, такая у них сложилась политическая культура…

Он повернулся к Анне.

- Ты сказала «они». Это кто?

Анна закрыла глаза на секунду.

- Я не хочу называть имена прямо, – произнесла она глухо. – Не потому, что не доверяю тебе. Нет. Но если это потом всплывет, то это страшно ударит по нему.

«По нему» было сказано так, что не требовало уточнения.

Константин улыбнулся, глядя на эту женщину.

Свою?

Он пока не знал. Хотелось думать, что «да». И ему нравилось, как она пытается защищать отца. Аккуратно так, без лжи сглаживая и выставляя его как де факто тайного сторонника императора. Это было хорошо. Ибо высшее счастье для любого мужчины заключается в том, чтобы встретить женщину, которая его не продаст.

Что бы ни случилось.

И это бесценно.

Поэтому его взгляд стал теплым и очень ласковым.

- Ты уверена?

- Я… - начала она и остановилась. – Я знаю, что его… уговаривают. Сильно. Ему показывают цифры. И при этом… - она горько усмехнулась, - все эти люди ни на миг не задумываются о городе.

- А он? - тихо спросил Константин, понимая, что весьма вероятно Анна ему сейчас врет. Просто чтобы защитить отца, который наломал дров и пока еще не понимает этого.

- Он любит себя, меня, мою мать… почившую, моих братьев и сестер, что преставились. Наш дом. И он готов на многое, очень многое, чтобы мы выжили и у нас все было хорошо.

Константин смотрел на нее внимательно и слышал в ее голосе странную смесь: гордость за отца и стыд за него же, уважение и усталость, принятие и непонимание.

- Это все из-за унии, - добавила Анна. – Если бы не уния… он бы уже давно… - она не договорила.

- Он бы давно что? – спокойно спросил Константин. – Сделал бы что-то?

Она промолчала.

Император же мысленно отметил, что, если бы не уния и не последствия, связанные с торговлей, он бы давно объявил Константина опасной ошибкой и пошел договариваться о его ликвидации. Так или иначе. Сейчас же… из-за давления итальянских торговцев ему приходило мириться с ситуацией.

Константин закрыл глаза.

Он думал. Не о себе, а о ходах.

Слова Анны об ответственности за утечку, скорее всего, обычная перестраховка. Едва ли они довольно глупы, чтобы предполагать неосведомленность императора по этому вопросу. Хотя кто знает? И то, что Константин взял себе на прокорм стайку уличных мальчишек, которые везде бегали и все слышали, эти уважаемые люди могли и не знать.

Да – оформил это все как благотворительность.

Скромную.

Скудную.

Но именно как ее, хотя на самом деле поступил прямо по заветам Шерлока Холмса. Из-за чего он уже получал большой поток слухов с улиц города. Да, не элитарные, которые может принести ему только эта женщина. Но игры элит отлично отдавались эхом в пыли… если так можно выразиться.

Через что он и допустил Анну к себе в постель. Если бы она постоянно врала и пыталась его использовать – дистанцировался бы. А так, сличая ее слова со слухами, он проверял и раз за разом приятно удивлялся.

Пауза затягивалась. Анна стала чуть тревожиться, поэтому, начав осторожно поглаживать императора по груди, тихо и ласково спросила:

- О чем ты думаешь?

- О том, как тебя спасти.

- Спасти?

- То, что ты со мной, выглядит со стороны этих… хм… уважаемых, как попытка твоего отца играть сложную игру. Его они едва ли атакуют. Он и сам вес имеет. И я вступлюсь, так как это твой отец. Поэтому они попробуют убить или его, или тебя.

- Кхм… - поперхнулась Анна.

- Он осторожен, а ты… ты уязвима. Более того, если тебя правильно убить, Лукаса можно будет надежно перевести на свою сторону. Например, отравив у меня тут.

- Это плохая шутка. – заметила она.

- Это не шутка.

Анна замолчала.

Константин рукой прижал ее к себе сильнее и спросил:

- Расскажи мне о них. Не имена. Характер.

- Анна приподнялась на локтях, стараясь заглянуть Константину в глаза. Волосы упали ей на лицо, она откинула их – жест получился слишком привычным, слишком домашним, почти интимным. Отчего у вновь кольнула мысль:

«Слабость… она моя слабость… моя уязвимость…»

- Хорошо, - тихо произнесла Анна. – Есть… хм… «перстень». У него обычно все пальцы в них. Пошло и вычурно, но он гордится. Любит говорить громко, чтобы все слышали и думали, будто он смелый. На самом деле – трус. Внутри мягкий… бесформенный. Если его прижать – сдаст даже родную мать. Что еще сказать? Очень жадный. Просто отчаянно. За выеденное яйцо удавиться.

Константин кивнул. Это было полезно. И главное – он понял, о ком шла речь.

- Дальше… хм… Есть один старик, который работает с золотом. Умный. Тихий. Умеет ждать. Никогда не скажет «да» сразу, если его спросить. Но если сказал, то все уже просчитал и точно согласен. Осторожен, но… мне кажется, он не из трусливых. С виду дряхлый, но внутри настоящая скала, о которую разбиваются волны.

- А что он хочет?

- Покоя и пользы. Воспитывает пятерых внуков от двух сыновей, погибших в море.

- А Метохитес? - спросил Константин.

Анна чуть напряглась, ей не понравилось, что прозвучало имя. Но все же ответила:

- Он умный. Любит быть умнее всех. Собран. Холоден. Очень упорядочен. Иногда мне кажется, что он не человек, а какой-то механизм. Удивительная память и чувство времени.

- Какая у него цель?

- Никогда его не понимала, - чуть пожала Анна плечами. – Он любит то, что делает. Любит свою власть. Мне кажется, что, если он почувствует, будто им управляют… - она покачала головой. - Он станет опасным.

Константин кивнул.

И Анна продолжила, выдавая аккуратные резюме на разных персон, которых знала давно. С детства. Слушая беседы и наблюдая.

По некоторым персонажам, вроде того же Метохитеса, Константин и сам имел хорошо оформленное мнение. Благо, что умел неплохо разбираться в людях. Да и слухи анализировал. Так что ничего нового Анна не сказала. А вот по остальным… Он и подумать не мог, что она столько всякого знает, показывая не важных игроков, даже средней руки, но слой за слоем вскрывая их взаимоотношения.

Любовь.

Ненависть.

Соперничество.

Совместные дела… и многое другое.

Это было удивительно интересно. Особенно в той связи, что Константин не обращал пока внимания на торговцев средней руки и тех, кто представлял внешние институции. Например, торговые дома Трапезунда или Грузии.

Самым же интересным являлось то, что Анна с удивительной последовательностью и аккуратностью избегала упоминаний отца. В голове императора он легко и четко проявлялся, так как роль слишком значимая, и становилось без пояснений, чем и зачем он занимается. Но молодая женщина прямо это не говорила. Поэтому он, мягко улыбнувшись, спросил ее:

- А твой отец? - спросил он.

- Отец… - произнесла она и замолчала.

Минуты на две.

Было видно – подбирает слова.

- Отец ненавидит хаос, но живет им, - наконец, сказала Анна.

- Что значит «хаос»?

- Я… я даже не знаю, с чего начать. С одной стороны, отец умен. Но с другой все его цели, что страсти. Да, он всегда хотел нас защитить и сохранить наше благополучие. Но это у него шло как желание, как страсть. Разумные же цели он всегда ставил ситуативно и менял без всякого порядка.

- Мне он показался довольно разумным. Во всяком случае, в оценке перспектив. Да, это упадничество, но рациональное и имеющее под собой немалый здравый смысл.

- Это не его мысли. Он впечатлился словами Метохитеса и воспринял их как свои. С ним такое бывает. И, боюсь, он этого даже не замечает. Отец просто принял рассуждения Деметриоса о том, что городу конец. Посчитал их правильными. И растворившись в них, стал ими жить.

- И давно?

- Давно, - чуть помедлив, ответила Анна. – Мне об этом еще мама рассказывала. Отец деятельный, страстный, находчивый и полный сил. Но он подвержен чужому влиянию и никак его не ограничивает собственным разумом. Он либо принимает его чувством, страстью, эмоцией, либо нет.

- Против унии он по той же причине?

- Да. – тихо, но как-то глухо ответила она.

- Хм…

- Понимаешь, - продолжила Анна. – Он привык к тому, что на нем держится равновесие в городе. И отец не понимает, как вписать тебя в равновесие.

- А почему так получилось, что все замкнулось на нем?

Анна тяжело вздохнула.

- Потому он, несмотря на свою позицию, очень гибкий и подвижный. Он способен говорить со всеми. Говорить и быть услышанным. Например, с теми же итальянцами. Да, он им не по душе, но они с ним разговаривают и договариваются о делах.

Она помолчала, затем добавила:

- А еще… - голос ее стал тише, - он не верит, что мы победим и султан это знает. Поэтому благоволит к нему. В тебя он тоже не верит.

Константин не ответил.

Анна быстро продолжила, словно боясь, что он разозлится:

- Он не верит не потому, что ненавидит тебя. Нет. Он не верит, потому что слишком много раз видел крах. Он родился в крахе. Он вырос в крахе. Он живет в крахе. И он умеет выживать в крахе. Из-за этого он Деметриоса и услышал. Из-за этого он ему и поверил. А ты… ты ведешь себя так, будто этот крах… этот конец можно отменить.

Константин смотрел на нее и думал: вот она, настоящая опасность.

Настоящая опасность - привычка к краху.

Город, который научился жить в умирании, будет сопротивляться любому, кто предложит жизнь. Потому что жизнь - это ответственность. А смерть - привычка.

Он протянул руку, положил ладонь Анне на затылок, притянул к себе и очень нежно поцеловал. Тепло-тепло. Прижимая ее словно хрупкое сокровище.

После чего тихо спросил:

- Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

- Я говорю с тобой, - ответила она.

- Нет, - возразил он. - Ты выбираешь сторону.

Анна замолчала.

Ненадолго.

После чего улыбнулась. Поцеловала его. И произнесла:

- Нет. Я не выбираю «сторону». Я ее давно выбрала. Еще там – в парке, когда навестила вас впервые. Сейчас же… я просто хочу, чтобы тебя… чтобы нас не раздавили.

- “Нас” - это кого?

Анна подняла глаза.

- Меня. Тебя. Отца. Город. Все сразу.

Константин коротко усмехнулся.

- Ты хочешь слишком много.

- А ты нет? - спросила она тихо. – Мне кажется, мое желание легко затеряется в твоих амбициях.

Он не ответил.

Анна осторожно провела пальцами по его груди, остановилась на шраме. У Константина было много шрамов, оставшихся от прошлого обитателя этого тела.

- Скажи мне, - попросила она, - что ты будешь делать? К чему мне готовиться?

Он смотрел в темноту, будто в ней могли быть ответы.

- Ты спрашивала, что я сделаю, если мне скажут «нет». Хм. Я не могу ударить по ним прямо и открыто, да и не хочу. И если я попытаюсь, то проиграю. Проявлю слабость, а она убивает быстрее меча.

Анна молчала слушая.

- Я поступлю иначе.

- Как?

- У меня есть идеи, но пока об этом говорить рано.

- Ты хочешь, чтобы я… помогла?

В этом «помогла» было все: и ее желание быть нужной, и ее страх, и ее готовность, и ее неопытность. И Константин почувствовал, как внутри него поднимается то, что он ненавидел в себе больше всего - привязанность.

Он сел чуть выше, опираясь на локоть.

- Нет, - максимально твердо и уверенно произнес он. - Ты уже помогла. Вовлекать тебя в активные действия нельзя.

- Но почему?! - порывисто спросила Анна.

Он посмотрел на нее.

Взял за плечи, крепко удерживая. И произнес:

- Потому что я не хочу тебя потерять. А ты и так – потенциальная цель для удара просто для того, чтобы начать открытую вражду между мной и твоим отцом.

- Константин, - прошептала она.

- Да.

- Если… хм… когда ты начнешь игру… - она замялась.

- Говори же.

- Обещай мне одно. Обещаешь?

Он не любил обещаний. Обещание - это долговая расписка, которую мир всегда предъявит в самый неподходящий момент. Но сейчас он сказал:

- Что?

- Постарайся не уничтожить отца. Прошу. Понимаю, может случиться разное. Но если будет возможность…

Константин молчал долго. Потом тихо ответил:

- Я сделаю так, чтобы он успел переобуться.

Анна закрыла глаза. В этом было и облегчение, и унижение – потому что «переобуться» означало: выжить, а не быть правым…

Часть 1. Глава 9

1449, май, 8. Константинополь

Лукас Нотарас не спал.

Нет.

Это было бы выше его сил.

Он уже который час сидел в кресле и смотрел на тревожные огоньки свечей. Словно завороженный ими.

Пахло вином. Сильно. Он пролил на пол уже пару кувшинов. Да, служанка все убрала, но запах остался и навязчиво довлел в помещении. Но ему было все равно.

Он пил и думал, почти полностью погрузившись в себя.

Слухи.

Чертовы слухи.

Они порой бывают опаснее яда. Лукас это знал очень хорошо. Практиковал. Ценил. Любил. Да и защищаться приходилось, чтобы враги в могилу не сведут.

Вот как сейчас. Упустишь и все – конец… По городу второй день ползли крайне опасные шепотки. Дескать, Анна… его Анна осталась у императора.

Он же ее предупреждал…

Просил…

Уговаривал…

Но нет! Строптивая девка решила все по-своему, как и всегда. Поставив их всех в очень опасное положение.

А от мыслей, что его кровиночка делила ложе с этим… человеком, Лукас начинал испытывать почти физическую боль. Вон – аж руки начинали подрагивать от необъяснимой злости.

Раз.

И он слишком сильно дернулся. Ударился кистью об угол и выронил кубок с вином, пролив его. Снова.

- Проклятье! – прошипел он. – Она ведь все рассказала… - добавил он мысли вслух.

А потом закрыл глаза и помассировал виски.

Она - девочка, которая всегда была умнее, чем казалась.

И она… выбрала сторону.

Но почему?

Но это ладно… Она ведь всех сдала! Всех! Рассказав почти наверняка даже то, что нельзя. Лукас был в этом уверен. Ее мать для него пошла бы на все, за что он ее и ценил. И дочка вся в него. Только жена была ЗА него. А тут…

- Вот же Лукавый парочку свел, - пробормотал он, качая головой.

Зато теперь все встало на свои места.

Она недавно заступалась за него не из жалости, а потому, что она уже была его. Головой и сердцем. От этой мысли Лукас скривился, словно от зубной боли.

Последние недели он наводил особую суету и порой оставался ночевать в гостях. Вот и не уследил за дочкой. Был бы бдителен и не допустил бы… не попустил…

- Хотя кого я обманываю? – прошептал он себе под нос.

Попытался встать, но вновь сел в кресло, ощущая, будто на его плечи навалился огромный камень. Да такой, что ноги не держали. Или это вино? Сколько он уже выпил? Впрочем, когда он считал?

Собравшись с силами, он все же встал.

Дошел до двери.

И вывалившись в соседнее помещение, с удивлением уставился на уставшего, сонного слугу. Старого. Что с юности Лукаса служит их семье. Тот и сейчас бдел тревогу хозяина, невзирая на годы и здоровье. А мог бы и уйти… мог… Нотарас уже давно не просил и не приказывал ему такого. Просто из уважения к верности и исполнительности.

- Анна у себя? – тихо спросил мегадука.

- Должна быть у себя, господин. – осторожно ответил слуга, внимательно глядя ему прямо в глаза. Без вызова, но открыто. Он давно уже никого и ничего не боялся. Годы сказывались.

- Сегодня снова ходила к нему?

- Почти каждый день ходит.

- Ночевала?

- Один раз. – очень тихо, почти беззвучно ответил старый слуга.

Лукас кивнул. С каким-то особым чувством обреченности. И это кивок был хуже любого крика.

- Позови ее.

- Ночь же.

- Сейчас же! – с нажимом процедил Нотарас. – И распорядись принести еще вина…

Через четверть часа послышались легкие шаги. А потом Анна вошла в комнату.

Уверенно.

Аккуратно одета. Волосы убраны. Лицо спокойное.

Слишком спокойное.

Это спокойствие Лукас ненавидел больше всего. Оно означало: она решила… все решила.

- Отец, - произнесла она и слегка наклонила голову.

- Не играй со мной в благочестие, - глухо буркнул Лукас.

- Для чего ты позвал меня в столь поздний час? Завершить старую партию в шахматы? – чуть выгнув бровь, спросила она, подпустив толику язвительности и насмешливости в тон.

У Лукаса нервно дернулась щека.

Секунда.

Третья.

И он словно бы, собрав себя в кулак, процедил:

- Ты была с ним.

Это не было вопросом. Это было приговором.

- Да, - ответила Анна.

Тихо.

Прямо.

Без оправданий.

Отчего Лукас вздрогнул всем телом, словно ему в лицо плеснули кипятком. Даже руки вскинул и невольно ощупал кожу. А потом, остро поглядев на нее, прошипел:

- Ты понимаешь, что ты натворила?

- Понимаю.

- Понимаешь?! – заорал он срываясь.

- Отец, вы пьяны, вам нужно поспать.

- МНЕ?! Ты положила голову нашей семьи на плаху! Ты дала им повод! Ты! Ты! Ты! – Лукаса словно заело от переполняющих его эмоций.

Анна чуть вздрогнула, но не отступила.

- Повод? Нет. Я никому ничего не давала, отец. – процедила она.

- Ты дала ему себя! - выкрикнул Лукас, и от этого слова ему стало почти физически мерзко. - Ты думаешь, что это просто похоть?! Ты думаешь, что это - «любовь»? Ты вообще понимаешь, где мы живем?!

Анна выдержала паузу. И сказала тихо:

- Я живу в городе, который ты давно похоронил и с радостью устроился пировать на его могиле, время от времени поправляя покосившееся надгробие.

Лукас замер.

У него даже дыхание сбилось от таких слов. Ее дерзость выходила за все разумные пределы. Она… она говорила так, словно чувствовала себя по статусу выше.

- Что ты сказала? - прошептал он.

- Ты давно похоронил Константинополь, отец. И нас вместе с ним.

Лукас медленно, очень медленно побледнел.

- Это он тебе сказал? – с какой-то робкой надеждой в голосе спросил мегадука.

- Нет, - ответила Анна. - Это я вижу сама. И уже много лет.

- Ты лжешь! Ты повторяешь его слова! Его… холодные, умные слова! - Лукас почти задыхался. - Ты была у него, ты слушала его, ты… ты впитываешь его мысли и растворяешься в них! И теперь ты пришла читать мне проповедь?!

Анна сжала пальцы. Потом по лицу скользнула холодная, злая усмешка. На мгновение. И она, скривившись, словно от отвращения, спросила:

- Ты настолько боишься услышать правду?

- Правду?! – выкрикнул Лукас и, схватившись за сердце, рухнул обратно в кресло. У него в ушах гудело, а в груди все ходило ходуном. Да и дышать стало тяжело.

- Как мать преставилась из тебя словно кости вынули. Ты словно отправился следом за ней. Мысленно. В своих грезах. – произнесла Анна, холодно глядя на него.

- Что ты несешь?! Неблагодарная…

- Ты своими руками в могилу сводишь и себя, и меня, и весь город.

- Дура… какая же ты дура... – покачал он головой. – Баба! Ты ведь ему все рассказала! Все!

Анна усмехнулась, а потом даже хохотнула.

- Тебе смешно?! – ахнул он.

- Отец он уже знает о городе больше, чем ты или я. Во всяком случае о той его части, которая его интересует. И понимает гораздо больше, чем ты думаешь.

- Он понимает… - Лукас скривился. – Да что он понимает?! Мы тут все сдохнем из-за него!

Анна вдруг подняла подбородок.

- Нет, отец.

- Что «нет»?

- Если мы и можем, где найти спасение, то только его промыслами. Ты даже не представляешь, что это за человек.

- В тебе говорит любовь… - возразил Лукас и отпил вина прямо из кувшинчика.

- Отец, не мешай ему. Не надо. – произнесла она удивительно холодно и отстраненно, отчего Нотарс чуть не подавился, делая очередной глоток «живительной влаги».

Закашлялся.

Прослезился.

А потом сурово глянув на нее, прорычал:

- Ты смеешь мне указывать?!

- Я смею давать тебе совет.

- Засунь его знаешь куда этот свой совет! Яйца курицу не учат!

- Яйца? – усмехнулась Анна, а потом холодно добавила: – Если ты хочешь сдохнуть – иди и сдохни, раз тебе так уж хочется. Зачем ты в могилу тащишь всех нас?

Насупившись, Лукас уставился на нее.

Он пытался подобрать слова, но алкоголь и возмущение совершенно спутали сознание. Но ненадолго. Он справился…

- Ты думаешь, что он спасет Город?! – заорал Нотарас. – Ты думаешь, что один человек может переломить судьбу?! Ты думаешь, что ты своим телом покупаешь чудо?!

Анна побледнела, но взгляд не отвела.

- Не смей говорить так, отец. – процедила она.

- А то что? – скривился он. – Ты принесла в мой дом позор! И опасность! Великую опасность!

Анна сделала шаг вперед и, посмотрев на него с жалостью и презрением, произнесла:

- Хотя бы себе не ври.

Лукас замер, отчетливо поняв: это тупик.

Она уже не его. А значит, изначальный план по манипуляции Константином через дочку пошел прахом. Впрочем, чего-то подобного он и ожидал.

- Хорошо, - сказал мегадука неожиданно ровно.

Анна напряглась.

Это «хорошо» было страшнее крика.

- Ты больна, Анна.

Она моргнула.

- Что?

- Ты больна, - повторил Лукас с нажимом. – Я это хорошо вижу. Лицо бледное. Глаза блестят. Голос… слабый. - он говорил, и с каждым словом в нем возвращалась привычная, чиновничья холодность. - Ты подцепила какую-то прилипчивую болячку. В городе сейчас всякое ходит.

Анна посмотрела на него с неверием.

- Ты… ты запираешь меня?

- Что ты? Нет. Я забочусь о тебе, - елейным голосом ответил Лукас. - Ты останешься дома. Под присмотром. С тетками. Никаких прогулок. Никаких визитов. Только в церковь по воскресеньям, но лишь со мной и в ближайшую.

- Отец…

- И никаких писем, - добавил Лукас.

Анна резко вдохнула.

- Это тюрьма.

- Это дом, - ответил Лукас. – Мой дом. И в нем действуют мои правила.

Анна сжала губы, но мгновение спустя взяла себя в руки и ровным тоном спросила:

- Ты думаешь, что это поможет?

- Да. Это поможет семье. - сухо сказал Лукас. – Я тебя больше не задерживаю. Ступай.

Она сдержанно ему поклонилась и молча вышла. Мегадука вышел следом и тихо начал отдавать приказы. Его девочка явно закусила удила и может начудить. Но ничего, он справится… не впервой…

***

Константин тем временем совершал вояж по городу.

Он решил поработать от земли и от людей. Что требовало «светить лицом» или, как позже стали говорить, «демонстрировать флаг». Ну и «ходить по земле», вникая в проблемы простых людей, заодно выискивая окна возможностей.

Два десятка стражей дворца в чистом и исправном платье, да он в латах. Вот и весь кортеж.

Скудно.

Однако все равно – контрастно.

И что куда важнее – значимо. Ибо этот отряд перемещался по всему городу совершенно рандомно и непредсказуемо для местных. Через что начинал становиться фактором порядка и безопасности на улицах, который связывали непосредственно с императором. Ведь эпарх крепко экономил на этом вопросе, из-за чего большая часть Константинополя уже давно принадлежала сама себе.

Плюс?

Конечно, плюс.

Ухватившись за хвост популизма, его никак нельзя было отпускать и пропадать из поля зрения толпы, позволять ей его не забывать и не переставать обсуждать. Любовь «народных масс» - штука переменчивая…

Очередная улица.

Узкая. Тесная. Грязная. За чистотой в городе годами никто толком и не следил. Кроме отдельных «островков», все остальное расчищали люди сами… если им это требовалось, конечно. Так что порой приходилось пробираться словно зимой сквозь «сугробы».

Двигались, значит.

Осторожно.

Это, конечно, не его профиль, но какой-то элементарный инструктаж он со стражей дворца проводил. И разбирал с ней типовые ситуации. Так что сейчас все ребята не «клювом щелкали», а внимательно поглядывали, удерживая каждый свой сектор.

И тут в их поле зрения труп.

Очередной.

Их не всегда успевали быстро убрать с улиц. Жители, конечно. Обычные обыватели, которые попросту не хотели, чтобы рядом с их жильем воняло. Как правило, накидывали петлю и оттаскивали куда-то на пустырь, где и закапывали. Неглубоко. Из-за чего бродячие собаки и прочие младшие обитатели Константинополя, устраивали там полноценный фуршет. И уже через несколько дней о бедолаге напоминали обломки костей, разбросанных по округе.

Император глянул на грязное тело человека у стены и невольно скривился. Голый, грязный и удивительно худой. Вон – кости торчат, что у узника какого-нибудь концлагеря.

- Смерть как избавление, - прошептал Константин и перекрестился.

Вполне искренне, ибо в его понимании – жуткая смерть…

И тут… труп открыл глаза и пошевелил рукой.

Нервный момент.

Это местные «туземцы» знать не знали ничего толком о живых мертвецах, зомби и прочей «живности». Здесь большая часть мистики и мифологии подобного рода находилась в совершенном зачатке. А он… он чуть не испачкал штаны своим богатым внутренним миром. Очень уж натурально все получилось. Словно в бесчисленных фильмах, которые он видел, и клипах.

Но выдержал.

Пригляделся – дышит, хоть и очень вяло.

- Бродяга, государь. – заметил вышедший вперед стражник, заметив интерес Константина.

- Толкни его. Я хочу поговорить с ним.

Мгновение.

И этот бедолага прохрипел:

- Ave… Ave, domine… если ты не вор… и не дьявол… - видимо, он не хотел, чтобы его толкали. А то ведь как обычно – ногой по ребрам. Кому такое понравится?

Его произношение было с латинским или североитальянским акцентом. Но неплохое. Живое.

Константин приподнял бровь и решил проверить первую догадку:

- Ты говоришь на латыни?

- И читаю… и пишу… и ругаюсь… - вяло усмехнулся голый. - В Болонье… на ней… за это били… тоже на латыни… иногда…

Он попытался рассмеяться и закашлялся.

- Как звать?

- Никколо, - выдохнул тот.

- Чем ты занимался в Болонье?

- Студент я. – он нервно сглотнул. – Я был им.

- Был? - переспросил Константин.

- Меня выгнали за пьянство и драки… - признался Никколо и вдруг улыбнулся шире, как человек, которому уже нечего терять. – Я там отличился. Слишком. Так, что лучше было уйти самому, пока меня не подвесили за ноги на площади.

- И ты пришел сюда? – с легким удивлением поинтересовался Константин.

- Я искал… приключений, - хрипло произнес Никколо. – А тут просто город чудес какой-то – в первый же день ограбили и избили, обвинив в проповеди католичества. Потом несколько раз хотели в рабство продать, но я выворачивался. А вчера вот: снова поколотили и одежду сняли.

Он попытался приподняться, но не смог. Руки дрожали.

Константин повернулся к стражнику.

- Дай ему плащ.

Стражник помедлил, но снял и протянул.

- Накрой и помоги сесть.

- Три дня, - тихо сказал Никколо. - Три дня ничего не ел. Сначала думал: ну… сейчас устроюсь… я же умный… я же умею говорить… - Он снова хрипло усмехнулся. - Я всю жизнь устраивался языком.

- Языком? Это как?

Никколо посмотрел на него и вдруг оживился, насколько мог оживиться человек на грани.

- В Болонье я… как бы это… - он подбирал слова, но в его манере уже чувствовалась привычка выступать. - Я любил свободу. И спор. И вино. И девушек. И еще я любил… когда меня не ловят.

Он кашлянул и продолжил:

- Меня ловили часто. Но я выкручивался. Всегда. Я ведь хорошо знаю право. Каноническое, римское, городское… Я знал, что сказать, кому сказать и как. Поэтому они терпели.

- А потом терпение кончилось?

- Да. Когда меня в очередной раз арестовали – начали бить смертным боем. Потом отпустили, так как по праву наказывать не могли. И я понял – в следующий раз или убьют, или еще какую пакость учинят.

- Ты можешь ходить? - спросил Константин после долгой паузы, в ходе которой разглядывал этого человека, как энтомолог интересную бабочку.

Тем временем Никколо попытался встать. Колени подогнулись, он едва не упал, но стражник подхватил.

- Могу… если покормить… - прохрипел он.

Константин кивнул.

И следующие минут пять или даже десять расспрашивал его. Начинал крылатые выражения на латыни, а он их продолжал. Гонял по всему, что сам знал в вопрос римского и католического права… проверяя наследство старого владельца тела. Однако это Никола, несмотря на сложное свое состояние, отвечал бойко, быстро и емко. Очень емко. Выдавая еще и приличный контекст.

Наконец, император успокоился и что-то внутри решив, произнес:

- Сейчас ты пойдешь с моими людьми. Тебя накормят. Тебя отмоют. Тебе дадут одежду.

Никколо моргнул.

- А что потом?

- Тебе мало? – усмехнулся император. – Потом будет работа. Я найду тебе, чем заняться.

Никколо дрогнул.

- А если… - Он сглотнул. - А если меня снова выгонят?

Константин усмехнулся одними губами. Холодно. Жутко. А потом прошептал, словно угрозу.

- Я не университет, Никколо. Я император.

Никколо тихо засмеялся, но в этом смехе было облегчение. Иной бы занервничал, а этому хоть бы хны.

- Согласен. Я на все согласен. – широко улыбнувшись, произнес студент.

Константин распрямился и, повернувшись к стражникам, приказал:

- Ты, ты и ты. Отвести его во дворец. Проследить, чтобы его накормили, помыли и дали простую одежду. И да… если кто-то спросит, почему он был голый, скажите, что это новый способ покаяния латинян.

Никколо, услышав это, заржал и тут же закашлялся.

Константин же продолжил свой вояж. Сегодня он хотел добраться до руин большого дворца и осмотреть его. Тайник Ангела оказался довольно скромным, но обнадеживающим. Совокупно монеты там было едва на тысячу двести дукатов. Ну и украшений еще где-то на полторы-две. В основном церковной утвари. Которую, впрочем, Константин не собрался пускать на переплавку без особой надобности.

А большой дворец?

Так захотелось еще чего-нибудь достать. Старший брат Алексея Ангела как раз там и сидел. Надежды на удачу мало, но чем черт не шутит?

Часть 1. Глава 10

1449, май, 28. Константинополь

Константин медленно подъезжал к месту, которое некогда олицетворяло могущество Восточной Римской империи. Ее сердце, душу и совесть. К храму Святой Софии.

В будние дни сюда мало кто ходил. Особенно по утрам.

Да и зачем?

Службы же нет. Ее проводили только по воскресеньям из экономии.

А храм местных давно уже не удивлял и не привлекал. Тем более что внутри его состояние удручало: денег же на ремонт росписи и мозаики у патриарха не имелось. Ну кому охота пялится на обшарпанное здание со следами былого величия? Это же настроение портить только…

Император остановился у ступенек. Спрыгнул с коня, отдавая повод одному из стражей. И повернувшись к храму, хмыкнул.

Деньги…

Он и сам испытывал их острейший дефицит. Те средства, которые удалось найти в заначке Алексея Ангела, было буквально «на один зубок». Казалось бы – тысяча двести дукатов! Больше, чем годовой доход императора за прошлый год. Но есть нюанс. Этих денег хватило бы лишь для того, чтобы оплатить, например, от двадцати пяти до сорока тяжелых пехотинцев в хороших доспехах. И то – всего на один год.

В хозяйстве же одного только дворцового комплекса Влахерн дыр было СТОЛЬКО, что и десять тысяч дукатов улетели бы в одно касание. И это без ремонта старых корпусов.

Денег требовало буквально все.

Как там говорится? Денег нет, но вы держитесь? Только наоборот.

Так-то средства в городе имелись. И немалые. Просто они были сконцентрированы не в тех руках и по возможности выводились. Например, Константин уже знал о том, что многие состоятельные люди Города имели в банках Италии… хм… некоторые накопления на черный день по пять-десять тысяч дукатов. А местами и больше или даже сильно больше.

И это – внешние, практически публичные резервы.

По шепоткам, которые до него доходили, в особняках самых значимых игроков хранилось заметно больше. Из-за чего у Константина уже неоднократно возникали мысли про экспроприацию экспроприаторов.

И он бы так и поступил. Одна беда – запустить этот процесс мог. Дело нехитрое. А вот как его оставить – неясно. Тут ведь получается, как с волками, что вкусили человеческой крови. Если толпа начнет грабить – потом только кровью и жестким насилием гасить. Войск же у него не имелось и быстро в условиях критической турбулентности их собрать нереально в подходящем качестве… Если не сходить с ума и не «сливать» все вырученные средства на наемников…

В голове витали мысли о кредите.

Банки Италии в принципе могли выделить несколько тысяч дукатов. Под скотский процент, но наняв на них хотя бы две-три сотни латников, можно было порешать вопросы внутри города.

Решение?

Решение. Но есть нюанс – выигрывая город, он полностью уничтожит свою репутацию и легитимацию в глазах ключевых игроков Востока. Для османов он станет марионеткой Папы. Для православных – униатом и предателем веры. Ну и так далее. Иными словами – тактически верный шаг и вполне очевидный шаг вел к стратегическому поражению. Почему? Так удержать город в настолько враждебной среде будет попросту нереально. Просто из-за распада тылов. У него земля станет гореть под ногами. Нет. Здесь требовалось иначе… по-византийски всю эту свару растаскивать…

Константин толкнул створку двери и вошел в храм.

Внутри было гулко и сумрачно. Свет пробивался только через редкие окна, да лился из немногочисленных свечей да лампадок. Из-за чего создавалась такая атмосфера своеобразного нуара.

Он прошел в центр главного зала.

Закрыл глаза.

И начал слушать. Но не столько окружающее пространство, сколько себя. Пытаясь поймать отклик в душе. Духовник ему все уши прожужжал про индивидуальный мистический опыт, умную молитву и прочее.

Минута.

И ничего.

Только гулкая пустота, да пыль, что лезла в нос.

Редкие посетители постарались не отсвечивать и, приметив императора, спешно удалялись. Тихо. Служки же и в обычное время не привлекали к себе внимания. Все, что он мог услышать, это шаги. Тихие-тихие. И отдельные отголоски шепотков. Что вкупе создавало удивительно мистическую атмосферу, словно он в какой-нибудь компьютерной игре зашел в помещение, полное призраков.

Немного постояв, Константин прошел вперед и остановился недалеко от закрытых алтарных ворот. Перекрестился, поддавшись скорее рефлексу, который исходил от старого владельца тела. И… он испытал какую-то непреодолимую тягу что-то сказать.

Был ли он верующим?

Сложно сказать. Он всегда держался в стороне от этого вопроса и просто занимался делами, полагаясь только на себя. А тут… не то чтобы вдруг поверил. Нет. Просто возникло желание что-то сказать. Не столько для Него, сколько для себя. Все-таки ситуация, которую он пытался переломить, выглядела отчаянной…

Но вот те раз – в кой-то век собрался помолиться, а в голове его всплывали только пафосные фразы из разных песен в духе «дай мне меч, дай мне ярость» и так далее. Глупо? Возможно. Но почему именно сейчас они начали вспоминаться?

И тут он услышал шаги. В этот раз отчетливые и частые, словно кто-то семенит, быстро приближаясь. И когда этот человек уже почти подошли, император, не оборачиваясь, произнес:

- Я думал, что вы будете меня встречать у входа.

- Мне не сообщили, - неловко оправдался патриарх, а потом, словно спохватившись, заговорил: - Государь, я рад, что вы пришли. В городе ходит столько слухов… тревожных слухов.

Константин повернулся и вполне доброжелательно поглядел на Григория, а потом произнес:

- Вы выглядите так, будто вам изменяет собственная армия.

- Точнее и не выразиться, - скривился он. – Мои распоряжения игнорируются. Пресвитеры тянут время. Диаконы «теряют» циркуляры. И прочая, прочая, прочая. Хуже того – клир отказывается служить по униатскому чину, даже тот, что вроде как на словах за него. Они ссылаются на «неясность канона», «отсутствие воли народа», «страх соблазна» и много еще чего. А на деле - они ждут.

- Чего же? - поинтересовался Константин.

- Османов, - почти выплюнул патриарх. - Они ждут, когда султан войдет в город, и тогда им не придется больше делать выбор. Они видят в султане защитника православия.

- Угу, - покивал император с полным равнодушием.

- Вас это не трогает?

- Они сделали свой выбор.

- Но это смерть! Разве они не понимают, что султан – это льстец, который тешит их самолюбие, пока ему это нужно. А как возьмет город, так им тут и конец им! Они уже будут не нужны!

- Вся беда в том, что они уже проиграли вот тут, - постучал Константин себя по голове. – Совсем. Они уже в душе подданные султана. Не удивлюсь, если эти люди уже подумывают о переходе в ислам, чтобы как можно удобнее пристроиться в новой жизни. А что вы им предлагаете? Вы серьезно думаете, что эти люди будут за себя бороться?

Молчание стало тяжелым.

- Нам нужно утвердить унию, - наконец сказал патриарх глухо. - Быстро. Публично. Открыто. Чтобы Рим увидел, что Константинополь подчинился. Тогда Папа будет вынужден прислать помощь.

- Вынужден?

- Он давал такое обещание.

- Устно?

- Он поможет, - упрямо сказал Григорий. – Он обязан нам помочь, иначе зачем все это?

Константин подошел ближе и, положив ладонь ему на плечо, спросил:

- Вы читали Laetentur Caeli?

- Конечно.

- В оригинале?

- Разумеется.

- А я вот – нет. И… Вы знаете, на самом деле мне ужасно неловко за то, что случилось у Софии тогда.

- О чем вы? – нахмурился Григорий.

- О суде и экспертизе. Я ведь не юрист и не всегда могу разглядеть, какую норму уместно применять, а какую – нет. И мне уже говорили, что я своей выходкой создал вам много трудностей.

- К чему вы это говорите мне СЕЙЧАС?

- В Laetentur Caeli есть хоть один пункт, прямо обязывающий Рим о помощи?

- Нет, - несколько неуверенно ответил патриарх. – Но его там и не требовалось писать.

- Да? Может быть, вы тогда видите могучее войско, что громит османов и расширяет владения империума? – последнее слово он нарочито произнес на латыни, отчего его собеседник скривился. Видимо, не видел он Восточную Римскую империю именно как самостоятельное явление. Только как зависимую структуру от Рима и его воли…

- Государь, если вы сомневаетесь в унии, вы подрываете последнюю надежду города! Нам попросту неоткуда больше ждать спасения. Православные государи слабы, далеки и не спешат помогать нам. Без Рима нас уничтожат.

- Я сомневаюсь не в унии. Я сомневаюсь в Риме. – произнес Константин, прямо и открыто глядя на собеседника. – Или вы считаете, что Папа сможет убедить правителей Запада рисковать кораблями, людьми и золотом ради города, который уже мертв? Вам не кажется, что он попросту купил наши души для пущего своего престижа?

Григорий сжал губы.

- Вы говорите как циник.

- Предпочитаете увидеть во мне лирика? – расплылся в улыбке император. – Не стоит. Вам не понравится.

Повисла пауза.

Патриарх молчал. Он внимательно смотрел на собеседника и ждал. Ему было уже совершенно ясно: Константин пришел не просто так и что-то хочет предложить. Вопрос только в том – что.

- Вы не станете меня переубеждать?

- В чем?

- Чтобы я поумерил свой цинизм.

- Вы же понимаете, что мы не можем отказываться от унии? – вкрадчиво посмотрев на императора, спросил патриарх.

Константин криво улыбнулся.

Это было все слишком очевидно.

Вся торговля Константинополя полностью контролировалась итальянцами. Откажись они от унии, и Папа найдет способ перекрыть этот краник, причем быстро. А значит, что? Правильно – Город в горизонте нескольких месяцев оказывается в ситуации голода, полного финансового коллапса и совершенного распада. В такой ситуации османам не придется его даже штурмовать.

Но и идти дальше в унии было нельзя. Потому как Афон, выступавший главным центром легитимации местного православного кластера, попросту бы уничтожил их. А Константин и так находился словно в осажденном лагере…

Понимал ли это Григорий?

Кто знает… Но судя по взгляду, он был полон решимости как раз спровоцировать элиты и толпу… Поэтому свою тезу Константин произнес сильно мягче и как-то доброжелательно:

- Конечно, понимаю. Из-за чего я и пришел к вам. Мне нужны все документы. Текст Laetentur Caeli. Акты Собора. Переписку с курией. Все.

- Что?! Но… Зачем?

- Чтобы понимать, чем и как мы собрались торговать. Надеюсь, что вам не нужно напоминать – одно неверное движение и нас растерзает толпа. Что вы так на меня смотрите? Толпа и за меньше разрывала людей. Выжить и все сделать правильно, чтобы комар носа не подточил.

Патриарх смотрел на него долго.

- Вы владеете латынью?

- Свободно.

- Хорошо, - тихо сказал Григорий. - Вы получите все. И людей, чтобы помочь с разбором.

- Сегодня до полудня?

- До вечера.

- Благодарю. Буду ждать.

Дальше разговор не пошел.

Патриарх попытался «раскрутить» императора на деньги, без всякого, впрочем, успеха. Потому как тот встречно стал просить денег, апеллируя к тому, что негоже в императорской резиденции держать все храмы в упадке.

А в самом конце он вообще выдал:

- У меня денег нет.

- Я слышал, что вы нашли казну Алексея Ангела.

- Я нашел его тайник, где он хранил истлевшие меха. Когда-то они представляли ценность, но это было очень давно.

- А как же золото? – растерялся Григорий.

- Увы, - развел руками император. – Слухи, порою просто слухи.

Дальше он тепло попрощался и удалился, направившись к себе.

Час.

Какой-то жалкий час и Константин со своими людьми уже вошел в свои покои. Все-таки «чапать» через весь город – не ближний свет.

Переоделся.

Выслушал доклад о том, что «в Багдаде все спокойно». Не такими словами, конечно, но с той же сутью. И направился в подсобку, где ставил эксперименты…

Комната была узкой и низкой.

Не покои, а кладовая, переделанная под мастерскую. В углу маленькая жаровня, на ней конструкт из меди и стекла, включая трубки. А рядом – труба естественной вентиляции.

Константин закрыл за собой дверь.

Здесь было тихо.

Здесь Город не существовал.

Здесь он оставался наедине с перегонным кубом, купленным у итальянцев в Галате, словно с осколком другого мира.

Он подошел и развел огонь. Заправил реторту загодя подготовленной массой измельченной мяты, замоченной в воде. Подождал какое-то время. Даже чуть подремал, включившись только услышав бульканье – тихое такое, почти интимное. Потом первая капля сорвалась и упала в стеклянную чашу.

Кап.

Он смотрел на нее, как на живую.

Кап.

Кап.

Каждая капля казалась ему чистой, ясной, отделенной от всего лишнего.

- Вот бы так с людьми, - прошептал он, не обращаясь ни к кому. – Выпарить только хорошее, отделив грязь в осадок.

Где-то за стенами был город, полный слухов, страхов и разнообразной гнили… А здесь – порядок, дело, осмысленность какая-то…

Константин смотрел, как жидкость стекает в чашу. В этом было что-то почти гипнотическое. Как в детстве, когда он помогал отцу и деду. Да, не спирт или самогонка, а вытяжка из мяты. Но это было неважно – он чувствовал, как в голове это медитативное действие все успокаивает и упорядочивает.

И тут в дверь постучали, отчего он вздрогнул.

- Государь… - донесся осторожный голос слуги.

- Что случилось? – спросил Константин, недовольно скривившись.

- Государь, там посланник прибыл.

- От кого?

- Он говорит, что от госпожи Анны. Но я его раньше не видел.

- Веди к приемной зале, я сейчас выйду.

После чего спокойно все потушил, закрыл и вышел, сняв халат, который он тут накидывал…

Здесь стоял самогонный аппарат. Он про него и не вспомнил бы, пока не увидел у итальянцев.

Попытал их.

Порасспрашивал.

И себе заказал, решив поэкспериментировать. Денег он стоит терпимо – он и без «заначки Ангела» мог его себе позволить, а эффект от него был огромный. В перспективе. В плане производства ароматических масел, выделяемых из растений. Их местный аптекарь всего пять штук назвал[1], немало удивив…

С этими мыслями они и вышел к посланнику.

- Государь, - произнес тот, склонившись, и передал небольшое письмо.

Император коротко кивнул, и слуга принял послание. Константин же, не принимая эту бумагу, поинтересовался:

- Что она просила на словах?

- Ничего. Мне передала послание ее кормилица, что при ней живет.

- А сам что скажешь?

- Господин Нотарас объявил ее больной. Сказал, что какая-то прилипчивая болезнь, запретив всякие визиты и письма.

Секунда.

Зубы Константина скрипнули так, что это услышал и слуга, и посланник. Непозволительная слабость, но он не смог себя сдержать.

Пара секунд.

Он вернул контроль над собой.

- Благодарю. Это тебе за службу, - произнес император и, достав из кошелька золотой, кинул его визави, что ловко его поймал. - Ступай.

- Что мне передать Госпоже Анне?

- Кархарадон, - медленно произнес Константин.

- Что? – не понял этот человек.

- Передай ей это слово «Кархарадон». Она все поймет.

Тот поклонился и ушел.

Император же еще долго сидел и смотрел в пустоту, борясь с бешеным желанием разрушения, которое продолжало рваться наружу со все нарастающей силой. С ним редко такое случалось. Только по юности, из-за чего он и выковывал в себе дисциплину и самоконтроль… и развил их до такой степени, что, казалось, они стали уже базовой частью его личности.

Но нет.

То, что он загонял в глубокие подвалы всю свою жизнь… оно опасно оголилось, порываясь вырваться из цепей железной воли. Из-за чего только за первую четверть часа в его голове родилось с десяток планов по организации маленького экстерминатуса в отношении Лукаса и всей этой чертовой… проклятой элиты…

Месть…

Жажда крови…

Холодная ярость…

Все это настолько сильно в нем кипело, что никто из слуг не только не решался к нему подходить, даже входить в помещение. Просто чтобы на глаза не попадаться…

Духовника привели тихо и буквально запихнули в помещение. Словно человека в клетку со зверем.

Чуть постояв у двери и не видя никакой реакции, он перекрестился и сделал шаг вперед.

Никакой реакции.

Константин смотрел куда-то в пустоту взглядом настолько жутким, что от него по спине бегали мурашки.

- Государь… - осторожно сказал духовник. - Вас звали?

Император не ответил.

Тишина была густой, вязкой. Слышно было только далекое дыхание города и треск фитиля в лампаде.

- Государь, - повторил духовник, - я здесь.

И вновь тишина.

Он стал медленно подходить.

И вот когда духовник оказался в паре шагов перед Константином, тот моргнул и сфокусировал взгляд прямо на него - тот самый, полный холодной ярости и жути, отчего священнику захотелось отступить.

- Государь, - осторожно спросил духовник. – Что с вами?

- Fortitudo etHonos[2].

- Что? Я не понимаю.

- Ничего. Неважно, - усмехнулся император вставая. – Ступайте. Вижу, вы встревожены. Все в порядке.

- Я не могу оставить вас, государь. Вы… вы себя не видели… вам очень плохо. Вам нужна помощь.

- Вы хотите оспорить мой приказ? – с раздражением спросил Константин, подпустив во взгляд той бури, которую он прямо сейчас загонял «в подвалы» своей личности.

Тот отшатнулся и, поклонившись, удалился. Быстро. Словно ветром сдуло. Император же, подошел к окну. Окинул взглядом разруху, которая открывалась перед его глазами. И прошептал:

- Слабость… она моя слабость и они ударили в нее… Твари... – а потом добавив, крикнув: - Спиридон! Иди сюда.

- Да, Государь. – почти сразу заскочив в помещение, произнес слуга.

- Пошли кого-то за Скиасом. Передай, что мне нужны услуги его мастера по золоту. Все. Бегом.

Он испарился.

Константин же прошел в свои покои. И на восковой табличке начал прикидывать дизайн нового перстня. Обычная печатка, вся ценность которой заключалась в литере «Ω».

Да, душу грела эстетика, связанная с ультрамаринами. Но… нет. Здесь была не она. Он вспомнил фразу из Откровения: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец». То есть, власть и право завершать.

Они хотят поиграть?

Они поднимают ставки и нарушают правила, даже те призрачные, что остались? Хорошо. Тогда он остановит этот чертов мир, который сошел с ума. Если потребуется – уничтожит.

Главное, не делать шагов на эмоциях. Как там пелось? «Мы тактика, расчет и дисциплина, мы – буря, что сметает тьму с пути».

А перстень?

Шалость… наверное. Но он испытывал острую потребность в том, чтобы он был перед глазами. Как символ того обета, что он дал самому себе…

Спустя два часа посланник вернулся в усадьбу Нотараса и без промедления прошел к нему в покои. Туда, где сидел и сам Лукас, и его дочь, и Деметриос, и несколько их ближайших соратников.

- Доставил? – сухо спросил Лукас.

- Да, господин.

- Он прочел?

- Он даже в руку его не взял.

Нотарас с торжеством посмотрел на дочь, которая, впрочем, сохраняла спокойствие.

- Погодите! – Деметриос остановил загудевшие шепотки. – Опиши, что случилось там.

- Послание взял его слуга, а он сам попросил меня пересказать своими словами. И пришел в бешенство, когда узнал, что госпожа закрыта дома под предлогом болезни.

- Он написал ответ? – осторожно поинтересовался Лукас.

- Нет. Ничего писать не стал. Но на словах просил передать слово «Кархарадон».

- Что? – переспросил мегадука, явно растерявшийся.

Эпарх нахмурился. А Анна улыбнулась. Скорее даже оскалилась. Остальные побледнели…

[1] На латыни они назывались Oleum terebinthinae, Oleum rosmarini / Rosmarini aetheroleum, Oleum juniperi и Oleum spicae (aspic/spike lavender). Автор именно эти 4 масла нашел в книги «Liber de arte distillandi de simplicibus» (Страссбург, 1500). Пятым малом было розовая вода, которая поступала из Персии в крайне ограниченном количестве.

[2] Fortitudo et Honos (лат.) – Мужество и Честь. Но «fortitudo» это не просто храбрость, а стойкость, воинская выносливость, способность не ломаться под давлением, а «honos» не репутация, а общественно признанная добродетель воина.