Viva las копытас!

Глава 1

Глава 1. Последний заезд, или Инструкция для тех, кто собрался умереть красиво

Я умер на финише. Смею заверить, это чертовски неудобный способ отойти в мир иной.

И дело вовсе не в боли. Боль — это, знаете ли, такая навязчивая субстанция, которая за семьдесят лет жизни становится чем-то вроде надоедливого соседа за стеной: стучит, бубнит, требует внимания, но ты уже давно научился не открывать. Нет, неудобство заключалось в тайминге. Я, Виктор Семёнович Ковалёв, трёхкратный паралимпийский чемпион, гордый обладатель титанового позвоночника, искусственного бедра и характера, который в молодости именовали «взрывоопасным», а в преклонных летах переквалифицировали в «неуживчивый», — я шёл к финишу. И я его почти достиг. Почти — это такое издевательское слово, которое обычно используют боги, когда хотят посмеяться над смертными.

Трибуны ревели так, что, казалось, вибрировал воздух. Колёса моей гоночной коляски пели свою механическую песню. Ветер свистел в ушах — или, если быть точным, в одном ухе, потому что левое я ещё в восемьдесят девятом оглох после эпического полёта с трамплина, который мы с ребятами сварганили из украденного дорожного знака. Я шёл сто восемьдесят. Ну, то есть, не я шёл — моя коляска летела, но какая, к дьяволу, разница? Когда ты на такой скорости, ты и есть скорость. Ты и есть ветер. Ты — тот самый момент, когда весь мир вокруг превращается в размытое пятно, а единственное, что имеет значение — это финишная лента впереди.

И вот на этом пике, на этом ветру, в этом моменте что-то в груди сделало «щёлк».

Просто «щёлк». Без боли, без драмы, без пафосных прощаний. Как будто кто-то выключил телевизор пультом. Как будто кто-то повернул ключ зажигания в обратную сторону. Как будто кто-то — и я до сих пор не знаю кто, но если узнаю, то выскажу ему всё, что думаю о его чувстве юмора, — решил, что с меня хватит.

«Вот же ж, — подумал я, чувствуя, как руки деревенеют на ободах. — На самом интересном месте».

И тут память услужливо подкинула мне первую аварию. Мне было тридцать. Мотоцикл — «Ямаха», красавица, хром, рёв, скорость. Дорога — пустая, вечерняя, идеальная, как в рекламе. Я шёл сто восемьдесят, когда дорога решила стать чуть более извилистой, чем я предполагал. Потом было небо. Потом земля. Потом больница, где мне сказали: «Молодой человек, вы будете ходить». А потом добавили: «Наверное». И, как выяснилось, ошиблись.

Я не стал ходить. Я стал ездить. Сначала на коляске с ручным приводом, потом на спортивной, потом на гоночной. И в какой-то момент понял простую истину: скорость — это не про ноги. Скорость — это про то, что внутри. Про то, что не сломалось. Про то, что осталось.

Я умер на скорости. И это было правильно.

Последнее, что я увидел, — финишную ленту. Последнее, что я услышал, — собственный смех. Последнее, что я подумал: «Неплохо. Совсем неплохо для старого пердуна».

А потом стало тихо.

Тишина длилась примерно три секунды. Потом в голове что-то щёлкнуло, зажужжало и загорелось синим. Не тем уютным синим, как небо над пляжем, а тем стерильным, больничным синим, который обычно предшествует неприятностям. В этом синем не было ни тепла, ни холода. Только лёгкое жужжание, как от старого холодильника, и смутное ощущение, что кто-то только что включил меня в розетку.

Я открыл глаза и обнаружил, что смотрю в землю. Не в небо, не в потолок, не в лицо ангелу — в землю. Влажную, тёмную, с бороздами от колёс. И лежу я на боку, причём — и это важно — на боку кентавра.

«Ага, — подумал я. — Значит, всё-таки ад. Или у них тут тематический парк. Довольно специфический, надо сказать».

Я попытался сесть. Это не получилось по той простой причине, что моё тело состояло из двух частей, которые, по всей видимости, имели разные мнения о том, как надо двигаться. Верхняя часть — человеческая, с руками, головой и очень сильным желанием закричать — хотела сесть. Нижняя часть — лошадиная, с четырьмя ногами и не менее сильным желанием лягнуть что-нибудь — хотела встать. Вместе они сделали нечто среднее и очень неловкое, в результате чего я оказался в положении, которое можно описать только словом «кувырк».

И вот тут я кое-что заметил. Точнее, почувствовал. В груди у меня стучало. Дважды. Не так, как стучит сердце, когда бежишь или когда тебя напугали, — а двумя разными ритмами, с разной скоростью. Один — быстрый, человеческий, испуганный. Второй — глубокий, мощный, лошадиный, спокойный. Два сердца. Одно в человеческой груди, другое где-то в глубине лошадиного корпуса. И оба работали.

«Ну, — подумал я, — по крайней мере, одно из них точно не хватит инфаркт. Уже прогресс».

— Ожил, — сказал кто-то сбоку. Голос был мелодичный, с лёгкой надменностью, которая обычно приходит либо с аристократическим воспитанием, либо с очень большим луком. — Смотри, Азлин, твой жеребец проснулся.

Я повернул голову. И это было странно — голова повернулась легко, будто на шарнире, но следом повернулась шея, человеческая шея, и это было уже привычнее, чем я ожидал. Я увидел двух эльфов. Оба — высокие, стройные, с волосами цвета осеннего леса и глазами цвета «мы лучше вас». Один держал лук. Второй держал верёвку. Верёвка, если проследить взглядом, вела к магическим путам, которые обвивали… меня.

«Так, — подумал я. — Значит, не ад. Значит, что-то похуже».

— Он не мой, — ответил второй эльф, тот, что с верёвкой. — Он общий. Мы его вместе ловили. И продадим вместе. И деньги поделим вместе. Так что не «мой жеребец», а «наш жеребец». И не жеребец, а кентавр. Ты же видишь — торс человеческий.

— Торс человеческий, — согласился первый. — А мозги, судя по тому, как он пускал слюни на траву, лошадиные. Хотя, может, это он от страха. Дикие кентавры — они пугливые. Говорят, если кентавра напугать, он может сердце остановить. Просто взять и умереть. Представляешь? Никакой тебе борьбы, никакого азарта. Поймал — а он взял и умер. И всё, и продавай тушу.

— У него два сердца, — сказал второй эльф. — Я читал. У кентавров два сердца. Одно человеческое, одно лошадиное. Если одно остановится, второе может вытянуть. Так что напугать его до смерти сложнее, чем кажется.

— Два сердца? — первый эльф задумался. — Это же сколько он стоит? С двумя сердцами?

— Дороже. Наверное. Если покупатель разбирается.

— А если не разбирается?

— Тогда дешевле. Но мы скажем, что разбирается. Мы скажем, что это редкий экземпляр. Мы скажем, что у него два сердца и одно из них — магическое.

— Одно из них не магическое, — возразил второй. — Я же говорю: одно человеческое, одно лошадиное. Это анатомия.

— А покупателю какая разница? Покупатель хочет чудес. Мы продадим ему чудо. Два сердца — это чудо. Даже если это просто анатомия.

Я слушал этот диалог и чувствовал, как оба сердца стучат вразнобой. Человеческое — быстро, с тревогой. Лошадиное — ровно, с ленивым любопытством. И где-то между ними, в солнечном сплетении, которое теперь находилось на стыке двух тел, горел синий экран. На нём проступили буквы, сложились в слова, и слова эти были на русском. На моём русском.

«Система Адаптации активирована. Привет, реинкарнатор».

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Эльфы переглянулись.

— Он что, говорить пытается? — спросил первый.

— Похоже на то, — сказал второй. — Дикие кентавры не говорят. Это же известно. Они мычат и брыкаются. А этот — смотри — он пытается открыть рот и что-то сказать. Может, он не дикий? Может, он из городских? Может, мы ошиблись и поймали чьего-то слугу?

— Если он городской, то он стоит дороже, — задумчиво сказал первый. — Городские кентавры умеют читать и писать. И мыть посуду. И, говорят, некоторые даже играют на флейте. Флейта — это хорошо. За флейту можно выручить дополнительную монету.

— Откуда ты знаешь, что он городской?

— А ты посмотри на его лицо. Видишь, как он смотрит? Как будто понимает каждое слово.

Я понимал. И это было плохо. Потому что если я понимал, то эльфы могли понять, что я понимаю, и тогда… что? Я не знал, что тогда. Я вообще ничего не знал. Кроме того, что у меня четыре ноги, что в голове у меня синий экран и что меня везут на аукцион, где, судя по всему, продают «диких жеребцов» и «городских кентавров с флейтой».

— Слушай, — сказал первый эльф, понизив голос. Для эльфа это означало: «говорить чуть тише, чем звон колокольчика». — А что если он не дикий? Что если он из тех, кто умеет думать? Тогда нам придётся его убить. Потому что если он начнёт говорить на аукционе, то он расскажет, кто его поймал, и тогда у нас будут проблемы. С Гильдией Охотников. С законом. С этими… как их… с правами.

— С правами кентавров? — уточнил второй. — Нет, это в другом городе. У нас в Ллианноне кентавры — это скот. Ну, то есть, не скот, конечно, а… низшая раса. Но с правами. Некоторые. Иногда. Если они умеют читать.

— Так он умеет или нет?

— Откуда я знаю? Я что, похож на того, кто разбирается в кентаврах?

— Ты похож на того, кто разбирается в верёвках. А верёвка — это половина дела. Вторая половина — это понять, кого ты поймал. Если мы поймали просто животное, то мы получим тридцать серебряных. Если разумное существо — то пятьдесят. Если разумное существо с магией — то сто. Но если он разумный и начнёт болтать, то нас повесят. Так что, — первый эльф сделал паузу, — давай не будем проверять. Давай просто довезём его до города, продадим как «дикого, но с намёком на разум», и уедем. Нам хватит.

Я слушал. И думал. Точнее, пытался думать. Это было сложно, потому что в голове всё ещё горел синий экран, а тело — новое, большое, четырёхногое — требовало внимания. Ноги хотели бежать. Руки хотели драться. Голова хотела понять. А два сердца стучали вразнобой, и это было странно, но не неприятно. Как будто в тебе играет оркестр, и один музыкант играет вальс, а второй — марш, и они не то чтобы спорят, а просто каждый занят своим делом.

Я попытался пошевелить ногами. И вот тут произошло нечто важное. Я почувствовал.

Не фантомную боль. Не то призрачное эхо, которое сорок лет напоминало мне о том, чего нет. Я почувствовал настоящие ноги. Четыре штуки. Тёплые, живые, с копытами на концах и с очень сильным желанием куда-нибудь побежать. Я почувствовал, как мышцы напряглись, как сухожилия натянулись, как копыта упёрлись в доски телеги. Я почувствовал землю под ними. Я почувствовал всё.

Я заплакал. Не от горя. От неожиданности. От наполняющего душу счастья.

— Ой, — сказал первый эльф. — Он плачет. Это нормально?

— Не знаю, — сказал второй. — Может, он от боли. Может, от счастья. Может, у него просто аллергия на эльфов. Бывает.

— Аллергия на эльфов? Это что, шутка?

— А ты посмотри на его лицо. Видишь, как он смотрит? Как будто хочет тебя укусить. Или задушить. Или и то и другое. Обычно так смотрят те, у кого аллергия.

Я действительно смотрел. И действительно хотел. Но не кусать и не душить — хотя, если честно, и это тоже было вариантом. Я хотел понять, где я, что я и почему в моей голове горит синий экран.

Я сосредоточился на экране. Буквы сложились в слова.

«Система Адаптации. Версия 0.9. Привет, реинкарнатор. Ты умер. Это нормально. Все умирают. Но не все попадают в кентавра. Поздравляем, ты — исключение».

Я хмыкнул. Хмык получился низким, с лошадиным оттенком — видимо, от второго сердца. Эльфы переглянулись.

— Он хмыкнул, — сказал первый.

— Это что-то значит?

— Не знаю. Может, он согласен. Может, он не согласен. Может, у него просто газы.

— У кентавров бывают газы?

— У всех бывают газы. Это же биология.

Я не слушал. Я читал.

«Твоя задача — выжить. Твоя цель — стать свободным. Твоя награда — жизнь. Пока что. В процессе ты можешь получать опыт, навыки и уровни. Как в игре. Но это не игра. Это жизнь. И если ты умрёшь здесь, то умрёшь по-настоящему. Без респавна. Без сохранений. Без читов. Удачи».

Я моргнул. Экран мигнул и исчез. На его месте появилось новое сообщение, поменьше.

«Текущий статус: раб. Уровень: 1. Навыки: нет. Задания: выжить до продажи. Награда: неизвестно. Время: ограничено».

«Ограничено, — подумал я. — Ну конечно. Всё всегда ограничено. Жизнь ограничена. Смерть ограничена. Терпение ограничено. Особенно моё».

Я посмотрел на эльфов. Эльфы смотрели на меня. Первый эльф — тот, что с луком — выглядел настороженно. Второй — тот, что с верёвкой — выглядел задумчиво. Оба они выглядели так, будто решали сложную задачу: продать кентавра за тридцать монет или за пятьдесят, и не повесят ли их за то, что они поймали не того, кого надо.

— Слушай, — сказал второй эльф. — А может, мы его отпустим? Ну, в смысле, развяжем и скажем: «Иди, кентавр, и не вспоминай нас злом». И он уйдёт. И мы не будем ни в чём виноваты. И никто нас не повесит.

— Ты идиот? — спросил первый. — Мы его два дня ловили. Два дня! Я на него сеть ставил. Я его с дерева снимал. Я ему в лицо дышал, чтобы он не сдох. А ты говоришь «отпустим»? Нет. Мы его продадим. И получим деньги. И купим новую сеть. Потому что старая порвалась, когда он в неё влетел.

— Ну да, — сказал второй. — Логично. Но всё-таки… он как-то странно смотрит. Как будто понимает.

— Все кентавры странно смотрят. У них же глаза…

Первый эльф замолчал. Потому что понял, что не знает, как у кентавров расположены глаза. У него не было опыта общения с кентаврами. У него был опыт ловли кентавров, но это, как выяснилось, разные вещи. Ещё у него был опыт погрузки кентавров на телеги с помощью лебёдки. Такой эльф мог отлично работать эвакуаторщиком.

— Глаза как у человека, — сказал он, закончив погрузку. — Спереди. Потому что торс человеческий.

— А если торс человеческий, то и мозги человеческие?

— Не обязательно. У тебя вон торс эльфийский, а мозги — не очень.

— Это было обидно.

— Это было честно. Честность важнее.

Я слушал этот диалог и понимал, что мне очень повезло. Эльфы были не просто эльфами. Они были эльфами-идиотами. А идиоты — это лучшее, что может случиться с рабом. Потому что идиоты не замечают деталей. А детали — это всё.

Я попытался пошевелить руками. Верёвки были крепкими, но не слишком. Эльфы явно не ожидали, что кентавр будет думать. Они ожидали, что он будет брыкаться и мычать. А я не брыкался. Я думал. И это было моим преимуществом.

«Так, — подумал я. — У меня есть время до аукциона. У меня есть система, которая хочет, чтобы я выжил. У меня есть тело, которое может бегать, драться и, возможно, лягаться. У меня есть два сердца, которые стучат вразнобой, но пока не останавливаются. У меня есть эльфы, которые не ожидают от меня ничего, кроме мычания. И у меня есть опыт. Сорок лет в кресле. Тридцать лет на мотоцикле. Семьдесят лет жизни. И все эти годы я учился одному: если ты не можешь двигаться как привык, то двигайся по-другому. Если не можешь драться, то думай. Если не можешь думать, то жди. И когда придёт момент — действуй».

Я закрыл глаза. Эльфы переглянулись.

— Спит, — сказал первый.

— Нет, — сказал второй. — Он думает. Я же говорил. Он странный.

— Все кентавры странные.

— Этот — особенно.

Я открыл глаза. И улыбнулся. Улыбка получилась странной — на человеческом лице она была спокойной, но глаза, которые теперь были моими глазами, смотрели так, как смотрят люди, которые знают что-то, чего не знают другие. Эльфы отшатнулись.

— Он улыбается, — сказал первый эльф. — Это что, угроза?

— Не знаю, — сказал второй. — Но мне это не нравится. Давай поторопим лошадь. Чем быстрее мы доедем до Ллианнона, тем быстрее продадим его и забудем.

Лошадь — обычная, не кентавр, просто лошадь — фыркнула и пошла быстрее. Телега заскрипела. Я покачивался в такт движению и смотрел на дорогу.

Дорога вела в город. Город назывался Ллианнон. В городе был аукцион. На аукционе продавали рабов. И один из этих рабов был я.

«Ну что ж, — подумал я. — Начнём. Я умер на финише. Я переродился в полулошадь. Это, конечно, не самый лучший старт. Но, с другой стороны, у меня есть четыре ноги. И два сердца. И это уже больше, чем было».

Я посмотрел на синий экран, который снова загорелся перед глазами. На экране было новое сообщение.

«Новое задание: "Первое впечатление". Описание: произвести впечатление на покупателя. Награда: 50 опыта. Дополнительная награда: неизвестно. Срок: до аукциона».

Я хмыкнул. Уже во второй раз. Эльфы снова переглянулись.

— Опять хмыкнул, — сказал первый.

— Может, у него это нервное, — сказал второй.

— Может. Но мне всё равно не нравится.

Я не слушал. Я думал. Думал о том, как произвести впечатление на покупателя. Думал о том, что я знаю о рабах, аукционах и людях, которые покупают живых существ. Думал о том, что если я хочу стать свободным, то мне нужно сначала стать полезным. А полезным можно стать только в том случае, если тебя не продадут как «дикого жеребца», а купят как «странного кентавра, который умеет что-то делать».

«Что я умею? — спросил я себя. — Я умею ездить. Я умею думать. Я умею драться. Я умею ждать. И я умею умирать. Последнее — не самое полезное. Но первые четыре — вполне».

Я посмотрел на эльфов. Эльфы смотрели на дорогу. Дорога вела в город. Город ждал.

«Ладно, — подумал я. — Поиграем. Только правила буду устанавливать я».

Я закрыл глаза и стал ждать. Время шло. Телега скрипела. Эльфы болтали о том, сколько денег они получат и как потратят их на новую сеть и, возможно, на флейту. Я слушал и запоминал. Я запоминал всё: имена, голоса, привычки, слабости. Я запоминал дорогу, повороты, деревья, камни. Я запоминал, как пахнет воздух и как звучит тишина. Я запоминал, как стучат мои сердца — одно быстро, другое медленно, и как они постепенно начинают стучать в такт.

А потом телега въехала в город.

Город был большой. Город был шумный. Город был полон существ, которых я никогда не видел: гоблины, орки, дварфы, полурослики, кто-то с крыльями, кто-то с хвостом, кто-то с рогами. Все они куда-то шли, что-то несли, о чём-то кричали. И все они смотрели на телегу с кентавром.

Я смотрел на них в ответ. И улыбался. Улыбка была странной, но это уже не имело значения. Потому что я понял главное: я не в аду. Я не в раю. Я в мире, где есть рабство, аукционы и эльфы-идиоты. А значит, есть и возможность всё изменить.

«Система, — подумал я. — Ты хотела, чтобы я выжил. Я выживу. Но не так, как ты думаешь. Я не буду ждать, пока меня купят. Я не буду ждать, пока меня освободят. Я сам себя освобожу. И для этого мне нужно только одно».

Телега остановилась. Эльфы слезли. Ко мне подошёл кто-то большой — очень большой, с рогами и с выражением лица, которое я видел только у коллекторов и у людей, которые покупают рабов на аукционах. Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Мои сердца стучали вразнобой: человеческое — быстро, лошадиное — ровно.

— Этот? — спросил он.

— Этот, — сказал первый эльф. — Дикий. Но с намёком на разум. Тридцать серебряных.

— Пятьдесят, — сказал второй эльф. — Мы его два дня ловили.

— Тридцать пять, — сказал большой.

— Сорок, — сказал первый.

— Тридцать пять и новая сеть.

— Сорок и старая сеть.

— Тридцать пять и две сети.

— Сорок и одна сеть, и вы не говорите, где вы его взяли.

— По рукам.

Большой схватил верёвку и потащил меня с телеги. Я не сопротивлялся. Пока. Я смотрел на него и запоминал. Всё запоминал. Потому что я знал: это только начало.

И тут система снова загорелась перед глазами.

«Новое задание: "Первый контакт". Описание: произвести впечатление на покупателя. Награда: 50 опыта. Дополнительная награда: навык "Обаяние раба". Срок: 10 минут».

Я посмотрел на большого. Большой посмотрел на меня. Я улыбнулся. Большой нахмурился.

— Чего лыбишься? — спросил он.

Я открыл рот. И — впервые в этой новой жизни — заговорил.

— У вас, — сказал я, — очень интересная морда. Я таких раньше не видел. Это что, наследственное? Или вы её специально на заказ делали?

Большой замер. Эльфы замерли. Все замерли.

А я подумал: «Ну что ж. Начали».

Глава 2

Глава 2. Товар, или Искусство быть мебелью с амбициями

Меня зовут Виктор Семёнович Ковалёв, и я только что обнаружил, что быть товаром — это унизительно, но не смертельно. Пока не смертельно. Уточняю, потому что опыт подсказывает: в этом мире всё имеет свойство меняться в худшую сторону с пугающей регулярностью, и обычно это происходит именно в тот момент, когда ты начинаешь думать, что хуже уже некуда.

Меня вели через город. Верёвка, привязанная к магическим путам, которые обвивали мой человеческий торс и лошадиный круп, была натянута, как струна. Большой рогатый тип — я мысленно назвал его «Коллектор», потому что он выглядел как человек, который взыскивает долги, причём не деньгами, а конечностями, — шагал впереди и не оборачивался. Видимо, он был уверен, что кентавр, у которого подвязаны все четыре ноги, никуда не денется.

Он был прав. Пока.

Город Ллианнон, если описывать его кратко, был тем местом, где архитектура встречалась с хаосом и они решили жить вместе, не регистрируя брак. Дома стояли вплотную, как пассажиры в час пик, и некоторые из них явно были построены людьми, которые не любили ни геометрию, ни соседей. Улицы извивались, как змеи, которые выпили лишнего. Мостовая была выложена камнем, но камень был неровный, с ямами, которые явно помнили ещё первых поселенцев и не одобряли всех последующих. Над головой нависали балконы, вывески и бельё, сушившееся так низко, что я пару раз чуть не собрал его рогами. Видимо, местные прачки не рассчитывали, что по их улице будет ходить кто-то выше полутора метров.

И везде — везде! — были существа. Гоблины, которые выглядели как результат эксперимента «а что если сделать человека из колючек и вредности». Орки, которые были большими и зелёными, но при этом смотрели на меня с любопытством, а не с агрессией — что было неожиданно приятно. Дварфы, которые были низкими, широкими и смотрели на всех снизу вверх с выражением лица «я знаю, что ты меня не видишь, но это твои проблемы». Полурослики, которые были маленькими и юркими и, судя по всему, занимались тем, что воровали у всех остальных. И эльфы — много эльфов, которые ходили с выражением лица «мы здесь самые красивые, и это факт, а не мнение».

Я смотрел на них всех и запоминал. Запоминал, кто где стоит, кто куда идёт, кто с кем разговаривает. Старая привычка гонщика: перед заездом всегда смотри на трассу, запоминай повороты, выбоины, ветер. Потому что в нужный момент у тебя не будет времени думать — у тебя будет только время действовать.

— Шевелись, — сказал Коллектор, дёрнув верёвку. — Мы не на прогулке.

— А жаль, — сказал я. — Прогулка бы мне не помешала. Я, знаете ли, только что умер. Мне нужен отдых.

Коллектор остановился. Повернулся. Посмотрел на меня так, как смотрят на лошадь, которая вдруг заговорила стихами.

— Ты что, говорящий? — спросил он.

— А вы что, слушающий? — ответил я. — Судя по всему, у нас обоих сегодня день сюрпризов.

Коллектор моргнул. Потом моргнул ещё раз. Потом посмотрел на эльфов, которые шли позади и явно наслаждались ситуацией.

— Вы знали? — спросил он.

— Мы подозревали, — сказал первый эльф. — Он как-то странно смотрел.

— Странно смотрел, — повторил Коллектор. — Странно смотрел. Вы продали мне говорящего кентавра и говорите, что он «странно смотрел»?

— А что, это проблема? — спросил второй эльф. — Говорящий кентавр стоит дороже. Мы же говорили: «с намёком на разум». Намёк был. Он говорил. Вы просто не слушали.

— Я не слушал, потому что думал, что он мычит!

— Ну, теперь он не мычит. Теперь он говорит. И, судя по голосу, он говорит много. И, судя по лицу, он говорит с сарказмом. Это, наверное, дороже.

Коллектор посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Мои сердца стучали вразнобой: человеческое — с лёгкой тревогой, лошадиное — с ленивым интересом. Я уже начинал понимать, что второе сердце — это мой внутренний пофигист. Оно билось ровно, глубоко и как будто говорило: «Ну, продадут. Ну, купят. Ну, что дальше?»

«Что дальше, — подумал я. — Дальше — аукцион. Дальше — покупатель. Дальше — неизвестность. Но пока я жив, пока я думаю, пока я могу говорить — я не беспомощен. Я никогда не был беспомощным. Даже в кресле. Даже когда не мог пошевелить ногами. Беспомощность — это не про тело. Это про голову. А у меня с головой всё в порядке. Даже с двумя сердцами».

— Ладно, — сказал Коллектор. — Говорящий кентавр. Это… необычно. Но не невозможно. Я слышал о таких. Они редкие. Они дорогие. И они, как правило, проблемные.

— Проблемные? — спросил я. — Я? Я сама любезность. Я только что сделал вам комплимент про морду. Вы что, не слышали?

— Я слышал. Именно поэтому я и говорю «проблемные». Тот, кто делает комплименты про морду, обычно хочет что-то получить.

— Ну, вообще-то, я хочу свободу. Но, полагаю, это слишком дорого для комплимента. Так что пока просто иду. Куда вы меня ведёте?

— На аукцион.

— Отлично. Я люблю аукционы. Особенно когда продают не меня.

Коллектор вздохнул. Это был вздох человека, который понял, что день будет длинным, а прибыль — не такой большой, как хотелось бы. Он дёрнул верёвку и пошёл дальше.

Мы шли через рынок. Рынок был… громким. Очень громким. Торговцы кричали, покупатели торговались, дети бегали, собаки лаяли, кто-то играл на флейте — и, судя по звуку, трогал он её не в том месте, где надо. Пахло специями, рыбой, потом и деньгами. Особенно деньгами — у денег особый запах, я его узнаю где угодно. Запах денег — это смесь пота, жадности и надежды. В разных пропорциях, в зависимости от суммы.

И вот на этом рынке, среди всего этого хаоса, я увидел его.

Гоблин. Толстый, как мешок с картошкой, который решил стать мешком с салом. Одетый в жилет, который был сшит из чего-то, что когда-то было животным, а теперь было просто «материалом». С цепочкой на шее, толще, чем некоторые из его пальцев. С лицом, которое говорило: «Я заработал всё это честным путём, а если вы думаете иначе, то вы просто завидуете».

Он стоял у прилавка, где продавали что-то живое в клетках, и разговаривал с продавцом. Продавец выглядел гоблином поменьше и побледнее, и он смотрел на толстого так, как смотрят на налоговую инспекцию.

— Это Гразз, — сказал Коллектор, кивнув в сторону толстого. — Гоблин-работорговец. Один из самых богатых в городе. Он покупает всё, что движется. И почти всё, что не движется, но может пригодиться.

— Он выглядит как гоблин, который ест рабов на завтрак, — сказал я.

— Он ест на завтрак трёх поросят и запивает их пивом. Рабы — это его бизнес, не еда. Хотя, — Коллектор задумался, — я бы не удивился, если бы он попробовал. Он любит всё новое.

Я посмотрел на Гразза внимательнее. И заметил две вещи.

Первая: у него была охрана. Четыре орка, которые стояли вокруг него, как шкафы, которые решили стать телохранителями. Они были большими, зелёными и выглядели так, будто их наняли за то, что они умеют стоять и выглядеть устрашающе. Что ж, работали они хорошо.

Вторая: у Гразза была слабость. Он всё время смотрел на витрины. Не на товар — на витрины. На блестящее. На красивое. На то, что можно повесить на шею и сказать: «Смотрите, какая у меня цепочка». Тщеславие. Гоблин был тщеславен. А тщеславные люди — это люди, которых можно купить. Или обмануть. Или и то и другое.

«Запомним», — подумал я.

И тут система снова загорелась перед глазами.

«Новое задание: "Выжить до продажи". Описание: не быть убитым, не быть изувеченным, не быть проданным за бесценок. Награда: 100 опыта. Дополнительная награда: навык "Скрытность" (ур. 1). Срок: до аукциона».

Я хмыкнул. Уже в третий раз. Коллектор даже не обернулся — он, видимо, уже привык.

«Выжить до продажи, — подумал я. — Отлично. Это я умею. Я всю жизнь выживал. Сначала на мотоцикле, потом в кресле, потом на коляске. Выживание — это моя специальность. Только раньше я выживал на скорости. А теперь — на медленных, осторожных, продуманных шагах».

Мы подошли к аукциону. Аукцион был большим зданием, которое явно строилось с расчётом на то, что здесь будут продавать не только рабов, но и лошадей, и скот, и, возможно, иногда — мебель. Стены были высокие, ворота — широкие, а над входом висела вывеска: «АУКЦИОН ЛЛИАННОНА. ВСЁ, ЧТО ВАМ НУЖНО. И ДАЖЕ ТО, ЧТО НЕ НУЖНО».

«Честно, — подумал я. — По крайней мере, они не врут».

Внутри было… ну, как на любом аукционе. Загоны, клетки, ряды скамеек, сцена, молоток. Пахло животными, потом и деньгами. Особенно деньгами.

Меня завели в загон. Не очень большой, но и не маленький — как раз достаточно, чтобы кентавр почувствовал себя товаром, но не настолько, чтобы он начал паниковать. Паника — это плохо для бизнеса. Паника снижает цену.

Коллектор привязал верёвку к столбу и ушёл. Эльфы ушли вместе с ним — они получили свои деньги и явно не хотели задерживаться. Я остался один.

Точнее, не один. В загоне напротив сидел орк. Большой, зелёный, с выражением лица «я здесь уже неделю и никто меня не покупает». Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него.

— Ты говорящий? — спросил он.

— А ты? — ответил я.

— Я орк. Мы все говорящие. Ну, то есть, мы умеем говорить. Некоторые из нас говорят умно. Некоторые — нет. Я, например, говорю умно. Но меня всё равно не покупают.

— Почему?

— Потому что я большой. И зелёный. И, судя по моему лицу, я могу быть опасным. А людям не нужны опасные рабы. Людям нужны послушные рабы. А я не умею быть послушным. Я умею быть большим и зелёным. Это не то же самое.

Я посмотрел на него внимательнее. Он был большим. Он был зелёным. И он был прав — он выглядел опасным. Но в его глазах было что-то ещё. Что-то, что говорило: «Я не глупый. Я просто большой».

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Гург. А тебя?

— Виктор.

— Странное имя. Не кентавровое.

— Я и не кентавр. Ну, то есть, теперь кентавр. Но раньше был человеком.

Гург задумался. Это было видно по его лицу — оно стало ещё более зелёным и задумчивым.

— Ты был человеком, а стал кентавром? — спросил он.

— Ага.

— И как?

— Странно. Но ноги чувствую. Это уже прогресс.

Гург кивнул. Видимо, в его мире «чувствовать ноги» было достаточной причиной для уважения.

— А меня не покупают, — сказал он. — Уже неделю. Я стою двадцать серебряных. Это дёшево для орка. Но никто не берёт. Говорят, я слишком большой. Говорят, я буду много есть. Говорят, я буду ломать мебель. Я не буду ломать мебель. Я аккуратный.

— Я тебе верю, — сказал я.

— Спасибо. Ты первый, кто мне верит. Остальные смотрят на меня и думают: «О, орк, значит, он будет ломать мебель». А я не буду. Я буду сидеть в углу и думать о своём.

— О чём?

— О еде. И о том, как бы не ломать мебель.

Я улыбнулся. Впервые за это время — по-настоящему, а не для того, чтобы кого-то напугать. Гург был… нормальным. Ну, насколько может быть нормальным орк, который сидит в загоне на аукционе и думает о еде.

— Слушай, — сказал я. — А ты знаешь, кто здесь главный? Кто покупает?

— Гразз, — сказал Гург. — Толстый гоблин. Он покупает всех, кто не продан. Он покупает дёшево и продаёт дорого. Он плохой. Но он платит. И он не бьёт. Ну, то есть, бьёт, но не сильно. Только если ты не слушаешься.

— А если слушаешься?

— Тогда не бьёт. Тогда он просто смотрит на тебя и говорит: «Хороший раб». И это всё. Это лучше, чем быть битым.

«Хороший раб, — подумал я. — Ну, это мы ещё посмотрим, кто здесь хороший. И кто здесь раб».

И тут в загон зашёл Коллектор. С ним были двое — Гразз и ещё один гоблин, поменьше, с блокнотом. Блокнот — это плохо. Блокнот значит, что тебя будут оценивать. А оценка — это всегда унизительно.

— Вот, — сказал Коллектор, указывая на меня. — Говорящий. Редкий экземпляр. Кентавр, мужской, молодой. Два сердца. Одно человеческое, одно лошадиное. Как и должно быть у кентавров. Умеет говорить. Умеет думать. Возможно, умеет что-то ещё, но мы не проверяли.

Гразз подошёл ко мне. Он был ещё толще, чем казался издалека. И ещё более тщеславным. Его цепочка была толщиной с мой палец, а кольца на пальцах — с огромными разноцветными камнями.

— Говорящий, — сказал он. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь. — Это интересно. Говорящие кентавры — редкость. Они обычно из городских. Из тех, кто умеет читать и писать. Ты умеешь читать?

— Умею, — сказал я.

— Писать?

— Умею.

— Считать?

— До трёх. Дальше — по обстоятельствам.

Гразз хмыкнул. Это был хмык, который нашёл что-то интересное, но ещё не решил, сколько это стоит.

— Проверим, — сказал он. — Открой рот.

Я открыл рот. Он заглянул внутрь. Потом пощупал мои зубы. Потом пощупал мои руки. Потом пощупал мой круп. Я стоял и терпел. Это было унизительно. Но я терпел. Потому что я знал: если я сейчас ударю его копытом, то меня либо убьют, либо продадут за бесценок, либо и то и другое. А я хотел быть проданным дорого. Дорого — значит, к хорошему покупателю. Хороший покупатель — значит, больше свободы. Больше свободы — значит, больше возможностей.

«Терпи, — сказал я себе. — Ты терпел сорок лет в кресле. Ты терпел боль, которую не могли убрать даже самые сильные обезболивающие. Ты терпел жалость в глазах людей, которые смотрели на тебя и думали: «Бедный». Ты терпел это всё. И ты вытерпишь этого толстого гоблина, который щупает твои зубы, как будто ты лошадь на ярмарке. Потому что ты не лошадь. Ты Виктор Семёнович Ковалёв. И ты ещё покажешь им всем, кто здесь кто».

— Зубы хорошие, — сказал Гразз. — Крепкие. Не старые. Молодой. Сколько ему лет? По кентавровым меркам?

— Лет двадцать, — сказал Коллектор. — Может, двадцать пять. Он ещё молодой. Но уже большой. Это хорошо. Большие кентавры стоят дороже.

— Двадцать, — задумчиво сказал Гразз. — Это хорошо. Молодой, значит, можно научить. Говорящий, значит, можно использовать для работы с говорящими. Ладно, тридцать серебряных.

— Сорок, — сказал Коллектор. — Он говорящий.

— Тридцать пять.

— Сорок. И он умеет считать.

— Считать? — Гразз посмотрел на меня. — Сколько будет семь на семь?

— Сорок девять, — сказал я. — А если вы добавите ещё одну монету к моей цене, я скажу вам, сколько будет восемь на восемь. Спойлер: шестьдесят четыре.

Гразз моргнул. Потом засмеялся. Смех был скрипучий, но искренний.

— Дерзкий, — сказал он. — Мне нравятся дерзкие. Они дороже стоят. Сорок серебряных.

— Сорок пять, — сказал Коллектор.

— Сорок. И я не торгуюсь.

— По рукам.

Они ударили по рукам. Я стоял и смотрел. Мои сердца стучали вразнобой: человеческое — с лёгкой тревогой, лошадиное — с ленивым интересом. Я только что был продан. За сорок серебряных. Это было… унизительно. Но не смертельно.

«Сорок серебряных, — подумал я. — Это не так уж плохо. Я стою сорок серебряных. Это больше, чем некоторые орки стоят. Это, конечно, не повод для гордости, но и не повод для отчаяния».

Гразз подошёл ко мне и посмотрел в глаза. Вблизи он был ещё более неприятным. Но в его глазах было что-то ещё. Что-то, что говорило: «Я не просто покупаю рабов. Я покупаю возможности. И ты — возможность. Пока что».

— Ты будешь работать, — сказал он. — Ты будешь слушаться. Ты будешь делать то, что тебе говорят. Если ты будешь делать это хорошо, то тебе будет хорошо. Если ты будешь делать это плохо, то тебе будет плохо. Это понятно?

— Понятно, — сказал я. — А что значит «хорошо»?

— «Хорошо» значит «так, как я хочу». «Плохо» значит «так, как я не хочу». Ты умный. Ты разберёшься.

— Я разберусь.

— Хорошо.

Гразз повернулся и пошёл к выходу. Коллектор развязал верёвку и передал её одному из орков-охранников. Охранник дёрнул верёвку. Я пошёл за ним.

И тут система снова загорелась перед глазами.

«Задание "Выжить до продажи" выполнено. Награда: 100 опыта. Дополнительная награда: навык "Скрытность" (ур. 1)».

«Скрытность, — подумал я. — Это полезно. Это очень полезно. Потому что если я собираюсь сбежать, то мне нужно будет уметь быть незаметным. А если я собираюсь остаться — то мне нужно будет уметь быть незаметным, чтобы выжить».

Я посмотрел на Гурга, который остался в загоне. Он смотрел на меня с выражением лица «удачи, странный кентавр». Я кивнул ему. Он кивнул в ответ.

«Запомним, — подумал я. — Запомним всех. Эльфов. Коллектора. Гразза. Гурга. И всех остальных. Потому что я ещё вернусь. И когда я вернусь, я буду не товаром. Я буду тем, кто устанавливает правила».

Мы вышли из аукциона. Город был всё таким же шумным, всё таким же хаотичным. Но теперь я смотрел на него другими глазами. Глазами человека, который знает: это не конец. Это начало.

И тут я заметил кое-что. Улица, по которой мы шли, вела к воротам. Ворота были открыты. За воротами была дорога. Дорога вела из города. А в городе — я это уже знал — было много всего. Рабство. Аукционы. Гоблины. Эльфы. Орки. Магия. И система.

«Я сорок лет прожил в кресле, — подумал я. — Но никогда не был беспомощным. Это ненадолго».

Я улыбнулся. Охранник, который вёл меня на верёвке, посмотрел на меня и нахмурился.

— Чего лыбишься? — спросил он.

— Просто думаю о том, — сказал я, — что у вас очень интересный город. И очень интересные порядки. И что, возможно, в один прекрасный день я здесь кое-что изменю.

Охранник моргнул. Потом моргнул ещё раз. Потом посмотрел на второго охранника.

— Он странный, — сказал он.

— Ага, — сказал второй. — Говорящий. И странный. Это, наверное, дорого.

— Наверное. Но мне это не нравится.

— Мне тоже. Но нам платят за то, чтобы мы его вели, а не за то, чтобы он нам нравился.

— Логично.

Мы пошли дальше. Я смотрел на город и запоминал. Запоминал улицы, повороты, дома, лица. Запоминал, где стоят стражники и где их нет. Запоминал, где можно спрятаться и где можно пробежать.

И я знал: это только начало. Потому что я — Виктор Семёнович Ковалёв. Я умер на финише. Я родился на телеге. И я собираюсь стать свободным. Даже если для этого мне придётся стать самым хитрым, самым быстрым и самым дерзким кентавром в этом мире. А судя по тому, что я уже видел, конкуренция здесь небольшая.