Виток спирали
Пролог
Несколько основных примеров.
1729 год, осень. Балтийское море, в 60 километрах от берега.
Погода ухудшилась внезапно, как часто бывает в это время года. Вот ещё пару часов назад светило скупое, холодное солнце, а сейчас небо закрылось полностью тучами, ветер усиливался, и рыбацкое судёнышко нещадно бросало по волнам из стороны в сторону. Настроение команды было подавленным — в трюме обнаружилась течь, и заделать её сразу не удавалось. Вдруг — как по мановению руки — буря стихла, на небе опять ни облачка, даже стало чересчур жарко для середины октября. Спустя часа три киль мягко ткнулся в берег, который никто из рыбаков так и не мог опознать…
1744 год, Иркутск. Несколько охотников, промышлявших пушного зверя на севере губернии, не возвращаются. Отправившиеся на поиски ничего не находят и заключают, что те провалились в одну из трясин, остающуюся опасной даже в сильные холода.
1752 год, Марсель. Торговец чаем и тканями, внезапно разорившись, вскоре пропадает. Молва приписывает его исчезновение попытке скрыться и начать новое дело с нуля, избежав уплаты долгов.
1779 год, Манчестер. Когда пожар на одной из мануфактур потух, следов троих работников так и не удалось найти — ни живых, ни погибших. Заключили почти сразу же, что они или сгорели вообще полностью, или, пользуясь случаем, покинули предприятие и решили не возвращаться.
1795 год. Отправившиеся «урегулировать вопрос чести» два мекленбургских дворянина не вернулись, более того, их следов так и не удалось найти. Вердикт судебного следствия: оба были взаимно убиты или тяжело ранены, секунданты скрыли их, и, чтобы избежать ответственности, сами убрались в неизвестном направлении.
Первые обороты
15 августа 1942 года, окрестности Петрозаводска (временно переименованного в «город Яанислинна»). Лейтенант Макинен во главе патруля из трёх человек, как обычно, обходил полевую дорогу, вёдшую к городу — следовало опасаться, как недавно предупредило командование, высадки диверсантов. Самому лейтенанту это было практически безразлично: «просто перестраховываются», думал он. Тем не менее, пожелание командования это тот же приказ, только выраженный в вежливой форме. Поэтому офицер уверенно вёл своих людей вперёд, и не знал ещё, что именно ему и его подчинённым предстоит запустить события, которые будут отзываться ещё долго.
Когда патруль перешёл незримую, неощутимую черту, ничего необычного поначалу не заметили. Но затем впереди показались какие-то дома, которых ранее точно не было. Дозорные были удивлены, однако сработало закономерное в таких случаях решение — проверить, что происходит, прежде чем докладывать куда-либо. Проверять следовало, прежде всего, тех двоих прохожих, которые шли навстречу.
Позднее Макинен с трудом вспомнил, что же его в этой сцене так царапнуло. Не внешний вид и не одежда незнакомцев, а то, что они шли спокойно, слишком спокойно и безмятежно для захваченной, да ещё вдобавок и практически прифронтовой местности. Однако в тот момент это обстоятельство скользнуло только по краю сознания. Патрульные гораздо больше внимания обратили на то, что путники несут рыбу — видимо, возвращались с рыбалки. И, по своему обыкновению, начали отнимать: нечего всяким там местным хорошо питаться, это прерогатива солдат Суоми.
Естественно, когда в ответ на требования патрульных неизвестные продемонстрировали непонимание (так как действительно не понимали ни слова), то военные сразу начали отнимать у них улов силой. Те пробовали сначала сопротивляться, однако под угрозой оружия вынуждены были подчиниться. Возгласы их финны не слушали, просто забирали то, что, как считали, по праву принадлежит себе. Стрелять специально не собирались, да и зачем поднимать шум лишний раз. Зачем будоражить остальной гарнизон, да и начальство тоже не обрадуется, что его переполошили почём зря.
Назад отправились с весёлыми шуточками, предвкушая, как обрадуют других солдат и командование. И частично оказались правы — капитан Пелтонен одобрил действия патрульных. Правда, сообщение о каких-то домах в том месте, где их, по его представлениям, быть не могло, сразу вызвало настороженность. Офицер приказал сдать «трофей» на кухню, а потом распорядился одному из патрульных показывать дорогу. В путь пошли вместе с ними ещё пятеро военнослужащих.
Тем временем, жители города Вильс уже показывали вызванным на место происшествия двоим оперативникам, что именно произошло и где. Те не до конца верили в истинность показаний ограбленных, думая, что просто какое-то преувеличение есть. «Откуда у нас, в этой тихой глуши, целая вооружённая банда взялась бы? Тут уличная драка — событие года».
Стражи порядка уже собрались было уходить, как вдруг их внимание привлекла процессия, шедшая как раз с той стороны, куда только что показывали рыболовы-любители. Появившихся обидчиков ограбленные узнали сразу же и возмущённо завопили, тыкая руками: «Это они!». Полицейские немедленно начали действовать, извлекли оружие… вернее, попробовали это сделать. Но только один успел хотя бы коснуться кобуры. Пелтонен был вояка тёртый, да и двое из его спутников тоже не один день успели провести на фронте. Остальные действовали чуть медленнее, но этого хватило, чтобы все «потенциальные нападавшие» оказались застрелены на месте.
Финны немедленно обыскали убитых и выяснили, что оружие и форма «неизвестных диверсантов» им полностью незнакомы. Одного этого факта хватало, чтобы встревожиться — и как можно скорее поставить в известность командование. Однако капитан не собирался упускать ситуацию из-под своего контроля: человеком он был по натуре тщеславным и отнюдь не намерен был позволить столичным контрразведчикам или сыщикам отнять свои лавры. Да и зачем делиться добычей, если можно всё забрать себе? Привычное ведь дело, сколько раз уже повторяли...
С этой мыслью небольшой отряд под командованием коменданта быстрым шагом двинулся к тем самым домам. Ничего особенного они из себя не представляли, и ничего интересного в них не нашлось — однако же сразу было видно, что живут там пусть не шикарно, но вполне достойно. Глаза квалифицированных мародёров сразу зажглись характерным огнём, и даже яростное недовольство обитателей этих жилищ не остановило их. Наоборот, тех людей сразу схватили — и, хотя по-прежнему не понимали, что эти «возмущённые» говорят — спешно доставили в казарму. Капитан Пелтонен, когда они все вместе вернулись на базу, приказал сразу же лейтенанту Макинену:
- Берите четыре-пять солдат покрепче и заберите из тех домов всё более-менее ценное. Только смотрите, не трогайте то, что может заинтересовать контрразведку. Нам ещё не хватало с ней ссориться.
Сам же начальник гарнизона, как только его подчинённые ушли, отправился на узел телефонной связи и начал звонить в штаб с сообщением о том, как его отряд уничтожил «до десятка вражеских диверсантов». И в самом деле, ведь четверо — это тоже «до десятка». В голове у командира уже крутилась мысль, как его наградят за доблестную службу и очередной успех в борьбе с врагом.
Ещё через четверть часа, вновь осмотрев оружие и вещи уничтоженных «диверсантов» Пелтонен озадаченно потёр лоб. Незнакомые пистолеты, неизвестные калибры, странные фасоны одежды и обуви… «Что бы это могло значить», подумал было капитан. Но руководство гарнизоном с него никто не снимал, и офицер вновь отправился обходить посты и слушать доклады подчинённых. Он полагал, что скоро уже приедут контрразведчики или представители штаба дивизии, на которых можно будет перевалить все странности, оставив себе взамен весь триумф.
Вскоре, однако, своего начальника «озадачил» уже сам Макинен. Тот вернулся срочно и с деланно таинственным видом передал шефу найденную в одном из домов карту — на которой были изображены очертания материков. Вернее, неправильные очертания материков. Пелтонен спустя полминуты, так и не придя ни к какому выводу, махнул рукой:
- Пустое. Вот приедут штабные, пусть и разбираются. Пусть шарятся по лесу, по этим домам… не всё им в столичных штаб-квартирах сидеть и пиво истреблять в ресторанах.
Тем временем жители Вильса начали обрывать телефоны регионального полицейского управления. Сбивчиво и на разные лады они сообщали о звуках выстрелов, о найденных четырёх трупах, а один охотник-любитель даже рассказал, что во время поиска дичи в лесу заметил через бинокль каких-то неизвестных вооружённых людей. Игнорировать эти свидетельства становится невозможно, когда начальнику позвонил по служебному проводу один-единственный оставшийся стажёр из местного подразделения охраны порядка, который подтвердил всё ранее услышанное и запросил немедленной поддержки в борьбе с неизвестными «бандитами».
Размах возрастает
К 16 часам дня в Вильс прибыл срочно собранный усиленный отряд полиции — около полутора десятков человек с пистолетами-пулемётами. Ещё спустя полчаса на скором поезде — это был самый быстрый из возможных вариантов — прибыли двое криминалистов, следователь и заместитель регионального начальника. Однако следы преступления даже их поставили в тупик — ни разу никто не видел подобных гильз, не понимал, что за оружие их могло оставить. Тем не менее, воспользовавшись помощью одного из местных жителей, державшего сторожевую собаку, двинулись по следу, не дожидаясь, пока прибудет официальный кинолог.
- Ещё не хватало два часа его ждать. Эти копуши неизвестно сколько проваландаются, пока выедут, пока приедут, а время-то идёт — резюмировал начальник «экспедиции».
Тем временем финские штабные, очень недовольные тем, что их сорвали с насиженного места, сначала высказывали все свои претензии капитану Пелтонену. Тот же в ответ просто извлёк из ящик стола взятое у убитых оружие и предъявил его прибывшим.
Полковник Антти удивлённо поднял брови:
- Действительно любопытная штучка. Такую стоит показать этим умникам из генштаба…
Больше он ничего не сказал, но капитан сразу уловил: это отголосок вечного соперничества между внешней разведкой и контрразведкой. И если полковник покажет своему руководству то, о чём разведслужбы вообще не в курсе…
Правда, долго размышлять им не пришлось, и неспешную беседу вести — тоже. Где-то снаружи загрохотали выстрелы. Это несколько полицейских, которые были отправлены на преследование «злоумышленников» столкнулись с часовыми на внешнем периметре финского гарнизона. Часовые действовали как при нападении диверсантов положено — лишь только заметил человека с оружием, сначала стреляй, а потом разбирайся. Когда обе стороны начали подтягивать подкрепления, оказалось, что у финнов сил существенно больше.
Подчинённые Маннергейма начали преследовать отступающих — и вскоре пересекли ту самую черту, но всё ещё не осознали, что происходит, потому что внешне местность выглядела практически неотличимой. Во всяком случае не настолько, чтобы разницу уловили идущие в атаку бегом солдаты.
В горячке скоротечного боя атакующие, благодаря почти тотальному огневому превосходству, одержали верх быстро. Полковник Антти, хотя и прибыл на место немедленно, застал уже только триумфирующий победно отряд. Оборвав и скомкав восторги, он распорядился немедленно выслать разведку и организовать боевое охранение.
- Неизвестно, сколько ещё таких шаек партизан шарится вокруг! Нужно сначала навести порядок, а потом уже радоваться!
В течение получаса «порядок» был наведён. Те полицейские, кому удалось скрыться и отступить, были преследователями обнаружены и физически уничтожены на месте при попытке оказать сопротивление. Только криминалист сумел удрать достаточно далеко, да и то потому лишь, что вовремя «реквизировал именем страны» велосипед у одного из местных жителей. Кстати, с ними-то и возникла основная проблема. Как оказалось, в Вильсе нашёлся всего один человек, знавший немецкий, да и тот «говорил не пойми как».
Вскоре добравшийся до ближайшего телефона-автомата криминалист позвонил начальнику регионального управления и вкратце изложил всю ситуацию. Собеседник сначала колебался, но потом всё же сказал, что «примет меры» и отключился. Сразу после этого начальник начал связываться со своими подчинёнными в других городах:
- Дилинг, у вас на территории всё в порядке? Отлично. Если вдруг заметите подозрительных людей, прежде чем пробовать их задержать, сразу сообщите мне.
- Будьте внимательны, возможны провокации у вас в порту.
- Следите усиленно за дорогой, через вас могут попытаться провезти оружие.
И так далее.
В 16:48 он позвонил опять в Вильс — но телефоны городских властей не отвечали. За несколько минут до этого финские военные добрались до городской телефонной станции и взяли её под свой контроль. Как только офицер положил трубку на рычаг, раздался звонок ещё одного телефона — это была прямая линия связи с центром управления железной дорогой. Диспетчер службы движения, согласно инструкции, сразу сообщил о том, что по служебной связи доложили о нападении неизвестных на вокзал Вильса, после чего связь также прекратилась — и уточнил, что полиции известно о происходящем. Выяснив, что ничего, коротко заявил, что теперь будет сообщать в службу национальной безопасности и в штаб военного округа, и также прервался.
Впрочем, из СНБ высокопоставленному полицейскому уже спустя минуту поступил факс. Прочитав сообщение, он грубо выругался. Там говорилось, что сотрудник контрразведки, который отвечал за секретность на одном из объектов Вильса, использовал предоставленную ему для экстренных случаев рацию и передал сообщение, гласившее: «в город входит около батальона войск с неустановленной униформой, неизвестной государственной принадлежности».
Полковник Антти, между тем, не знал, что и докладывать командующему армией. Он выслушал сообщения от подчинённых и не понимал, как уложить всю эту картину в один короткий и чёткий рапорт. Наконец, решил просто сначала для себя самого сформулировать всё, что обнаружено.
«Итак, на нашей территории внезапно, словно из ниоткуда, появляется банда с неизвестным оружием. Затем выясняется, что она пришла из города, которого просто не должно быть тут. В городе есть станция железной дороги, которой тоже быть не может. На ней — паровозы и вагоны совершенно неизвестных ранее типов. Да, автомобили в городе тоже все сплошь прежде незнакомые. И что со всем этим делать, какие выводы нужны — шут его знает».
Поэтому в 17:16 с фельдъегерем отправилось только краткое сухое извещение: «Были атакованы довольно крупным отрядом партизан. Противник уничтожен или взят в плен полностью. Имеются крупные трофеи и ряд пленных».
Однако уже достаточно быстро офицеры — да и солдаты — убедились, что этот доклад ещё менее раскрывает суть происходящего. Весь день (с того самого времени, как сюда вошли финские войска) стояла холодная погода с типичным для севера пасмурным небом.
- Что-то всё-таки прохладно для конца лета, - заметил один из солдат в разговоре с другим.
- И не говори. А ведь в сводке обещали тепло и солнце. И где оно…
Ближе к вечеру ветер начал стихать, и гарнизон предвкушал уже тихую, спокойную погоду. Но, как только открылось чистое небо, стало заметно, что солнце заходит. И заходит исключительно, неправдоподобно быстро, словно где-то в жарких странах. При этом само оно казалось почему-то приплюснутым, а на небе появились лиловые, зелёные и медные полосы.
- Это что такое? Надвигается страшная буря? — раздавались голоса.
Пришедшие вскоре сумерки не принесли облегчения. Наоборот, на востоке небосвод начал светиться.
- Млечный путь перекрутился, что ли? — пробормотал Пелтонен нервно.
Но он быстро осознал, что это нечто намного ярче, чем Млечный путь. Тонкая полоса переливалась искристыми огнями, словно бриллианты или кусочки льда. Причём это была не дуга, а целый круг, выходящий даже на другой стороне горизонта…
После «откровения»
Среди солдат раздавались маты, рёвы и стоны. Кое-кто шатался, подобно бесплотным теням — таким же, которые отбрасывало кольцо. Другие сидели, привалившись спиной к стенам домов, воротам и заборам. Однако офицеры всё же через несколько минут взяли себя в руки — и начали решительно водворять порядок.
- Чего расклеились, олухи! — Рычали опомнившиеся капралы и старшие сержанты. — Что, не видите, как горожане себя ведут? Спокойны, как бронепоезд! А вы не штафирки какие-нибудь!
Спешно приводить в порядок пришлось и водителей двух грузовиков, которые подъехали спустя четверть часа — их прислали, чтобы принять и доставить трофеи, о которых говорилось в сообщении. Когда около 10 часов вечера грузовики отправились в обратную дорогу, и кроме сложенных в кузова ковров, каких-то документов, сочтённых важными, предполагаемого антиквариата, в штаб армии уехали с ними новый рапорт полковника, сухо фиксировавший наблюдаемые небесные явления, а также фотоплёнки с запечатлённым на них неожиданным феноменом. Съёмки велись не только на фотоаппараты, которые были у офицеров, но и на те, которые нашлись в городе. А в рапорте указывалось, помимо прочего, что над этой местностью под вечер уже пролетел какой-то самолёт (вероятно, разведчик).
Антти спросил у наблюдателя:
- Распознал, что это за самолёт был?
- Никак нет! Да и где его распознаешь — летел высоко, уже темнело, вообще ничего не разглядишь. Силуэт обычный, крылья да фюзеляж с хвостом, вот и всё, господин полковник.
Высокопоставленный военный прошёлся ещё, разглядывая чуждые, непривычные созвездия, которые появились по краям от светоносной полосы, вдоль горизонта. Затем вернулся в штабную палатку и нетерпеливо спросил у адъютанта:
- Как там пленные?
- Несут какую-то чушь. Про «планету Тальф» и «страну Зиндр», например. Про «гостей давних, подобных нам». И прочее подобное. Да и переводчик всего один, тоже из местных… и тот посредственный. Еле-еле немецкий знает, да и то всякая высокопарная речь у него… словно на приёме у Фридриха Великого, тьфу!
Полковник задумчиво пожевал губами, встряхнулся и одёрнул форму:
- Сдаётся мне, всё не так просто. И переводчика береги, он нам ещё очень пригодится.
Спустя примерно час первые новости о случившемся появились сразу по обе стороны фронта. Службы радиоконтроля противостоящих армий накопили к тому времени сведения о ряде эфирных станций, вещающих на неведомых вовсе языках — и посредством нехитрого пеленга их местонахождение, конечно, было легко локализовано. Хотя и вызвало недоумение: никто не понимал, как такое возможно и что это означает.
Но всё же в Хельсинки — пока! — обладали немного более полной информацией. К позднему вечеру 15 августа 1942 года доклад из Петрозаводска туда уже дошёл, и начали решать, что делать дальше. Однако и в столице Зиндра, городе Альверне, и в других странах Тальфа тоже уже зафиксировали местами вещание земных радиопередатчиков. Ряд языков распознали довольно быстро, хотя эксперты, да и все знатоки, ворчали: «кому же пришло в голову так упростить и опошлить благородные, возвышенные наречия...».
Тем временем в зиндрийском генштабе стали разбираться, что же происходит и что со всем этим делать. Предметом горячей дискуссии офицеров-операторов стали три вопроса:
- Кто же всё-таки захватил Вильс;
- Сколько точно сил у врага;
- И главное — как всё-таки надёжно выбить супостата с этой территории, по возможности сохранив жизни людей и городскую застройку.
Острые факты
Майор зиндрийской армии Дилинг находился в очень мрачном расположении духа. Вчера вечером его стрелковый батальон подняли по тревоге, и пришлось спешно ехать на станцию, чтобы грузиться в вагоны. Каждый, кто знает, что это за суета и сколько мелочей придётся учесть при таком мероприятии, охотно согласился бы с майором — тем более что погода не радовала, и учения (а вдали от границ, как нетрудно понять, могли ожидаться только учения) предстояло вести в сырости, на раскисшей от дождей глине. Однако приказ, как стало известно вскоре, исходил с самого верха, и с такими распоряжениями никто не спорит.
На одной из промежуточных остановок к штабному вагону подъехал автомобиль фельдъегерской службы. Дилингу вручили сразу несколько указаний и пакетов со сведениями о предстоящем противнике. Да, именно о противнике — не условном, который использует на учениях, как и ты, взрывпакеты, а о самом настоящем, стремящемся бесповоротно стереть тебя из жизни, чтобы добиться победы. Но сомнений в том, что это как раз настоящий враг, уже не оставалось. На крыше вокзала, как приметил офицер сразу же, как только они подъезжали и поезд ещё не успел до конца остановиться, разместился счетверённый зенитный пулемёт с расчётом. По перрону уже прохаживался не привычный полицейский патруль, а двое солдат в касках и с пистолет-пулемётами в руках. Вдобавок, на том коротком отрезке пути, который железная дорога проходила точно параллельно шоссейной — длиной около двадцати километров — Дилинг насчитал четыре трёхосных грузовика в армейской расцветке, ехавших в ту же сторону, что и их состав. Но всё это было вчера, 15 августа, или сегодня утром, 16 числа. Теперь же, спустя несколько часов после прибытия на место, обстановка резко изменилась...
Двигавшийся вперёд редкой цепью батальон был обстрелян ещё на ближних подступах к Вильсу. Сразу стало понятно — противник не только закрепился в нём, но и несколько выдвинулся вперёд — то есть стремится расширить плацдарм. Как сообщили Дилингу из соседних частей — слева и справа по фронту — враги уже после занятия города овладели пригородами. Один из них располагался в целых 20 километрах восточнее основной городской черты, и скорее заслуживал имени посёлка-спутника.
Мог бы заслуживать…
Потому что финны, осознавая вполне ограниченность своих войск, не стали занимать его. Просто предприняли рейд в «серую зону», которую не контролировали в этот момент ни они, ни зиндрийцы. Отряд капитана Ахвенайнена, выполняя приказ командир, поджёг все деревянные постройки посёлка (а таких было чуть ли не 4/5 в нём).
На подходах к посёлку стрелки Дилинга об этом не знали — и потому приближались к нему развёрнутой редкой цепью, готовясь воевать «по науке». Их встретили не выстрелы, а уже только выгоревшие руины. От троих человек, которым удалось кое-как, буквально чудом, выжить, военные и узнали подробности произошедшего. Правда, имени офицера, который действовал подобным образом, потерпевшие, конечно, не знали.
Однако теперь солдаты знали твёрдо — и без всякого дополнительного приказа — куда более важную вещь. Им категорически нежелательно промахиваться в предстоящих боях...
Держаться любой ценой!
К утру 16 августа 1942 года у финских командиров сложилось более-менее чёткое понимание ситуации. Пока — только с чисто практической стороны: «Мы влезли КУДА-ТО, но сами ещё до конца не понимаем, ни куда, ни как именно». Тем не менее, вывод напрашивался сам собой — чем больше ты контролируешь, тем больше наживаешься и тем проще стаскивать все ресурсы во благо «Великой Финляндии». Поэтому, пока контрразведка и штабные чины бились с пленными и местными жителями, изучали добытые предметы, пока ожидалось прибытие астрономов, метеорологов и географов, офицеры действовали в привычном ключе.
Представитель «главной квартиры» генерал Вилькман, которому поручили сбор данных и анализ ситуации, быстро нашёл согласие с генералом Антеро Свенссоном, назначенным командующим новым направлением. Единодушно они решили: «надо держаться там, куда пришли, стоять и не уступать, а насколько возможно — продвигаться вперёд». Ради ускоренной доставки этих командиров на фронт даже была задействована хилая финская военно-транспортная авиация.
Со своей стороны, командиры зиндрийских войск были настроены не менее решительно своих скандинавских оппонентов. Они старались всячески ускорить переброску не только подкреплений и новых резервов, но и материальных средств, теребили железнодорожников и представителей автомобильных войск, на что те вяло отбрехивались. Мобилизация гражданского транспорта ещё только начиналась, и должно было пройти не менее двух недель, прежде чем первые грузовики расширенного военного выпуска доберутся до действующей армии.
В том, что к тому времени бои не только не завершатся, но и, пожалуй, станут ещё ожесточённее, никто не сомневался. Командующий срочно создаваемой группировкой войск генерал Лингнер, расхаживая по штабной палатке, так и заявил на экстренном совещании с командирами рангом пониже:
- В Вильсе наши люди. Вы уже знаете, как подлые мерзавцы поступают с мирными жителями. Наш долг как можно скорее, не оправдываясь трудностями, освободить всю территорию страны — и прогнать неприятеля туда, откуда он посмел к нам явиться. И, более того, - начальник сделал паузу и многозначительно посмотрел на офицеров.
Затем продолжил:
- И, более того — постараться создать по ту сторону такую зону безопасности, которая навсегда исключит риск повторения недавних событий.
Командующий одной из сапёрных рот поднялся с места:
- Разрешите спросить, а сколько сил и средств будет использовано для этой самой зоны безопасности?
Генерал пожал плечами:
- Сколько понадобится, столько и будем использовать. С подобными соседями нужно держаться настороже, желательно иметь прочный забор, из-за которого они могут тебя только обругать, но не ударить.
Слово взял представитель отдела разведки при штабе 14-й стрелковой дивизии (основные подразделения которой находились ещё в двух днях пути отсюда):
- Насколько удалось выяснить мне и моим офицерам, эти незваные гости как-то связаны с теми, которые появились в нашем мире около 200–300 лет назад.
- Появлялись, - мягко поправил его Лингнер.
- Да, появлялись, добавил офицер. И сразу продолжил:
- Мы уже определили несколько языков, похожих на знакомые нам. Да, они изменились — и изменились даже сильнее, чем предполагали лингвисты в самых смелых своих гипотезах. Тем не менее, мы всё-таки можем получать показания от пленных и изучать радиопередачи. По полученным сведениям, политическая карта чуждого нам мира выглядит следующим образом…
Стена осыпается
Несмотря на непреклонное решение финского командования не отступать, правительство Финляндии было настроено несколько менее настойчиво. В нём в итоге возобладала иная линия — сначала разобраться, что происходит и с кем они имеют дело, а только потом уже вести решительный натиск вперёд. Как резонно заметил один из министров, «мы даже не знаем, сколько суммарно может быть солдат и пушек у противника, хотя бы по самой грубой оценке — и как при таких условиях можно рассчитывать на успешное наступление?». Несмотря на это, кабинет министров согласился с генштабом в том, что отступать категорически нельзя. Итог обсуждению проблемы на заседании во второй половине дня 16 августа, подвёл сам президент Рюти (с молчаливого одобрения Маннергейма):
- Нельзя допустить, чтобы этот враг соединился с красными крысами. Тогда они вместе повалят нас с ног и съедят за считанные месяцы.
Тем не менее, у зиндрийского военного руководства был свой резон. Оно стремилось как можно скорее выбить агрессора с плацдарма, а затем само провести разведку боем — чтобы на месте узнать, с чем и с кем предстоит иметь дело «по ту сторону». Поэтому к точке перехода стягивалось всё больше войск, и они начали всё сильнее сжимать кольцо окружения, всё интенсивнее стрелять по противнику. Пусть по самому Вильсу не использовали ни артиллерию, ни авиацию, ни ракетные системы или миномёты, но наносить удары по всем его окрестностям было безусловно необходимо.
В том числе и по окрестностям, расположенным на земной стороне портала. Стрелять наугад, конечно, никто не собирался. Зато били бомбардировщики. К 15 часам дня 16 августа военные знали, на основе свидетельств лётчиков, что высота «ворот» в точке перехода составляет около 250 метров, а в ширину они достигают примерно 1 километра. Если лететь чуть выше или взять немного в сторону, то рельеф под крылом не меняется.
Как ни старались финские солдаты и офицеры — а они реально старались — выполнить приказ высшего командования, сделать это у них не получилось. Хотя к порталу начали перебрасывать дополнительные силы, зиндрийцы гораздо быстрее концентрировали войска. И уже в ночь с 16 на 17 августа попытались отбить Вильс, пусть и не до конца сосредоточенным ещё войском. На окраине города всю ночь кипел бой. Финские отряды удержали фронт, несмотря на большие потери. Однако патронов к стрелковому оружию и снарядов к орудиям оставалось очень мало, хотя их и старались подвозить из тыла бесперебойно. Снимать с остальных участков фронта войска и кардинально перераспределять снабжение маршал решительно запретил. Только в 18 часов 16 августа он по телефону запросил поддержку люфтваффе, впервые откровенно признав перед немецким «союзником» наличие «небольшой проблемы». В Берлине от запроса отмахнулись — в этот момент они упорно пёрли на Волгу, и какое им дело было до далёкого северного фланга, к тому же, не угрожавшего напрямую вроде бы территории Рейха?
Поэтому вполне правы оказались те солдаты, которые осознали, что Вильс им не удержать. Командиры, естественно, всячески пытались пресекать эти разговоры. Но получилось в итоге так, что «паникёры» оказались правы.
Незадолго перед рассветом командир одного из батальонов Симо Мянтюля передал по полевому телефону в штаб полка:
- С той стороны заметил массу конницы…
Кавалерийская дивизия, спешившись, пошла в атаку. То и дело гремели выстрелы и взрывы гранат. Даже в такой ситуации оборонявшиеся любители Великой Финляндии не собирались отходить без приказа. Их просто отодвинули в сторону, как сдвигают мешающий шкаф.
Финны отошли в целом организованно, на вторую линию обороны, спешно обустраивавшуюся как раз за порталом. Но укрепить её как следует не успели, и теперь туда летел шквал стоодиннадцатимиллиметровых зиндрийских «подарков».
Естественно, такой вал огня был сразу замечен. Резко начавшуюся поблизости канонаду, знаете ли, сложно игнорировать… Однако в оккупированном Петрозаводске не понимали до конца, что происходит. Обычно при приближении наступающих частей артиллерийский огонь слышен издалека, как приглушённые удары, лишь постепенно он становится всё громче. Тут же взрывы снарядов стали греметь совершенно неожиданно и на ровном, казалось бы, месте. Вскоре все госпитальные места оказались переполнены, и командование оккупационных частей приказало местным жителям отдавать свои дома под временные импровизированные лазареты и ухаживать за ранеными.
К вечеру 16 августа наступательный порыв иссяк. И капитан Пелтонен, который к тому моменту уже около суток находился на койке с простреленной ногой, всё-таки был рад, что не попал в самую жуткую мясорубку. А вот Рюти и Маннергейм не разделили бы такого умиротворённого настроения капитана. Они настойчиво слали депеши в Берлин, требуя немедленного оказания помощи — не авиацией, так танками, пехотой или той же кавалерией…
Новый противник
В ночь на 17 августа 1942 года произошли очень важные события. И одно из них было бы невозможно без участия Ганса Фельзнера — пилота разведывательного «Физлер-Шторха», который ещё вечером прошёл над юго-востоком Карелии. В ведомстве Геринга решили, что за финнами нужен глаз да глаз… они, конечно, «тоже пока что почти арийцы, по крайней мере официально, но вдруг чего-нибудь учудят, так что лучше проконтролировать». Вот поэтому Фельзнер и нарезал круги в небе на закате, пытаясь понять, что же происходит на земле. А то, что там происходило, люфтваффовцу не очень-то по вкусу пришлось.
То, что финские войска «кто-то» атакует, он понял сразу — насмотрелся уже на такие сцены в самых разных местах. Улетев чуть дальше, чтобы доложить свои наблюдения по радио, пилот после сеанса связи даже взъерошил от волнения бледно-рыжие кудри, настолько впечатлило его происходящее. И — озадачило.
«Когда же эти низшие успокоятся и признают, что фюрер прав, что бороться против железного закона природы глупо и бессмысленно».
Впрочем, германское командование не собиралось просто так ждать, пока воображаемый им «закон природы» сработает. Оно рассчитывало само взять ситуацию под контроль, стать единовластным началом на Земле — и поэтому намеревалось действовать решительно. Собранная по кусочкам (как самостоятельно, так и из сообщений Хельсинки) информация начинала выглядеть угрожающе. Кем бы ни были неожиданное обнаружившиеся к востоку от Петрозаводска войска, но брать штурмом сам город — и вообще двигаться на запад они не собирались. Несомненно, главный удар уже начался, и он был направлен на юг. Если противник продвинется ещё хотя бы на 20–30 километров дальше, это уже может привести постепенно к разрыву осадного кольца. И, более того, сейчас у наступающих есть все возможности, применяя авиацию, наносить урон немецким войскам на Карельском перешейке, у Мги, в Гатчине, даже на Балтийском море и в «рейхскомиссариате Остланд». Этого, конечно, никоим образом допускать они не собирались.
Правда, и рисковать собственно немецкими частями для противодействия «внезапному большевистскому рейду» не собирались. На передовую начали перебрасывать дивизию СС «Норвегия», а также несколько испанских подразделений.
Надо сказать, что в Берлине правильно уловили главный замысел руководства Зиндра. Оно действительно наносило удар на юг, однако не с целью противостоять немецким силам непосредственно (на тот момент столкнулось только с финскими, и не представляло, кто там ещё есть). Главный фактор при таком решении был — стремление избежать тяжёлых городских боёв. Поэтому-то и не стали ломиться в Петрозаводск, а развернулись в сторону, как предполагали по отрывочным данным ближней воздушной разведки, практически незаселённой и оттого слабозащищённой территории.
Зиндрийские солдаты, переходя на другую сторону, уже через считанные часы понимали, что «вокруг что-то не так».
- Ого, да тут и Небесного моста нет, говорили они, рассматривая звёздное небо в ясную погоду.
Те, кто был более сведущ в астрономии, сразу подметили и отсутствие привычных звёзд и созвездий вообще. Но все эти мысли оказались второстепенны — всё-таки, когда идёт большая война, и на тебя то и дело пикируют «Штуки» (а именно так и начало происходить уже с утра 17 августа), как-то не особо интересны природные явления.
Пилот эскадрильи «Клантис» в тот же день, 17 августа, добавил новые штрихи в складывающуюся картину. Он во время выполнения очередного разведывательного полёта над «предполагаемым морем к югу» обнаружил, что это никакое не море, а просто озеро гигантских размеров. Но куда более важно было другое его сообщение — о том, что одно из судов, шедшее по этому озеру, оказалось атаковано каким-то бомбардировщиком. А спустя пару часов, обобщая сведения от других авиаразведчиков и службы радиоконтроля, один из штабных офицеров заключил:
- Вероятно, на юго-западном берегу этого озера имеется плотная городская застройка…
А ещё примерно через полчаса пришлось в сводке для генерального штаба отметить — только что поступили данные о сбитии одного из разведывательных самолётов. Как выяснится позднее, он был обстрелян огнём с земли, когда производил наблюдение за Маркизовой лужей и оказался принят за немецкий.
Однако это происшествие не изменило характера событий в целом, более того, они принимали с каждым часом всё более серьёзный оборот. Где-то в полдень 17 августа Риббентроп по радио связался с финским министром иностранных дел и откровенно потребовал от него «поучаствовать в решении нашей общей проблемы».
- В конце концов, это вашему Виипури угрожают вражеские войска, - заявил немецкий министр.
В Хельсинки к тому времени уже оправились несколько от первоначального шока сами — и потому решили действительно начать исправлять положение. С военной точки зрения это выглядело довольно разумно, нанести удар во фланг противнику, который пытается в это время наступать вперёд. Поэтому во второй половине дня отряд под командованием полковника Виртанена (которому выдали ещё 20 танков с экипажами и 15 дополнительных гаубиц), перешёл в контрнаступление. Положение зиндрийского отряда сразу осложнилось…
Однако в Альверне беспокоились не только по поводу самой военной угрозы «неизвестно откуда взявшейся». В правительстве обсуждали ещё и другой назревающий конфликт, уже в их собственном мире…
А командиру эсминца Республики Сераф, который демонстративно патрулировал в этот момент акваторию спорных Криндельских островов, было не до высоких размышлений. Он отчётливо сознавал, что, хотя серафский флот в целом сильнее, но именно его судну выпадет сомнительная честь, вероятно, принять первый бой в уже почти неизбежном столкновении. «Как же неприятно играть роль агрессивной приманки, по которой должны ударить первыми», думал офицер. Впрочем, внешне это никак не проявлялось… кроме того, что он стал ещё строже, чем обычно, «гонять» подчинённых и требовать от них устранения любых выявленных недостатков.
- Это не мелочь, - неустанно твердил командир, указывая на тот или иной недочёт. — Из-за этого «пустяка» нас могут преждевременно отправить на дно.
Он ещё не знал, что, к счастью как для него, так и для зиндрийских моряков, этот бой не состоится. И что, более того, им предстоит довольно скоро объединить усилия, чтобы сражаться с другим противником в том море, о котором он ранее и не слышал никогда.
Не до каких-то отвлечённых рассуждений оказалось в тот день и майору Дилингу. Его батальон направили в авангард наступления на юге. Но ещё не успел авангард (включая и другие соседние части) пройти хотя бы треть расстояния, отделявшего их от Свири, как на пути внезапно оказалась дивизия СС «Норвегия». Хотя её и бросали в бой по частям, прямо с марша, однако это оказался противник очень зубастый, фанатичный и не прощающий ошибок. Поэтому майор радовался уже просто тому, что успели вовремя вырыть какие-никакие окопы и подтянуть немного тяжёлой артиллерии, которая в какой-то степени сдерживала вражеский натиск. Впрочем, судя по гремевшим вокруг разрывам, у противника этой самой артиллерии тоже имелось предостаточно.
Между тем, в контролируемом всё ещё финнами Петрозаводске ни оккупанты, ни местные жители не понимали до конца, кто же именно вёл бой недавно к востоку от города. Довести подобные сведения до рядовых солдат гарнизона, тем более до населения фактической колонии, финское командование не спешило. Однако в очередных выпусках газеты, издававшейся для местного населения, появилась следующая примерно заметка: «Коварный враг, воспользовавшись удачным для себя моментом, попробовал отнять наши земли. Но доблестные воины Великой Финляндии дали мерзавцам отпор и заставили их удалиться на почтительное расстояние».
Один из экземпляров издания вскоре попал в действующую армию. И там он вызвал скорее глухое раздражение: «Экое бахвальство, враг удалился, говорите? А кто тогда прямо сейчас по нам долбит из тяжёлых орудий и не собирается просто так отступать?». Подобные настроения появлялись не только в регулярной армии, но и в частях более индоктринированных — шюцкоре и Лотте Свярд.
Сведения о чём-то явно необычном, выбивающемся из привычных рамок, к первой половине дня 18 августа 1942 года распространились уже довольно далеко. К этому времени даже в Риме и Лондоне уже перехватили необычные радиосигналы из окрестностей Петрозаводска и Карельского перешейка, и понимали, что там работает немало явно военных радиостанций, использующих необычные частоты.
К тому моменту, кстати, в зиндрийском командовании более или менее разобрались, где находится образовавшийся стихийно портал. Штабисты вынуждены были, правда, обратиться к пожелтевшим уже от времени томам, составленным по рассказам прежних «гостей», оказавшихся на Тальфе 200–300 лет назад. И около полудня 18 августа 1942 года на карте, на том месте, где по данным авиаразведки «могла быть плотная городская застройка», появилась иная надпись: «Санктъ-Питербурхъ».
Но до всех этих географических и исторических тонкостей не было дела войскам, непосредственно находящимся на поле боя.
Вот и майор Дилинг, провожая взглядом летящие на юг четвёрки бомбардировщиков Зиндра, думал не о том, как именно называется та или иная страна, или даже соседняя местность. Он — как и его бойцы — испытывал чувство глубокого удовлетворения оттого, что на голову опасному врагу вскоре посыпятся бомбы, и что снабжение будет нарушено, или на фронт прибудет меньше подкреплений, чем могло бы приехать.
Никто из находившихся на фронте зиндрийских пехотинцев и артиллеристов не знал ещё, конечно, что в этот раз — впервые после нескольких дней противостояния — на вражеские позиции полетят не только фугасные и зажигательные бомбы, но и листы бумаги. В них ещё не успевшая толком просохнуть типографская краска на архаическом немецком гласила лишь:
«Мужи вермахта! К вам обращается верховное главнокомандование государства Зиндр! Наша страна вступила в противоборство с державой Суоми, и ваше присутствие на поле боя совершенно неуместно. Возвращайтесь к своим родным очагам и оставьте нас в покое!».
Текст был набран изящным готическим шрифтом — точно таким же, который нарисовали по памяти те самые перенесённые из Мекленбурга бывшие дуэлянты и их секунданты.
Восприятие событий
Вечер 19 августа 1942 года. Оберштурмфюрер Эрих Бёме был вполне удовлетворён прошедшим боем. «Всё-таки мы вломили этим уродам. Краснюки их каким-то газом оглупляющим обрабатывают, что ли? Не могут же реально они считать себя какими-то вымышленными зиндрийцами».
Офицер взял из рук денщика стакан горячего чая, отослал этого халдея кивком головы и, смакуя вкус напитка, стал вспоминать состоявшийся вчера допрос нескольких пленных пехотинцев. Лишь один из сдавшихся знал немецкий, да и то изъяснялся, словно саксонский курфюрст. Их всех, конечно, потом расстреляли, да и стоило ли возиться с теми, кто несёт такую дикую чушь, подумал Бёме. Впрочем, орудия у врага что надо. Только всё равно — крупповским пушкам нет равных во вселенной. И именно они проложат путь к его, Эриха Бёме, торжеству. Да, именно так! Пока солдаты колотятся там в боях, он собирает плюшки. И очень скоро уже воспользуется плодами победы.
Оберштурмфюрер вспомнил свои молодые годы — как он в родном Бергене гонял кошек по улицам, а затем, войдя во вкус, связывал их хвосты накрепко вместе и наблюдал, как они будут выпутываться из этой ситуации. Потом — как участвовал в контрабандной торговле, рассчитывая разбогатеть… но всё испортила чёртова депрессия, которой наверняка не было бы, не заправляй мировой торговлей всякие там Кацманы. А затем он встретил крепких и подтянутых молодых людей, открывших ему то, что он теперь давно считал непреложной истиной. И истиной нехитрой — главное крепко бить и метко стрелять, чтобы стать властелином мира. А в кого стрелять и зачем, фюрер решит…
Ещё через несколько минут над головой раздался гул моторов, потом где-то в стороне отрывисто залаяли зенитки, и наконец, раздались глухие удары разрывающихся бомб. Обертштумфюрер поморщился, словно его зубы впились в дольку лимона. «И они ещё смеют говорить, что не находятся ни на чьей стороне, а только защищают себя от финнов… Но ударили-то именно сейчас, когда мы готовимся к взятию этого проклятого Ленинграда. И, более того, уже сегодня так называемые зиндрийские бомбардировщики наносили удары по нашим войскам, которые сдерживают начавшийся только что натиск врага на Мгу. Нет, это не может быть случайностью. Наверняка всё подготовлено до мелочей, уже не один месяц этот коварный план продумывался. Однако пусть не надеются, наша воля к победе всё равно возьмёт верх над хитроумными выдумками неполноценных». Впрочем, дальше поток мыслей переключился на другую тему - как дальше командовать ротой, куда её вести в бой.
А в это же время сержант Элиас Варно, вернувшийся из разведки, глухим и надтреснутым голосом докладывал командующему 15-й стрелковой дивизией Зиндра об увиденном в вермахтовском тылу. Бывший преподаватель географии считал себя спокойным и уравновешенным человеком, которого ничто не могло выбить из колеи. Однако реальное положение дел в селениях, через которые прошли войска Германии, было слишком вопиюще — и суть произошедшего не требовала никакого перевода, была понятна практически без слов. Хватало одних только наблюдений. Впрочем, и кряжистого седобородого генерала тоже проняло — тем более тот, как догадывался полевой разведчик, уже знал о методах врага гораздо больше, чем только что прозвучало.
Молчание не продлилось, впрочем, долго. Генерал Дульс встал, и, прохаживаясь по кабинету (который, судя по обстановке, ещё недавно был обычным школьным классом — пока в эти места не пришла война), посмотрел в окно. Затем шумно выдохнул, упёрся могучими, словно корни дуба, руками, на которых бугрились вспученные вены, и произнёс:
Что ж, мы уже столкнулись ранее с культистами, поклоняющимся пауку, красующемуся на их знамёнах. Теперь — ещё один род той же секты, не менее злобный и опасный. Значит, будем их бить. Всеми доступными средствами — и теми, которые только появятся у нас в руках.
Варно осторожно спросил:
- А правительство даст согласие на такую большую кампанию? Вроде как с серафийцами у нас неладно…
Командующий кашлянул в кулак:
- Кхм. Правительство час назад утвердило срочно перевёрстанный бюджет на оставшиеся четыре месяца. А четверть часа назад по радио сообщили о начинающемся экстренном визите нашего главы правительства в Сераф, о том, что самолёт уже в воздухе.
Разведчик даже присвистнул.
Ещё минут через 15 командир роты 268-й стрелковой дивизии Ленфронта (эта передовая часть прорвалась до станции Пелла) с любопытством рассматривал одну из тех листовок, которую за несколько часов до этого разбросали самолёты Зиндра. Она была сдана бдительным немецким часовым начальнику станции, кабинет которого сейчас и осматривал командир.
- Реникса какая-то, пробормотал военный через полминуты. И сразу же позабыл об увиденном — вокруг шёл горячий бой, которым следовало командовать беспрестанно.
Немного дальше, во вражеском тылу, грохотали взрывы. Это две ночные эскадрильи зиндрийских ВВС бомбили 12-танковую дивизию панцерваффе. Ту самую, которая на следующий день могла бы участвовать в отбрасывании 947 и 952 полков с занятых позиций. Но сейчас часть тех танков, и того топлива, которые она должна была бы для этого использовать, горели. Нескольких танкистов также унесли в госпиталь, у двоих из них под утро поднялась температура, начался горячечный бред.
Гефрайтер Фишер оказался в числе тех, кому доверили 20 августа попытку ликвидации плацдарма. В ночь на эти сутки части 942, 947 и 952 стрелковых полков перегруппировались и с наступлением рассвета начали наступление вдоль обоих берегов Тосны. Гитлеровцы сражались отчаянно, беспощадно засыпая наступающие силы снарядами. Если бы этих снарядов оказалось немного больше, у них даже могло бы получиться. И, тем не менее, продвижение на плацдарме оказалось меньше, чем требовалось по плану, а фашистские силы удерживали почти полный контроль за рекой, мешая каким-либо перевозкам. 20 августа зиндрийцы не бомбили немецкие силы в этом районе, ограничиваясь разведкой; дело в том, что финские отряды вновь активизировались, стремясь разорвать подразделения, вытянувшиеся по фронту сравнительно узкой струной, окружить их и разгромить поодиночке. Именно на срыв этого удара направили основные силы ВВС.
Самолёты-разведчики кружили над Тосненским плацдармом и противостоящими ему германскими силами отнюдь не просто так, не из праздного любопытства. Командование твёрдо решило: пусть пока тактический и стратегический замысел сторон неведом, но хотя бы оперативную обстановку надо знать полноценно. И поэтому, несмотря даже на потери, пилоты всё время старались собирать информацию. А для этого следовало, презрев риск получить снаряд с земли или целую очередь истребителя, лететь в кипящий боем район.
К этому моменту уже довольно многие знали о появлении каких-то странных войск поблизости. Чего стоили хотя бы пролёты самолётов с никому не известными прежде опознавательными знаками. Но если солдаты и даже командиры полевых частей могли полагаться только на единичные наблюдения и (в случае немцев и финнов) непосредственную встречу в бою, то на уровне дивизий, корпусов и армий вырисовывалась уже гораздо более чёткая картина. Командующие высокого ранга начинали задаваться вопросом:
- Кто же это воюет, что это за неучтённые, незнакомые никому войска?
Естественно, чтобы ответить на этот вопрос, стали заново собирать и пересматривать те факты, которые уже были известны ранее, пусть и по отдельности. Итог оказался исключительно прост и очевиден: кто бы это ни был, но центр активности (и, соответственно, главная база «неизвестных») располагался к востоку от Петрозаводска. Осознав это, финские военачальники приказали своим войскам ещё усилить нажим, даже перебросили (невзирая на неудовольствие берлинских стратегов) пару дополнительных батальонов с основного фронта. На претензии в духе «вы ослабляете натиск на Ленинград» следовал ответ простой и неотбиваемый: «если не защитить наши основные позиции и не узнать заодно, в чём дело, то ни о каком натиске тем более речи быть не может».
Капитан Пелтонен ничего об этом не знал, как и полковник Антти. Их в это время военная судьба уже развела на разные участки фронта, примерно на расстоянии 30 километров друг от друга. Но оба они, как и остальные финские военные, пытались бить по занятой зиндрийцами полосе — в ответ получая также артиллерийский и ружейный огонь.
Есть контакт!
Около 15 часов 20 августа гефрайтера Фишера разорвало снарядом только что доставленного на позицию армией Зиндра орудия. Калибр этой пушки составлял уже не 111 миллиметров, как у большинства, а целых 165 — это была практически «артиллерия особой мощности». Или, как её неформально прозвали в войсках, «весёлые повара». Некоторые остряки даже добавляли: «их пища едокам всегда ну очень не по вкусу».
Рассчитывая остановить это неаппетитное угощение, вермахтовская артиллерия вступила в ожесточённую контрбатарейную борьбу. В свою очередь, командование Зиндра приказало лётчикам-разведчикам срочно отправляться в путь — следовало найти и покарать всех, кто мешает артиллеристам, и как можно быстрее.
Один из самолётов, экипаж которого получил задание провести разведку на западном берегу Ладожского озера (командование подозревало, что где-то там расположены если не позиции сверхдальнобойных пушек, то, несомненно, склады и пути снабжения немецких войск), по дороге к цели был встречен огнём немецкого же истребителя. Зиндрийские пилоты не сплоховали и приняли решительный бой, хотя их самолёт был предназначен совсем не для этого. Убедившись, что цель активно сопротивляется, «свободный охотник» люфтваффе полетел «набивать счёт» в другом месте. Однако уже через несколько секунд лётчики-наблюдатели обнаружили, что вражеским огнём был перебит механизм рулевого управления. Теперь ничего не оставалось, кроме как следовать дальше на юго-запад и искать площадку для вынужденной посадки. Сообщив об этом по радио условленным кодовым словом, командир выключил рацию и стал внимательно смотреть, где всё-таки можно приземлиться.
Заметив внизу характерные, прекрасно знакомые, вспышки зенитного огня, и не имея возможности маневрировать, ничего не оставалось, кроме как выжав газ до упора, рассчитывая на скорость, лететь вперёд, надеясь пересечь основную прикрываемую позицию. Через четыре минуты самолёт покатился по одной из улиц Васильевского острова...
Среди пилотов нашёлся всего один, кто знал, с горем пополам, старофранцузский язык. Увлёкся этим в школе, когда узнал об истории таинственных гостей Тальфа, и даже готовил доклады для школьного научного кружка в выпускном классе. Естественно, на курсах пилотской подготовки и во время службы на это всё не хватало времени, однако же для самого минимального общения остатков накопленного словарного запаса хватило.
Предположение, что это какая-то немецкая или финская провокация, почти исчезло, как только специалисты указали — хотя разведывательный самолёт и является типичным для этого класса расчалочным монопланом с нормальной аэродинамической схемой, но точно не относится ни к одной из известных моделей. А утром 22 августа срочно организованная экспертиза установила ряд важных подробностей.
Из «сводного заключения по оперативному делу №….».
«Достоверно установлено, что марки стали, алюминия и других материалов, использованных в этом летательном аппарате, ранее не были известны. Также неизвестны:
образцы бортового оружия и личного стрелкового оружия экипажа;типы их боеприпасов;а равно вид использованной в патронах и снарядах взрывчатки;обозначения на деталях и узлах самолёта;марки авиационного бензина и технических жидкостей.Отдельно подчеркнём, что сечения проводов, диаметры трубопроводов, размеры крепежа также не соответствуют ни одному известному нам образцу, хотя все эти предметы явно изготовлены в серийном производстве».
На пути к признанию
Потеря самолёта и экипажа — вещь практически постоянная в военное время, хотя и весьма неприятная. Поэтому, ограничившись только облётом дежурной парой истребителей в северной части Ладожского озера, командующий группировкой ВВС Зиндра распорядился более не посылать никого на поиски специально. Даже те два самолёта, которые первоначально осмотрели озёрные берега и часть акватории, едва не столкнулись с немецкой авиацией, и потому большим счастьем могли считать, что избегли этой угрозы.
Да, несколько лётчиков из того же полка уже утром 21-го числа рискнули ослушаться грозного приказа и на обратном пути отклонились от курса, пройдя над центральной частью Ладоги. Даже они, которые не теряли надежды найти выживших или хотя бы увидеть их тела, не рискнули направиться далеко на юг, где люфтваффе и наземная ПВО реально свирепствовали.
А в Ленинграде уже на следующий день, 22 августа, следователь, которому поручили допрашивать неожиданно севших лётчиков, вынес постановление о закрытии дела — никакого состава преступления в их действиях не усматривалось. Пилотов сразу после этого отвезли на Обводной канал — там, в одном из зданий, техники изучали снятое с их самолёта оборудование. Около четырёх часов, из-за сильного языкового барьера, понадобилось, чтобы наладить хоть какой-то технический диалог. К тому же дважды за это время объявляли воздушную тревогу, и всем приходилось сразу уходить в ближайшее убежище. Никто не обсуждал, что это значит, и без того было понятно — противник готовится к штурму, пытается нащупать слабые места и одновременно дезорганизовать оборону.
Лишь на другие сутки, 23 августа, дело немного ускорилось. В спешно организованную лабораторию, где изучали радиолампы, бортовую электроаппаратуру и двигатель, уже был приглашён с утра преподаватель одного из вузов, как раз и специализировавшийся на старом языке. Благодаря ему разговор пошёл свободнее, однако, увы, собственные знания пилота оставляли всё равно желать лучшего, да и французский образца 18 века — не лучшее наречие для беседы о дизелях, радиолампах и электрических характеристиках кабелей.
Под вечер, однако, и переводчик, и другие сотрудники лаборатории прервали свою работу раньше, чем рассчитывали. И было отчего…
Сначала двое инженеров — Лапин и Шумский — просто открыли рацию, внимательно осмотрели её, и составили приблизительную схему. Для уточнения все основные цепи «прозвонили». В общей сложности на всё это ушло около полутора часов. Затем другие специалисты — целая команда из полдюжины человек — столь же тщательно изучила мотор, пока радиотехники беседовали. Наконец, наступило время уже оживлённого обмена мнениями, по итогам которого составили предварительный отчёт. Конечно, без подробных конструктивных схем и непосредственной помощи разработчиков ряд моментов оставался неясным, но главный вывод уже был чёткий: зиндрийская техника, хотя и отличается в отдельных конструктивных решениях от земной, но эта специфика никак не выше, чем между разными странами или отдельными крупными изготовителями на Земле. Физика-то везде одинакова.
Потом, где-то часов в 16, в лабораторию явилось несколько военных радистов — которые выслушали кратко доклад местных специалистов, сами бегло осмотрели рацию и в целом подтвердили сделанные выводы. Наконец, в 17:15 кто-то предложил:
- А не опробовать ли рацию в деле? Будет ли она работать на приём или нет?
Это сразу одобрил нестройный, но решительный хор голосов.
Понадобилось несколько минут, чтобы поймать собственную ленинградскую волну. Потом регуляторы настройки начал крутить один из подбитых лётчиков. Станция, которую он поймал, передавала нечто вроде радиоспектакля. Передача продолжалась уже около получаса, все находившиеся в лаборатории сидели на своих местах, и каждый занимался своим делом.
Внезапно голоса артистов, озвучивавших какое-то произведение «в лицах», умолкли. После нескольких секунд паузы началась новостная сводка о текущем положении дел на фронте — под Петрозаводском и на южном направлении. Это была поистине удивительная трансляция: сообщение о ходе боёв с участием танковых, авиационных частей с лексикой времён Анны Иоанновны…
Именно это и сдвинуло ситуацию, наконец, с мёртвой точки. До того момента она выглядела как будто замороженной — и грядущую перемену осознали не только работники лаборатории, но и те люди (пусть их и было немного), кто по обе стороны фронта по долгу службы прослушивал странные радиопередачи. В Москве и Берлине ли находились такие контролёры, но именно сейчас им стало понятно, что в игру вступил новый участник. И даже выбор первого языка, на котором началось внешнее открытое вещание не случаен. Это — своего рода военно-политическая декларация.
Однако одними подобными намёками зиндрийцы не ограничились. Уже через пару минут, как только короткая сводка закончилась, в эфир вышел иной материал. На том же, что и ранее, архаичном языке, было озвучено заявление о мобилизации военнообязанных 1923 1922, 1921 годов рождения, о введении в местности, прилегающей к порталу, военного положения и комендантского часа, а также анонс трансляции с заседания военного трибунала, на котором будут рассматриваться действия одного из захваченных недавно финских офицеров.
Открытое действие
Сразу после этого передача сменилась тихой инструментальной музыкой, звучавшей примерно минут 20. Наконец, когда эта пауза завершилась, немедленно объявили о начале официального обращения. Публичное признание положения войны с Германией и Финляндией дикторы последовательно озвучили на трёх основных тальфийских наречиях и на трёх архаических земных языках — кроме русского, использовали немецкий и французский. В заявлении, помимо прочего, говорилось о «безотлагательном приступе к решительным действиям против гнусного врага».
И в том, что они реально начались, вскоре смогли убедиться все сколько-нибудь информированные лица. Группировка немецких сил уже через несколько минут подверглась удару примерно 200 четырёхмоторных бомбардировщиков, потом немедленно началась массированная артподготовка, и, наконец, в 19:05 вперёд двинулись основные силы зиндрийской группировки. В центр полетели доклады от командующих германскими армиями. Генералы сообщали, что противник массово использует тяжёлые танки и артиллерию крупных калибров, что его численность — никак не менее полусотни тысяч человек. Пренебречь таким воздействием даже в условиях мировой войны было совершенно невозможно. Поэтому вскоре в приказах главного командования вермахта уже открытым текстом говорилось о "неизвестном противнике".
Практически немедленно вслед за этим командующий Волховским фронтом запросил разрешение немедленно наступать, не дожидаясь намеченного срока — 27 августа. Бездействие в подобной ситуации было бы откровенно позорным и глупым. Несмотря на незавершённую ещё подготовку, прорвать немецкую оборону между Гонтовой Липкой и Вороново удалось довольно быстро. Главная трудность, однако, находилась впереди. Если не удастся развить успех, если наступление завязнет, то пришедшие в себя вражеские силы подтянут подкрепления, уплотнят боевые порядки, и даже, возможно, отбросят атакующих назад. Это понимали обе стороны, и именно потому, несмотря на понесённые потери, продолжали упорно сражаться, пытаясь одержать верх в этой схватке.
Эрих Бёме — один из тех, кто оказался под массированным налётом бомбардировщиков — на чём свет стоял ругал «мерзких уродов, которые всё это придумали». Однако долго изрыгать проклятия ему, как и другим эсэсманам, возможности не представилось. Начавшийся вскоре бой стал очень ожесточённым, обе стороны понимали: сейчас решается пусть и не исход войны, но результат противостояния, длящегося в Ленинградской области вот уже около года. ОКХ прислало решительное требование: любой ценой удержать занимаемые позиции и отбросить противника назад. Ради этого предписывалось даже не жалеть снарядов, не экономить их, а максимально интенсивно вести огонь. Зиндрийское командование тоже издало аналогичный приказ, но выполнить его в полной мере было куда как проблематичнее - подвоз боеприпасов оказался очень осложнён плохими дорогами. Да, в Зиндре их обычно поддерживали в приличном состоянии, но именно на том участке местности, через который приходилось ехать военным грузовикам, чтобы подобраться к порталу, были "одни только направления". Кроме того, сказывался и малый сравнительно калибр тальфийской артиллерии.
Пилот бомбардировочной эскадрильи Йоран Тиссель был очень настойчивым человеком. Его педантизм обращал на себя внимание всех окружающих ещё в школьные годы. И вот теперь лётчик точно так же методично, как когда-то решал квадратные уравнения или выполнял практикум 8 класса по химии (как раз вместо 9 класса и уйдя в лётное училище) — взлетал, садился, взлетал и опять садился, чтобы высыпать очередную порцию бомб на немецкие головы. Техники работали бесперебойно, сосредоточенно, хотя было видно, что все они за этот сумасшедший день изрядно утомились. Однако всё равно на самолёты подвешивали всё новые бомбы, заполняли пустеющие баки, наскоро проверяли щупами масляные резервуары. И бесконечная карусель — с девизом «сколько раз успеешь вылететь на врага за световой день, столько и лети» — продолжалась. Правда, приходилось при бомбардировках самого дальнего края проявлять осторожность, чтобы не разбомбить ненароком рвущиеся навстречу части. Увы, ошибочные атаки на них случались, и даже самые опытные пилоты в столь стремительно менявшейся обстановке не могли быть уверены в себе на 100%.
Сейчас удары приказывали наносить, впрочем, по одному конкретному району, который зиндрийские ВВС обозначали как квадраты 42-15 и 42-16. Именно там, около Синявино, как раз и кипела решающая битва. Перебросить 170-ю пехотную дивизию из состава 11-й армии Манштейна, дислоцированной в Крыму, вермахт никак не успевал. Поэтому в качестве «затыкателей дыр» по привычке использовали остатки испанской «голубой дивизии», отправили туда и пару итальянских батальонов. Как синьоры, так и сеньоры не проявляли особого восторга, но настала пора расплачиваться за надежду на лёгкую прогулку и необременительный грабёж. Вместо этого безмятежного времени наступила пора тяжелейших кровопролитных боёв.
Естественно, пока одни воевали на фронте, другие воевали… уже вдалеке от линии соприкосновения войск. В ночь с 23 на 24 августа 1942 года на совещании в Берхтесгадене было решено как можно скорее собрать данные о новом неожиданном враге. С этой целью — забросить в контролируемый Зиндром район диверсионно-разведывательные группы. Их командиры вскоре получили простой и очевидный приказ — при любой возможности не только собирать информацию, но и уничтожать неприятельских военнослужащих, технику и имущество, вообще всячески причинять ущерб. В забросках по традиции соперничали военные и абвер, всем хотелось поскорее заполучить себе лавры. Спустя сутки три Ю-52 валялись в виде обломков в разных местах, ещё один самолёт, который истребителям удалось принудить к посадке на временном аэродроме, авиатехники разбирали на части и постепенно грузили на машины, чтобы отправить на одну из тальфийских военных баз. Туда уже вызвали инженеров авиационной промышленности, которые должны были разобраться с необычной машиной.
Одновременно усилился нажим на Хельсинки: от Финляндии потребовали «перестать отсиживаться в кустах». И вскоре активизация этого участка фронта принесла определённые плоды. Удар навстречу 8-й армии и 4-му гвардейскому корпусу зиндрийцам пришлось сначала ослабить, а затем и вовсе прекратить. Хотя через точку перехода беспрестанно поступали новые запасы, приходили и подкрепления, всего этого хватало только для того, чтобы держать уже контролируемую территорию. Об активных действиях речи пока не шло. Да, мобилизация разворачивалась полным ходом, но свои плоды — действительное наполнение армии слаженными и обученными подразделениями — она могла дать не раньше середины осени. Пока же приходилось ограничиваться теми силами, которые уже присутствовали поблизости. И буквально каждому из военных приходилось, что называется, "работать за себя и за того парня".
Однако Йорану Тисселю не пришлось долго участвовать в боях и даже в авиационной поддержке обороняющихся войск. Его отозвали с фронта, потому что именно таких — старательных и усердных, но не блиставших особыми тактическими дарованиями лётчиков — отбирали для нового особого авиаотряда. Задача этого соединения состояла в том, чтобы доставлять через портал различные делегации, документы и критически важные грузы. С момента официального признания «феномена» обстановка вокруг точки перехода резко обострилась. И хотя невозможно было ни визуально, ни какими-либо приборами обнаружить «ворота», само их местонахождение (с достаточно высокой точностью) было установлено очень быстро. Соответственно, намерение помешать коммуникациям своих противников стало настоящим маниакальным зудом. Немецкие пилоты несли потери, диверсантов отлавливали, «Дору», пытавшуюся вести огонь по «вредному месту», уничтожили авиаударом, но попытки сбивать самолёты, повреждать автомобили и атаковать переходящих между мирами пешком всё не прекращались. Грозные приказы сыпались один за другим: "обезвредить", "устранить опасность" и так далее.
Запечатлённое прошлое...
2 сентября 1942 года.
Два автомобиля мерно шуршали шинами по грунтовой дороге, их моторы работали не менее ритмично, нежели ходовая часть. Они проезжали мимо армейских постов, такого количества которых уж точно не ожидаешь в столь глухом месте увидеть. Но находившиеся внутри машин пассажиры, да и водители, не удивлялись необычной обстановке. Они прекрасно знали, что направляются в место, которое по значимости превосходит, пожалуй, два десятка первоклассных военных заводов вместе взятых.
Кто же находился внутри?
Несколько корреспондентов газет и несколько ведущих конструкторов вооружения. Всем им нужно было приехать в Вильс. Первым — чтобы на месте узнать подробности происходившего тут, когда в иной мир вторглась и пребывала финская армия. Вторым — чтобы ехать дальше, знакомиться с заводами, с зиндрийскими инженерами и конструкторами, обмениваться опытом и определять, какая боевая техника могла бы пригодиться на фронтах в первую очередь.
Но, как бы не спешили те и другие, они посетили Центр Памяти Гостей. Так называлось учреждение, где сохраняли всё, что было связано с людьми, попавшими на Тальф в 18 веке. Располагался этот своеобразный музей в достаточно большом, но отнюдь не пафосном, комплексе из двух зданий — и находился он, к счастью, чуть в стороне от зоны, подвергшейся финской оккупации.
Возглавлявшая центр Кайла Дренн показала прибывшим ряд экспонатов, которые признали наиболее ценными. Это были не только личные вещи и дневники «гостей», не только их портреты, специально созданные художниками…
- Жаль, что никто из этих людей не дожил до момента, когда распространилась фотография, - отмечали музейщики. Придётся довольствоваться портретами и посмертными масками.
В коллекции центра нашлись и книги, которые те люди прочитали, и полученные или отправленные ими личные письма (вернее, содержание книг и писем, записанное с их слов). Также там хранилось всё, что от этих свидетелей вообще удалось узнать о Земле — от особенностей городов до обиходных прозвищ градоначальников, от народных песен до разных слухов и суеверий. Была, естественно, и небольшая библиотека научных работ, посвящённых этому наследию, а также последующим догадкам и моделированию того, что, по мнению тальфийских исследователей было на Земле потом, после 1800 года. И, наконец, учебники устаревших версий земных языков, публикации лингвистов о них.
Между прочим, уже сновали на территории поблизости геодезисты, изыскатели. Как пояснили музейные работники, теперь, после открытия постоянного перехода, будет создан уже более широкий центр по изучению земной культуры, и для него понадобятся гораздо более обширные здания. Даже ещё неясно, хотя бы приблизительно, насколько крупный комплекс предстоит построить, сколько людей в нём будет работать. Но уже не вызывало сомнения, что это будут многие сотни человек.
… И кипящее настоящее
Майор Дилинг в этот же день, 2 сентября 1942 года, находился в госпитале. Нет, он не был ранен, наоборот — ему поручили новое задание: собрать выздоровевших под свою команду и пополнить ими батальон, понёсший изрядные потери в недавних напряжённых боях. Финская армия старалась жать вперёд изо всей силы, чтобы оттеснить зиндрийцев и захватить переход в свои руки. Это, естественно, дало бы всей «оси» большое преимущество — не только моральное, но и самое что ни на есть материальное, сорвало бы или сильно затруднило возможность совместного противодействия ей. Поэтому навстречу атакующим поднимались одна за другой волны контратак.
Взаимодействие и в самом деле налаживалось не так просто, как может показаться. Да, взаимная поддержка частей, которые расположены у тебя же слева и справа по фронту — очень полезное дело, против такого никто возражать не будет. Однако всё тот же языковой барьер, пусть и ослабленный, продолжал мешать, и устранить его быстро не удавалось.
Тем не менее, военное время не оставляло особого выбора. И те немногочисленные «чудаки», а также редкие эксперты, знавшие языки «гостей» по долгу работы или по личному выбору, внезапно стали очень ценны на Тальфе. Но и на Земле, естественно, также прилагали со своей стороны усилия, чтобы скорее улучшить контакт. Именно поэтому в тот же день, 2 сентября 1942 года, с поезда, прибывшего в Новгород, сошёл старший сержант Дмитрий Данилов. Ещё недавно он был интересен только узкому кругу специалистов по исторической лингвистике, но теперь оказался мобилизован — его познания в области языков 17 и 18 веков остро понадобились армии. Собственно, к такому повороту Данилов был внутренне готов сразу же, как только по радио и в газетах объявили о событиях в окрестностях Петрозаводска.
Ещё сидя в вагоне, наблюдая, как мелькают в окне пейзажи, исследователь с удовлетворением думал:
«Такая тема! Такой шикарный материал! Это точно возможность сделать прорыв в науке. В тридцать пятом я начал изучать особенности лексики русских, шведских и немецких писателей второй половины XVIII столетия. По сравнению с теми перспективами, что открываются передо мной сейчас, это скучная ерунда».
На вокзале Данилова уже встретил сопровождающий, который провёл его в автобус. Так как машин подобной марки лингвист ранее не видел, он спросил:
- Зиндрийский, вероятно?
- Да, - после секундного промедления ответил сопровождающий.
Как и предполагал Дмитрий, автобус прислали не ради него одного. Одним рейсом перебрасывали сразу нескольких человек, которым по какой-либо причине нужно было побывать на Тальфе. По дороге особо нечем заниматься было, и оттого завязалась непринуждённая беседа. Как выяснилось, в числе пассажиров был дипломат — щуплый с виду человек с яйцеобразной лысой головой и цепким, проницательным взглядом. Он должен был согласовать предварительные тексты соглашений о поставке нефтепродуктов и продовольствия. Где-то в ста пятидесяти километрах от Вильса имелся довольно крупный нефтеперерабатывающий завод, а поля и сады как раз в этом сезоне дали какой-то необыкновенный урожай, который всё равно некуда было бы девать.
Невысокая полноватая пассажирка лет сорока в круглых очках оказалась сотрудницей Саратовского музея. Её командировка была связана с необходимостью адаптировать и издать каталоги коллекций, хранившихся в «центре памяти».
- Значит, практически коллеги, - заключил Данилов.
- Верно. И, больше того, я надеюсь, что вы поможете мне разобраться с этими документами. Хорошо ещё, что там додумались по какой-то прихоти, ещё очень и очень давно, вести всю документацию не только на зиндрийском, но и на языках «гостей». Иначе сейчас пришлось бы туго. Но всё равно, без консультации вашей могу наделать ошибок.
- А кто больше всего этим интересуется?
- В Историческом музее и в Эрмитаже уже заинтересовались очень этими коллекциями. Хотят для начала запросы посылать для истребования данных. Но для этого надо как раз сначала опубликать описи фондов, чтобы хотя бы знали, с чем именно «там» можно поработать.
Ещё в автобусе находился присланный в срочном порядке из Челябинска инженер-материаловед. О своей задаче тот говорил только в самых общих чертах: «подготовка обзора выпускаемых на Тальфе материалов», но Данилов сразу сообразил, что речь идёт, скорее всего, о сплавах для танкостроения. Уточнять, о каких именно — броневых или двигательных, он благоразумно не стал.
Лейтенант Северного флота — скуластый, жилистый, но очень живой и подвижный — должен был ознакомиться с открытой информацией, которой пожелают поделиться зиндрийские моряки. Более того, как заявил моряк, уже есть предварительная договорённость, что он выйдет в море, и проведёт не менее десяти вахт. Чтобы, так сказать, разобраться в особенностях несения службы лично.
Наконец, ещё были двое машинистов. Им предстояло ознакомиться с выпускаемыми в Зиндре локомотивами, которые вскоре должны были поступить на железные дороги и овладеть навыками эксплуатации таких паровозов — чтобы затем стать инструкторами.
Хотя автобус ехал довольно быстро, до конечной цели — точки перехода — добрались только уже поздним вечером. Сказывалось ещё и военное время, конечно: по дороге их трижды останавливали, тщательно проверяли документы и личные вещи, даже куда-то звонили и уточняли. Наконец, в 22:47, после последней проверки на капитальном блокпосту, где стояло вообще натуральное противопехотное орудие, автобус двинулся по узкому коридору, вдоль которого была натянута колючая проволока, а снаружи за ней расхаживали часовые.
Момент пересечения границы миров никто, конечно, не заметил, но вот ощущения от этой перемены были необычайными. Как раз на небе не было ни облачка, и в наступающей ночи «феерия кольца» проявилась в полную силу. Уже знавший на опыте, какой эффект это зрелище произведёт на пассажиров, водитель плавно затормозил и жестом фокусника пригласил всех наружу.
Однако, как ни прекрасен был подобный вид, много времени терять было нельзя. Поэтому уже через пару минут все загрузились обратно в автобус, и он покатил дальше, постепенно набирая ход. Впечатление от только что увиденным было разным, но все были согласны — никакой фотоснимок и близко не передаёт всего производимого эффекта.
Ехать пришлось сравнительно недолго — всего-то минут 40. Остановился автобус у приземистого, массивного даже на вид трёхэтажного кирпичного здания с решётками на окнах, увенчанного двумя мощными антеннами. Из будки с автоматами в руках выглянули трое охранников, но, убедившись, что прибыл именно тот транспорт, который они ждали, двое сразу ушли назад. Старший наряда подошёл к автобусу и, лихо откозыряв, на чудовищно ломаном «новом русском» сказал:
- Вьаам за миноой.
С этими словами «страж ворот» двинулся вперёд, и, войдя в тамбур здания, предъявил пропуск. Внутри находился ещё один охранник, и Данилов было иронически подумал, «не слишком-то и серьёзно тут внутренний периметр защищают». Однако сразу изменил своё мнение, когда обнаружил сразу два торчавших из стены пулемётных ствола — причём пулемёты явно были крупного калибра и управлялись из другого помещения, откуда можно было скрытно наблюдать за входом («наверное, через вон то маленькое окно под потолком», уточнил про себя бывший доцент). Даже если враг каким-то образом проберётся сюда и захватит пост на входе, дальше пройти всё рано окажется непросто.
Эта мысль успокоила филолога: значит, опасаться вторжения немцев или финнов даже при самом худшем развитии событий едва ли приходится. Наверняка приняты и другие меры безопасности, которые ещё просто остаются неизвестными. Коридор оказался достаточно длинным, возможно, даже проходящим частично под землёй (так как на одном из участков пути долго пришлось спускаться под уклон), но прояснить это нельзя было — окон на всём протяжении так и не встретилось, внутри использовался исключительно электрический свет.
В довольно большом зале, куда их всех привели, стояло несколько мощных капитальных столов, были стулья и кресла, несколько сейфов, и более ничего. Главный в этом совместном кабинете офицер к тому моменту извлёк уже из сейфа несколько запечатанных конвертов — и, на старинном «анноиоанновском» наречии, коротко спрашивая по очереди имена у прибывших, выдавал им личные пропуска под роспись в журнале. Затем, когда эта формальность была окончена, он сопроводил всех в свои комнаты, где предстояло провести около суток, изучая материалы по своей специальности. По соображениям безопасности и ради более толкового использования транспорта такие книги и журналы не стали везти в Петрозаводск. Перевод на «старорусский» выглядел явно небрежным, никто прежде не думал, что придётся столько специальной литературы наскоро переводить, но даже такие машинописные материалы (ради скорости не стали связываться и с типографией) были явно лучше, чем ничего.
А спустя ещё четыре дня лейтенант Клёнов с восторгом смотрел на то, как светится кольцо ночью: оказалось, что с верхней палубы линкора «Сидгуви» это зрелище ещё более впечатляющее, чем на суше. Корабль шёл ровным пятнадцатиузловым ходом, винты пенили воду, образуя резкие буруны. Если в первые сутки похода североморец знакомился с общей организацией службы на борту (и немного понаблюдал за работой механиков, налаживавших закапризничавший вдруг дизель), то за сегодняшний день он присутствовал при отражении учебных атак — торпедной и воздушной. Это уже позволяло составить какое-никакое представление не только о практике зиндрийского флота, но и об его общей боеспособности.
На следующее утро лейтенанту предложили «совместить приятное с полезным», то есть участвовать в дальнем рейде. Ради этого Клёнову пришлось перейти с линкора на быстроходный дозорный катер, водоизмещение которого он на глаз оценил примерно тонн в восемьдесят. Почти не ошибся — оказалось семьдесят семь. Погода не особенно радовала, стояла низкая облачность, но они находились в районе с большими глубинами, где не было практически мелей. Как сказал капитан, «если получится дождаться хорошей погоды, увидим кое-что интересное». И в самом деле, незадолго перед тем как катер лёг на обратный курс, небо просветлело, тучи постепенно разошлись, и вдали показался остров. Дозор проходил мимо его дальней оконечности, на которой размещался маяк треугольной формы. Остров был очень протяжённым, идти назад мимо него пришлось ещё около двух с половиной часов, и по пути встретились ещё два маяка — в середине и на другой оконечности, имевшие соответственно форму трапеции и цилиндра.
На вопрос Клёнова — неужели везде такое используется, последовал ответ:
- Нет. Просто причуда одного человека. Его семья продавила, заставила вместо математики пойти в архитектуру. Вот и «изящно мстил» он подобным образом, используя простые, но необычные геометрические формы везде, где только можно…
Тем не менее, военные действия на Земле продолжались, конечно, и, как известно, как раз в этот момент на пик накала выходила Сталинградская битва. Поэтому Зиндр получил 3 сентября 1942 года официальный запрос на оказание немедленной поддержки любыми имеющимися средствами, которые будут сочтены пригодными. В Альверне уже догадывались о чём-то подобном, готовились как раз к решительным действиям и подтягивали дополнительные отряды войск ближе к порталу. Однако, когда 8 сентября они начали пересекать рубеж, командиры-наблюдатели сразу обратили внимание на нюансы их оснащения.
Для броска на Петрозаводск направлялись 4 танковых дивизии — и ни в одной из них не было ни единого тяжёлого танка, использовались только средние машины. Когда о причинах такого удивительного выбора, и о том, куда делись тяжёлые танки, использовавшиеся ранее, задали вопрос, то узнали кое-что весьма интересное.
На Тальфе не было чего-то подобного земной первой мировой. Точнее, похожий крупный конфликт происходил, но только он шёл почти исключительно в маневренном формате. Отсутствие необходимости прорывать глубоко эшелонированную оборону побудило конструкторов и военных предпочесть универсальную боевую технику, а не «молоты войны». Кстати, по той же самой причине артиллерия калибра 165 мм уже считалась вершиной ударной мощи, а основной упор делался на развёртывание самоходных артустановок. Господствующая стратегия подразумевала, что высокая маневренность САУ — ключевой залог победы, что она гораздо важнее, чем калибр или концентрация огневой мощи на отдельных направлениях. Зато в армии Зиндра получили широкое распространение реактивные системы на шасси мощных грузовиков.
Отличалось и стрелковое вооружение. Главной его задачей считалось надёжное поражение пехоты на средних расстояниях, что требовало эффективного прицеливания и большой убойной и останавливающей силы. Поэтому у зиндрийцев использовался единый патрон калибра 7х36 мм, поскольку их военная мысль руководствовалась абсолютным приоритетом мобильности и повышением объёма носимого боезапаса. С этим боеприпасом — использовавшимся повсеместно, от пистолетов до станковых пулемётов и снайперских винтовок — они и явились на войну. Но теперь, в отличие от горячки первых дней, можно было анализировать результаты применения оружия более системно. И оказалось, что такого патрона недостаточно. Как рассказывал один пулемётчик:
- Я отстреливал ленту за лентой, поражая тот гадский блиндаж. Но огонь оттуда всё продолжался, и рота не могла продвинуться вперёд несколько часов, пока позиции не перепахала артиллерия.
Поэтому верховное командование Зиндра дало срочное задание конструкторам: разработать образцы вооружения, рассчитанные на патрон 7х47 мм. На вопрос одного из советских представителей, почему именно такой выбор, последовал ответ:
- В Веларии, с её широкими просторами открытых пространств, где вести огонь приходится именно на большое расстояние почти всегда, выбрали как раз 7х47. Поэтому в случае чего иметь оружие, способное использовать их боеприпасы, вполне желательно.
Представитель сделал сразу пометку в блокноте: необходимо связаться с веларцами, получить от них образцы вооружения, и впредь больше внимания уделять именно их школе конструирования оружия, раз она лучше соответствует условиям фронта.
Клёнов же 5 сентября 1942 года, вернувшись на линкор, стоял на его палубе, когда корабль входил в главную военно-морскую базу. Там уже находились, как ему сообщили, практически все значимые корабли флота — они готовились к ежегодным крупным манёврам. Такие мероприятия проводились уже много десятилетий по графику, если только не мешало им обострение международной обстановки или война. Лейтенант сразу зафиксировал: линкор, на котором он находился, по земной классификации считался бы карманным, а тут этот корабль считался наиболее устрашающей флотской силой.
Зато доля эсминцев и рейдеров в зиндрийском флоте было гораздо больше, чем на Земле. Офицер сразу сделал для себя вывод: тут привыкли к быстрой, стремительной морской войне, а не к продолжительным кампаниям и кропотливой блокаде берегов.
1–2 авианосца имелись в каждой из увиденных эскадр. Никто и не думал делать секрета из того, что их предназначают в основном для прикрытия остальных флотских сил и поддержки действий на море, а не для массированных ударов по береговым целям. Очень много строилось и подводных лодок, что также, конечно, соответствовало тактике активного охотника. Наконец, моряк сделал ещё один вывод: десантные катера тут встречаются в большем количестве, чем на Земле, они обладают очень достойным вооружением, и неплохо было бы запросить поставку хотя бы нескольких десятков таких — это сразу улучшило бы ситуацию и на море, и при форсировании крупных рек или озёр.
Ещё в тот же самый день границу двух миров (в обстановке строжайшей секретности) пересекли специалисты всех ведущих авиационных КБ (по 2–3 человека отовсюду), а также заместитель командующего ВВС. Они уже к 10 сентября 1942 года подготовили предварительный общий доклад, в котором отмечали, в частности, исключительно сильное развитие разведывательной авиации на Тальфе, а также то, что тут преобладают штурмовики и истребители прикрытия с дальним радиусом действия. «Чистые» бомбардировщики встречаются в очень небольшом числе, на самом деле, практически только как стратегический кулак. «Монстров» с экстремальной бомбовой загрузкой и предельной дальностью, наподобие B-29, тут даже не пытались проектировать.
Такой подход оценили по достоинству, но указали сразу же — в условиях актуальной войны он в чистом виде неприменим. Поэтому получить подобную технику было бы, конечно, крайне интересно в целях изучения, но постановка её на вооружение или разработка аналогов нецелесообразна.
Клёнову же посчастливилось побывать практически на «встрече века», как это окрестила пресса. Нет, никто, естественно, и не думал приглашать самого обычного военного моряка на столь ответственное мероприятие. Просто главы трёх стран Тальфа и их помощники прибыли на встречу как раз в зиндровскую военно-морскую базу. И сделали это «красиво»: каждая делегация воспользовалась наиболее быстроходным из своих крейсеров. Над зиндрийским кораблём развевалось полотнище серого цвета с диагональными светло-зелёными полосами; у левого верхнего края было изображено арочное окно. Серафийцы вывесили флаг синего цвета, с характерной эмблемой — конь, вставший на дыбы на спине чёрного кита. Веларские знамёна были розовыми, с белой полосой посередине, на которой красовались весы; на находившихся в равновесии чашах находились кирпич и горстка зерна. На всех трёх кораблях по такому торжественному случаю также были вывешены флаги расцвечивания; когда они входили в гавань, каждое зиндрийское судно троекратно салютовало им своими орудиями.
Вход в действие
Встреча руководителей тальфийских стран проходила 6 и 7 сентября 1942 года. Ещё на этапе подготовки было в целом согласовано совместное заявление с осуждением политики «оси». Правда, два других государства, в отличие от Зиндра, напрямую принимать участие в борьбе с ней пока не собирались. Сераф потребовали, чтобы сначала был однозначно урегулирован пограничный спор, поставлена чёткая точка — не только с подписанием договора, но и с фактическим разграничением акватории. Веларская сторона заявила, что сначала намерена провести консультации со всеми странами, подписавшими Атлантическую хартию (при этом подчеркнув, что не имеет возражений против какого-либо её пунктов). Сблизить позиции в ходе коротких консультаций не удалось, потому что противоречия всё равно сохранялись, хотя и отступили временно на задний план. Поэтому ограничились только декларацией, в которой зафиксировали:
полную свободу граждан любой из трёх стран принимать добровольное участие в боевых действиях на стороне антигитлеровской коалиции;
приоритет (среди экспортных контрактов) выполнения всех заявок на производство оружия, боеприпасов, военного снаряжения и автотранспорта, которые поступят от стран коалиции;
недопустимость установления дипломатических отношений с Германией и её союзниками вплоть до окончательного разрешения конфликта;
принципиальную готовность в кратчайшие возможные сроки оказать поддержку в восстановлении затронутых боевыми действиями местностей.
В самой коалиции этот подход, разумеется, встретил полное понимание и благожелательную реакцию. Трудно было ожидать, что государства, которые ещё два месяца назад ничего не знали о современном положении дел на Земле, немедленно кинутся в бой. Столь же закономерной оказалась реакция в Германии и у её сателлитов: там официальная риторика сводилась к тому, что «никакие происки непонятно кого не остановят нашей решимости в борьбе». А в войсках шли самые разные разговоры. Конечно, открытая поддержка противной стороны была неприятной очень новостью, однако существовало и убеждение (всячески подпитывавшееся сверху, конечно), что «нормальные тех стран, стоит им только войти в соприкосновение с нами, убедятся постепенно в великой миссии Германии/Японии/Италии, а все остальные будут повержены в прах». Одними разговорами дело, естественно, не ограничивалось: дипломаты, разведслужбы, даже журналисты получили задание при любой возможности вступать в контакт с неведомыми народами, активно искать его.
Между тем, зиндрийские войска, которые, выполняя взятые на себя обязательства, попробовали атаковать финнов в более крупных, чем раньше, масштабах, столкнулись с серьёзными трудностями. Как уже говорилось, их оружие, их тактика и стратегия были мало приспособлены к тем условиям, в которых пришлось воевать. Как вспоминал впоследствии один танкист:
«… Пушка у моей машины считалась прежде очень мощной и эффективной. Но на Карельском перешейке я много раз испытал неприятное чувство беспомощности. Наведу орудие на укрепление, гремит выстрел, вижу попадание, а результат почти нулевой. То и дело приходилось всаживать три, четыре, пять снарядов, чтобы только подавить пулемётное гнездо или вынести надолбу». Пехотинцы, естественно, тоже оказались сильно недовольны таким положением дел. Дошло до того, что задумались о копировании КВ-1С — и только тот узнав во время переговоров, что уже конструируются и готовятся к выпуску новые, более совершенные и эффективные танки, отказались от этого намерения. Вместо этого Зиндр изъявил намерение наладить производство тех самых перспективных моделей на своих предприятиях. Правда, для этого требовалось решить множество проблем, но инженеры и конструкторы с упоением погрузились в них. К концу осени удалось построить пробный образец похожей на СУ-122 самоходки. Естественно, её баланс пришлось выстраивать с нуля, да и марки сплавов подбирали свои собственные, так что, по сути, от исходной машины осталась лишь общая концепция и компоновка. Так что инженерам и конструкторам пришлось основательно поломать голову, устроить целый ряд дискуссий и извести не одну коробку ватмана, прежде чем появилось хоть что-то близкое к нормальной пушке. От идеи провести полигонные испытания отказались, время не ждало. Машину, фактически, испытывали в боевых условиях, и буквально на ходу, руководствуясь отзывами военных, модернизировали. Пришлось срочно, например, изменять конструкцию тормозов, заново отрегулировать оптическое оборудование, увеличить количество фугасных снарядов в боеукладке. Буквально каждая из этих новаций вызывала горячие споры среди инженеров и конструкторов.
Тем не менее, приказ о взятии Петрозаводска был выполнен, хотя и потребовал очень больших усилий. Буквально за каждый метр финны дрались как очумелые. Немного помогало наличие обязательных стальных кирас — они заметно снижали вероятность проникающих ранений корпуса. Но только к середине битвы за город солдаты перестали пренебрегать этим средством защиты и полагаться исключительно на свою маневренность и ловкость. А между тем, сами местные жители с изумлением смотрели на военных в совершенно незнакомой форме, которые говорили либо на ранее неизвестных наречиях, то на каком-то странном, искажённом русском.
9 сентября 1942 года произошло ещё одно знаковое событие. Специально подготовленный зиндрийский самолёт, с баками увеличенного объёма, совершил беспосадочный перелёт из припортального военного аэродрома в Карелии в окрестности Улан-Батора. Уже на следующий день был подписан договор о взаимном признании между государствами, а вскоре пресса Тальфа с удовлетворением констатировала: «Сделан новый шаг вперёд — теперь установлен контакт со страной, о которой мы со слов прежних гостей узнать никак не могли».
Наконец, на следующий день, 10 сентября, в районе портала закончили оборудовать своеобразный железнодорожный узел. Теперь, не считая обычных пограничных формальностей, можно было пропускать вагоны и даже целые составы с одной планеты на другую — конечно, предварительно «переобув их под размер колеи». Первый поезд, отправленный зиндрийцами, вёз переданное из Веларии, согласно заявлению о помощи в восстановлении разрушенных мест оконное стекло, доски, гвозди. Навстречу через несколько минут проследовал санитарный эшелон с тяжелоранеными, нуждавшимися в усиленном питании и восстановлении.
Мало кто мог предположить, что произойдёт уже через считанные дни. В начале сентября 1942 года Сераф и Велария отправили совместную группу корреспондентов газет и радиостанций с целью освещения событий в прифронтовой зоне — не только непосредственно у портала, но и на удалённых от него на большое расстояние участках фронта. Первоначально поступившим сообщениям практически никто не поверил, посчитав их невероятно преувеличенными или искажёнными. Ходили даже разговоры, «уж не завербовали ли наших журналистов, чтобы они помогли втянуть нас в войну». Сами репортёры вынуждены были оправдываться перед редакторами, но их утверждения казались совершенно невероятными и не принимались всерьёз.
Точка невозврата была пройдена 14–15 числа, после нескольких взаимосвязанных событий. Сначала вернулись официальные представители генеральных штабов, которые подготовили общий доклад о ситуации для своих начальников. Потом в радиоэфире прозвучали сообщения медработников, посвящённые санитарному состоянию освобождённых недавно от немецких, финских и иных войск районов. И, наконец, были опубликованы в газетах выводы экспертных групп, изучавших писанину Гитлера и Розенберга. Результат оказался, прямо скажем, вопиющим. Далеко не все, даже из специалистов, сразу поверили, что такая дрянь вообще может существовать.
Уже во второй половине дня 15 сентября разные города на Тальфе стали ареной практически рекордных по масштабу стихийных демонстраций. Правительство Серафа официально объявило, что снимает все требования по спорной акватории, и уже через несколько часов появилась совместная декларация глав всех трёх стран (согласованная по телефону): «Перед лицом грозящей опасности».
Сразу после утверждения этой декларации началась уже непосредственная работа над решением проблемы. Прежде всего, приняли решение — максимально увеличить темпы выпуска оружия и военной техники, а также перевязочных материалов, хирургических инструментов и лекарственных средств. Также была образована совместная постоянная группа по изучению опыта текущей войны и выработке рекомендаций. Туда вошли не только офицеры, важное значение придавалось привлечению специалистов в различных областях техники.
Но, разумеется, одними только консультациями и приготовлениями общего плана обойтись не представлялось возможным. Также решено было отправлять уже не добровольцев, а регулярные части, хотя бы и выборочно. Правда, ещё предстояло решить, где им лучше вступить в бой — в Карелии ли, или в ином месте. И естественно, такое решение должно было быть согласовано со всей антигитлеровской коалицией сразу, а ещё требовалось проработать чисто технические вопросы, наладить снабжение. Поэтому любой более-менее понимающий в военных вопросах человек осознавал чётко: даже при самых энергичных усилиях сколько-то значимую группировку войск невозможно будет отправить в бой раньше, чем в середине зимы.
Однако доставка военных грузов не требовала такого экстремального напряжения. Поэтому уже вскоре железнодорожные вагоны и грузовики стали загружать хранившимися на складах винтовками, пулемётами; патроны и снаряды сначала отправляли с истекающим сроком годности — всё равно следовало разгрузить арсеналы, чтобы было где хранить растущий выпуск боеприпасов.
Естественно, специалисты пробовали изучать и сам межмировой переход. Однако комиссия, составленная из виднейших физиков, так и не сумела определить пока его происхождение и оценить вероятные последствия. В коротком отчёте, переданном правительству, указывалось только, что "феномен стабилен и не обнаруживает признаков распада". Впрочем, чтобы сделать такой вывод, не нужно было глубоко погружаться в физические науки. Достаточно было наблюдать за тем, что происходит на месте.
Ажиотаж в прессе и на радио, возникший после открытия перехода, сошёл почти на нет. Конечно, сведения об идущей войне и других событиях на Земле всё так же вызывали живой интерес аудитории - вот только каждый уже думал о чём-то своём, сообразно своим вкусам и устремлениям. Между прочим, удовлетворять своё любопытство сразу могли далеко не все. Если у военных, сотрудников спецслужб и большинства привлечённых к проекту инженеров и дипломатов возможности были практически неограниченными, то все остальные вынуждены были довольствоваться жалкими крохами. Так, гражданские автомобилестроители сетовали на невозможность получить чертежи с Земли. Да что там чертежи - даже все получаемые по союзнической линии или добываемые в качестве трофеев автомашины первоначально отправлялись в специально созданное конструкторское бюро, разрабатывавшее новую технику для экспедиционного корпуса. Только затем, спустя несколько месяцев, два признанных малозначимыми для армейских нужд образца согласились рассекретить.
Правда, особой пользы от этих новинок автопромышленность Тальфа не получила. "Опель кадет" после внимательного рассмотрения признали всё же слишком сложным в производстве. Чтобы внедрить выпуск такой модели или хотя бы скопировать её ключевые агрегаты, пришлось бы очень многое менять - даже существующий станочный парк был оптимизирован под совсем иные задачи. ЗИС-101 понравился некоторыми своими конструкционными решениями, а также высоким уровнем комфорта, однако тип двигателя и внешние контуры пришлись тальфийским разработчикам совсем не по вкусу.
Но куда больше проблем было у военных врачей. Не только прямые трудности перевода мешали нормально взаимодействовать. Серьёзной преградой оказалась и совсем разная, в принципе, терминология, и различавшийся подход к организации госпитальной службы в войсках. На Тальфе, например, из-за всё того же отсутствия масштабных военных кампаний в прошлом почти не уделяли внимание сортировке раненых и пострадавших, само это направление оказалось едва развито. С другой стороны, внедрить уже вроде бы готовые принципы мешала привычка многих военно-полевых хирургов и даже руководства госпиталей оказывать помощь в как можно больших объёмах, чтобы скорее поставить в строй максимум бойцов. Просто так скорректировать подобный подход - даже когда это было остро необходимо - не удавалось. То и дело вспыхивали жаркие дискуссии, затягивавшиеся порой на долгие часы, причём обе стороны пытались убеждать друг друга, делая свои выводы из одних и тех же данных. Слишком сильно оказывалось убеждение в правильности сложившихся за долгие десятилетия методов работы. Более гибко поступали лишь в смешанных госпитальных группах, где тальфийским медикам поневоле приходилось приноравливаться, приспосабливаться к накопленному земному опыту.
Но была сфера, в которой даже зиндрийские специалисты сразу и безоговорочно признали своё отставание. Так как на Тальфе не было особых поводов применять массированно химическое оружие, пытаясь преодолеть позиционный тупик, то его разнообразие оказалось куда как меньше. Соответственно, средства защиты, даже новейшие разработки в этой сфере уступали уже распространённым в германской, советской или британской армии образцам. Поэтому копирование противогазов и других специальных приспособлений началось практически сразу же. Даже несмотря на то, что освоение их выпуска вызвало дополнительные проблемы, военные ведомства - зиндрийское, серафское и веларское - последовательно добивались от разработчиков "применения передового опыта в неизменном виде - а то, что у вас не хватает материалов и производственных технологий, это только ваши проблемы".
Тем временем, постоянно проходили и военные учения в тыловых частях. Солдат "обкатывали" эрзац-танками (макетами в натуральную величину на автомобильном шасси), чтобы в случае необходимости исключить танкобоязнь. Лётчики тренировались применять перспективные методы бомбометания и маневрирования при атаках истребителей (в истребительной авиации, напротив, учились более эффективно охотиться за бомбардировщиками). Вскрылись и другие крупные недостатки: так, калибр всех существующих на Тальфе зенитных орудий признали недостаточным для эффективной борьбы с земной авиацией, да и практика управления зенитным огнём оказалась довольно отсталой. Разве что оснащение частей ПВО автотранспортом было лучше, чем в любой из армий Земли, но это обстоятельство, конечно, могло послужить разве что утешительным призом.
Серьёзно работали "на своём участке" и конструкторы бронетехники. Дело было не только в том, чтобы нарастить броню, увеличить калибры орудий и поставить более дальнобойные пулемёты, например. Оказалось, что промышленность Тальфа совершенно не готова производить широкие гусеницы. До сих пор решающим соображением выступала "экономия металла и упрощение конструкции", а повышенная проходимость практически не требовалась. Теперь приходилось буквально на ходу приспосабливаться, пытаясь решить эту проблему. В новых разработках из-за отсутствия опыта сразу полезли множество "детских болезней", но дожидаться полной отладки конструкции и успешного решения всех этих проблем было нельзя. Обновлённые гусеницы требовались бронетехнике "уже вчера".
Первые последствия и тяжёлые раздумья
Естественно, от оказания военной поддержки не откажется ни одна действующая армия. А уж в условиях, которые сложились к осени 1942 года, она была жизненно необходима. Правда, выбор «того самого» направления, на котором предстояло бы использовать вскоре союзнические части, был непрост. Как среди командиров, так и среди солдат по обе стороны фронта сложилось три основных предположения на этот счёт.
Уже упомянутый выше Эрих Бёме полагал, что основная цель «инопланетных выродков» состоит в выведении из игры Финляндии. Ведь именно именно с финнами впервые столкнулись тальфийцы, и никакая другая страна оси не расположена в такой близости к переходу.
В штабе Чуйкова, когда узнали новости о сравнительно скором вступлении в бой новых сил, сочли, что те будут прорывать блокаду Ленинграда. Это позволит не только выиграть крупное сражение и сорвать один из стратегических планов «оси», но и самим получить доступ к морю, начать использовать уже не только наземные и воздушные силы, но и, вероятно, хотя бы лёгкие катера (если не удастся доставить крупные боевые корабли). А среди англичан, воевавших в Северной Африке, распространилось убеждение, напротив, что перешедшие через портал войска отправятся на Волгу.
Кто из них окажется прав — станет ясно спустя несколько месяцев. Пока же абвер и СД из кожи вон лезут, пытаясь выяснить главные детали предстоящего наступления. Правда, сами военные действия не прекращались ни на минуту, да и в тылу жизнь продолжалась.
14 сентября 1942 года майор Дилинг шёл по одной из ленинградских улиц. Направили его в гарнизон не просто так, а в качестве инструктора для обучения местных военных использованию зиндрийских винтовок. Конечно, калибр 7х36 маловат оказался (это все уже знали), однако в осаждённом городе рад будешь любому оружию, которое позволяет хоть как-то держать оборону. С другой стороны, требовалось изучить на опыте уже то вооружение, которое имелось в войсках. Командование так и заявило: нам нужен взгляд чисто практический, со стороны реального пользователя. Поэтому и командировали офицера, а не инженера или конструктора.
Узнав об отправке, Дилинг навёл справки о том месте, где ему предстоит оказаться. Ознакомился, в том числе, и с воспоминаниями, оставленными одним из «гостей». Разумеется, майор не был наивным простачком и отчётливо понимал, что примерно за 200 лет город изменится очень сильно. Но реальность превзошла как лучшие, так и худшие его ожидания. Лучшие — потому что многие здания и целые улицы выглядели куда как более величественно и мощно. Худшие — потому что в своём нынешнем состоянии город смотрелся печально.
«Ничего», думал военный, продолжая свой путь. «Раз осаждающие мерзавцы не добились успеха прошлой осенью, когда они были ещё гораздо крепче и не было нашей поддержки, то теперь им тем более ничего не светит». Правда, несколько раздражало то, что на нём самом была новая, совершенно необмятая униформа. На тальфийцев шла настоящая «охота», снайперы и диверсанты Германии и других стран получили твёрдое указание — уничтожать их или похищать при любой возможности, делая это приоритетом, кроме случаев, когда иное прямо оговорено в задании. Поэтому везде, где можно, их старались маскировать — хотя бы поверхностно. На фронтах это не очень-то получалось, а вот в таких местах — вполне. Идёт и идёт себе командир по городским улицам, откуда знаешь, что он какой-то необычный.
Офицер вспомнил, как всё решалось в спешке — даже, можно сказать, с необычной прежде торопливостью. Как и все военные, он сталкивался и раньше, конечно, с необходимостью действовать очень быстро. Но в этот раз события разворачивались вообще, прямо скажем, суетливо. Времени на подготовку должным образом не дали: не было возможности тщательно и старательно всё проделать. Дилингу подумалось: если бы дело происходило в мирное время, или даже при войне менее решительной, то потратили бы на одно обучение языку не меньше месяца. Сейчас же просто «поднатаскали» немного воспринимать базовую строевую терминологию на слух да ещё распознавать знаки различия — и вперёд, в самолёт. Да, именно авиационный способ доставки сочли самым лучшим и надёжным — а по сути вообще единственно возможным.
Самолёт был устаревшего типа, «Видмаунд». Даже схема бипланная, уже несколько лет как отвергнутая самыми консервативными конструкторами. Но выбор оказался вполне удачен — довольно манёвренный, способный взлетать и садиться «на пятачке», к тому же с мотором, считавшимся избыточно мощным ещё недавно. Теперь же весь этот избыток позволил усилить броню и даже поставить пуленепробиваемые иллюминаторы. Как с гордостью отмечал пилот, с которым Дилинг беседовал в ожидании разрешения на вылет — при испытаниях специальные стёкла пятьдесят часов держали под давлением 30 атмосфер, а потом обстреливали очередями из пулемётов винтовочного калибра под разными углами. Ни одного пробития!
Майор вздохнул, поправил кобуру выданного сутки назад ТТ и, перешагнув через осколки камня, оставшиеся при недавнем авиационном налёте, открыл дубовую входную дверь. За ней его должны были ждать несколько человек, которым следовало показать приёмы и особенности обращения с зиндрийской винтовкой. О стрельбе речи пока не было, предстояло только общее знакомство с оружием, его сборка и разборка, а это можно спокойно сделать и в здании.
15 сентября 1942 года.
Сержант Дирона Клендаво в очередной раз перенесла теодолит и стала фиксировать его показания. Серафская армия на Волге ранее не воевала, и прокладка вспомогательной дороги для обеспечения действий артиллерийского полка требовалась «уже вчера». Вдалеке и так постоянно громыхали взрывы, в небе временами проносились самолёты — но обращать внимание на небольшую группу геодезистов, ведущих измерения в лесу, вражеские пилоты не собирались. Ведь поблизости имелось множество куда более перспективных целей, поразить которые настоятельно требовало командование люфтваффе.
Впрочем, это не означало отсутствия опасности. Любой артиллерийский наблюдатель мог зафиксировать подготовку к строительству дороги. И уже безразлично тогда будет, сооружает ли её РККА или экспедиционные силы. Сам факт доставки грузов в сторону фронта — веский повод засыпать окрестности снарядами.
Спустя пару часов Дирона, завершив свою работу, аккуратно собрала все вещи и, как и все остальные, сложила в грузовик. Затем залезла туда следом, точнее, запрыгнула — сказывалось прошлое, когда была ещё мечта о гимнастической карьере. Да, то были лишь пара лет усиленных тренировок, однако сама напряжённая физическая активность вполне вошла в привычку.
Пока машина (обычная ГАЗ-АА, которую каким-то образом «сменяли» в соседней местной дивизии на 2 противотанковые пушки и пару сотен сухих пайков) ехала, геодезистка то и дело смотрела в сторону проёма, за которым «бежала» дорога, густо поросшая кустами и деревьями. В голове всплывали звучащие редкой и необычной музыкой названия — Мисурата, Онега, Кишинёв, Парана и многие другие. «Совсем не по-тальфийски… и ведь многие географы прошлого отдали бы всё, лишь бы побывать где-либо в этих местах. А я — просто нахожусь тут, нахожусь не в мыслях, а в настоящей действительности».
Потом, когда сержант вышла из штаба, куда доставила записи топосъёмки, сдав их дежурному, она коснулась рукой двух ножей, которые лежали у неё в кармане. Да, ей регулярно приходилось доказывать командованию, что не предусмотренное буквально уставом оружие тем же уставом напрямую не запрещено. Но от своей склонности Дирону не смог бы отучить даже самый грозный и строгий начальник. Хотя начальники и пытались сделать это регулярно, ссылаясь на некие приказы и требования вышестоящего руководства, на "несоответствие образу военнослужащего". Однако со своими основными обязанностями сержант справлялась очень даже хорошо, и в итоге все, кто пытался на неё наезжать, соображали - лишиться исполнительной и высокоэффективной боевой единицы куда опаснее, чем позволить несколько вольно трактовать установленные правила. Когда же проверка, проведённая представителями штаба военного округа, не усмотрела в этом поведении геодезистки никаких нарушений, даже самые рьяные приверженцы "жизни строго по букве устава" умолкли. Тем более что вскоре у них появился куда более интересный объект для внимания. Один из прибывших с новым пополнением шофёров то и дело допускал нарушения: то непочтительно отзовётся о своём непосредственном командире, то разнесёт ворота гаража "из-за минутной задумчивости", то машину не подготовит к выезду вовремя, и поэтому целая рота сорвёт выполнение приказа, пока он будет торопливо регулировать разладившуюся систему зажигания.
В тот же день рядовой 2 эскадрона 3 полка 18 кавалерийской дивизии веларской армии Минвель Дарук добирался со срочным посланием через портал на аэродром. Вообще-то его воинская должность называлась «кавалерист-стрелок», но в этой войне, похоже, время лобовых атак конным строем, когда можно было отважно мчаться вперёд и поражать пехоту, не вылезая из седла — когда винтовкой, а когда и острым клинком — уходило безвозвратно. Дарук вспоминал иногда свой путь в кавалерию, на который его вдохновили полотна старых мастеров. Там лихие всадники мчались во весь опор, размахивая саблями, повергая врагов в ужас, а иногда и попросту топча их лошадиными копытами. Особенно же нравилась Минвелю та картина, где отважный предводитель победоносной конной армии стоит на высоком холме в плаще, надуваемом ветром. Понурый и сосредоточенный начальник побеждённого войска стоит перед ним, преклонив колено, и не отрывает взгляда от высоких, по колено, кожаных сапог триумфатора.
Не то чтобы Даруку нравилось доминировать над другими людьми или он стремился обязательно одержать верх в любой борьбе, невзирая на последствия. Он видел в том самом живописном сюжете другую идею немного. То, что любое дело, за которое берёшься, нужно всегда доводить до логического конца. До такого уровня совершенства, чтобы даже лютые враги, скрипя зубами, не могли не признать твоего успеха. И если это дело состоит в том, чтобы верхом на коне защищать свою страну — отчего бы и нет?
Среди пакетов, которые были в седельной сумке кавалериста, присутствовали не только срочные приказы командования и очередные сведения, переданные военным ведомством своим подчинённым. Там находился ещё документ, запрашивавший параметры аэродрома. Они требовались, чтобы обеспечить в ближайшее время перелёт очередного самолёта с делегацией из ведущих инженеров и конструкторов разных стран Тальфа. Визит не терпел отлагательства: нужно было как можно скорее изучить особенности производства оружия, военной техники и средств радиосвязи, чтобы повысить совместимость с ними, а в идеале — унифицировать некоторые техпроцессы.
Вслед за этим должны были перелететь вскоре и другие специалисты. Так, предстояло провести несколько конференций, посвящённых военно-полевой хирургии, материаловедению, производству лекарственных препаратов, стройматериалов и тканей. Ради такого важного случая следовало тщательно всё подготовить, учесть, чтобы избежать любых накладок.
А самому Даруку, впрочем, до подобных "высоких материй" почти не было дела. Он интересовался больше иными вещами. В редкие полностью свободные промежутки времени конник усердно штудировал литературу по уголовному праву. Он твёрдо решил после окончания войны и демобилизации поступить на службу в суд - и поэтому старательно готовился к будущему обучению уже сейчас. Потому что знал - желающих очень много, и если не прилагать максимум усилий, то они легко обойдут его на поворотах. Точно так же, как он сам опережает менее опытных наездников, даже если они используют куда более выносливых лошадей. Был у него как-то раз такой случай на ипподроме, когда Минвель легко "умыл" слишком самонадеянного соперника.
Другие солдаты не понимали такого увлечения, даже подтрунивали над ним. Ведь казалось бы, всё просто — раз ты в кавалерии служишь, то и используй это время, чтобы стать классным жокеем впоследствии. Читай то, что нужно для ухода за лошадьми, тренируйся ездить быстро. Так нет же, занимается человек всякой ерундой! Правда, таких приставаний, расспросов и подколок стало куда как меньше, как только увлечение Дарука заметили командиры. Заметили — и полностью одобрили.
- Лошадки-то они свой век отживают, как ни старайся его продлить. Машины на замену уже окончательно приходят. Так что серьёзное дело вполне правильно подбирать именно сейчас. И кстати, зачем именно в суд идти? Вот у нас есть курсы, после которых станешь военным юристом. Всего полгода, и хорошее место гарантировано. А потом сможешь без спешки и в университете заочно отучиться, с такой-то хорошей практикой везде разберут охотно.
Однако сам Минвель отказался от подобного заманчивого предложения. Толчком к тому послужило письмо от брата, служившего в полицейском управлении одного из небольших городков. Тот сообщил, что у них, несмотря на относительную тишину места, завелись недавно «национал-анархисты». Они вдохновились опубликованными отчётами о печально известных земных взглядах. Кое-что домыслили или выгнули в удобную себе сторону, и явилось в итоге совершенно эклектичное, но очень злобное и взрывоопасное мировоззрение. Причём взрывоопасным оно было в самом прямом смысле. Сторонники таких взглядов, поскольку были весьма немногочисленны — даже на фоне других анархистских течений — не стремились к организации митингов и прочей условно-легальной деятельности. Они намеревались разрушать, шокировать и даже физически устранять всех, кто им особенно неудобен.
В число коренных врагов, естественно, попали и все представители сил правопорядка. Вскоре прогремело два взрыва — сначала целью стала одна из патрульных машин, припаркованная на улице, а затем столовая офицерского состава. Когда же сыщики вышли на след новоявленных бомбистов, то те так просто сдаваться не собирались, вели ожесточённый огонь и даже убили двоих штурмующих. Засела национал-анархистская банда в старом, предназначенном уже под снос, но достаточно крепком здании, поэтому выковыривать её оттуда пришлось долго и упорно. И что самое обидное, главарь, а также двое его ближайших соратников ушли — они воспользовались лестницей, которой не было ни на одном плане.
Вот для борьбы с подобными личностями Минвель Дарук и намеревался надеть теперь судейскую мантию. Его решимость стать грозой правонарушителей стала ещё крепче и суровее, чем прежде. «Подобные личности уже создали натуральный кошмар на Земле. Не хватало ещё позволить им резвиться свободно у нас на Тальфе. Нет, надо всё-таки сделать всё возможное, чтобы никто из подобных субъектов не смог избежать справедливого приговора, чтобы хитроумие адвокатов оказалось полностью бессильным».
Оттого будущий судья сосредоточился уже конкретно на особом направлении. Его больше всего интересовало теперь, как именно наказывают за насильственные преступления политического характера. Даже самые опытные юристы, как он обнаружил по специальной литературе, пребывали в растерянности, много нюансов предстояло ещё разрешить с нуля. «Отлично, вот я этим ещё и успею заняться. Подниму заодно практику права на должную высоту. Но сначала нужно закончить войну успешно. Ох, всё-таки маловато дней в неделе».
У нас есть такие приборы, или причуды иной эволюции
20 сентября 1942 года через портал пролетел впервые уже не тальфийский самолёт, а ТБ-3. Управляли этим транспортным бортом также лётчики с Земли, во главе с относительно молодым, но уже очень опытным пилотом Константином Ручкиным. Он успел поучаствовать ещё в боях на Халхин-Голе — что на тот момент, по меркам авиации, было уже невероятно много. Но и столь подготовленному человеку предстояло столкнуться с совершенно незнакомыми для себя вещами.
Подлетая к таинственному порталу, Ручкин сразу заметил, что выросло сопротивление воздуха. Разница температуры между мирами достигала в этот момент всего 3 градусов, но и её хватало, чтобы спровоцировать постоянный ветер. После приземления лётчика и его самолёт тщательно обработали дезинфектантами, измерили температуру и давление. Как сказал проверявший всё это санитарный врач:
- По-хорошему, нужно было бы в карантин на пару недель, но война нам такой роскоши не предоставляет. Во всяком случае, людей без явных симптомов мы пропускаем сразу же. Удачи в дороге!
И транспортник полетел дальше. Он перевёз несколько единиц японского и американского оружия, «Эрликон» (особенно заинтересовавший тальфийских конструкторов), образцы взрывчатых веществ (в том числе промышленного назначения). Вскоре эти образцы уже пристально изучали в лабораториях и конструкторских бюро, даже (и это не преувеличение!) рассматривали отдельные детали механизмов под микроскопом, пытаясь понять особенности микроструктуры материала.
А спустя 4 дня в обратном направлении проследовал поезд, загруженный уже алюминиевыми слябами и марганцевой рудой — оба этих материала были запрошены в первую очередь среди других поставок для военной промышленности. Вела состав опытная бригада, каждый в ней хорошо помнил ещё как сложно было доставлять грузы в 1920 году. Да, это была первая «учебно-практическая» поездка бригады, присланной аж с Южно-Уральской железной дороги. Именно туда, согласно договорённости, уже через несколько дней должен был уехать своим ходом паровоз. Выбрана была серафская модель, потому как она оказалась наиболее лёгкой и экономичной среди всех эксплуатировавшихся на Тальфе. У зиндрийцев существовал проект даже чуть более совершенной машины, которая уже достигала теоретически предсказанного пика возможностей парового локомотива, но именно что проект — даже прототип предстояло только испытать. А время не ждало, требовалось как можно скорее улучшать и наращивать перевозки.
А вот что уже прямо сейчас шло через межмировой переход в больших количествах, так это продовольствие. Причём не только для снабжения войск, но и для обычных гражданских нужд. Логика оказалась очень проста: раз снабжать через портал проще и ближе, правильнее будет в расположенных рядом с ним районах так и делать. Гораздо больше тогда получится увезти в действующую армию - вот такая не прямая, но косвенная поддержка.
30 сентября 1942 года, к западу от Сталинграда. Хельмут Шойбле, считавшийся в своей эскадрилье бомбардировщиков самым результативным пилотом, в очередной раз вёл свою машину в бой. Мотор работал уверенно, винт и крылья несли его вперёд, к цели. Очень скоро, как думал Шойбле, он высыпет очередную порцию бомб на город и получит за это, наконец, долгожданный железный крест. Его мысли — и уже шаривший внизу в ожидании желанных объектов взгляд — оборвали четыре тени, появившиеся впереди. Истребители прикрытия, по своему обыкновению, кинулись вперёд, устраивая очередной загон жертвы, которую можно было бы записать себе на счёт. Лишь пара машин — тех, чьи пилоты были не настолько наглы — продолжала прикрывать бомбардировщики. Тем не менее, этой защиты оказалось недостаточно. Через полторы минуты, как ни петлял Хельмут, как ни пытался стряхнуть со своего хвоста преследователя, ему пришлось прыгать с парашютом из безнадёжно поражённого бомбера. Лишь на земле, уже сидя в «Опель-Блитце», везущем его на ближайший аэродром, пилот осознал, что, похоже, впервые столкнулся с «машинами оттуда».
А ещё спустя час командир истребительного авиаполка, дислоцирующегося в Камышине, выслушивал устный доклад лётчиков, впервые севших за штурвал веларского истребителя. Вернее, сначала, самого старшего из них, Феклистова, который ещё пять лет назад открыл свой счёт в десяти километрах северо-западнее Кадиса.
- Машина в небе хорошо себя ведёт, куда отклоняешь штурвал, туда сразу и направляется. Приёмистость отличная, скороподъёмность тоже. Вооружение — примерно на уровне МиГ-3, однако с маневренностью на малой высоте и с радиусом виража дела даже хуже, чем у него.
Эти выводы, конечно, были учтены. И от масштабной закупки машины из Веларии отказались - хотя сотрудники НИИ ВВС внимательно изучили машину, разобрали более глубоко её слабые и сильные стороны.
6 октября 1942 года. Планета Тальф, страна Зиндр, закрытый «спецобъект» службы национальной безопасности в 29 километрах к востоку от города Хвимас.
Сотрудников секретной службы собирают вместе нечасто, в основном — и в разведке, и в контрразведке это скорее «одинокие волки». Даже когда они участвуют в реально больших операциях, куда вовлечены десятки и сотни людей, всё равно у каждого свой сектор ответственности. Можно за всю карьеру так никогда и не узнать точно — ни где находятся те, с кем ты учился в разведшколе, ни настоящие имена тех, кто рядом с тобой добывал секреты или охранял их. Тем более сложно представить, чтобы представители служб РАЗНЫХ стран собрались в одном месте, и дело было не в предстоящем грандиозном столкновении интересов. А ведь именно так и происходило сейчас.
Перед построившимся в две шеренги разведчиками и контрразведчиками выступил комендант базы:
- Все вы — знатоки своего дела. Но на нашей планете никогда не было ни одного вида приручённых животных, который мог бы использоваться для охраны и преследования. Там, где вам предстоит действовать, такие животные есть, и применяются повсеместно, даже для защиты отдельных домов от воров. Поэтому вам предстоит узнать о новой опасности — и возможности — всё. Как распознать опасность, как обойти её, как защищаться при нападении, и как правильно обращаться самим, если вам нужно что-то охранять.
Поэтому последующие несколько дней прошли в напряжённых тренировках. Да что там говорить, если сразу несколько недель слились, слиплись в один безраздельный комок. Время уплотнилось, наполнилось собачьим лаем, бегом и очень интенсивным обучением. Далеко не сразу спецагенты научились различать хотя бы самые основные сторожевые породы. А ведь следовало ещё и освоить множество иных полезных навыков, изменить свои привычки и стереотипы при проникновении на объекты даже.
Поэтому последующие несколько дней прошли в напряжённых тренировках. Да что там говорить, если сразу несколько недель слились, слиплись в один безраздельный комок. Время уплотнилось, наполнилось собачьим лаем, бегом и очень интенсивным обучением. Далеко не сразу спецагенты научились различать хотя бы самые основные сторожевые породы. А ведь следовало ещё и освоить множество иных полезных навыков, изменить свои привычки и стереотипы при проникновении на объекты даже. Да, подготовка под руководством сотрудников Центральной школы служебного собаководства — это круто, конечно. Однако многие навыки приходилось вырабатывать с нуля.
Прежде всего, тальфийскую сторону интересовала возможность создания новой сторожевой службы и использования питомцев для скрытной связи. Идею применять четвероногих в сапёрных подразделениях поначалу забраковали — но затем, после убедительной демонстрации, поменяли своё мнение. Однако и тут, конечно, требовалось переменить много уставов и наставлений, внутренних инструкций.
Что даже в Зиндре, славившемся своей военной решительностью и суровостью, однозначно забраковали, так это применение собак для подрыва танков. Дело было не в жалости к ним, впрочем, а в том, что любое такое четвероногое сейчас могло быть только «импортированным». И импортированным по очень высокой цене — следовательно, разбрасываться подобными вложениями вообще неприемлемо ни с какой точки зрения.
А вот применение собачьих упряжек вызвало особенно горячий интерес. Конечно, степи Тальфа — это не тундра и не тайга, однако на открытых их просторах такой способ доставки небольших грузов выглядел крайне перспективным. Фельдъегерские службы сразу оживились, узнав о подобной возможности, и даже начали строить планы по созданию собственных питомников в отдалённых районах. Правда, пришлось, опять же, вложить очень серьёзные средства в строительство баз и найм дополнительных земных инструкторов, которые и без того были загружены в этот момент очень сильно. Но ожидания, связывавшиеся с такой программой, слишком значительны оказались, всем вовлечённым в неё людям не терпелось поскорее продемонстрировать результат, да и самим увидеть его вживую.
Спешка иногда приводила к случаям весьма серьёзным и даже почти трагическим. Так, однажды проводились учения по сбросу военных групп и их четвероногих подопечных в отдалённой местности. Спроектированные наскоро собачьи парашюты имели сразу несколько фатальных недостатков, которые привели к гибели почти половины задействованных животных. После тщательного разбирательства командование не стало наказывать инженеров, потому что стало ясно — за столь короткие сроки изготовить приемлемые по качеству десантные системы невозможно в принципе. От своих намерений никто отступать при этом не собирался — уже 2 января 1943 года прошли первые успешные испытания обновлённых специальных парашютов. В этот раз они дали полный успех.
Наибольший интерес к кинологической теме проявили всё же не в Зиндре, а в Серафе. Оттуда очень быстро прибыли даже сотрудники полиции и таможни, которые сразу распознали открывающиеся гигантские перспективы. Понадобилось несколько дней, чтобы присланные делегаты выявили для себя и все гигантские трудности, которые ещё предстояло разрешить. Уяснив полную картину, немедленно начали системную, кропотливую работу. Она оказалась даже более многоплановой, чем казалось изначально, хотя составили очень даже подробную программу обучения. Кто мог знать, например, что совсем не готовы окажутся серафские стражи порядка правильно вести своих напарников, спускаясь вместе с ними по железнодорожной насыпи или поднимаясь туда? Далеко не сразу удалось нащупать правильный ритм движения и отработать его. До этого момента — то поводком собаку поддушат, то выпустят её слишком далеко, чуть ли не на предельную дистанцию. Учиться пришлось во многом самим и методом тыка: инструкторы даже не могли представить, с какими нюансами столкнутся.
Но, как оказалось, если на суше спецагенты тальфийских разведок могли бы потерпеть неудачу из-за непредвиденной случайной встречи с обыкновенным дворовым псом, то на воде (вернее, под водой) у них был не менее сильный козырь.
17 октября 1942 года в Северодвинске группа военных моряков собралась в здании, замаскированном под обычную столовую. Нет, помещения для приготовления и приёма пищи там имелись, благо, с водой и электричеством недостатка не было. Но главной «изюминкой» объекта являлся довольно большой подогреваемый бассейн.
Заведующий особым учебным центром коротко ввёл новоиспечённых курсантов в суть дела:
- Все вы знаете уже, конечно, о планете Тальф. Так вот, там нефть, природный газ, кобальт находятся преимущественно не на суше, а на мелководье, на глубинах до 100–300 метров. Поэтому вот уже около 20 лет как там широко используют облегчённые водолазные костюмы открытого цикла…
31 октября 1942 года. После интенсивного курса базовой подготовки настало время учебного погружения в условиях, максимально приближенных к реальным. Не в боевом пока смысле, а только в плане условий природы. Боевые пловцы (сводная группа Северного и Балтийского флотов + трое из ГРУ) впервые окунались в воду у берегов Таймыра — туда отвезли их самолётом, который обратным рейсом должен был забрать нескольких метеорологов, завершивших вахту в глуши, а также полдюжины призывников из далёких северных мест. Серафские инструкторы (по умолчанию тальфийцы тянули жребий, кому какое направление взять, и водолазная подготовка досталась именно представителям Сераф) отмечали с ноткой восхищения отвагу и решительность своих учеников.
- Сами-то мы не уверены, согласились бы вот так обучаться в этом ледяном краю, - говорили они.
Возникла тут же вскоре и «встречная» идея: обучить тальфийских военных навыкам выживания посреди заснеженных северных просторов. Пока эта мысль была высказана просто вслух, потому что имелись другие, гораздо более насущные дела.
12 декабря 1942 года, веларская территория.
Несколько десятков инженеров осматривали судостроительный завод. Они внимательно знакомились не только с процессом строительства судов, но и с самими контурами и характеристиками продукции, с возможностями каждого корабля и стандартами. На объект, вследствие настойчивого интереса, ощутимо начинавшего уже перерастать в давление, были допущены не только те специалисты, которые числились в изначальной заявке.
В итоговом списке делегации, поэтому, оказался и Джеймс Ковингтон — на вид рослый, двухметровый тридцатилетний силач, не расстававшийся со своей соломенной шляпой. Выходец из пшеничных полей Алабамы сосредоточенно рассматривал всё, что только можно — собственно, ждать иного от действительно увлечённого инженерным делом человека. То и дело вспыхивали разговоры: о сечениях заклёпок и способах их установки, об оптимальной толщине борта, о вентиляции машинных отделений и оптических приборах в командной рубке...
Беседовали не только в заводских цехах, заглянули и в местное КБ. Естественно, все секретные документы на время убрали в сейфы, около которых дежурила вооружённая охрана. Однако сам опыт обращения с документацией, методы проектирования и другие нюансы представляли не меньший интерес, чем пакеты с закрытой информацией.
Когда осмотр заканчивался, всем предложили лёгкий ужин — ведь знакомство с предприятием заняло почти целый день, а отправиться назад можно было только завтра после полудня — именно тогда отправлялся нужный поезд. Вернее, выехать можно было и раньше, но тогда всё равно пришлось бы ждать на одном из участков пути тот же паром, на котором всё равно предстояло плыть. А рано утром, чтобы скоротать время до отъезда, гостей пригласили в одно из местных хозяйств — посмотреть, как именно делают те продукты, которыми их угощали накануне.
Ковингтону эта поездка запомнилась на всю жизнь, даже больше, чем сам визит на предприятие. Но его заинтересовали не клумбы и сады, не огород с овощами. Самое необычное впечатление было чуть в стороне. Первоначально ему показалось, что работники на ферме просто безалаберные, раз допускают такой бардак. Потом — что они ещё и совершенно бесстрашные, раз ходят в том уголке территории. Однако на его удивлённые вопросы ответили, что так и надо…
Алабамский инженер потом отведал охотно принесённого оттуда мёда. Потом даже согласился подойти поближе и взглянуть на сине-белых в зелёную крапинку насекомых, а потом, когда ему рассказали, что у них нет атакующего органа, и вовсе осмелился взять в руки. Правда, всё равно косился инстинктивно на висящие на деревьях и разместившиеся среди кустов их бумажные гнёзда… Всё-таки внутри всё вопияло, что это серьёзная опасность, и нужно держаться подальше, проявлять максимальную осторожность.
Приготовления к решающим дням
27 декабря 1942 года восемь транспортников — 3 ТБ-3 и 5 тальфийских машин — летели над северной тундрой. Они везли несколько групп курсантов (командный состав) на Котельный остров. Там предстояло провести специальную тренировку в условиях максимально жёстких. Ранее командовавшим войсками разных стран Тальфа военным — включая и тех, кому довелось поучаствовать в серьёзных боях — не случалось сталкиваться с подобными вызовами природы. Основная часть войск тренировалась сейчас на Полярном Урале и на северо-востоке Коми. Такой выбор был сделан по простым и очевидным соображениям: если они смогут выполнять учебные задачи в этих местах, то и воевать в более простых и доступных регионах для них не составит проблемы.
А командующие отправлялись в ещё более сложную обстановку вполне сознательно. Только ощутив полную готовность преодолевать жёсткие вызовы, лично испытав, каково это — идти в атаку, когда вокруг ледяные торосы и неприветливое северное солнце, обретаешь моральное право бросать других в бой.
Прибыв на место, эти люди мгновенно осознали: всё, что они читали и слышали про особенности природы северных мест, является чистейшей истиной. Хотя до того момента никто из них не мог до конца поверить, что такое вообще возможно. Впрочем, долго думать о подобных абстрактных вещах было некогда. В течение четырёх дней офицеры то окапывались, то маршировали куда-то, то отбивали условно вражеские атаки — в которых участвовала не только заранее доставленная «армейская массовка», но и танки, артиллерия, самолёты, даже пара эсминцев имитировала поддерживающий огонь. Не обошлось, впрочем, и без накладок. Как оказалось, все разработанные на Тальфе наставления по стрельбе и регламенты по ремонту и обслуживанию моторной техники требовалось немедленно переработать. Внесённых поправок оказалось недостаточно, чтобы гарантировать полную стабильность в Арктике.
Стоит заметить, что после того как самолёты с военачальниками улетели с Новосибирских островов, там всё равно оставались тальфийцы. Правда, уже совсем другие — метеорологи и исследователи. Одни пытались понять, что не так на Земле, в смысле — отчего же всё-таки возможна такая холодная погода, почему возникла столь неприветливая местность. Другие пробовали разобраться, насколько в подобных условиях работоспособны методы прогнозирования, разработанные синоптиками Тальфа. Сама такая экспедиция потребовала очень больших усилий, чего стоило хотя бы изготовление достаточного количества тёплой одежды и проработка рациона арктического питания. Но всё-таки участники программы были рады возможности, которая появилась перед ними. Собранный ими материал оказался громаден, и это не фигура речи: чтобы доставить всю подготовленную в течение осени и зимы 1942/1943 годов документацию на зиндрийский аэродром, понадобилось почти полностью загрузить один из самолётов. Не обошлось и без накладок: несмотря на очень серьёзную экипировку, продуманную с учётом многих столетий работы в Арктике, сам персонал оказался недостаточно готов к таким испытаниям.
Поэтому врачам экспедиции пришлось основательно потрудиться, борясь с последствиями обморожений и переохлаждений. Тем не менее, нет худа без добра — полученный опыт позволял надеяться на куда более решительные успехи в будущем. И даже серафские исследователи, которые сильнее других ощущали на себе климат Заполярья (потому что и по меркам Тальфа на их родине было теплее всего), не собирались просто так сдаваться. Уже в феврале-марте 1943 года они обсуждали между собой дальнейшие шаги, в том числе создание постоянно действующей исследовательской базы и даже… отправку следующей команды в глубинные районы Антарктики. Понятно, конечно, что до этого было ещё очень далеко, но именно здесь и сейчас возникали планы, которые впоследствии сыграют очень важную роль.
3 января 1943 года генерал Лингнер провёл, участвуя в командно-штабной игре. Против него и его команды «действовало» сразу несколько командиров, отличившихся в ходе текущей войны, сумевших озадачить гитлеровских военачальников, в том числе ещё в первые, самые тяжёлые месяцы боёв. И, надо сказать, что не без труда, но противоположная сторона одержала верх, вернее, «взяла своё по очкам». Не удалось, в частности, предотвратить условный прорыв танкового полка на правом фланге, затем через какое-то время все меры по защите важной переправы оказались бесполезны — её разбомбили, и войска надолго остались без подкреплений и снабжения. А попытка использовать резервы по-максимуму, чтобы переломить ход событий и избежать разгрома одной из окружённых группировок привела только к поражению всех остальных частей, которыми «располагал» Лингнер.
По итогам этого условного боя военачальник, однако, ничуть не расстроился. Он прекрасно понимал, что в реальных боевых действиях предстоит столкнуться с задачами, которые в десятки, сотни раз сложнее — и при этом цена ошибки несоизмеримо выше. Так что подобная тренировка, как считал генерал, всего лишь основательно готовит к настоящей войне, но не заменяет её полностью.
А его подчинённые в это же самое время кропотливо учились воевать на своём уровне. Кто-то проверял оружие, кто-то совершал марш-броски по пересечённой местности. Но были и такие, кто перегонял самолёты, например. Между районом портала, к примеру, и ближайшими к Москве военными аэродромами шло весьма оживлённое воздушное движение. Практически каждый день 3–4 новых «борта» перелетало по этому маршруту, и это — только те машины, которые должны были быть переданы в ту или иную воздушную армию! А ведь были и те самолёты, которые доставляли грузы, и их количество (что грузов, что самолётов) неуклонно росло. Увы, воздух оставался всё так же опасен, как и прежде — и не только из-за очевидных попыток противодействия люфтваффе. В ночь на 6 января, пролетая над труднодоступными районами Кировской области, один из экипажей зиндрийских ВВС сбился с курса. Пролетев лишние 450 километров на восток и так и не восстановив ориентировку в пространстве, они были вынуждены совершить экстренную посадку в тайге. Но из-за растущего стресса и стремления поскорее оказаться на твёрдой земле, прежде чем окончательно исчерпается тающий на глазах запас горючего, лётчики допустили ещё одну ошибку — последнюю в своей жизни. Обломки врезавшегося в склон довольно высокого холма самолёта были обнаружены только спустя полмесяца. По итогам расследования пришли к выводу, что экипаж, не учтя рельеф местности, слишком рано начал снижение. Если бы он начал выход на глиссаду всего в полукилометре далее, мог бы успешно сесть.
8 января 1943 года утром на железнодорожной станции Владивостока было довольно оживлённо. Там находилось около 200 тальфийских военных моряков — они около трёх недель знакомились с местной флотской базой и её условиями работы. И вот теперь пришло время отправиться поближе к линии фронта, чтобы как можно скорее уже самим готовиться к решительным действиям. В качестве временной точки дислокации была назначена какая-то довольно глухая местность в Поволжье. Именно там предстояло получить инструкции, пройти завершающий этап подготовки и формирования, чтобы в нужный момент нанести эффективный удар.
Настроение у каждого было вполне себе деловым, рассчитанным на тяжёлую и опасную, но необходимую боевую работу. Да, предстояло ехать очень далеко, но всё-таки и этот момент только добавлял интереса к ситуации — продолжительная дорога обещала дать массу новых интересных впечатлений.
После прибытия там действительно началась интенсивная учебно-боевая работа. Моряков тренировали преодолевать танкобоязнь, не дрожать при налётах авиации — и стало понятно, что происходит подготовка к масштабному морскому десанту. Настолько масштабному, что одними морпехами дело не ограничится, придётся задействовать даже и экипажи судов — хотя бы отчасти. Правда, где конкретно и при каких обстоятельствах это произойдёт, никто не знал. А если бы и знал, то говорить не стал бы, потому что слишком понятно было, насколько это важная информация. Так что пока оставалось выполнять приказы — ходить в штыковые атаки, стрелять и окапываться, учиться распознавать немецкую, итальянскую, французскую бронетехнику, различать, кто есть кто во вражеской пехоте. Ясно было лишь одно: судя по тому, что интенсивность обучения всё время нарастала, решающее действие должно было начаться уже совсем скоро.
Даже в такой напряжённой, предгрозовой обстановке, моряки всё же находили каким-то образом время и силы, чтобы обсуждать окружающую природу и её отличия от своих родных мест. Несколько раз в их части побывали корреспонденты фронтовых газет — как зиндрийских, так и, конечно, советских. К этим приездам не готовились специально, ведь командование знало, что и без того дисциплина на высоте, что ни одной незастёгнутой по уставу пуговицы или неподметённого вовремя пола гости всё равно не увидят. И всё-таки каждое подобное посещение создавало дополнительно напряжение, внушало мысль, что совсем скоро уже придёт очередной приказ — грузиться в вагоны или рассаживаться по самолётам, в зависимости от того, что задумано наверху.
А 11 января 1943 года произошла совсем иная история — накал событий неуклонно возрастал. В этот день в Воронежской области происходила «учебно-боевая обкатка», призванная не только повысить сплочённость союзников и улучшить их взаимодействие, но и дополнительно озадачить вражеское командование, создать впечатление, будто решительный удар вскоре может быть нанесён на этом направлении.
Для усиления имитации перебросили туда даже два штурмовых авиационных полка серафских вооружённых сил. Их появление вызвало по ту сторону границы нездоровый, прямо скажем, ажиотаж. И даже больше того — истерический натиск и попытки любой ценой укрепить линию обороны. Как вскоре стало известно от подпольных организаций на оккупированной территории, захватчики начали массово выгонять местных жителей на работы по строительству защитных сооружений. Пилоты разведывательных самолётов также подтвердили факт, что строить стали резко и очень много.
- Мда, - задумчиво говорили военные. Такими темпами без всяких боёв особых Германия придёт в упадок. Ведь не потянет же, столько всего строить, да и биться одновременно на фронте…
Вскоре на аэродромах замелькали уже иные машины — бомбардировочные. Их перебрасывали не просто так: то и дело одна эскадрилья за другой летала бомбить возводимые укрепления. Как докладывали возвращавшиеся из таких рейдов пилоты, немцы словно обезумели — стягивают к этим объектам максимум зенитной артиллерии. И, похоже, даже дали приказ истребительной авиации в первую очередь группироваться как раз в тех районах. Впрочем, для союзных бомбардировочных и штурмовых сил это оказалось скорее на руку: теперь они могли сравнительно безнаказанно осуществлять свои вылеты по прочим объектам. Жалобы пехотных, артиллерийских командиров — даже высокого ранга, в том числе из СС! — не оказывали никакого существенного эффекта. Налицо была явно воля каких-то могущественных лиц, для которых приоритет критический — именно удержание позиций, даже в ущерб боеспособности армии.
17 января 1943 года. В этот день в Новгородской области Пелтонен — уже майор — наблюдал в бинокль за продвигающимися по лесу лыжниками. То были не регулярные войска в обычном смысле, и не выходцы с иной планеты, а всего лишь одна из разведгрупп, которые в большом количестве перебрасывались в это время через фронт. Само появление таких отрядов означало, что события в ближайшее время активизируются. Естественно, майор не затем наблюдал за лыжниками, чтобы позволить им просто так выполнить поставленную задачу. Финн выстрелил в небо из ракетницы, что обозначало условный сигнал — немедленно идти в атаку, вернее, начинать захват. В результате скоротечного боя почти вся группа оказалась уничтожена, потому её окружили намного превосходящие силы. Только командир оказался захвачен в плен сравнительно целым — разве что с простреленной рукой. И это было наименьшим несчастьем для него по сравнению с тем, что надвигалось сейчас.
Однако же и Пелтонен с его боевиками, испытывавшие свою злобную радость по поводу одержанной победы, и следователи отдела 1Ц при немецком штабе, которым вскоре довелось допрашивать пленного, были бы куда менее довольны, если бы знали, что вскоре ситуация на фронте кардинальным образом изменится. Но они на тот момент не могли представлять весь масштаб работы, которая проделывается для достижения такого перелома.
А работа происходила, между прочим, ещё и в тылу. Около полутора тысяч тальфийских железнодорожников были отправлены вместе с закреплённым за ними подвижным составом на различных дорогах — прежде всего в Поволжье и на Урале. Осваиваться с новыми условиями деятельности пришлось наскоро, буквально на ходу, опираясь только на краткие языковые курсы. Как вспоминал впоследствии один из помощников машиниста:
«Нас даже не учили, а скорее натаскивали. Готов механически оттарабанить пару пятьсот слов, которые какие-то лингвисты сочли базовыми? Значит, можешь и управлять поездом. Наша бригада однажды из-за этого застряла на перегоне в двадцати семи километрах от Челябинска: попросту не поняли, сколько конкретно угля надо брать. Вот и встали в анекдотичном положении: до станции метров восемьсот буквально, а уголь приходится доставлять самим. Хорошо хоть помогли местные, присылали повозки, на которых довольно скоро пополнились и поехали дальше. А не то таскать бы нам целый день этот груз. И ведь движение там оживлённое было, хорошо, что в «окно» уложились, и никто в нас не врезался ни с какой стороны».
Однако работала не только служба движения. Очень важную роль сыграли сотни присланных на поддержку путейцев. Ради возможности их выделения на тальфийских железных дорогах даже временно увеличили продолжительность рабочего дня на один час и уплотнили дежурства бригад, чтобы не снижать интенсивность оборота собственных грузов. И даже чисто железнодорожными делами оказываемая поддержка не исчерпывалась. Около восьми тысяч человек отправились в поля и сады, чтобы хотя бы частично компенсировать потерю рабочей силы из-за мобилизации и других последствий войны. Уже к концу 1942 года только в хозяйства Саратовской области было направлено 90 новых тракторов и комбайнов, 69 грузовиков вместимостью 5 тонн. Эти сугубо мирные действия — как ни странно звучит, оказывались не менее важными, чем поддержка на фронте и содействие в контрразведывательной работе. Они позволяли хотя бы немного уменьшить страшное напряжение, свалившееся на всю страну полтора года назад.
Свою лепту вносили, между прочим, и исследователи обеих миров. Причём их ключевые задачи являлись вполне себе прикладными — хотя требовали порой решения целого ряда фундаментальных вопросов. Например, как правильно применять те или иные лекарственные препараты, методы хирургического лечения, чтобы не навредить пациентам — как тальфийским, так и земным. Решить эту задачу требовалось срочно, и всё-таки приходилось действовать крайне осторожно, консультироваться, устраивать «мозговые штурмы», сверять специальную литературу. Никто не сомневался, что уже очень скоро, когда развернутся полномасштабные боевые действия, результат этих медицинских штудий окажется очень даже востребованным.
И решающий приказ был подписан в тот же самый день, когда завершилось ещё одно из врачебных совещаний. В 20:35 24 января.
Шквал начинается!
25 января 1943 года, около 3 часов ночи, в 27 километрах западнее Петрозаводска.
Финские солдаты, находившиеся на позициях, могли ожидать, конечно, атаки. Однако, как зачастую бывает, хотя признаки готовящегося сдвига ощущает подспудно любой опытный военный, конкретные даты и моменты удара предвосхитить до конца нельзя. Вот и в этот раз вышло точно так же. Артиллерия загрохотала внезапно и била резко, мощно, около четверти часа. Не успели ещё отгреметь выстрелы орудий — точнее, начался перенос огня вглубь — как перед окопами появилась тёмная масса идущих в атаку войск.
Бой оказался суров и даже жесток — то и дело доходило до рукопашной, когда враги сходились с хрипом и яростными криками. «Чёрные бушлаты» сумели овладеть финскими позициями довольно быстро, потом, с первыми лучами солнца, в образовавшийся разрыв фронта вошла конно-механизированная группа, следом за ней подтягивалась стрелковая бригада. Когда основательно рассвело, над недавним полем боя пронёсся бомбардировочный полк, и вскоре в глубине начало грохотать. Но — основные события разворачивались в то же самое время в ином месте…
В районе реки Западная Лица в Мурманской области финские, немецкие и норвежские части находились практически в курортных условиях, можно сказать. Конечно, если говорить не о климате, не о комфорте, а о ситуации на фронте. Тут не грохотали напряжённые бои, не было своих великих битв, столкновения происходили только вдоль редких дорог, по большому счёту, и именно их удержание или взятие являлось главной целью враждующих сторон.
Точнее, так было до самого недавнего времени. Всё изменилось в тот же день, 25 января. К Западной Лице было скрытно подтянуто 14 тальфийских дивизий и 6 стрелковых бригад. Во втором эшелоне группировки следовало 3 танковых дивизии, артиллерийский корпус особой мощности. Он был таковым, правда, только по меркам тальфийцев же — орудия достигали максимум калибра 165 мм. Менять его в условиях идущей большой войны сочли нецелесообразным, хотя эта идея и казалась соблазнительной. Но — такой шаг потребовал бы очень большой и многоплановой подготовки, даже переобучения артиллеристов. А всё это — время, время, которого и без того остро не хватало. Потому удар наносился «просто так», в смысле — имеющимися средствами. Правда, обороняющиеся сразу почувствовали себя кисло… ведь они никогда не сталкивались с таким количеством ударов реактивной артиллерии.
Правда, и наступающие силы столкнулись с невиданным упорством сопротивления. Даже «основательно обработанные» тяжёлыми вооружениями позиции становились ареной ожесточённых схваток. Просто так расставаться с мечтой о мировом господстве ни самозваные «сверхчеловеки», ни их младшие собратья не собирались. Поэтому и серафские части, которые были в основном представлены тут, понесли довольно чувствительные потери.
Сложно сказать, какие эмоции в большей степени это вызвало. Появилась противоречивая смесь ужаса, раздражения, ненависти… И ещё чего-то, чему даже нет толком названия ни в одном языке. Ощущения, когда вроде одновременно страшно и горько, когда вдобавок хочется рваться в бой, а внутри уже всё выкипело и сосредоточилось в одной точке. Такой настрой имеют победоносные армии, идущие буквально рвать врага зубами — и горе тому, кто встанет у них на пути.
Когда горячка самого первого боя утихла, в прорыв сразу устремились дополнительные силы — на этот раз смешанного состава. Примерно половину в этой группировке составляли зиндрийские части, остальные — 76, 82, 99 и 111 стрелковые дивизии, 49 танковая бригада, снятые с разных фронтов. Не нужно было быть большим мудрецом или особо проницательным стратегом, чтобы понимать — от быстроты продвижения в ближайшие дни и даже часы зависит очень многое. Зависит больше даже, чем на других участках фронта. Ведь стоит врагу опомниться, и он, цепляясь за труднопроходимую местность, опять сформирует почти непробиваемую линию обороны.
К двум часам пополудни, однако, первая горячка боя на прорванной линии улеглась окончательно. Только раздолбанные остатки укреплений, воронки от снарядов и прочие приметы мест, через которые только что проломилась наступающая армия. Однако тут уже начинала налаживаться жизнь, пусть и по-особому, как это происходит в прифронтовой полосе. Сновали связисты, протягивавшие полевой телефон, начинали дымить полевые кухни, устанавливались палатки, на высотах размещались часовые.
При этом были и те, кто уже знал: очень скоро прямо с этих позиций предстоит двинуться вперёд, поближе к врагу, чтобы продолжать наносить ему урон. Среди таких был и серафский снайпер Кремиас Даузин. Среднего роста, с непримечательной вроде бы внешностью, он стал уже если не «легендой всего Карельского фронта», то точно — грозой врага. В свои 28 лет Кремиасу пришлось столкнуться в поединках уже с тремя первоклассными снайперами — двумя финскими и одним немецким — и во всех случаях он одержал победу. Сейчас же Даузин с тихой радостью уплетал перловую кашу и думал: «Это как раз то блюдо, которое нужно для солдата в этой жуткой морозной земле». Снайпер, однако, не лакомился, а именно что стремился проглотить всю порцию поскорее. Ему предстояло ещё вычистить и проверить свою винтовку, получить новые сапоги взамен прохудившихся, а машина, которая должна была доставить его поближе к новой линии фронта, отправлялась в путь уже всего через два часа.
Рано утром 26 января Кремиас, поёживаясь, вышел из палатки и отправился совершать гимнастические упражнения — за этим командование тщательно следило, и бывало очень недовольно, когда военнослужащие пропускали такие занятия. Впрочем, для снайпера дополнительное понукание не требовалось: когда приходится часами находиться порой почти в неподвижном положении, выжидая удобного случая и стараясь себя не выдать, любая возможность подвигаться есть благо.
Вскоре Даузин отправился в путь, осторожно пробираясь в сторону вражеских позиций. Не один, понятное дело — в условиях современной войны даже снайпер не может быть чистым одиночкой. Имя своего напарника серафский военный, однако, никак не мог запомнить. Знал лишь, что тот был призван в армию из небольшого городка, затерянного где-то в жаркой сухой степи. «Стерлитамак», кажется. Сам Кремиас рос на берегу большого океанского залива, привык засыпать под гудки судов и отдалённые звуки работы портовых кранов. И — не мог представить, каково это — жить посреди иссушённых, опалённых солнцем просторов.
Впрочем, сейчас это было неважно. Сейчас в нескольких километрах от него ходили и совершали свои чёрные дела мерзавцы. Такие субъекты, которым не место в любой природной зоне, в городе и на селе. И в его, Кремиаса Даузина, силах было — хоть немного исправлять это пагубное недоразумение.
Поздно вечером 27 января снайпер — полуголодный, взятого с собой запаса не хватило на «боевое дежурство», продолжавшееся почти полтора дня — но всё же счастливый, вернулся обратно на базу вместе со своим напарником. Повод для радости оказался несомненным, и это была далеко не только возможность какое-то время побыть в уюте и тепле. В этом рейде их паре удалось подстрелить какого-то вражеского лейтенанта, а также умножить на ноль пулемётчика, который довольно умело своим огнём сдерживал наступление целых двух рот.
Поэтому Кремиас с тихим наслаждением заварил себе порцию чая. Этот напиток, неведомый тальфийцам прежде кроме как по воспоминаниям «гостей», нравился ему гораздо больше, чем кофе. Впрочем, как ни странно, ещё больше пришлись по вкусу серафцу эрзац-кофе, которые в качестве трофеев забирали у разбитых немецких частей. По понятным причинам, такой напиток появлялся нечасто, но снайпер дал себе слово: если удастся вернуться домой, он после демобилизации не станет автомехаником, как прежде. Нет, он станет кулинаром и начнёт знакомить соотечественников с этим замечательным продуктом.
3 февраля 1943 года на западном берегу озера Инариярви часовой финской дивизии, оказавшейся на передовой, Матиас Хайминен, расхаживал на отведённом ему участке и зорко смотрел по сторонам. Дивизия ещё не была в боях и предназначалась только как резерв для контрнаступления. В том, что оно удастся, Хайминен не сомневался. Он всю жизнь прожил в этих местах как раз, и прекрасно знал, как трудны берега озера для продвижения атакующих частей. Поэтому, сколько бы «рюсся» не имели танков и пехоты, сама природа на стороне Суоми. Прорваться по флангам быстро враг не сумеет, и даже чуждые человеку отродья в этом помочь ему не смогут.
Солдат улыбнулся своим мыслям. Он ведь знал и другое, что уже идёт немецкая поддержка. Каких-то подробностей не было, да и кто станет делиться с рядовым подобными секретами, если их не каждому полковнику доверят. Однако берлинское радио рассказало ведь само недавно о готовящихся к выпуску крупных танках, которые оснастят особо надёжной бронёй и сверхмощными орудиями. Как говорил германский диктор, забрызгивая, видимо, от восторга слюной стены студии, «эти пушки проковыряют даже броню любого британского линкора с первого попадания».
Ну а раз так, пусть приходят орды оборванцев, которых гонят в бой комиссары, размахивая своими маузерами. Здесь большинство врагов и найдёт могилу, на этих рубежах. Потому что разве может быть, чтобы настоящая европейская армия не одержала верха в войне.
А за пару часов до этого веларский капитан, двадцатидевятилетняя Ливанга Залемма — на восточном берегу озера — осматривала близкое дно, там, где побережье было максимально пологим и позволяло легко войти в воду, оставаясь незамеченными. Вскоре особому отряду предстояло совершить то, что финское — да и любое другое командование — сочло бы бредом безумца. Первыми пересечь озеро, проникнуть на вражеские позиции, открыть дорогу серьёзному десанту.
Залемма поправила фуражку, из под-который выбивались пепельно-белые кудри, и на минуту остановилась, смотря вдаль — туда, где даже в бинокль едва ли можно было бы хорошо разглядеть далёкий вражеский берег. Ей вспомнились школьные годы, когда она уже в восьмом классе заняла второе место на городских соревнованиях по плаванию. Правда, ни со спортом, ни даже с морем её довоенная деятельность не была связана — Ливангу Залемму куда больше привлекала должность оперативника. Она давала возможность лично противостоять всевозможной дряни и накипи, грозящей заполнить городские улицы, и не перестававшей ухмыляться даже на допросах.
Во время службы она не прекращала, впрочем, настойчивых, регулярных занятий плаванием — вернее, теперь уже дайвингом. И потому, когда были получены достоверные новости об ужасных злодеяниях, творящихся на Земле, Залемма не колебалась ни минуты. Она немедленно подала рапорт об отставке, а ещё через неделю была зачислена в подразделение морской пехоты. Не на боевую должность, правда, но на не менее важную позицию. Ей доверили заведование полевым армейским складом. В поля и леса уходили снайперы, в воздух поднимались бомбардировщики и штурмовики, артиллеристы вели беспокоящий огонь. Всё это и многое другое — было бы невозможно без постоянной выдачи всё новых вещей со склада. А для этого он должен поддерживаться в идеальном, безупречном порядке.
И пусть лично ей не доведётся хотя бы один раз выстрелить по врагу лично, это уже не имеет особенного значения. Очень часто бывает важно не сделать что-либо самим, а создать условия, в которых это что-то другие сделают куда лучше. Пусть приходится таскать порой и тяжести, когда наступает аврал, и всем буквально нужно впрягаться, чтобы обеспечить нормальную работу. Ничего, тем быстрее завершится война. А кому-то где-то, благодаря этому скромному вкладу, станет чуть-чуть легче. Или сложнее — если этот кто-то находится на вражеской стороне и идёт в бой с мыслями совсем недобрыми.
Тот же день, планета Тальф. Где-то в отдалённом малонаселённом районе.
Сорокалетний Кирилл Стефанчук был очень опытным корреспондентом, работавшим в пермской «Звезде». Не самое известное издание, да и сам он был не из числа тех репортёров, которые завоёвывают широкую славу, сохраняющуюся долго. Практически ровесник ХХ века, Стефанчук довольно поздно пришёл в журналистику, только в 1927 году. До этого — и слесарем был, и Дальний Восток от японцев очищал. Позже — вновь встретился с ними, пусть и несколько иначе, когда готовил репортажи о боях на озере Хасан и на Халхин-Голе. Ещё запомнился, пожалуй, горожанам, его цикл заметок о строительстве Магнитогорского комбината. Ну вот, пожалуй, и всё более-менее примечательное. В остальном — просто уверенная, добротная работа.
А ещё Кирилл Стефанчук являлся страстным охотником. При любой возможности отправлялся в путь с ружьём, преодолевая порой десятки километров, лишь бы кого-нибудь добыть. Оттого-то, оказавшись на другой планете (его командировали туда как корреспондента уровня «крепкий середнячок»: репортаж не завалит точно), он с радостью воспользовался предложением побывать на настоящей охоте на парнокопытную дичь. И с удовольствием наблюдал за происходящим вокруг, ещё не зная, что его ждёт публикация, которая сделает всё-таки его знаменитостью.
Вдали раздались низкое, словно сдавленное, глуховатое рычание, или, вернее, глухое бульканье: казалось, что вот-вот появится медведь. И в самом деле, поначалу думал…, когда вышло животное. Это был крепкий, большой, очень мускулистый хищник с крупными лапами. Голова у него смотрелась очень массивно и внушительно, даже на фоне совсем немаленького тела. Когда в бинокле показалась полосатая спина, наблюдатель присвистнул от удивления.
В этот момент в зарослях раздалось такое же бульканье — левее и правее крадущегося зверя. Через несколько секунд стало видно идущих: точно такие же полосатые существа, идут параллельно, на примерно одинаковых дистанциях. Потом они начали расходиться — одна фигура, всё так же скрываясь за зарослями, двигалась на противоположную сторону поляны. Как только она оказалась там и заняла своё место, две остальных пришли в движение и стали гнать добычу на открытый участок. В нужный момент третий зверь также выпрыгнул из кустов.
Сопротивление было хоть и ожесточённым, но недолгим и совершенно бесполезным. Спустя буквально полминуты копытное затихло и перестало дёргаться. Трое черно-жёлтых хищников собрались около него и начали вырывать куски мяса из туши, практически не дерясь, только периодически толкаясь и ворча. Стефанчук был практически в ступоре… «почему эти тигры так делают».
Естественно, это были не земные тигры, а, учитывая экологическую нишу и повадки, скорее подобия волков. Но внешнее сходство, если смотреть на таких зверей по отдельности, являлось буквально разительным, способным ввести в заблуждение даже самых опытных биологов. Что уж говорить про корреспондента, который и натуральных-то тигров видел только пару раз мельком и с большой дистанции. Так что позднее, когда фотографии этих удивительных животных и репортаж об их образе жизни будут опубликованы, их оперативно перепечатают все сколько-нибудь значимые издания в разных странах мира. Это и откроет Стефанчуку его минуту славы. Продлится она недолго: грохочущая война поглотит всё и скоро оттеснит на второй план это открытие. Однако позже, когда зоологи с Земли всё же доберутся до тех мест, новому виду в латинской классификации будет дано имя в честь невольного первооткрывателя.
Наживка проглочена
11 часов 17 минут 3 февраля 1943 года, западный берег озера Инариярви.
Матиас Хайминен встревоженным взглядом проводил пару десятков штурмовиков, нёсшихся с юго-востока. Скупые, холодные лучи солнца, прорывавшиеся в разрывы туч, сделали лёд чуть приятнее на вид — но самому часовому, как и пилотам шедших в атаку самолётов, было не до внешнего вида местности. Финн даже не стал поднимать тревоги — он прекрасно знал, что посты ВНОС уже засекли приближение врага, уже поднимаются в небо перехватчики, а зенитные орудия готовятся к стрельбе. «Ничего, все враги ещё узнают на себе, что значит иметь дело с разъярёнными воинами Суоми», думал солдат, размеренно шагая по заснеженному берегу.
Солдат вспоминал отгремевшую недавно войну, и негодование по отношению к врагу — который, как утверждало правительство в Хельсинки, коварно и цинично надругался над Финляндией — вновь ожило. Оно, это чувство, оказалось прикрыто на время первостепенными армейскими заботами, которые бывают у каждого солдата, особенно вблизи от мест боёв. Так же, как в самой Финляндии снег укрывает землю, и уже никто тогда не знает, что на ней росло, какая трава там летом поднималась. И вот теперь для Хайминена наступило как раз такое вот «лето», когда угасшие было эмоции «оттаивают», а ненависть и зависть к удачливому сопернику поднимаются с новой силой.
Матиас вспоминал, как тогда был разъярён неудачей, полным провалом обороны. Как гневался на Германию и Англию, на Францию и Америку, которые должны были, по идее, оказать решительную поддержку, прислать войска, доставить больше боеприпасов и оружия. Должны были, но играли в свои игры, и Суоми осталась обделена, а затем и поставлена перед фактом. Именно потеря территорий больше всего возбуждала раздражение солдата. Он думал так, как учили его в школе и как инструктировали командиры в армии, как говорила пресса и самые высшие должностные лица — что Финляндия просто обязана одержать верх в идущем сейчас противостоянии. Ведь на её стороне теперь и сама Германия, и много других государств, которые ведут ту же самую борьбу, по сути. В одиночку поколотить обидчика не получится, а вот целой толпой навалиться — и будет твёрдый, окончательный успех. И так сладостно мечтать, что кому достанется, распределять уже мысленно земли, которые достанутся Суоми, другим государствам…
Хайминен улыбнулся краешком губ. Конечно же, финскими должны быть все территории на восток от прежней границы и до самого Урала. Южная граница… ну пусть пройдёт где-нибудь на берегах озера Ильмень. Красивое название, а главное финское. Глубоко на юг лезть не стоит, не по-суомски это, да и совсем обделять германских союзников тоже глупо. Конечно, что там ещё маршал и президент решат, пока неизвестно, но он, Матиас, как-то вот так бы и распорядился для начала. К востоку же, сразу за Уралом, пусть начинаются японские земли. Япония ведь страна тоже культурная, приличная, не то что основной противник. Вот только одолеть его осталось, нанести последний сокрушительный удар, после которого уже никогда к юго-востоку от Финляндии не останется никаких самостоятельных центров силы.
Часовой вздохнул. Мечты, мечты… Сейчас ведь приходится воевать, и воевать крайне упорно — враг почему-то не желает признать свою участь, не хочет уступать финнам те земли, которые им приуготовлены волей самого провидения. Да он и провидение-то отрицает, вот ведь варвар. Известно ведь, что только верно служащие богу и нации люди могут добиться успеха, а не вот это вот всё. Солдат вдруг скривился… Эти тальфийцы непонятно зачем влезли поперёк нашего пути. Неизвестно почему дерутся и пытаются помешать нам, финнам, то, что предназначено самой судьбой. Вот опять летят их самолёты, собираются что-то бомбить. Глупцы. Не знают, что дух — превыше всего, и что никакое железо не сможет превзойти истинной доблести и решимости. Ведь воля преодолевает всё, любое превосходство в количестве; великие герои как раз те, которые силой духа сокрушали многочисленные полчища врагов, делавшие ставку на свои мечи. Вот всё-таки чего добиваются в этот раз враги, совсем непонятно, размышлял про себя патрульный, продолжая идти вперёд.
Он не знал, и не мог знать, что этот авиаудар предпринимался, прежде всего, с целью взбудоражить как раз финскую авиацию и силы ПВО, создать у Хельсинки ложное впечатление, что удар будет наноситься именно по земле, в крайнем случае — произойдёт воздушный десант. А как справляться с этими угрозами, уже более-менее понятно. Хотя Инариярви и сковано ледяной коркой, погнать по ней танки, колонны грузовиков, пехотные полки не рискнёт ни один, даже самый шибанутый, командир.
Поэтому Матиас совершенно спокойно, хотя и с положенной по уставу осторожностью, обходил береговую полосу. И он сам, и его командиры твёрдо знали, что это — чистая формальность, и если и будут какие-то угрозы, то разве что небольшая группа разведчиков рискнёт пробраться с того берега. Да и то, делать это лучше ночью, в метель и пургу, в крайнем случае — на закате. Сейчас же погода слишком хороша даже для разведрейда малыми силами. А если кто-то и сунется, то таких наглецов финская армия — в лице его, Хайминена, и других солдат — очень легко проучит. Они ещё рады будут, если их прогонят просто, а не захватят в плен и не уничтожат. Погода ещё прекрасная, всё видно далеко: как осторожно ни иди по озеру или его берегам, а всё-таки незамеченным не проскочить даже и одиночке.
Потом, когда война закончится, можно будет вернуться сюда, в эти тихие и спокойные места. Посидеть с удочкой, смотря, как она периодически дёргается, подсекать и выводить. Затем — жарить в костре свой улов, размеренно и неторопливо резать его на кусочки и есть. От этих мыслей становилось приятно и тепло, но в то же время военный не забывал, что поблизости идут бои. И продолжал зорко наблюдать за всем происходящим вокруг — не ползут ли по льду диверсанты, не летит ли очередной самолёт в небесах, не пытаются ли враги всё же проехать по берегу.
Внезапно внимание часового привлёк всплеск в камышах. «Рыба там, что ли, большая в полыньевсплыла, или зверь какой забрёл», подумал он. Хайминен машинально сосредоточился, пытаясь разглядеть, что именно там происходит. Его рука — так же машинально — заученным солдатским движением легла на рукоять оружия. Последнее, что помнил Матиас, перед тем как погрузиться в беспамятство, это резкая боль от исключительно сильного удара по голове…
Когда же патрульный пришёл в себя, наконец, то он с удивлением, перемешанным с ужасом обнаружил, что находится в плену. Никак иначе объяснить тот факт, что вокруг него спокойно располагается добрый десяток вражеских бойцов, было решительно невозможно. «Откуда же они взялись?», молнией пронеслась мысль у Хайминена. О том, чтобы вырваться и убежать, речи не было: обстановка явно складывалась серьёзная, и оставалось надеяться только, что вскоре положение выправят, что подойдут финские или немецкие войска, и как врежут…
Однако этим расчётам не суждено было сбыться. Как нетрудно понять, похожие события разыгрались в самых разных уголках берега. И всюду подошедшие под водой передовые отряды, пользуясь полной неожиданностью и неготовностью финнов, овладевали сторожевыми пунктами. Да, без накладок не обошлось — в одном месте пришлось стрелять, и довольно скоро штурмовая группа превратилась в обложенную охотниками дичь. В другой же точке только находчивость командира группы, выучившего вовремя финский язык, позволила избежать провала, когда невовремя позвонили по полевому телефону. Попытка же пленного караульного поднять тревогу, передав условный сигнал о нападении на пост не увенчалась успехом.
Впрочем, даже при наихудшем развитии событий никаких шансов удержать эти позиции финская армия не имела. С флангов начинались танковые атаки. Задачей же рейдов «подводного спецназа» являлось лишь «размягчение» основных оборонительных позиций и подготовка в них проходов, через которые наступающие силы могли бы проникнуть. Кроме того, проникшие далеко спецгруппы, ушедшие в путь ещё раньше, создавали впечатление «вездесущих десантов» и потому спровоцировали панические, необдуманные действия обороняющихся. Те в спешке бросали свои подкрепления в разные стороны, вместо того чтобы попытаться замедлить прорыв на направлении главного удара.
В воздухе тоже разворачивались хаотические сражения. Хотя у финнов было не так уж много самолётов, они применяли их умело и энергично, и порой в отдельных местах вспыхивали настоящие баталии, когда обороняющиеся пытались отчаянно не допустить атакующие силы к тому или иному району. То и дело в таких точках доходило до «собачьей свалки», когда уже и непонятно становилось, кто за кем гонится или по кому бьёт.
06:15 4 февраля 1943 года. Городок Сиковаара.
Старшина Сергей Илмаринен, родом из Пудожского района, всегда слыл человеком спокойным, рассудительным, даже излишне склонным, быть может, копаться в разных делах. Поэтому он только после официального признания возникшей ситуации, когда в августе минувшего года образовался портал под Петрозаводском, согласился нехотя, что так и есть. А прежде, когда витали только смутные и неопределённые слухи, оставался неумолимым скептиком.
Но и после того, как вся эти информация подтвердилась, старшина просто хмыкнул негромко и принял к сведению. Тем более что воевать как раз в тот момент приходилось его части очень даже активно, и было никак не до отвлечённых разговоров. Новый поворот в биографии военного наступил, когда его направили в числе нескольких десятков человек для оказания поддержки тальфийскому экспедиционному корпусу. Это были и проводники, и знающие финский язык, и контрразведчики, и просто присланные для усиления и восполнения потерь, для организации караульной службы.
В Сиковаару Илмаринен вошёл уже после того как передовые части 8-й зиндрийской дивизии овладели городом. Никаких признаков, что тут готовились специально к обороне, не было. Только, как стало известно по «солдатскому телеграфу», некоторые полицейские оказались то ли непомерно отважными, то ли безрассудно глупыми, и пытались вести огонь из табельного оружия по танкодесантникам. Об этом сейчас напоминали, впрочем, лишь покоцанные ответным ружейно-пулемётным огнём стены полицейского управления, да вылетевшие и рассыпавшиеся повсюду стёкла.
В этом тихом, спокойном уголке северной Лапландии вообще ничего больше не напоминало о недавних столкновениях. Наступающие войска ушли дальше, прорывать фронт и расширять наступление, и грохот траков уже давно стих вдали. Только изредка проезжавшие армейские колонны, да проследовавший вперёд маршевый полк напоминали, что боевые действия не только не закончились, они активно продолжаются и даже нарастают.
Жители, приходившие постепенно в себя, становились всё смелее и через несколько часов начали уже выходить на улицы опять. Обычная жизнь вновь возвращала свои права. Ну и что, что солдаты другой армии ходят по тем же улицам, что уже клеят объявления от имени назначенного военного коменданта? Всё равно ведь нужно торговать, возить продукты, идти за водой, строить и заниматься прочими обычными делами. К вечеру, когда потянулись длинные тени, по Сиковааре расхаживали уже новые добровольческие патрули — ещё не местная официальная полиция, но хотя бы её зачаток. Дымили в нескольких местах полевые кухни, солдаты сновали туда и сюда, проверяя разные места, перевозя грузы на машинах или организуя разведку в разных направлениях. Правда, эти разведки проводились уже скорее для проформы — финских сил в округе было мало, и они могли бы разве что ограниченные рейды проводить, а не крупные вторжения или контрнаступление. Тем не менее, патрульные выполняли свои обязанности очень тщательно, чтобы предотвратить любую неожиданность.
Буквально каждого, кто приближался к окраинам Сиковаары, чтобы войти в неё или уехать куда-то дальше, тщательно проверяли. Изучали документы, осматривали транспорт, звонили иногда в штаб и уточняли, действительно ли выдан пропуск.
Между тем, командование в Хельсинки было всерьёз обеспокоено сложившейся обстановкой. В войска то и дело летели запросы — уточнить, что происходит, куда и в каком количестве развивается неприятельский прорыв. К Менесъярви и Кауниспяа спешно перебрасывались подкрепления, вокруг этих городков начиналось строительство полевых укреплений. Солдаты и даже офицеры были откровенно недовольны тем, что войска заставляют рыть окопы в зацементированной морозом земле. Поэтому и в высоких штабах, и на позициях новость о том, что советско-тальфийское наступление идёт в другом направлении, вызвало первоначально вздох облегчения. Даже то, что Кааманен 6 февраля взяли практически без боя, слабые войсковые заслоны, постреляв, просто отошли — не встревожило ничуть.
- Ну и пусть ломятся в этот безлюдный лапландский край. Пусть возятся затем с этой бесплодной и почти бесполезной землёй.
Ограничились, скорее, чисто символическими акциями. Пару раз на Сиковаару налетали бомбардировщики, производившие хаотические и совершенно бессмысленные в военном отношении налёты. Скорее даже не атаки, а напоминания: «мы здесь, мы наготове и просто так не отступим, не уйдём». Бомбы бросали «куда-нибудь», чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие. Оттого, конечно, не было существенно легче тем, кто попал под удар, кто лишился своего дома. В масштабах войны же такие шаги были только выражением отчаяния. Да, в других местах сражаться с финнами советским и тальфийским войскам оставалось всё равно непросто. Пытавшиеся удерживать каждую позицию части дрались по-настоящему упорно, вели огонь до последнего заряда, даже в ситуациях, когда обычно следовало бы уже прекратить бесполезное сопротивление. Лапландию просто списали со счетов, рассчитывая ограничиться удержанием основных населённых мест государства.
Однако совершенно иную реакцию происходящее вызвало в Берлине. Когда после полудня 7 февраля стало известно, что финская армия проиграла очередной бой, и что Леппяля уже, можно сказать, в руках у наступающих, стало понятно: назревает серьёзная опасность для стратегических морских баз в северной Норвегии и для операций кригсмарине в Арктике, а отчасти и в Северной Атлантике...
На север спешно начали перебрасывать войска — даже из тылов восточного фронта, но в первую очередь, конечно, из самой Германии. Те гарнизонные солдаты, которые ещё недавно полагали, что их положение прочно, и что их вряд ли скоро коснётся пламя боёв, оказались очень недовольны сложившимся положением дел, но помешать ничему не могли. Поздно — теперь уже крышка захлопнулась, и их будут использовать, чтобы затыкать дыры в разваливающейся линии обороны!
В Скандинавию перелетали один за другим и самолёты. Шли туда корабли, команды которых в Киле срочно подняли по тревоге. Транспорты тоже потянулись по этому маршруту, и за штурвалами стояли угрюмые капитаны. Теперь предстояло остерегаться не только самолётов или боевых кораблей, но также мин и подводных лодок. Последним, правда, пришлось бы действовать на пределе дальности… но опасность торпедной атаки оттого меньше не становилась. Никому не хотелось оказаться в зимней североморской воде — пусть даже и не в жилете одном, а если повезёт, хотя бы даже и на плоту. Потому «службу несли крепко» и за всеми возможными опасностями наблюдали зорко.
Крутой разворот
Встревоженность проявляли, заметим, не только в Берлине. Отдельные норвежские деятели, кто подальновиднее, тоже начинали трепыхаться и готовиться к побегу. Они чувствовали, что довольно скоро может стать весьма неуютно. Ведь одно дело кричать лозунги и демонстрировать начальству свою лояльность, и совсем иное — проявлять реальную стойкость, когда приходит время расплачиваться за свои поступки.
Эрих Бёме тоже оказался раздосадован. Его и его подразделение, похоже, собирались сделать «крайним» в назревающей мясорубке. Что ж, такова была участь каждого, кто хотел играть судьбами других и цинично издеваться над ними. Прошло то время, когда представлялась возможность наслаждаться грабежом, смеяться, сжигая чьи-то дома дотла или выполняя иной жёсткий приказ из столицы. Наступил момент бороться с наступающими вражескими отрядами. И выскочить из этой траектории уже не представлялось возможным. Разве получится сбежать, когда у других та же самая мысль — скрыться, спастись любой ценой? По принципу «ты должен умереть сегодня, чтобы я дожил до завтра».
Бёме попробовал осторожно договориться с одним из водителей, чтобы тот отвёз его в тыл, якобы для доставки каких-то вооружений. Но шофёру отнюдь не улыбалась мысль самому оказаться вскоре на передовой, и он заложил эсэсмана вышестоящему «фюреру». Теперь незадачливый бывший контрабандист мог ругать только себя за неосмотрительность. Он сидел под арестом, и его начали «колоть», добиваясь признания в симпатиях кврагам.
Тем временем 3-я рота дивизии «Норвегия», где ещё недавно бодро служил Эрих, угрюмо готовилась к обороне. Её бросили точно на передовую, рассчитывая таким образом хотя бы немного придержать темп наступления. Уходящим в бой эсэсовцам в качестве напутствия говорили, конечно, что они выполняют великую задачу по защите Германии, Норвегии и всей Европы от грозной опасности. Что вскоре уже подойдут крупные силы, и вот тогда побелевший от страха враг в панике побежит назад. В этот пафос уже мало кто верил, однако дисциплина, вбитая ещё с младых лет, и фанатичная убеждённость в своей правоте, давали о себе знать. Отступать, как бы ни были малы шансы выиграть бой и дождаться подкреплений, было совершенно немыслимо для этих боевиков.
Поэтому подразделение спешно окапывалось перед селением Айтаярви. Когда они прибыли туда, настроение сразу улучшилось у многих. Позиция представлялась очень крепкой — спереди прикрытая излучиной реки, по флангам — условно танконедоступной местностью, она обещала отличные шансы на сдерживание хотя бы даже и 1–2 батальонов, независимо от наличия у них авиационной поддержки.
Времени на подготовку позиций хватило более чем. Успели даже расставить противотанковые надолбы на нескольких самых удобных для атаки направлениях, натянуть колючую проволоку и подвезти пару дополнительных миномётов. Только к 11 часам утра 8 февраля началось то самое наступление, которое роте предстояло попробовать отбить.
Когда показались танки, идущие колонной (местность и в самом деле оказалась сложной, рассредоточиться было трудно), их начали обстреливать из 37-миллиметровых пушек, которыми спешно усилили отряд. Однако этот огонь оказался не слишком эффективен — только две машины из-за особо удачных попаданий удалось остановить. Более результативен оказался огонь 75-миллиметровых «Бофорсов», которые ещё и удачно маневрировали, поэтому в итоге подбиты были 5 машин из 18. Естественно, возможностей оставшихся с лихвой хватило, чтобы нанести роте тяжёлое поражение. Но и сопровождающая танки пехота понесла большие потери. Всё-таки эсэсовцы стреляли метко и не собирались просто так уступать свои позиции. Они не побежали, а, насколько можно было в таких обстоятельствах, организованно отступили вглубь местности, туда, где их нельзя было преследовать на тяжёлой технике. Пушки при этом, конечно, пришлось побросать, да и почти все пулемёты тоже.
Но по-настоящему в Германии военачальники оказались встревожены ситуацией к вечеру 9 февраля. Доклады поступали один неутешительнее другого. В 16:20 по среднеевропейскому времени в ОКХ получили радиограмму, гласившую: «чужаки вошли в Патониву». Название крохотного населённого пункта, затерянного, по меркам европейцев, практически на краю света, ничего не сказало бы даже большинству газетных репортёров или дипломатов. Но в генштабе сухопутных войск сразу осознали, насколько грозная ситуация назревает.
- Ого! — произнёс один из дежурных офицеров. — Ещё немного, и они пересекут реку Тана…
Что именно стояло за этой формулировкой, почти сразу поняли все, кто подошёл к карте и внимательно рассмотрел её. Это означало, что наступление стремительно развивается — и, больше того, бурным потоком вкатывается уже на порог Норвегии. Допустить этого просто было, конечно, никак нельзя. Поэтому началась лихорадочная активность, отчаянные попытки хотя бы какими-то силами заблокировать продвижение наступающих. Был, в частности, дан приказ — собрать всех морских пехотинцев, которые окажутся в наличии, и отправить их маршем к деревне Утсйоки. Кто-то из штабных прикинул, что как раз в этом месте удобнее всего будет встретиться и задержать прорыв. Впрочем, по настоянию ОКВ в бой послали не только морпехов, но даже и многих моряков, включая и подводников. Мотивировалось это решение очень просто: «если дать противнику подойти к портам, всё равно будет общий крах, а так хотя бы ущерб нанесём».
Поздний вечер 11 февраля 1943 года, на участке фронта перед Утсйоки.
Полковник Романцев был жутко недоволен сложившейся ситуацией. Его полк, который добавился к зиндрийскому корпусу, сидел в резерве и скучал уже почти целые сутки. Впереди временами грохотали орудия, но происходило это как-то вяло и без энтузиазма. Любой опытный солдат скорее счёл бы такой огонь тревожащим противника, а не наносящим ему большого урона.
Среди солдат — закалённых Кавказскими боями прошлого года горных стрелков — тоже накапливалось недовольство и раздражение:
- И стоило ли в такую даль тащиться, рваться со всей возможной скоростью, если теперь стоим и прохлаждаемся? Ведь там всего ничего врага, ринуться и смять его всеми силами, и вся недолга! Нет, чего-то ждём. У моря погоды, вероятно. Или пока немец подтянет резервы, закопается в землю покрепче. Вот тогда начнётся потеха, выковыривай его потом…
Немцы и примкнувшие к ним норвежцы тоже не понимали, с чем это затишье связано. Опытные, искушённые офицеры и генералы, посовещавшись, решили — что дело в приготовлении к решающему натиску. Что сейчас подтягиваются из тыла войска дополнительные, едут пушки, пополняется боезапас. И сведения, полученные от разведки, в целом укладывались в эту картину. Действительно, перебрасывались довольно значительные подразделения, по дорогам катили грузовики, замечены были и транспортные самолёты. На следующее утро один из офицеров вермахта так и сообщил в своём докладе:
- Передо мной сосредотачивается серьёзная группировка. Но явных признаков атаки нет.
И в Берлине на совещаниях говорили в этот день всё чаще:
- Ну точно, отвлекающий удар тут. Или же враг надломился и выдохся.
Последнюю версию сделало основной, конечно, германское радио. В вечерних и ночных выпусках оно всячески глумилось над «хлипкими чужими отродьями, которые не выдержали и нескольких суток настоящей войны, а теперь, высунув язык от изнеможения, не знают что и предпринять против нашего фатерланда».
11 февраля 1943 года, 22:55. Тыловой лагерь близ Утсйоки.
Только полтора часа прошло со времени отбоя… Когда его объявили, военные ворчали:
- Словно в казарме в мирное время живём. Тут война всё-таки… не до нежностей этаких.
Однако приказ, пусть даже внешне причудливый и совершенно непонятный, для любого военного — закон. Тем более возможность отдыхать, пусть и совершенно непонятная, в условиях прифронтовой зоны есть роскошь.
Никто особенно не удивился даже в тот момент, когда завыла сирена и дневальные начали сновать между палатками, крича:
- Подъём!
Вскоре полк расселся в грузовиках, которые покатили куда-то. Дорога, впрочем, оказалась недолгой — всего в восьми километрах располагался спешно обустроенный совершенно секретный полевой аэродром. В районе 23:40 с него начали — один за другим — взлетать в воздух лёгкие самолёты (У-2 и их тальфийские аналоги). На нескольких других площадках в разных местах раскручивали свои винты десятки автожиров.
Только уже непосредственно перед посадкой на борта отряду объявили, куда именно предстоит отправиться. Лететь следовало в район Эльвенеса, в Норвегии. Да и то — страну, где располагалось это место, узнали опять же из боевого приказа лишь. Вряд ли хотя бы пара процентов нашла эту точку на карте. И, тем не менее, это не мешало вести горячие обсуждения во время сравнительно короткого полёта.
Через иллюминаторы Минвель Дарук — прикомандированный на время к полку РККА для обеспечения взаимодействия — наблюдал низкие, суровые горные пики. Они проносились всего в паре десятков метров под крыльями самолёта, и хватило бы одного резкого порыва ветра, чтобы крылатая машина разбилась на куски. Однако же иначе лететь было никак нельзя: поднимешься слишком высоко, и можешь быть замечен лётчиками-наблюдателями, которые вполне могут тут оказаться. Пусть вероятность такого развития событий ничтожно мала, но рисковать попусту не следовало. Операция была слишком ответственной, чтобы провалить её из-за невероятно глупого стечения обстоятельств.
Прилетев и приземлившись, самолёты и автожиры отправились в новый полёт. Им предстояло до наступления рассвета доставить ещё одну порцию войск, так что следовало спешить, чтобы не быть застигнутыми врасплох. К изумлению же полковника Романцева, он и его отряд были не первыми советскими силами, доставленными в этот район. Как оказалось, сюда уже скрытно пробралось около роты горных стрелков, которые разведали все окрестности, выявили маршруты следования колонн, особенности немецкого патрулирования, и даже обнаружили базу местных коллаборационистов.
А далее — полк просто построился в походную цепь и двинулся вперёд, разве что не с барабанным боем и развёрнутыми знамёнами. И — уже вскоре вошёл в деревню Эльвенес. Просто и буднично, как будто совершал марш по своей территории в мирное время. Естественно, для норвежцев, живших в глубоком тылу, это появление стало натуральным шоком. То же самое произошло вскоре и расположенном чуть севернее Рафсботне, куда перебросили ещё один крупный войсковой отряд.
Полной неожиданностью этот десант стал и для немецкого командования. Оно внезапно обнаружило, что одна из ключевых дорог, по которой снабжались войска на крайнем севере Норвегии, перерезана. Просто «стоит вражеский гарнизон и останавливает или заворачивает едущие машины». Настоящим аттракционом неслыханной наглости стало обращение с одним из офицеров, который доставлял портфель с важными документами в Нарвик. Его вместе с водителем и адъютантом пропустили, а портфель изъяли, назвав это «таможенным сбором».
Такие новости звучали настолько неправдоподобно, что в них поначалу не верили. Понадобилось несколько часов, прежде чем, уже ближе к вечеру 12 февраля 1943 года, доклад о ситуации был озвучен на уровне армейских и эскадренных штабов, а командир «Тирпица», ремонтировавшегося как раз в гавани города Альта, расположенной примерно в 6 км от Эльвенеса, получил приказ обстрелять захваченный город.
Как только начали сыпаться снаряды невиданного прежде калибра, сразу стало понятно, что это — работает морская артиллерия. Калибр оказался не просто крупным, а гигантским. Стало понятно, что если не прекратить это немедленно, то довольно скоро от селения не останется и следа. Однако у отряда полковника Романцева почти не было артиллерии, а имеющихся трёх 57-миллиметровых противотанковых пушек явно было недостаточно, чтобы вести контрбатарейную борьбу с одним из самых мощных линкоров в истории. Поэтому ничего не оставалось, кроме как запрашивать поддержку, а самому гарнизону — срочно покидать населённый пункт и оттягиваться подальше. Вслед за ним начали, конечно, отступать (вернее, в панике разбегаться) и местные жители.
Стрелять наугад немцы, впрочем, не собирались. Уже где-то через полчаса над Эльвенесом и его окрестностями начали нарезать круги две «рамы».
Обнаружив, что противник рассредоточился и отодвинулся подальше, обстрел немедленно перенесли. Поэтому уничтожены были всего несколько строений — и не из какого-то гуманизма, а просто потому, что тратить снаряды на второстепенную, уже ненужную цель, командование кригсмарине явно не позволило бы. И командиру «Тирпица» это было понятно как светлый день.
Естественно, этот обстрел, грозивший сорвать все планы по контролю важнейшего участка норвежской территории и фактическому разрезанию страны на две части, совсем не входил в планы командования союзных войск. И он был вполне предвидимым шагом. Поэтому вскоре, уже через час с небольшим, пронеслись над этой местностью поднятые по тревоге бомбардировщики. Спустя пару минут до гарнизона донеслись звуки стрельбы зенитных орудий, а затем и глухие разрывы бомб.
Конечно, уничтожить или катастрофически повредить суперлинкор даже мощным авианалётом — практически невозможная задача. И всё же цель была частично достигнута: когда через какое-то время огонь возобновился, он оказался уже существенно слабее и происходил не настолько точно. По всей видимости, бомбардировка нарушила работу тонких прицельных механизмов. Оставалось лишь ждать, когда эта полумера будет дополнена другими, более существенными воздействиями. Например, новым вылетом бомбардировщиков, которые должны будут, наконец, добить «подраненного Альфреда».
Было бы откровенно наивно ждать, что после появления враждебных сил в Норвегии и даже после разгрома своего линкора Германия просто так прекратит борьбу. Более того, совершенно понятно было, что, оправившись от шока, там попробуют исправить положение, и что очень скоро начнётся мощный натиск, призванный помешать расширению плацдарма. И в самом деле, уже очень скоро, через считанные часы, начались "наскоки" с юга и с севера. Полк Романцева к тому времени получил некоторые подкрепления: к нему перебросили около двух рот внутренних войск, взвод морской пехоты, миномётный взвод. Однако этих полумер всё одно не хватило бы для долгой борьбы, да и поддержка по воздуху оказывалась затруднена. Вот перебросит люфтваффе дополнительные силы, и перережет коридор. Такие соображения были понятны обеим сторонам, и союзное командование изначально не собиралось ограничиваться только этим участком фронта. Операция по разрезанию норвежской территории и рассечению немецких сил там являлась лишь частью более общего замысла.
Около полудня 13 февраля 1943 года группировка, введённая в северную Лапландию, начала свой натиск ещё дальше на север. Состав её был смешанным — очень много частей перешло туда, конечно, с бывшего Карельского фронта. Присутствовали также целые бригады зиндрийской и серафской армии. Однако даже в условиях полной обречённости и немцы, и остатки финских частей, и норвежские подразделения дрались крайне ожесточённо. Они отстаивали уже не будущие блага, а саму свою привилегию грабить и обдирать остальной мир. Фактически, в этих боях тихо умирала уже и старая колониальная традиция Европы в целом. Поэтому-то, за своё вековое лидерство, она и боролась крайне ожесточённо. Сведения о событиях на севере Скандинавии буквально всколыхнули многих из тех, кто хотя бы отчасти симпатизировал Германии и её подходам. Тысячи новых добровольцев изъявили желание ехать сражаться, «защищаться от наползающих азиатских орд».
Правда, между этим желанием и непосредственным участием в боях была определённая пауза. Требовалось потратить недели и даже месяцы, чтобы сформировать боеспособные подразделения, обеспечить их слаженность и предотвратить развал тыла. А сражения шли своим чередом.
Но эти же самые настроения вызвали и совершенно иную реакцию, которую невозможно было бы ожидать, не зная, как важно было это господство в мире. Сотни, тысячи норвежцев, хоть как-то связанные с коммерческими делами вообще, метались в панике или пытались вырваться за границу. Ради того, чтобы скрыться от приближающихся ужасов, которые они сами себе навоображали, такие люди были готовы на всё. Грозные приказы немецкого командования, бравурные статьи в прессе и выступления по радио, даже суровые расправы над выявленными паникёрами ничего не давали. И, какие бы меры не принимали оккупанты, то и дело на судах, уходивших на юг, в немецкие и другие континентальные порты, обнаруживались «непрошеные пассажиры», купившие себе место. Ещё больше людей, впрочем, ломанулось в соседнюю Швецию, настолько, что пограничные и таможенные пункты не справлялись, а на подходах к ним появились целые пробки из беглецов.
Были там не только почтенные бюргеры, владевшие тем или иным пакетом акций, либо занимавшие видный финансовый пост. Шли и ехали к границе — кто как мог — также знаменитости, и не одни знаменитости. Убегали целые театральные труппы. Убегало духовенство целых районов. Уйти стремились полицейские и журналисты, киноактёры и частнопрактикующие врачи, содержатели разных неприличных заведений. Причём буквально каждая новость о продвижении союзнических сил вызывала новый всплеск паники.
Когда стало известно о массированном налёте зиндрийской авиации на Хебуктен (как ни пытались немецкие начальники, но удержать это происшествие в тайне они не смогли), начались ещё более душераздирающие явления. Некоторые беглецы, скрываясь, поджигали свои дома и машины, разбивали оранжереи, забивали скот, а затем, переодевшись в откровенно простую и даже дряхлую одежду, под чужими именами уходили неведомо куда. Пожалуй, даже и они сами едва ли могли бы объяснить, куда конкретно бегут и на что рассчитывают в тех местах, где окажутся. Слишком силён был толкавший их вперёд иррациональный страх.
Казалось бы, у командования третьего рейха имелся простой и безотказный способ погасить все эти эмоции, а заодно — упрочить своё присутствие в Скандинавии и немедленно оказать отпор наступающим силам. Однако сделать это в действительности было попросту невозможно. Причина совершенно прозаическая — свободные резервы, которые могли бы быть легко сняты с другого направления и брошены на север, отсутствовали.
Ещё в 15 часов 20 минут 12 февраля 1943 года, пользуясь тем, что внимание Берлина приковано к событиям в Норвегии и Лапландии, резко ожило смоленское направление. Натиск на нём оказался неожиданно силён, даже самые опытные германские генералы едва ли могли такое предполагать. Кроме основных сил, задействованных в этой операции, призванной, помимо прочего, помешать сосредоточению войск «оси» на Скандинавском полуострове, были привлечены и достаточно крупные веларские подразделения. Правда, их пришлось существенно переоснастить, в том числе усилить артиллерией крупных калибров. Причём почти вся она была произведена на Урале. Сказывалось отсутствие собственных конструкторских наработок прежде. Да, в середине января веларцы отправили в войска штук 20 тяжёлых орудий собственного производства, но эти модели оказались откровенно сырыми, часто подводили, стреляли слишком медленно.
С другой стороны, всё чаще можно было увидеть советских пехотинцев, вооружённых винтовками калибра 7,47 миллиметра. Именно эта веларская разработка пришлась и рядовым, и командованию по вкусу. Тем более что доставить такое оружие и патроны для него из под-Петрозаводска к частям, воюющим в Псковской и Новгородской, Калининской и Смоленской областях было явно проще, чем везти из Перми или из ещё более дальних городов.
А вот Кремиас Даузин, которого перебросили на этот же участок фронта вместе со многими другими серафцами, привыкал постепенно к использованию СВТ. Первоначально-то у него была своя особая снайперская винтовка, ещё та, с которой он сражался в Карелии. Однако же она оказалась не рассчитана на суровые условия севера. В республике Сераф, как и в других густонаселённых районах Тальфа, мороз — 5 градусов был делом весьма редким, а — 15 уже считались практически чрезвычайным происшествием. Поэтому никто никогда не рассчитывал оружие на длительную эксплуатацию в условиях сильных холодов. И вот, когда оно начало подводить, Даузин вынужденно перешёл на то вооружение, которое в нужный момент оказалось под рукой.
Вывод его о новой винтовке оказался прост и лаконичен:
- Очень даже неплоха. Главное, чтобы была в умелых руках, и тогда она станет настоящей грозой для любого врага.
Между прочим, Кремиас, как и другие веларцы, стал жертвой «невинного розыгрыша». Когда он только приехал, те несколько из них, которые уже находились тут довольно длительное время, с невозмутимым видом, как ни в чём не бывало, демонстративно уплетали огурцы. Они ведь знали прекрасно, что на Тальфе точно такой же по виду плод, даже с похожей консистенцией и хрустом, является аналогом земной бледной поганки…
Отошедшему от первоначального шока снайперу рассказали о первых случаях недоразумений из-за подобной пищи. Когда прибывшие в эти места в начале осени военные с Тальфа, видя, как она преспокойно растёт в огородах, пытались её уничтожать — и с недоумением встречали то недовольство, которое это вызывало у местных жителей. Доходило чуть ли не до драк, когда кто-то из солдат пробовал прямо из рук отбирать «смертельно опасные овощи», или вообще силой тащить подвергающихся воображаемому риску в госпитальные палатки. С одного зиндрийского офицера потом даже взыскали приказом командования солидную сумму денег:
- Он ведь автожир санитарный вызвал. Вот и предписали — возместить из его денежного довольствия оплату за горюче-смазочные материалы и за время работы пилота.
- А кто хоть «пострадавший»-то был, с любопытством поинтересовался Кремиас.
- Да какой-то подросток лет пятнадцати. Это ж надо было не сообразить такую очевидную вещь!
-Это сейчас она очевидная. А тогда для того зиндрийца — совсем нет, - с сомнением покачал головой снайпер.
- Ладно, - вздохнул седой чуть полноватый серафский капитан, поднимаясь из-за стола в импровизированном кабинете. — Тебя-то здесь же оставляют?
- Какое там! Это вас, обычных пехотинцев, могут подрядить тыл охранять. Я же должен быть как можно ближе к врагу, сам понимаешь.
Спустя полтора часа, по другую сторону фронта.
Антон Ромашковский всю жизнь был завзятым щёголем. Но больше всего на свете он любил не свои шикарные костюмы, шляпы или лакированные ботинки. Самой впечатляющей своей чертой этот человек всегда считал лихо закрученные усы, уходу за которыми уделял не менее четверти часа каждый день. Даже когда пришлось в своё время бежать из этих мест, юный гимназист не оставлял своего увлечения. Более того, именно таким образом он выражал своё лютое презрение ко всему, что было ему неприятно.
«Пусть сиволапое мужичьё не воображает, что оно взяло надо мной верх. Я ещё вернусь! Я ещё лично буду всех вешать, кто мне хоть слово поперёк скажет! А в знак клятвы верности своему слову — буду за собой следить».
Естественно, одними только внешними изяществами дело не ограничивалось. Ромашковский постоянно околачивался в Берлине в сообществе участников РОВС, хотя сам не имел вообще никакого отношения к военным. Тем не менее, только среди этих людей он чувствовал себя в своей стихии. Всех, кто хоть немного отличался от него во взглядах, Антон именовал «мерзкими евразийцами», «погаными ордынцами» и всё в таком духе. Точнее сказать, те эпитеты, которые звучали из его уст, явно были скорее непарламентскими.
И вот теперь Ромашковский пил кофе, наслаждаясь криками задержанных из соседних кабинетов. И — сладострастно жмурился. Какой же сладчайшей музыкой эти звуки отдавались в его ушах! «С христопродавцами, ордынцами, со всеми, кто изменил Царю — только так и надо поступать! И этот … фон Дрейсман — на самом деле то ещё чмо мягкотелое. Нет бы всех пороть, пороть и пороть беспощадно. А он разговоры заводит, всякие сведения собирает. С левацкой швалью разговор должен быть короткий — что ни слово, то удар или выстрел».
Мысли Антона внезапно приняли совсем иной оборот. Он резким движением достал из ящика стола плитку шоколада, и затем, посмотрев в окно, чинно и вальяжно распределился в кресле, заскрипевшем под его весом. После этого Ромашковский развернул фольгу и начал по кусочку отправлять шоколад себе в рот. Наконец, закончив поглощать лакомство, он взял со стола только что полученную инструкцию, как вести допрос тальфийских военнопленных. Читая её, офицер всё время морщился, словно у него был острый кариес по меньшей мере в трёх зубах сразу.
«Инструкции», «правила», подумал он. «Зачем всё это? Всех под нож пускать сразу — вот и ответ. Не дело это — с быдлом миндальничать».
Оставшиеся несколько минут обеденного перерыва Антон Ромашковский просидел в кресле с закрытыми глазами. Перед его внутренним взором проходили эпизоды собственной жизни. Вот он впервые — на карете, запряжённой серыми в яблоках конями, едет в губернский город в гимназию. Вот в двенадцать лет выбивает на улице зуб хамскому отродью — ровеснику, который осмелился перечить ему. Вот весной 1915-го, только закончив гимназический курс, он сразу поступает на госслужбу по протекции.
Он не мог в тот момент, конечно, слышать, как в полусотне километров восточнее грохочет артиллерийская канонада и лязгают танковые гусеницы.
Огонь всё ярче, или Поток стальных машин
А тем временем к полю боя с обоих сторон подтягивались всё новые и новые силы. Как громогласно провозгласило берлинское радио в одной из своих очередных хвастливых передач, «сейчас решается судьба мира, и она обязательно останется в наших руках». Этому призыву, может быть, до конца и не верили, но немецкие и венгерские части сражались яростно и упорно, стараясь выполнить приказ — любыми средствами, не считаясь с потерями, остановить наступление и отбросить атакующие силы назад.
Веларские войска, привлечённые в качестве усиления для этой наступательной операции, столкнулись с небывалыми для себя трудностями. И нет, не зимняя погода была на первом месте. Оборонительные позиции были тщательно оборудованные, глубоко эшелонированные, в 5–6 линий. Никогда прежде тальфийские солдаты, офицеры и генералы не сталкивались со столь серьёзными укреплёнными линиями. Армия, привыкшая к маневренным, быстрым действиям оказалась попросту не готова в полной мере к такому вызову. И основной проблемой был не моральный дух и отсутствие желания воевать, как можно было бы подумать. К тому времени уже неплохо представляли, с каким конкретно врагом столкнулись, к чему он стремится и каким образом воюет. В каждом подразделении были те, кто побывал в отбитых населённых пунктах, кто видел охоту «юнкерсов» на санитарный транспорт, и так далее. А если всего этого оказывалось недостаточно, то уже сведения, полученные в смешанных подразделениях, дополнительно мотивировали бороться. Другое дело, что средства для этого оказывались не вполне годными.
Так, выяснилось, что имевшихся в веларских частях танков и артиллерийских орудий попросту мало — в дополнение к тому, что они имели меньшую огневую мощь, чем следовало бы, стреляли медленнее и не так далеко. Ситуация усугублялась тем, что и боекомплект тех же танков, а также схемы снабжения артиллерийских батарей не позволяли вести достаточно интенсивный огонь. Как вспоминали ветераны одной из прошлых войн на Тальфе (тут оказавшиеся по одну сторону), того количества снарядов, которое тогда расходовали за месяц на дивизию, теперь едва хватало на полк неполного состава за неделю.
Также тальфийцы прежде не использовали ручных гранат вообще — и, соответственно, не производили их. Приоритетом теперь стал массовый выпуск снарядов и патронов для стрелкового оружия, а гранатное производство по-прежнему вынужденно оставалось в тени, хотя с фронта настойчиво требовали скорее развернуть и его. Чтобы, по крайней мере, отчасти удовлетворить этот запрос, пришлось срочно налаживать выпуск химических запалов — крайне неудобных и ненадёжных. Другой возможности у промышленности не было, а полагаться только на поставки союзнического вооружения сочли совершенно недопустимым. И дело было вовсе не в каких-то опасениях, что эту опору обернут против них. Существовал ещё гораздо более веский аргумент:
- Вот если переход закроется, что вполне возможно, потому что мы до сих пор ничего о нём не знаем, по сути, тогда ведь всё равно придётся налаживать собственное производство. А так хоть самый минимальный опыт будет!
И это были далеко не все проблемы, которые обнаружились в ходе «смоленского экзамена».
К примеру, подготовка сапёров оставляла желать лучшего. Даже самые профессиональные из них — всё из-за той же маневренной войны — попросту не подозревали прежде, что может быть такое количество видов взрывных устройств и способов их применения. Как мрачно подметил один из зиндрийских офицеров, когда за один день четверо солдат в батальоне подорвались на минах:
- Раньше мы воевали на бегу и на скаку. Опасность видели с револьвером в руке или со снарядом в стволе. А теперь надо привыкать к тому, что она может прятаться повсюду — под землёй, в кустах, за дверью дома и шут знает где ещё.
Проблемой было и отсутствие достаточно тёплой униформы. Конечно, скопировать уже знакомые образцы военной одежды кажется несложным занятием. До тех пор, пока не нужно сшить сотни тысяч тёплых брюк, сапог, курток! И, более того, регулярно обновлять их запас. Ведь одежда и без того постоянно изнашивается, а в действующей армии это «почему-то» происходит в разы быстрее.
Тем не менее, эти проблемы постепенно решались. В частности, утром 14 февраля 1943 года в один из батальонов 94-го танкового Вильсийского полка 27-й танковой дивизии пришли первые 4 самоходки нового типа. Их выпустила зиндрийская промышленность с учётом опыта войны. Солдаты осматривали толстую — непривычно толстую — броню, пушку небывалого прежде калибра 182 мм, осматривали и места экипажа. В итоге пришли к выводу — именно такая техника очень перспективна. Как подметил один из танкистов:
- Раз пришло время кидать большие снаряды, нужно стать одними из лучших в этом искусстве.
Но долго обсуждать и рассматривать прибывшие машины не было времени. Спустя пару часов поступил приказ: немедленно идти в бой.
И вскоре эти 4 самоходки получили своё первое «боевое крещение». Позиция вермахта, оборудованная на берегу реки Тростянки, выглядела очень крепкой и надёжной. И всё-таки, несмотря на хорошее оборудование, на весь немецкий фанатизм и упорство, к 6 часам вечера оборонявшиеся вынуждены были в панике отступить. Правда, недалеко — они вскоре пришли в себя и продолжили упорную борьбу за каждый клочок земли. Генерал Дульс, командовавший операцией с зиндрийской стороны, досадовал:
- Мало танков прорыва. Мало орудий всё-таки. Даже штурмовиков и тех как будто не хватает.
Да, веларские силы шли тут в бой на зиндрийских машинах и под командованием зиндрийского же начальника. Положение, которое ещё буквально год назад совершенно невозможно было бы вообразить! И вот теперь оно стало явью.
Разумеется, хотя тальфийцев на этом участке фронта насчитывалось до 70 тысяч, это было крайне мало по меркам войны. Основную тяжесть боёв всё равно несли на себе советские подразделения. И полоса ответственности веларских сил являлась относительно скромной. В неё не попали сколько-то значимые населённые пункты, ключевые дороги — но этот путь не был лёгок, как уже ясно. Солдаты имели каждый день массу поводов убедиться, что немецкие и венгерские подразделения очень серьёзный противник, которого надо крайне жёстко потрепать, прежде чем он отступит с занимаемых позиций.
После мощного авиаудара, нанесённого утром 17 февраля, экспедиционный корпус веларцев пошёл в новую атаку, не дожидаясь, пока противник придёт в себя. Спустя часа три упорного сражения немецкие силы всё-таки дрогнули и откатились чуть назад. Когда авангард наступающих войск дошёл до западной оконечности деревни Клушино, их встретили недоумевающие местные жители, которые были, конечно, рады, что изгнаны силы вермахта, но не понимали, что это за неожиданная форма и непонятное войско. А уцелевшую часть детворы особенно восхитили почему-то зиндрийские реактивные системы, проходившие по улицам и сразу занимавшие позиции за окраиной села для ведения огня.
К этому времени положение дел в центре Норвегии напоминало причудливый слоёный пирог, и чем больший срок проходил, тем более замысловато выглядела эта конфигурация. Пытаясь удержать и расширить плацдарм, туда перебрасывали зиндрийские и серафские подразделения — одно за другим. Порой под контроль брался совершенно незначительный участок гор, в других же случаях десантники вступали в бой на окраинах крупных городов, около портов, вдоль больших дорог. Как пошутил мрачно один из немецких офицеров, «это напоминает игру в морской бой».
То, что очень многие в Германии, а также Италии, Финляндии, даже Венгрии и Японии были сильно недовольны складывающимся положением дел, было понятно. Но сказать так про верховное военное командование «третьего рейха» значит сильно преуменьшить накал страстей. Оно было просто взбешено до полного умопомрачения и потребовало как можно скорее переломить негативные тенденции.
В ночь с 16 на 17 февраля норвежскую коллаборационистскую администрацию поставили перед фактом: она теперь обязана будет полностью следовать всем распоряжениям из Берлина, даже видимость её автономии исчезла. Чтобы объявить подобное решение, так называемое «правительство» грубо будили и зачитывали распоряжение безапелляционным тоном. Несколькими часами ранее было принято решение: стремиться удержать прежде всего густонаселённый юг страны, где имелись основные ресурсы, где было сосредоточено основное население — и находилась решающая часть активов немецких фирм.
Исполняя приказы, германские войска буквально зубами вцеплялись в землю. Собственно, их почти и не требовалось к этом побуждать — ведь все понимали, что происходит перелом в войне. Если не устоять сейчас, в этом был твёрдо уверен практически каждый, то придётся в итоге не поместье с рабами обрести, а отвечать за все свои прошлые деяния. И поэтому борьба с каждым днём становилась только ожесточённее.
Но не только на полях сражений происходили весьма интересные вещи. Не менее важные события разворачивались в совсем других местах. Например, в Эдинбургском замке, в одном из залов которого собралась очень примечательная компания. Среди её участников было немало людей, которые то и дело упоминались на страницах газет — например, ряд известных фабрикантов, депутаты обеих палат парламента, отдельные правительственные чиновники. Но присутствовали там и высокопоставленные военные, дипломаты, сотрудники спецслужб, видные аристократы. Представительное собрание проходило в тишине — в зале, освещаемом по-традиции лишь восковыми свечами.
Даже вышколенные дворецкие не знали до конца, кто именно съехался сюда, чьи машины припаркованы в разных местах, чьи личные самолёты приземлялись поблизости, кто выкупил целые вагоны, чтобы ехать поодиночке, оставаясь неизвестным. И уж конечно ни один самый ушлый репортёр не рискнул бы подобраться сюда, попробовать выведать секреты. Понятно, что обсуждавшиеся на совещании темы объективно являлись сенсационными — однако не менее важно было то, что их разглашение, даже намёком, грозило смертельной опасностью.
Что же конкретно там обсуждалось? О чём беседовали все эти люди, которым не грозили никакие политические кризисы, парламентские расследования и скандалы в прессе, которые оставались непоколебимо могущественны независим от результатов выборов и даже от смены персон на престоле? Естественно, они сейчас обсуждали, что делать Британии, как попробовать защитить свои интересы в меняющемся — и притом меняющемся совсем не в угодном для Сити духе — мире.
Беседа очень скоро разбилась на несколько групп, каждая из которых собиралась вокруг какого-то одного оратора. Тем не менее, несмотря на разность конкретных тем, на нюансы подходов (одни предлагали, прежде всего, активнее действовать в Европе, пытаясь установить контроль над как можно большей территорией, прежде чем станет поздно, другие настаивали на необходимости просто потребовать заранее, до конца боёв, очертить, что кому будет принадлежать и где протянутся границы зон влияния), общий вердикт был однозначен. Следует потихоньку начинать саботировать лендлиз под разными предлогами.
Как заявил один седой и худой как жердь — словно с карикатуры на дядю Сэма срисованный — джентльмен в цилиндре с выгнутыми полями:
- Эти самые тальфийцы, о которых столько разговоров, словно чураются нас. Нет, репортёров, даже несколько научных миссий они приняли охотно, и не особенно препятствуют основной их работе. Но вот попытки наших дипломатов найти серьёзные контакты с их руководством словно вязнут в стене ваты.
Взгляды собравшихся сразу переключились на одного из присутствовавших военных. Тот понял оказанное ему внимание правильно и, немного кашлянув сначала, начал говорить:
- Армии ранее неизвестных нам стран достаточно сильны. В чём-то они слабее земных, в чём-то более продвинулись. Особенно в этих водолазных частях…
- Которые представляют особую опасность как раз для нашего Альбиона… - задумчиво подхватил почтенный владелец крупного металлургического концерна, который, по распространённой в газетах специально утке, сейчас сидел безвылазно в своём особняке, погрузившись в сплин.
- Да, - с ноткой металла в голосе подтвердил стратег. Дальше он давал развёрнутую характеристику тактике и стратегии тальфийских частей, намечал меры, которые позволи бы королевским вооружённым силам эффективнее бороться с ними.
Вскоре выработанные на том совещании решения начали воплощаться в жизнь. Так, вместо «массированного натиска» британские агенты начали действовать более тенёво и тщательно. Они прощупывали подходы уже не к каждому из тальфийцев подряд, а после старательного сбора и оценки досье. И их работа, надо признать, имела определённые результаты. Уже весной в закрытых технологических центрах Великобритании начали изучать добытые образцы вооружений, а другие эксперты изучали полученные документы и делали свои выводы.
Выводы же эти были, прямо скажем, неутешительными. Выяснилось, что вести борьбу даже один на один — в том невообразимом случае, если удастся прорваться к точке перехода или получить к ней единоличный доступ — окажется невозможно. Армия Британии к подобному испытанию, чтобы сражаться, считай, с целой планетой, не готова. Огорчительны оказались и сведения о позиции тальфийцев в политическом плане. Практически полностью преобладали настроения в духе «зачем нам особо ориентироваться на какие-то дальние страны, если уже жизнь показала, кто есть кто? Нет, мы будем лучше сотрудничать с теми, кто себя в деле показал решительно, кто вместе с нами с первого дня проходит весь этот путь».
Аналогичные выводы сделали вскоре и в США, где также по своим каналам пробовали, конечно, постоянно зондировать обстановку. Через считанные дни это изменение ситуации отразилось уже и в политические решения. Пока ещё — на уровне деклараций и требований «сделать переход достоянием всего мира».
Естественно, когда такая претензия поступила, она вызвала недоумение. И — стремление поскорее разобраться уже с основным неприятелем, чтобы высвободить руки. Нажим на Германию и её союзников непрерывно усиливался. 19 февраля 1943 года, несмотря на все усилия обороняющихся, фронт на севере рухнул, и последние финские части оказались вынуждены покинуть Лапландию. Прибывающие немецкие силы оказались также вытеснены назад, в более населённые районы. Они пытались цепляться, вели ожесточённую борьбу… однако же к полудню 22 числа, несмотря на жёсткие, категоричные требования из Берлина — не уступать, всё равно, понеся большие потери и не имея возможности толком их восполнять, откатились назад.
Воспользовавшись этой ситуацией, пошли вперёд войска и в Мурманской области. Преодолевая отчаянный отпор врага, они рвались всё дальше.
6 марта 1943 года, Киркенес.
Майор Дилинг осматривал взятую штурмом немецкую военно-морскую базу. Для овладения ей пришлось основательно поработать тальфийским морякам — их быстроходные суда стремительно атаковали раз за разом, уворачиваясь от вражеского огня. Удары наносились стремительно, дополнялись всё новыми вылетами бомбардировщиков. Поэтому, как ни старались немцы предотвратить повреждение своей базы и подольше сохранить контроль над ней, у них ничего не получилось. Неизбежно наступил момент, когда гарнизон вынужден был сложить оружие.
К тому моменту бои давно переместились уже на километров пятнадцать-двадцать южнее. Сейчас именно там вермахт и коллаборационистские силы отчаянно цеплялись, пытаясь хоть немного задержать наступление. Однако у них ничего не получалось толком, потому что в это же самое время на востоке фронт тоже непрерывно гремел. И немецкие войска уже не знали, что пытаться удерживать в первую очередь, как избежать катастрофических поражений. Из берлинских канцелярий и штабов летели призывы и настоятельные распоряжения — удерживаться, не допускать отступлений, беспощадно контратаковать немедленно после любой потери позиций. Но при этом то и дело позиции приходилось оставлять, а вернуть назад даже самым яростным и вдохновенным натиском уже не получалось.
18 марта 1943 года сражение за Норвегию перешло в заключительную фазу. Сопротивление на севере и в центра страны оказалось практически полностью сломлено, не считая отдельных особенно упрямых и не желающих признавать поражение одиночек. При этом даже постоянный поток подкреплений, оружия и боеприпасов в группировку, которая должна была оборонять Осло и окрестности, уже оказывался бесполезен. Вместо этого командование вермахта во второй половине дня 18 марта как раз приказало начать массовую эвакуацию…
Поздно! Основные порты — и даже значительная часть маршрута, который должны были проходить транспорты — была уже в зоне досягаемости бомбардировщиков и штурмовиков наступающих сил. Причём терпящие крах германские войска уже даже не пытались толком защищаться от ударов с воздуха — они стремительно бежали на юг, местами вообще происходили драки за места на уходящих судах и самолётах, разнять которые не всегда удавалось даже и выстрелами в воздух. Особенно после того как в этих потасовках начали принимать участие и офицеры. И, что парадоксально, даже в такой ситуации немцы и сотрудничавшие с ними норвежцы обязательно стремились утащить с собой максимум награбленного имущества!
Поэтому многие — не успели убраться вовремя. Не хватило места. И, после коротких, но ожесточённых стычек, пришлось этим войскам всё-таки сдаваться. К 21 марта 1943 года сломлено было и сопротивление последних немецких подразделений в Финляндии. И синхронно с этим наступление на восточном фронте тоже было приостановлено. Уже были отбиты Могилёв и Орша, но впереди ещё предстояло немало боёв...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге