Vita Damnata

Глава 1

Вечная жизнь. Бессмертие. Люди говорят об этом так, будто понимают, что это такое. Будто у них есть выбор — умереть или продолжать жить. День за днём, год за годом, век за веком.

Я сидела за барной стойкой модного ночного клуба. Глухой грохот басов казалось, вытеснял сам воздух, а стробоскопы, словно в припадке, выхватывали из кромешной тьмы обрывки лиц, блеск потной кожи, затуманенные взгляды. И в этом шуме был свой порядок, свой симфонический хаос, за которым я наблюдала, как зритель со своим вечным билетом.

Мою грудь стянул корсет, а бедра скрывал тонкий лоскут шелковой ткани. Мои голубые глаза выхватили в толпе юных тел молодую девушку, сидящую за столиком в VIP-зоне.

Охота началась.

Ведь я, в отличие ото всех, кто прожигал эту ночь под громкую музыку и звон бокалов, действительно бессмертна. Но всё имеет свою цену. Чтобы жить вечно, мне нужно питать свое тело чужой кровью.

Да, я — вампир. Нежить, кровопийца, упырь, вурдалак. Я существую так уже два века. Охочусь, пью кровь и продолжаю жить.

Я смотрела на свою жертву, не отрываясь, не замечая ничего вокруг. Девушка купалась в своих планах на будущее; она знала до часа, где будет через неделю, с наивным трепетом беспокоилась о поездке на море через полгода. А в следующем году она намеревалась выйти замуж. Девушка радостно показывала подруге фотографию белого платья на телефоне, и её пальцы скользили по экрану с той бережностью, с какой я, кажется, прикасалась к лицу возлюбленного в веках, давно превратившегося в прах. Моя жертва была свято уверена, что всё это — свадьба, море, бесконечная череда завтрашних дней — непременно с ней случится. Она не допускала и тени мысли, что её хрупкий мирок может рассыпаться в пыль за одно мгновение, за один мой вздох. Она вела себя так, будто смерть обойдёт её стороной. И в этой слепой уверенности таилась та самая сладость, которую я чувствовала на расстоянии, словно запах спелого плода.

Яркий свет стробоскопа выхватил её улыбку. Девушка была счастлива от самого предвкушения будущего, смаковала его сладкий вкус. Будущее, в котором всё хорошо и безопасно.

Этот вкус не растает, пока я не выпью её жизнь до последней капли.

Я сделала глоток терпкого, тягучего напитка. Легенды врут. Я могу жить как обычный человек: есть, пить, заниматься любовью. Никто не догадается о моей природе, лишь прикоснувшись к моей коже или заприметив мою улыбку. Нет никакого свечения в глазах, ожогов от серебра — только лёгкая изжога от чеснока. Я такая же, как они, но только я знаю, точно знаю, что такое бессмертие. И это знание было тяжёлым, как свинцовый плащ, наброшенный на плечи, невидимый для всех.

Внезапно мою жертву заслонила фигура. Парень с короткими белыми волосами опёрся на барную стойку рядом со мной и жестом подозвал бармена. Его улыбка была слишком широкой, а взгляд — слишком пристальным.

— Привет, малышка! — его голос пробивался сквозь грохот басов.

Я медленно провела взглядом по его фигуре: потёртые джинсы, майка, прилипшая к накачанному торсу, пряжка ремня в виде орла, смотрящего мёртвыми глазами. Он поигрывал мускулами, пытаясь произвести впечатление. Во мне что-то ёкнуло — не интерес, а скорее холодное любопытство хищницы, заметившей, что добыча сама идёт в руки.

Я сделала ещё один глоток, оставив след красной помады на краю бокала.

— И тебе привет, — ответила я, запустив руку в свои светлые волосы, и прядь легла прямо в ложбинку на груди.

— Ты тут одна? — Он взял из рук бармена стакан темного пива.

— Одна, — я провела острым ноготком по ножке бокала.

Блондин следил за движением моей руки, украдкой бросая взгляд на грудь, сжатую корсетом.

— Могу я тебе купить выпить? — Он улыбнулся ещё шире, и на его щеке проступила глубокая ямочка.

Я пожала плечами и закинула ногу на ногу.

— Давай.

Музыка нарастала. Девушка поднялась из-за столика, услышав любимую песню. Она двинулась к танцполу, медленно покачивая бедрами в такт электронному хиту, унося с собой свой хрупкий мирок планов. Я проводила её взглядом с лёгким сожалением — охота была отложена, но не отменена.

Бармен поставил передо мной ещё один бокал, до середины наполненный прозрачным напитком. Парень — он назвался Сергеем — смотрел с ожиданием. Подхватив бокал пальцами, я чуть улыбнулась и сделала глоток. Вкус был странным, с горьким привкусом на задней стенке горла. Я списала это на дешёвый алкоголь.

Сергей удовлетворенно кивнул и сел рядом на высокий барный стул. Он говорил, говорил и говорил. Я не слышала и половины, его слова были пустышками, назойливым жужжанием, которое тонуло в рёве музыки. Я неотрывно смотрела на людей на танцполе, которые жались друг к другу, двигаясь на одном месте.

Сергей покосился на меня, потом на часы на запястье.

«Неужели он куда-то спешит?»

— …Я тебя спросил, часто ли ты тут бываешь, — крикнул Сергей мне прямо в ухо, нависая надо мной. Я чувствовала его запах: розовый перец, смола, ирис, ваниль, мускус, амбра. Что-то еще… что-то знакомое. Благовония… И вдруг, сквозь этот парфюмерный коктейль, я уловила знакомую ноту — запах страха. Не моего. Его. Это было странно.

Я кивнула и опустошила бокал. Перевела взгляд с танцпола на блондина. Он был красив, это бесспорно. Ямочка на подбородке, как у героев старого Голливуда, широкая челюсть, пухлые губы, прямой нос и серые глаза. Сергей облокотился на стойку и смотрел на меня пристально.

Улыбка сошла с его лица.

Серые глаза. Они словно гипнотизировали меня. На секунду мне показалось, что я не могу пошевелиться. Оцепенение, потеря контроля. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Я почувствовала ловушку. Не физическую, а химическую. Этот напиток… в нём было что-то не то.

Бармен отвернулся и отошёл в другой конец стойки. Сергей резко схватил меня за плечо, впиваясь пальцами в кожу, и стащил с барного стула. Ноги не слушались. Моя голова безвольно упала на грудь блондина.

«Ты устала, пойдём подышим», — Он прижал меня к себе и потащил к выходу. Я пыталась возмутиться его бесцеремонностью, но не могла вымолвить ни слова.

Мы протиснулись сквозь толпу извивающихся в танце людей. Музыка гулко отдавалась в моей голове, ритмичным боем барабанов. Гнев, острый и ядовитый, поднимался во мне, но тело было ватным, непослушным.

Он думал, что охотится на меня. Как же он ошибался.

Мы вышли на улицу. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Крики пьяных, звук разбитого стекла об асфальт. Сергей, пыхтя, поволок меня вглубь переулка, подальше от света. Он свистнул. С другой стороны улицы рыкнул двигатель, и фары ослепили нас.

— Лёха, отгони машину подальше! — крикнул Сергей водителю. Изо рта у него шел горячий пар, а вена на шее напряглась, пульсировала. Мне хотелось прикоснуться к ней губами.

Сергей крепче прижал меня к себе.

Холодно. Меня пробрал озноб. Я знала, что это значит. Моя природа, та самая, что он хотел усыпить, просыпалась. Моя сила, хотела я того или нет, рвалась наружу, готовая обнажить клыки. Ярость была лучше любого противоядия.

Серёжа, милый, ты всё сделал за меня. Благодарю.

Мои руки, ещё секунду назад бессильные, сомкнулись на его талии с силой стального капкана. Раздался приглушённый хруст. Блондин взвыл и попытался оттолкнуть меня. Я запрокинула голову; его взгляд — Сергей в ужасе метался в моих цепких руках. Я прижала его ещё сильнее и вонзилась зубами в пульсирующую артерию. Он вскрикнул, стукнул меня кулаком наотмашь. Я оторвала кусок тонкой кожи с его шеи. На моих губах — его кровь. Я облизнулась, смакуя во рту металлический привкус. Моё сердце бешено стучало, заглушая своим боем все звуки вокруг, задавая ритм моим движениям. Мной управляли инстинкты; «зверь» внутри меня взял верх. И он был голоден.

Прости, Сергей, но ты был обречён. Даже если бы я захотела, я не смогла бы остановиться.

Я вскарабкалась на блондина, словно по дереву. Он крутился на месте, пытаясь скинуть меня. Из машины выбежал его подельник. Лёха схватил меня за волосы и с силой рванул на себя. Я не чувствовала боли. Я не чувствовала ничего, кроме жажды и всегда приходящего с ней вожделения. Мои острые ногти впились в спину Сергея. Я снова прокусила его шею. Испуганный вздох. Поток тёплой крови. Я пила и не могла напиться, высасывала каплю за каплей его кровь, его жизнь. Сергей повалился на колени, безвольно суча руками в воздухе. Лёха осыпал меня градом тумаков — по голове, спине, рёбрам.

Последние удары сердца блондина — сильные, громкие. Сергей так отчаянно хотел жить.

Я оторвалась от его шеи и повернулась к подельнику окровавленным лицом.

Лёха опешил, попятился к машине. Но было поздно.

Я грубо рванула его за рубашку, оторванные пуговицы отскакивали от моего лица. Я прижала Лёху к себе, припала губами к его потной шее, прокусила зубами смуглую кожу. Он замер, словно мышь, боящаяся движения хищного кота. Через мгновение всё было кончено. Его сердце остановилось почти мгновенно — не от ран, а от невыносимого ужаса. Лёха рухнул на асфальт.

Тишина. Только моё тяжёлое дыхание и далёкий гул города. Жажда утихла, сменившись приятной тяжестью в конечностях. Я вытерла губы тыльной стороной ладони, поправила сбившийся корсет, присела на бездыханное тело Лёхи и ухмыльнулась своему ужину.

«Не ожидали, мерзавцы? Ваша отрава лишь разожгла аппетит.»

Мерзкие отравители. Со сколькими они проделывали этот трюк с напитком? Я пожала плечами. Эти двое мне уже не ответят.

Я встала, отряхнулась и поправила юбку. Надо было подумать, что делать с телами. В наше время нельзя так просто оставлять их на улице. Полиция, медики — они сильно усложняют жизнь. Огляделась. Тёмный, грязный тупик с парой мусорных баков. Нет, тела найдут с рассветом. Заглянула в машину. Ключи в зажигании. Работа предстояла грязная, но рутинная. Багажник вместил обоих. Удивительно, как возрастают мои силы после такой плотной трапезы. Я чувствовала, как по венам растекается новая энергия, горячая и могущественная.

Я устроилась за рулём, откинулась на сиденье. Взглянула на торпеду — на часах было три ночи. Я успевала доехать до Романа, разделать тела Сергея и Лёхи, закопать их останки где-нибудь на пустыре. Роман мне в этом поможет — он мой вечный, в прямом смысле слова, должник.

Я положила руки на руль, медленно тронулась и выехала из тупикового переулка.

У входа в клуб стояли две девушки, курили, выпуская дым в пурпурное небо.

Повезло тебе сегодня, будущая невеста. Верь в своё бессмертие, смакуй завтрашний день, строй планы, мечтай, предвкушай. И молись, чтобы наши пути больше не пересеклись. Ведь моё бессмертие требует вечной цены.

Глава 2

Клиника Романа стояла в самом сердце города. За строгим фасадом из тёмного камня скрывался неприметный и молчаливый дом, как и его хозяин. Роман купил старый, полуразрушенный особняк и капитально вложился в реставрацию. На первом этаже он открыл частную медицинскую практику, а на втором прозябал свою обычную бессмертную жизнь за просмотром телесериалов и чтением художественных книг. Пациенты никогда не задавались вопросом, почему их лечащий врач всегда принимает вечером. Главное для них было то, что Роман был одним из лучших хирургов города.

«Очень умно, Роман, — пронеслось у меня в голове. — У тебя всегда в доступе кровь для переливания, а твоё личное кладбище, хоть и расширявшееся с каждым годом, ни у кого не вызывало подозрений».

Роман никогда не убивал здоровых людей; он дарил «милосердие», как он сам это называл, людям, что медленно чахли от неизлечимых болезней. Иногда пациенты сами, измученные до последнего предела, просили подарить им смерть, настолько они страдали от невыносимых болей. Роман сам писал заключения о причинах смерти и тут же отправлял тела на кремацию.

Я бесшумно подкатила к дому со стороны двора и коротко посигналила фарами. Спустя пару напряжённых секунд, штора дёрнулась, и в окне второго этажа появилось бледное, вытянутое, худое лицо. Мой старый враг, мой старый друг, мой должник и мой спаситель.

Через мгновение в стекло машины постучал Роман и сразу же открыл дверь с моей стороны. Предрассветный воздух, пахнущий сыростью и лекарствами, ворвался в салон.

— Здравствуй, Анна, — голос хирурга был тих и смиренен, но в его глазах читалась привычная усталость. — Чем обязан?

— У меня тут два тела. Нужно избавиться, — я расплылась в самой лучезарной улыбке, которую только могла изобразить, ощущая, как от этой гримасы ноют скулы.

— Анна… — Роман тяжело вздохнул и беглым, профессиональным взглядом оглядел машину. — Багажник?

Я кивнула. Роман без единого усилия, с неестественной для его тщедушного телосложения силой, подхватил тонкими руками трупы и скрылся с ними в тёмном проёме двери. Я нетерпеливо постучала ноготками по рулевому колесу, раздумывая, зайти ли к хирургу в гости. Четыре часа ночи, до рассвета оставался какой-то час. Я могла бы успеть заехать к Георгию и оставить у него тачку, вручить ушлому автомобильному мастеру немного деньжат и быть полностью уверенной в том, что к утру от машины не осталось бы и следа. До автосвалки было ехать сорок минут, спешить — нельзя. Двадцать первый век, на каждом перекрёстке камеры, а значит, я точно не успела бы вернуться в своё логово до восхода солнца.

Пережидать дневной свет — та ещё морока. Если не успеть найти нормальное укрытие, мои инстинкты прикажут моему телу окопаться в земле. Поглубже. Не хотелось бы опять пугать народ эффектным и грязным появлением на закате, словно восставшая из мёртвых из глупых ужастиков для подростков. А ещё мне до жути не нравилось просыпаться, покрытой грязью, с мокрыми кореньями, застрявшими в волосах. И эти ужасные земляные черви, которые так и норовят заползти в уши и ноздри.

От одной мысли об этом меня всю передёрнуло от омерзения.

Я быстро осмотрелась. Пожалуй, можно оставить машину на день здесь, в закрытом от посторонних и густо заросшем палисаднике у дома Романа. А вечером, когда стемнеет, отогнать тачку на утилизацию.

Решив больше не медлить, я крутанула руль и запарковала чужой автомобиль в тени у самого ствола молодого деревца.

Прежде чем войти в дом, я дотошно осмотрела салон автомобиля, заглянула в бардачок, провела рукой по заднему сидению. Странно, но машина была на удивление чистая, словно из салона: никаких личных вещей, неоплаченных счетов или квитанций, бутылок с водой или упаковок от жевательной резинки. Не было даже банальных солнцезащитных очков или зонта. Я пристально взглянула на коврики — идеально чисто, ни пылинки, никаких грязных следов от подошв обуви. Что-то внутри настойчиво приказывало мне быстрее избавиться от этой странной машины, что-то холодное и тревожное сжималось в груди, шепча: «Мчись со всей прытью в автомастерскую, разбери и расплющи под прессом этот новёхенький кусок металла и пластика». Я внутренне отмахнулась от этого чувства. «Позже», — строго сказала я себе. Сначала мне надо избавиться от тел. Никогда нельзя оставлять после себя трупы.

Я зашла в дом с чёрного входа и тут же споткнулась о целую кипу книг. Роман мог за одну ночь прочитать несколько толстенных томов своей любимой художественной фантастики. Я всегда поражалась скорости его чтения. Что уж греха таить, даже с мистической силой внутри, я продолжала читать почти по слогам, как и была обучена во времена, когда ещё была смертной. Я огляделась, давая глазам привыкнуть к глубокому сумраку. Из-под двери медицинского кабинета узкой полосой пробивался яркий свет — Роман уже возился в операционной. Я осторожно потянула ручку двери на себя и чуть помедлила, затаив дыхание. Сердце, давно привыкшее молчать, словно замерло в груди. Я опасалась увидеть уже расчленённое тело на металлическом столе. Что у моего бессмертного хирурга было не отнять — работал он быстро и без лишних вопросов.

Роман стоял рядом с хирургическим столом. На блестящей металлической столешнице лежало тело блондина. Его серые глаза были широко распахнуты, устремлённые в слепящий свет лампы, а рот застыл в беззвучном крике. Его подельник, Лёха, покоился на полу, со скрещёнными на груди руками, словно решил вздремнуть, коротая время в ожидании своей очереди на стол.

— Режем? — Роман звякнул хирургическими пилами и ножами, раскладывая их на металлической тележке.

Я лишь коротко угукнула, не в силах отвести взгляд от застывших лиц.

— Достань пакеты, — буднично произнёс бессмертный хирург, ловко натягивая медицинский зелёный костюм из нетканого материала. Я с тоской вспомнила времена, когда Роман ещё носил пахнущие крахмалом белые хлопковые халаты и смешную шапочку с красным крестом. Сейчас же он больше походил на инопланетного гостя в индивидуальном герметичном снаряжении. Резинка на капюшоне зелёного комбинезона туго впивалась в его лоб и щёки, делая бледное лицо ещё более вытянутым и безжизненным.

Со скрипом открыв нижнюю полку медицинского стеклянного шкафа, я достала свёрток чёрных пластиковых мешков. Шуршащая полиэтиленовая ткань отдавала в пальцах ледяным холодом.

— Убери одежду с тела номер один, — раздался ровный, лишенный интонаций приказ Романа.

Я механически взяла с тележки острые хромированные ножницы и одним ловким движением обнажила Сергея. Ткань с неприятным шелестом полетела в пакет. Затем я на несколько секунд замерла, повертела в руках мобильный телефон блондина, пытаясь ощутить его вес, словно это могло что-то сказать. Попробовала включить гаджет, но цифровой пароль оказался тем самым непреодолимым препятствием, что отделял меня от их мира, мира живых. Единственное, что я смогла узнать, — что Сергею кто-то отчаянно названивал последние полтора часа. «Наверное, его девушка», — мелькнула бессмысленная догадка. Я выключила телефон и с силой разбила его о своё колено. Осколки стекла брызнули на пол.

Признаюсь, несмотря на то что я была свидетелем всего технологического прорыва человечества, я не особо жаловала гаджеты. Они казались мне слишком хрупкими, слишком временными для чего-то столь вечного, как я. С кем необходимо, я связывалась по старой доброй проводной связи, запатентованной мистером Беллом, да и в моей записной книжке было бы не так уж много контактов. Одной рукой я всё еще держалась за прошлое, в то время как настоящее упрямо наступало на пятки.

Далее я принялась за бумажник Сергея. Пахнуший дорогой кожей и деньгами, он легко расстегнулся. Банкноты я ловко спрятала в железную тумбочку — мой неприкосновенный запас на чёрный день, который, казалось, длился уже два столетия. Банковские карты, визитки и бумажки, исписанные неровным почерком, бесшумно полетели в пластиковый пакет к изрезанной одежде. И тут мои пальцы наткнулись на нечто неожиданное. Чёрная бумажная карточка, на которой загадочно красовались красные песочные часы, привлекла моё внимание. Этот символ мне был знаком, но откуда? Воспоминание, словно рыба на глубине, метнулось и скрылось в темноте.

Фантасты пишут о вампирах как о сверхсуществах, способных в мельчайших подробностях помнить всю свою жизнь. К сожалению, это не так. Горькая ирония вечности. Память у таких, как я, работает так же, как и у простых людей. Воспоминания блёкнут с каждым днём, а лица стираются из памяти. Что со мной было позавчера? Надо напрячься и восстановить в голове ту ночь. Что я делала десять лет назад? Я пожму плечами и покачаю головой. Даже если меня попросят описать, как выглядел судья, велевший казнить меня два века назад, я не смогу. Я просто не вспомню его лицо.

Хотя есть способ. Единственный дар, помимо этой проклятой жизни. Бессмертные не видят снов. Никаких монстров, полётов над Землёй, зацикленных ситуаций, из которых единственный выход — проснуться. Когда мы пережидаем день в своих укромных местах, куда не могут дотянуться лучи солнца, мы буквально проживаем события прошлого. В мельчайших подробностях — звуки, цвета, запахи, ощущения. Это не сон, а реконструкция, точная и безжалостная. И если этот судья явится ко мне в таком забытьи, я снова почувствую разодранной кожей коленей мокрый каменный пол и духоту свечного освещения, снова переживу, уже в своей голове, тот самый вечер, когда судья вынес мне приговор за колдовство и сговор с дьяволом. На закате я очнусь и явственно увижу перед собой его лицо. Вспомню его глаза, одеяние, голос, смердящий запах гнилых зубов. Но со временем и этот живой образ снова исчезнет, померкнет, как и все в этой бесконечности.

Я задумчиво показала карточку с красными песочными часами Роману. Тот лишь отрицательно мотнул головой: символ ему ни о чём не говорил. «Ладно, — прошептала я себе под нос, — твоя очередь подойдёт позже». Я отложила чёрный картонный прямоугольник в медицинскую тумбу к банкнотам, пообещав себе вспомнить, где видела эти красные песочные часы. Память упрямо молчала, словно дразня меня.

Затем я резким движением срезала пряжку с ремня. Медный орёл холодно блеснул в свете ламп, расправив крылья в моих пальцах. Я смотрела на бляху — ощущение холодного, чужого металла на коже вызывало странное беспокойство.

— Стала собирать сувениры? — Роман перевел взгляд с чёрной карточки на мою зажатую ладонь с пряжкой в виде птицы. В его голосе прозвучала не просто насмешка, а что-то более острое — старый, как сама наша бессмертная жизнь, укор, отточенный десятилетиями. В его глазах мелькнула тень того самого подвала каземат.

Я резко мотнула головой и спрятала металлического орла в задний карман юбки. Тяжесть бляхи неприятно оттягивала ткань.

— Я знаю правила, мы же их с тобой и придумали. Никаких сувениров. «Ни следов, ни памяти», — процитировала я, и слова прозвучали горькой пародией на нашу вечность.

— «Устав», — Роман прошептал, и пила в его руке на мгновение замерла, обнажая звенящую тишину, в которой повисли наши старые разногласия. — Мы были так самонадеянны, составляя эти заповеди в подвале парижской таверны. Думали, что сможем обуздать природу сводом законов, как какое-нибудь городское собрание. Смешно.

— Угу, — буркнула я. Он снова включил инструмент, и его ответ потонул в пронзительном визге, но я успела разобрать последнюю фразу, брошенную уже почти в никуда: «...а посмотри, во что это превратилось сейчас».

Я тяжело вздохнула и в знак капитуляции развела руками. Бесполезно спорить с ним, когда он в таком настроении.

Роман лишь коротко хмыкнул и с новым рвением принялся за работу. Я намеренно отвернулась и сделала вид, что с огромным интересом стала рассматривать ряды бутылочек и флаконов в медицинском шкафу. Мне нужно было отвлечься от этого кошмара.

Я не люблю смотреть на изуродованную плоть, меня буквально воротит от увечий и вида разъятых частей тел. Я всегда охочусь аккуратно: один маленький, точный укус — и всё. Я не леди Батори, кровавые ванны мне противны и чужды. Если бы не инстинкт, не «зверь» внутри, я бы поужинала той милой девушкой-невестой, пахнущую жасмином и надеждой. Подождала бы, пока она останется одна у входа в квартиру или уснёт в своей постели. Чуть придушила бы, чтобы она потеряла сознание, и уже тогда спокойно приступила бы к трапезе. До конца я бы её не выпила. Оставила бы немного крови, чтобы сердце жертвы остановилось само, после моего ухода. Место укуса смазала бы своей кровью — и рваная рана затянулась бы, не осталось бы и следа моих зубов на коже. Я отточила эту тактику охоты до совершенства. Это был мой ритуал, моя дань элегантности в этом уродливом мире. Всего несколько минут: без боли и страданий для жертвы, без последствий для меня. Идеальное, тихое преступление.

— Слушай, а чем можно опоить человека, чтобы он потерял власть над своим телом? — Мне пришлось почти кричать, чтобы перекрыть оглушительный визг пилы и отвратительное, мокрое чавканье.

— Тебе-то это зачем? — сквозь шум спросил Роман, не отвлекаясь от тела. В его голосе сквозил неподдельный интерес.

— Да этот блондин что-то подсыпал мне в напиток… Или бармен. Это было ужасное чувство, Роман. Я не могла контролировать своё тело, пока «зверь» не занял место, почуяв кровь «тела номер один», как ты выразился.

«Зверем» мы с Романом называли сидевшее в нас проклятие. То, что даровало нам бессмертную жизнь, а взамен требовало крови и всегда брало верх в случае смертельной опасности. Оно было нашим тюремщиком и спасителем в одном лице.

Роман медленно выключил пилу и пристально взглянул на то, что осталось от Сергея:

— Насильник, что ли? Я смотрел один криминальный сериал, где девушек на курорте опаивали отравленными алкогольными напитками и делали с ними ужасные вещи. К утру девушки плохо помнили, что с ними произошло. Очень реалистично снято.

— Видимо, тот сериал был снят по реальным событиям, — я горько пожала плечами, всё так же стоя к Роману спиной. Мысль о том, что могло бы случиться, заставила меня содрогнуться.

— Так что он мог мне подсыпать? — настойчиво, почти срываясь на крик, переспросила я, отворачиваясь от шкафа и глядя на его спину.

— Первое, что приходит на ум, — флунитразепам, — рявкнул в ответ Роман, и ему пришлось перекрикиватьещё более яростный визг пилы. — Если ты говоришь, что не могла контролировать тело, то, возможно, гамма-гидроксибутират или кетамин. Ты хотела спать?

— Нет, я была в сознании, но мои конечности стали ватными, — отчеканила я, открывая медицинскую витрину и бесцельно перебирая пальцами холодные пузырьки с лекарственными растворами. Стекло было ледяным на ощупь.

— Тогда, скорее всего, кетамин. Ты могла бы вызвать рвоту, как только почувствовала неладное.

— Я была на охоте, все мои чувства были сосредоточены на жертве, я была хищником, а не добычей, пока моё зрение не сузилось до двух серых глаз. Они были последним, что я видела перед тем, как проснулся «зверь».

— Этих, что ли? — внезапно я увидела в мутном отражении стекла витрины, как Роман грубо схватил голову Сергея и пристально всматривался в застывшее лицо блондина. — Будет тебе уроком, очередным из бесконечной череды, что в этом мире ты всегда можешь стать добычей. С такой-то ангельской внешностью.

Я горько хмыкнула. Роман отложил пилу и принялся ловко закручивать чёрные пакеты на тугие узлы.

Я оглянулась на стол: желоб для крови был идеально чист. Сергея я испила до дна, не оставив ни капли.

Роман с глухим стуком взгромоздил тело Лёхи на столешницу и сам взялся за ножницы, со свистом срезал с тела номер два одежду, с силой затолкал тряпки в ещё один пакет. Молча передал мне телефон, массивный золотой перстень и толстый бумажник Лёхи. Подельник Сергея был побогаче, а его телефон был без пароля. И тут же аппарат завибрировал в моей руке. Тот же номер, что несколько раз звонил Сергею, пытался связаться и с Лёхой. Я срывающимся голосом прочитала вслух сообщения от назойливого абонента:

07-07-32 3:30

Вы где? Не могу дозвониться!

07-07-32 3:50

Жду ещё полчаса и уезжаю.

07-07-32 4:20

Я уехал, жду в "подвале".

07-07-32 4:25

Если вы решили меня кинуть, мне крышка! И вам тоже! Я предупреждал, что с ними не шутят!

С последним сообщением в операционной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь навязчивым гудением холодильного оборудования. Даже Роман замер, зажимая в руке завязанный пакет с окровавленной одеждой.

— Какие страсти, — фальшиво фыркнула я, но этот смешок застрял у меня в горле. — И всё из-за меня.

Я с дикой силой выключила телефон и с хрустом смяла его в руках. Осколки пластика впились в ладонь, но я почти не почувствовала боли.

— «С ними не шутят»? — фраза, прозвучавшая из уст Романа, повисла в воздухе. Его голос прозвучал тихо, но от этого стал только опаснее. Он бесшумно подошёл ко мне и почти вырвал из моих пальцев искорёженный гаджет. — Кто это?

— Какой-то третий, который ждал Сергея и Лёху в «подвале». Видимо, их сообщник. Эти двое не приехали, и он решил, что мы их кинули.

— «Мы»? — Роман язвительно, с нескрываемой горечью, поднял бровь. — Ты влипла в какую-то грязную историю с бандитами, а теперь это «мы»? Он швырнул телефон на стол, и тот, подпрыгнув, упал в желоб хирургического стола. Роман принялся методично, с непривычной резкостью, протирать стол дезинфектором, будто пытаясь стереть и саму эту ситуацию. — Мне не нравится это. Абсолютно ничего не нравится. Специфический наркотик, эти угрозы. Это похоже на хорошо организованную охоту.

В его словах была мерзкая, рациональная правота. То самое щемящее чувство у дерева, когда я осматривала салон, вернулось с новой силой, скрутив желудок в тугой узел.

— Успокойся, лекарь, — я сделала вид, что поправляю юбку, лишь бы не встречаться с его взглядом, с этим взглядом, видевшим слишком много моих ошибок. — Два тела из багажника, которые мы сейчас уничтожим. Два телефона — в утиль. Никаких следов. Мы справимся, как всегда.

— А «подвал»? — Роман резко остановился и воткнул в меня обжигающий взгляд. — Ты знаешь, какой «подвал» имеется в виду? Их точно кто-то ждал в конкретном месте. И когда эти двое не приедут, этот «кто-то» — Роман указал утянутым в латекс пальцем на измятый телефон, — начнёт искать. Искать тех, кто видел их в последний раз. Искать девушку из клуба, с которой они ушли. Этот «кто-то» уже, наверное, ищет. Тебя.

Его слова обрушились на меня тяжёлой, осязаемой массой. Холодная струйка страха пробежала по моему позвоночнику. Я сама загнала себя в угол, поддавшись инстинкту. И теперь эта угроза, безликая и неизвестная, витала в воздухе, смешиваясь с запахом хлорки и крови, становясь таким же реальным участником этой ночи, как мы сами.

— Ладно, — я сдалась, и слова прозвучали как приговор. — Ускоряемся. Режем быстрее. А потом... потом я займусь этой проблемой. Найду этот «подвал». Не переживай.

Роман молча кивнул, и в его глазах я прочитала не упрёк, а нечто худшее — глухое, выстраданное за столетия разочарование.

— Этот умер от испуга, бедняга. Так что надень защитную маску, а то кровью забрызгаешься, — заботливо прощебетала я, слащавым тоном, который, как я знала, выводил его из себя.

Роман выразительно закатил глаза, но всё же последовал моему совету, резко потянув за резинки. Он снова включил пилу, но на этот раз её визг звучал уже не как рутинный шум, а как поспешный и яростный тревожный сигнал, отсчитывающий время до того, как наша тихая, упорядоченная жизнь даст первую, роковую трещину.

— Раз я тебе тут не сильно нужна, я пойду наверх. Можно, я возьму четвёртую группу из холодильника? — Я сладко причмокнула, я обожала вкус именно этой группы крови, он был для меня словно изысканное пирожное для сладкоежки, после долгого воздержания.

— Нет, нельзя. Её мало, — голос Романа звучал глухо и забавно из-за пластиковой маски, но в нём явственно послышалась стальная нотка.

— Ну, пожалуйста, — я нахально протянула руку к пластиковому пакету с вязкой красной жидкостью, мои пальцы буквально потели от желания. — Всего один пакетик. Я же сегодня чуть не стала жертвой какого-то наркотического триллера, разве я не заслужила поощрения?

— Именно поэтому тебе не нужна четвёртая отрицательная, — Роман отрезал и резко отодвинул тележку с инструментами, лязгнув металлом. Он снял окровавленные перчатки. Его руки, несмотря на вечную жизнь, были покрыты сетью тончайших шрамов — немые свидетельства давно забытой жизни и смертельной болезни. — Тебе нужна ясная голова, а не эйфория. Ты и так сегодня наделала ошибок, поддавшись инстинкту. Хватит.

— Ошибок? — я громко и вызывающе фыркнула. — Я устранила угрозу. Две угрозы, если быть точной. И тебе меньше работы.

Он резко повернулся ко мне, и в его обычно спокойных голубых глазах вспыхнул холодный огонь.

— Анна, эти «угрозы» были людьми. Пусть и не лучшими их представителями. Мы не судьи и не палачи. Мы — те, кто выживает. А выживание требует дисциплины, а не кровавых оргий в тёмных переулках. Ты думаешь, я стал врачом и завёл это... из любви к науке и медицине?

Он сделал паузу, подошёл к раковине и с силой включил воду, смывая с рук алые подтёки.

— Я делаю это, чтобы был хоть какой-то смысл во всей этой бесконечности. Чтобы брать не просто так, а... по справедливости. У тех, у кого нет будущего, я забираю немного настоящего для нас. Это сделка, а не ограбление. А то, что ты устроила сегодня — это варварство. Оно привлекает внимание. Оно оставляет следы.

— Следы? — я язвительно улыбнулась, ощущая, как закипает злость. — От них остались лишь аккуратные пакеты, которые ты так мастерски упаковал. Ничего, кроме мусора.

— Следы это не только останки, Анна, — он с таким треском выключил воду, что показалось, лопнет кран, и обернулся, его лицо было до боли усталым и старым, каким оно, наверное, и было на самом деле. — Следы остаются здесь, — он сильно ткнул пальцем себе в висок, так что кожа побелела под нажимом. — Каждая такая ночь отнимает у нас частичку того, что когда-то делало нас людьми. Я предпочитаю терять помедленнее. И тебе советую. А теперь — нет. Четвёртую группу ты не получишь. Категорически. Иди спать. И пусть твой «зверь» на этот раз помолчит.

Он повернулся спиной, резко закончив разговор. Его фигура в окровавленном фартуке у операционного стола казалась одновременно и жалкой, и величественной. Словно древний жрец на кровавой службе. В этот момент он был не просто Романом, странным хирургом-вампиром. Он был хранителем последних призраков своей собственной человечности, и его упрямство было отчаянной попыткой спасти не только свою бессмертную душу, но, возможно, и мою.

— Ну, пожалуйста, — сдавленно повторила я, уже почти не веря в успех, и снова протянула руку к пластиковому прозрачному пакетику с заманчиво переливающейся красной жидкостью внутри.

— НЕТ! — внезапно рявкнул он, и прежде чем я успела моргнуть, Роман буквально за секунду оказался передо мной, заслонив собой холодильник.

Я резко выдохнула. Запотевший конденсат на пластике, защищавшем лицо хирурга, скрыл его голубые глаза, оставив лишь размытое пятно гнева. Я нервно убрала прядь волос с лица, отступила от холодильника и молча вышла из операционной. Где-то внутри меня снова, как промозглый ветер в казематах, проснулся тот самый страх, который я испытывала при виде Романа две с половиной сотни лет назад.

Я поднялась на второй этаж. Жилище Романа было чистым, аккуратным и ужасно скучным. Бесплодным, как лунная поверхность.

Я плюхнулась на мягкий диван, сбросила с себя сапоги и с облегчением расстегнула корсет. Возможно, со стороны я выглядела как очень доступная девушка, алчущая ласки. На самом же деле я чувствовала лишь тягучую усталость и ленивую сытость. Тело было тяжёлым и довольным, но в голове, вопреки всей моей вечности, стояла оглушительная тишина. Не та благословенная пустота после удачной охоты, а странная, звенящая пауза, будто кто-то выключил звук в самом разгаре симфонии.

«Зверь» успокоился, отступил вглубь, оставив после себя лишь металлический привкус на языке и воспоминание о том, как хрустнули ребра Сергея. Я не хотела его убивать. Не планировала. Охота была на другую — на ту, что пахла будущим. А получилась эта... грязная мясорубка. Два трупа, странная машина и необходимость прятаться.

Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти образ той девушки с танцпола — её беззаботную улыбку, радостный блеск глаз, когда она показывала подруге платье. Но вместо этого передо мной встали широко распахнутые серые глаза Сергея, полные не желания, а первобытного животного ужаса. И запах — не крови, а его одеколона, тот самый, с ноткой благовоний. Зачем он это сделал? Что за глупая, ничтожная игра привела его ко мне? Ко мне, для кого такие, как он, — всего лишь мимолётный перекус на бесконечной дороге?

Сытость внезапно обернулась тяжёлым, неподвижным грузом в желудке. Я привыкла быть хищницей, изящной и безжалостной. Сегодня же я была скорее мясником. И самое противное — где-то в самой глубине, под слоями усталости и отвращения, шевелилось крошечное, гадкое чувство удовлетворения от этой грубой, неприкрытой силы. От того, что можно не просто укусить, а разорвать.

— Ты остаёшься? — Раздавшийся с порога голос заставил меня вздрогнуть. Роман встал перед раковиной, взял щётку для чистки посуды и дотошно провёл ей пару раз под ногтями, смывая невидимые следы.

— Да, домой я не успеваю, — безразлично ответила я, не глядя на него, и провела рукой по оголённому животу и крючкам корсета.

— Могу предложить тебе нишу в шкафу или дорожный сундук на чердаке. — Роман упёрся поясницей в край раковины и провёл всё ещё мокрыми пальцами по коротким посеревшим волосам.

— На чердаке душно и жарко, а сундук пахнет пылью. Сколько ему, лет сто? А с тобой нельзя? — Я перевернулась на бок и подпёрла кулаком щёку, поймав его взгляд.

Роман почти незаметно отвёл взгляд от моей обнажённой груди и решительно мотнул головой.

— Нет. Я привык спать один.

— Ладно, показывай нишу. — Я резво соскочила с дивана и подхватила сапоги, ощущая прохладу лакированного паркета под босыми ногами.

Роман молча прошёл в спальню, открыл двери встроенного в стену шкафа, с лёгким шелестом раздвинул вешалки с безупречно чистой одеждой и нажал на заднюю стенку. Глухой механизм затвора щёлкнул, и потайная дверь бесшумно отворилась вовнутрь, обнажив узкое, тёмное пространство, пахнущее деревом.

— Прошу, — Роман сухо пропустил меня вперёд, его фигура заслонила свет из комнаты.

Я впорхнула в узкую нишу, ощутив ладонями шершавую деревянную обшивку, села на пол и поджала колени к подбородку. Поза казалась неестественной, но по-своему утешительной.

— Лучше стоя, — Роман слегка недоуменно посмотрел на меня, свернувшуюся в позе эмбриона. — Хотя, как знаешь.

— Буди вечером. Я та ещё соня, — я подмигнула слишком бледному и строгому лицу, возвышающемуся надо мной.

— Я знаю, — только и сказал Роман. Его тень на мгновение перекрыла свет, и вот он уже закрыл потайную дверцу. Я слышала его шаги по деревянному полу, одинокий скрип половиц и еле слышный щелчок. Роман скрылся в своем убежище под полом, оставив меня в гробовой тишине.

Я стала ждать анабиоза. Это не сон как таковой, скорее это похоже натяжёлое, неумолимое оцепенение. Время будто растягивается, становясь вязким и бесконечным, а потом резко схлопывается и снова растягивается. При этом я могу проваливаться в свои «сны». Хотя, как я уже говорила, это не сновидения, а безжалостные воспоминания. Мой мозг словно не отдыхает никогда и назло возвращает меня в те времена, когда я была лет на сотню, а то и две моложе и куда глупее.

Пальцы сами нашли холодный металл в кармане. Я нащупала орла, достала гладкую фигурку и крепко зажала в руке, ощущая крылья, впивающиеся в ладонь. Однажды, лет через сто, когда об этой ночи в моей голове не останется и крохи воспоминания, я снова проживу эти события в таком забытьи. И, возможно, снова почувствую этот холодный металл в своей ладони.

Глава 3

Я сидела в деревянном кресле у дома, положив ладонь на широкую голову чёрного пса, и наблюдала за закатным солнцем. Сегодня мне предстояло познакомиться с женихом. Он был из соседнего города, ему тридцать девять лет. Он торговал мехами, и из-за того, что ему постоянно приходилось жить на два дома, он не смог обзавестись семьёй до столь почтенного возраста. Маменька похлопотала и считала, что нашла мне достойного мужчину.

После смерти отца от страшной хвори мы с маменькой остались одни. Дядя содержал нас, но денег хватало только на еду. Мои платья потеряли в цвете, а кружевные воротнички пачкались быстрее — ведь у нас не хватало средств на крахмальное молоко. Недавно маменька отнесла свои бусы из самоцветов ростовщику, выручила немного монет и купила мне нарядные туфли к сватанью. Мне уже исполнилось двадцать лет, я была слишком стара для невесты, да и семья моя бедствовала. Поэтому я просила Господа лишь об одном — понравиться этому мужчине. Пушной промысел приносил хороший доход, и маменька надеялась поправить наше материальное положение за счёт моего замужества.

Вдали показался её силуэт. Узкая фигура в светло-оранжевых лучах. Она опиралась на сложенный парасоль. Маменька всю жизнь винила меня в своей хромоте и в том, что не смогла больше иметь детей. Все двадцать лет я слышала упрёки, что была слишком крупной для её лона, что она испытывала адскую боль, рожая меня. Она корила меня за то, что я родилась девочкой, забрав у неё красоту, густоту волос и румянец щёк. Я сотни раз молила у неё прощения, но она не хотела слушать и лишь твердила: «Бог послал мне тебя в наказание за грехи, из-за тебя я не смогла родить твоему отцу сына».

Но папенька мой, нисколько не печалясь об отсутствии наследника, любил меня всем сердцем. Он нянчился со мной больше, чем мать и няня, брал с собой на охоту и разрешал мне находиться при своих псах — больших лохматых созданиях, что слушались только его. Иногда я засыпала прямо в псарне, наигравшись с щенками. Я любила закинуть голову на спину ощенившейся суки и наблюдать, как крохотные слепые комочки тычутся носами в её мягкий розовый живот в поисках молока.

После смерти папеньки собаки затосковали: отказывались от еды и питья. Вскоре псарня опустела. Выжил лишь один щенок, который принял меня за свою мать и с удовольствием ел мои каши на молоке.

Тот щенок вырос, и его чёрная шерсть побелела у носа и вокруг огромных карих глаз. Пёс сидел подле меня, щурясь от яркого света. С интересом, склонив голову набок, он смотрел на маменьку, которая поравнялась с калиткой. Затем он обошёл кресло и спрятался от её взора за широкой спинкой.

— Ты почему ещё не готова? — крикнула мать, отворяя чугунную щеколду. — Опять сидишь с этой псиной! Ну-ка быстро в дом! Оставь её, подымайся! Где туфли, где моя заколка?

Я поспешила в дом по деревянной лестнице, подобрав подол платья. Пёс жалобно заскулил, тут же затосковал без моих прикосновений, лёг на живот и грустно опустил тяжёлую морду на лапы.

— Кто тебе важнее, жених или эта старая псина? — Маменька заметила мгновенную боль в моих глазах, когда я обернулась на питомца. — Пан Яныш скоро будет, а ты растрёпана, словно деревенская девка.

С трудом следуя за мной, маменька отстукивала по полу наконечником зонта.

— Садись на тахту, — скомандовала она и перевела дух, уперев кулаки в пышную юбку. — Где фамильная заколка?

Я достала из-за пояса украшение для волос из почерневшего серебра с тусклыми рубинами и протянула его в сухие морщинистые руки. Маменька схватила меня за белые пряди, накрутила волосы на палец и, больно уколов кожу головы, стянула их туго заколкой. Капелька крови упала на голубую юбку.

— Куда же я туфли девала? — забеспокоилась маменька, водя глазами по комнате.

— Они на моей кровати, — ответила я, не глядя на неё.

— Быстро иди и надевай! А я пока накрою на стол. — Мать захромала на кухню и принялась громко распекать повариху.

Я зашуршала платьем, закрыла дверь в спальню и наконец развернула бумажный свёрток. В нём лежали шёлковые бирюзовые туфли на изогнутом толстом каблучке, обитом той же лёгкой тканью. Я надела их и поняла, что они ужасно малы. Ступить в них и сделать шаг было настоящей пыткой.

Маменька вошла без стука, заполнив собой весь дверной проём.

— Едет! Выходи живо на крыльцо! — скомандовала она.

— Я не могу… — взмолилась я. — Мне больно идти.

— Что за глупости? — Маменька свела светлые брови к переносице.

— Туфли малы. — Я приподняла подол, обнажив раскрасневшиеся лодыжки и перетянутые ремнями туфель своды стоп.

Маменька схватила меня за локоть и потянула к выходу.

— Немедленно опусти подол, такого бесстыдства я не потерплю! Больно ей! Дети появятся — тогда поймёшь, что такое боль. А сейчас будь кроткой, улыбчивой, и упаси тебя Господь завести разговор об охоте или твоём чёртовом псе.

Пан Яныш прибыл в экипаже ровно в назначенный час. Расплатился с кучером, громко харкнул себе под ноги, поправил шляпу, усы и помахал маменьке. Мой пёс разошёлся лаем. Маменька громко цыкнула на него и хлопнула по спине. Животинка еле слышно взвизгнула, юркнула под ножки деревянного кресла и поджала лохматый хвост.

Жених был невысок, его белесые волосы редели, а рыжие усы и борода росли клоками. Он поцеловал сначала руку маменьки, затем мою, оставив на коже влажный липкий след. Он окинул меня долгим взглядом и едва слышно хмыкнул.

За весь ужин я ни разу не взглянула на пана Яныша. Я вздрагивала от боли при каждом движении; ноги налились свинцом, а пальцы сводило судорогой. Меня бросало в жар от одной мысли, что после трапезы жених захочет танцевать.

Но это была не только физическая боль. Это было жгучее унижение. Я сидела здесь, словно выставочная лошадь на ярмарке, а этот мужчина с липкими руками и влажным взглядом оценивал товар. «Понравиться ему, — лихорадочно думала я, — только бы понравиться». Но мысль о его прикосновениях заставляла меня внутренне сжиматься. «А если не понравлюсь?» Тогда — вечная нужда, упрёки маменьки, участь старой девы. Этот ужин был моей личной пыткой, где боль в ногах смешивалась со страхом за всю мою грядущую жизнь.

— Так вы говорите, пушное дело ныне активно развивается в Новой Франции? — Голос матери прозвучал слащаво-медовым, нарушая мои тяжкие думы.

— Абсолютно верно, пани. — Яныш, разжёвывая кусок мяса, благосклонно кивнул. — Ныне восточные провинции Французской Канады составляют конкуренцию в этом деле Российской Империи. Французы с голландцами продают шкуры бобров и выдр, выменивая мех у индейских племён — гуронов и ирокезов. Скажу вам, бобровый мех хоть и прочен, и служит отличным материалом для шляп и отделки пальто, но по красоте никогда не сравнится с сибирским соболем. Мои дела с русскими из-за французов не страдают, будьте спокойны.

Его рассказ о бобрах и ирокезах пролетел мимо моих ушей. Я ловила каждое его слово, но не о мехах, а о нем самом. В его самодовольном тоне, в том, как он хмыкнул, оценивая меня, я с ужасом искала хоть крупицу доброты, хоть намёк на то, что жизнь с ним не станет продолжением этого вечера. Не нашла.

Маменька пнула меня под столом. Пинок был резким, требовательным. Я вздрогнула, и боль в ноге вспыхнула с новой силой.

— И как часто вы бываете в России? — выпалила я, пытаясь изобразить на лице нечто среднее между улыбкой и интересом. Голос прозвучал чужим, дребезжащим.

— Обычно дважды в год. Когда русские купцы скупают у охотников шкуры, — в декабре и в марте. — Он покрутил бокал, его пальцы были короткими и мясистыми. «Такими же будут его прикосновения», — пронеслось у меня в голове, и меня чуть не стошнило.

— Холодно, наверное, в России зимой? — проговорила я, глядя, как маменька пододвигает ему тарелку с соленьями. Это был последний, отчаянный вопрос, чтобы заполнить тягучую паузу.

Пустота. Во мне, в этом разговоре, в его глазах — одна сплошная пустота.

Маменька подлила ягодной настойки в хрустальный бокал пана Яныша.

Яныш лишь пожал плечами.

— По-разному. Порой приедешь в Петербург в середине декабря, укутанный в меховое пальто, а с неба дождь капает, словно на дворе октябрь. А в марте такие ледяные ветра дуют, что шляпу с головы срывает.

Я поёжилась, представив себе северный ветер в марте, и отпила воды из бокала. Яныш цокнул губами и залпом осушил бокал крепкой ягодной настойки.

— Я же к вам с дарами приехал! — внезапно возвестил Яныш, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которую я боялась услышать — нотка хозяина, уже уверенного в своём праве. — Привёз доху из меха песца.

Жених встал и достал из короба меховую одежду.

— Анна, позвольте накинуть вам её на плечи.

Маменька зыркнула на меня: мол, чего расселась, поднимайся и принимай подарок. Я попыталась встать. Острая боль пронзила ноги вплоть до бёдер; я качнулась на онемевших ступнях и криво улыбнулась.

Когда Яныш накинул на мои плечи доху, густой мех на мгновение поглотил все звуки. Он пах другой жизнью — дикой, холодной, свободной. И в этом запахе был такой контраст с душной комнатой и липким взглядом жениха, что у меня перехватило дыхание. Впервые за этот вечер я почувствовала не боль и страх, а нечто иное. Жажду этой самой свободы, которую символизировал мех.

— Позвольте, пан Яныш, а разве носят зимнюю одежду мехом наружу? — Маменька всплеснула руками, а глаза её загорелись при виде столь дорогого подарка.

Яныш улыбнулся широкой, самодовольной улыбкой, и я заметила, что задних зубов с обеих сторон у него не хватало.

— Это сибирская одежда. Ныне купцы с севера и востока России привозят в Петербург свои обычаи. По незнанию некоторые называют доху шубой, но доха — это пальто, целиком покрытое мехом, очень тёплое, замечу. Особо богатые русские, а также удалые юнцы знатных родов, надевают доху поверх зимнего пальто, даже не застёгивая полы.

— Вы упомянули шубу? Что это такое? — Я поглаживала мягкий мех, на миг забыв о ноющей боли.

— Это как раз и есть зимнее пальто, которое носят мехом внутрь, а сверху, чтобы скрыть кожу, — мездру, — натягивают дорогую ткань, так называемую паволоку.

— Паволока? А зачем покрывать кожу тканью? — Маменька подлила Янышу ещё настойки.

— Не просто тканью, а китайским шёлком, хлопком-нанкой или сукном. Чтобы скрыть швы и неровности мездры. Но, на мой взгляд, доха куда красивее. Зачем прятать такую пушнину? Разве не грех скрывать такое природное богатство? — Довольный собой жених заправил ладони в кармашки шерстяной жилетки.

— Ох, вы правы, пан Яныш, совершенно правы. Благодарим вас и Господа Бога за этот дар от всего сердца. — Маменька залепетала, расчувствовавшись. — Анна, ступай, посмотри на себя в зеркало, а мы с паном Янышем тут ещё посидим, нам многое надо обсудить.

Щёки маменьки пылали, подбородок мелко дрожал — она предвкушала выгоду от этого союза.

Я поклонилась им и, медленно переступая, еле дыша и придерживая на плечах меховой подарок, направилась в спальню.

Я стояла перед зеркалом, покрытым мелкой чёрной паутиной трещин, и рассматривала доху. Белый мех обрамлял моё лицо, а голубые глаза стали ярче, словно в зимний солнечный день. Я уткнулась пальцами в мягкую густоту, вдохнула животный, терпкий запах. В зеркале, в обрамлении белого песца, я увидела не просто себя. Я увидела возможность. Другую себя. Ту, которую могли бы уважать. Которая не дрожит от страха. «Если он дарит такое... какие богатства ждут его жену?» — подумала я, и мысль эта была уже не только о деньгах. Она была о власти, о статусе, о спасении от нищеты. Это была сделка. И впервые я почувствовала, что у меня есть своя, пусть и крошечная, роль в этих торгах. Моя покорность, моя улыбка — это мои козыри.

Как сказал Яныш? Носят её незастёгнутой, поверх одежды. Я раздвинула полы дохи: голубая ткань платья ровной линией разделяла мех. Да, так и впрямь было красивее. Я распустила волосы и скрепила ворот серебряной заколкой. Я была похожа на монарха великой империи. Не хватало лишь короны и пышных форм — верного свидетельства достатка.

Я расстелила доху на кровати и прилегла на нежное меховое полотно. Длинные белые волоски щекотали и согревали щёки, шею, руки. Это было настоящее блаженство.

Я провела ладонью по меху, и его нежность была обманчива. Это была нежность ловушки. Но в тот момент это была самая желанная ловушка на свете. Я прошептала молитву, но это была уже не мольба несчастной девушки, а тихий, решительный договор с судьбой. «Сделай так, чтобы этот брак состоялся. А я... я буду той, кем мне нужно быть».

Сумерки сгустились. Закат вступил в свои права. Я открыла глаза, и прислушалась — сквозь тонкую дверцу пробивался мерный гул телевизора. Вибрация прошла по дереву и отдалась в костях дрожью. Роман уже вышел из своего дневного убежища и громко смотрел какую-то передачу по телевизору. Я ударила кулаком в потайную панель. Удар отозвался тупой болью в суставах.

С той стороны послышался резкий звон стекла о стол, будто что-то опрокинули. Затем — топот, сдавленный ковром. Вешалки на перекладине взвизгнули, когда их с силой отшвырнули. Замок щёлкнул с сухим, костяным звуком, и дверь распахнулась, ослепив полосой жёлтого света. Я зажмурилась.

— Так договаривались же, — я прошипела, не двигаясь с места, и просто протянула ладонь вперёд, заставляя Романа шагнуть в липкий, спёртый воздух моего укрытия.

Его пальцы — сухие и прохладные — обхватили мою руку и рванули на себя, и я чуть не врезалась в его грудь. Я вывалилась в свет, зацепившись ступней за порог, и едва удержала равновесие, упёршись свободной рукой в косяк. Запах духов Романа, терпкий и резкий, ударил в нос.

— Прости, совсем забыл, — он тут же отпустил мою руку, и на коже осталось ощущение лёгкой влаги. Его взгляд немедля упёрся в мерцающий экран. — По телевизору говорят, актриса из моего любимого сериала пропала несколько дней назад. Не выходит на связь, на съёмках не появляется. Могут даже финальные серии отменить…

— Хватит оправдываться, — я, волоча онемевшую ногу, прошла мимо, нарочно задев его плечом. Кожа под тонкой тканью его рубашки была упругой и тёплой. Я плюхнулась на стул, и холодная обивка впилась в бёдра через тонкую юбку. Стала натягивать сапог, чувствуя, как грубая кожа трётся о пятку. — У меня дел по горло. Кстати, что там с телом номер один и телом номер два?

— Ты мне скажи. Я свою часть работы сделал. — Роман захлопнул потайную дверь с таким грохотом, что по стене пробежала трещинка в штукатурке. Его пальцы, белые в суставах, принялись яростно выравнивать вешалки, будто он пытался упорядочить саму хаотичность вечера.

— Выбросить или закопать, — я, не глядя, рванула юбку вниз и принялась застёгивать корсет. Крючок впился в подушечку пальца, оставив красную отметину. Глубокий вдох — и стальные пластины сдавили рёбра, выжав из лёгких воздух со свистом. Знакомое давление, почти удушающее, вернуло чувство контроля.

— Ты должна их кремировать, от тел не должно остаться и следа, — Роман отвернулся, делая вид, что его поглотил вид ночного города в окне, хотя я прекрасно видела его отражение — он следил за мной в стекле. — Меня насторожили эти странные сообщения… С прошлым покончено. Вспомни семьдесят второй!

Я вся раскраснелась от неудобной, но привычной одежды:

— Нас тогда чуть не взяли полицейские и военные, — я поймала его взгляд в тёмном стекле и оскалила зубы в беззвучной усмешке. Мышцы на лице напряглись. — Ха! НАС! Я тогда наелась на год вперёд.

— Ага, — он хрипло рассмеялся, наливая себе из тёмной бутылки жидкость цвета запёкшейся крови. Пахло спиртом и чем-то травяным. — И бежали мы через три границы за ночь. Спали под старой лодкой...

— Запах гнилой древесины и рыбьих потрохов. Не забуду никогда, до сих пор в ноздрях стоит. — Я с силой затянула последний крючок, резко выдохнув, и повернулась к нему, уже готовая. Пряжка в виде орла в моих руках была холодной и острой.

— Всё было не так уж плохо. — Он сделал глоток, и я видела, как дрогнул его кадык. — Насчёт тел — только к Петеру. В крематорий. — Роман снова уставился в телевизор.

«По нашим данным, последний раз Алину Данченко видели выходящей из кинопавильона первого июля днём. Актриса сказала ассистенту ждать у её квартиры утром, а сама отправилась на автомобиле на автограф-сессию в клуб…»

Я выключила телевизор и встала, заслонив собой чёрный экран.

— Пожалуй, ты прав. Петер сегодня работает? — Я убрала со лба прядь волос и прямо посмотрела на Романа.

Хирург цокнул языком, явно расстроенный, что я отрываю его от сплетен о звёздах. Он поднялся с дивана и потёр ладони о брюки.

— Да. Пойдём, я соберу ему «подарок».

Роман спустился на первый этаж и засуетился в медицинском кабинете.

— У тебя сегодня нет пациентов? — Я наблюдала, как он спешно вытаскивает из холодильника пакеты с кровью, в том числе и тот, что я хотела забрать себе.

— На десять вечера назначена операция. Ничего сложного, пациентку почти сразу выпишу. — Роман взглянул на настенные часы. — Через час придёт ассистентка с анестезиологом. Мне надо подготовиться. А пока... На, держи. Все четыре группы и немного плазмы. — Он протянул мне пять пластиковых пакетов. — Я предупрежу Петера о «подарке» от меня, так что надеюсь, всё дойдёт в целости и сохранности.

Я облизнула губы, забирая пакеты из его рук.

— Поедешь на моей? — Он достал ключи из кармана, позвякивая ими.

Я, проходя мимо, взяла из железной коробки пачку банкнот. Бумага была шершавой. Чёрная карточка с кроваво-красными песочными часами скользнула в пальцах.

— Нет. На тачке этих уродов. — Я кивнула в окно, где у чахлого деревца темнел автомобиль.

— Хорошо, — он с явным облегчением швырнул ключи обратно в карман. Удар металла о ткань прозвучал глухо. — Я сегодня кое-куда хотел съездить.

— Куда? — Я вскинула брови.

— А ты что, забыла? Сегодня день моей смерти. — Роман вытянулся, будто я его оскорбила. Его лицо исказила гримаса, в которой было больше боли, чем злости.

— А, понятно. Цветы на могилку.

— Могилы нет! — он резко отрезал, с силой поставив кружку. Тёмная жидкость расплескалась по столу. — Заеду в церковь, просто посидеть.

— Странный ритуал и странная у тебя привязанность ко дню своей смерти, — я пожала плечами, открывая дверь чёрного входа. Ржавая металлическая скоба впилась в ладонь. Холодный ночной воздух ворвался в комнату. — Ладно, помоги загрузить барахло, и я поеду.

Роман молча вытащил два мешка. Тяжёлые, бесформенные, они с глухим стуком ударились о дно багажника. Я села за руль. Стекло покрылось холодной росой, а кожаное кресло водителя было ледяным и липким. Завела мотор — двигатель взревел, и вибрация прошла по всему телу. Опустила окно и, помедлив, спросила:

— Могу я заехать к тебе перед рассветом?

Роман, стоя на ветру, мотнул головой, воротник его рубашки трепетал, ткань хлопала по его шее.

— Меня не будет дома.

— Где ты будешь? — я не газовала, держа мотор на низких оборотах. Рычание заполняло пространство между нами.

Хирург посмотрел поверх машины:

— На кладбище. Пережду день в земле.

— Твой забавный ритуал... — я фыркнула, и моё дыхание вырвалось клубком пара. — Зачем тебе это?

— Для меня это важно, — его голос стал твёрже. Он стиснул зубы, и тень от воротника скрыла половину его лица. — Напоминает, что я когда-то был смертным. Укрощает «зверя». — Он посмотрел на меня осуждающе. — Чтобы не пришлось потом заметать следы.

— Без упрёков никак? — я нажала на кнопку, и стекло поползло вверх, разрезая его фигуру. — Старую собаку новым трюкам не научишь.

Дверца захлопнулась с глухим ударом. Роман отошел от машины и направился к дому. Я вдавила педаль газа, и свет фар выхватил его одинокую фигуру на пороге, как памятник самому себе.

То же мне, нашёлся праведник.

Я крутанула руль и выехала на дорогу в сторону крематория. План был прост: успеть за ночь заехать в два конца города — в крематорий и на свалку, а затем вернуться домой.

А может, всё-таки заглянуть в клуб и вытянуть из бармена пару ответов?

Глава 4

Петер с гулким лязгом открыл задвижку печи, и волна адского жара вырвалась наружу, опалив мою кожу. Он быстро осмотрел раскалённый прах тела номер один (или два, Роман не подписал пакеты, поэтому чьи останки сейчас превращались в пепел, я не имела ни малейшего понятия) и взял в руки железный прут — орудие механика домны крематория. Я сидела на грубом цементном полу, поджав колени, и неотрывно смотрела в смотровое окошко на яркий, почти живой танец пламени. Петер захлопнул заслонку и тяжело опустился рядом, его массивная фигура отбросила на стену огромную тень. Длинным, желтоватым ногтем на мизинце он ловко проткнул пакетик с кровью и начал медленно, почти сладострастно высасывать содержимое, с наслаждением причмокивая, будто пил томатный сок из пластиковой упаковки, нажимая пальцами на её пухлые бока.

— Как ты думаешь, если я заберусь в печь, «зверь» внутри возьмёт верх и спасёт это тело? — мой голос прозвучал приглушённо, словно из глубокого колодца. Я по-прежнему не сводила глаз с танцующего пламени, что бушевало внутри домны, и в груди тупо ныло от смеси тоски и странного, мазохистского любопытства.

Петер, большой мужчина с комичным островком светлых волос на макушке, беспомощно пожал плечами:

— Чисто теоретически — огромная сила инстинкта заставит тебя жить и просто разломает домну изнутри. Но это так, мои прикидки. За девяносто лет бессмертной жизни я ни разу не испытывал силу своего «зверя». И не горю желанием, — его флегматичный тон вызывал у меня негодование.

— И как же тебе это удалось? — Резким, почти воровским движением я выхватила из его рук полупустой пакетик с кровью и сделала глоток. Холодная, металлическая жидкость обволокла горло.

— Я питаюсь два раза в месяц и не ищу смерти, в отличие от тебя. Я хочу жить так долго, как это возможно! — Петер буркнул это с редким для него раздражением и вскрыл следующий пакетик, отвернувшись.

— Проживи ещё лет сто, и навязчивые мысли о смерти появятся и в твоей германской голове. — Я криво ухмыльнулась, рывком открыла задвижку смотрового окна печи и выкинула пустой пакетик из-под донорской крови прямо в огонь.

— Даже Роман, обращённый тобой ради шутки, несмотря на всю свою былую набожность, не ищет встречи со своим Богом. — Петер встал, подтянул к домне два раскладных стула, с грохотом откинув спинку, вальяжно распластался на одном из них и могучей ладонью постучал по второму, приглашая сесть рядом.

— Ха, не напоминай. Это было так смешно, обратить ловца нежити в бессмертного, — воспоминание ударило в голову, как крепкий алкоголь, и я расплылась в улыбке и грациозно приняла приглашение.

— Странное у тебя чувство юмора, дарить такую силу своему врагу.

— Ты бы видел его лицо! — не унималась я, и смех, долго копившийся внутри, начал прорываться наружу. — Вот умора, он кричал молитвы на латыни, вздрагивая от каждого моего движения, — меня буквально распирало изнутри. Я схватилась за живот и залилась глухим, сдавленным гоготом, сотрясаясь всем телом.

Петер пожал плечами и молча, протянул мне пакетик с плазмой.

— Не знаю, зачем он мне постоянно передаёт это. Держи.

— Ты ж его отпрыск. Его единственное бессмертное детище. Заботится о тебе, как может, — я присосалась губами к маленькой дырочке на пластике, чувствуя, как по телу разливается слабая, но живительная сила. — Продолжает благодетельствовать, чтобы...

— Не попасть в ад. — Петер резко, с внезапной горечью, прервал меня и задумчиво покрутил в руках железный прут для перемешивания праха, словно это был какой-то священный жезл.

— Роман знает, что по его религии он туда всё равно отправится и дико этого боится.

— Считаешь? — Петер изумлённо посмотрел на меня, и на его лице мелькнуло неподдельное любопытство.

— Я вижу это в его глазах. Он принимает своё бессмертие, как одно из испытаний, посланных ему его Богом. Шутка ли, за двести с небольшим лет, он ни разу не питался живой, горячей кровью по собственному желанию. Он вообразил себя ангелом на земле, дарующим лёгкую смерть измученным людям. А сам медленно сходит с ума от вечности, на которую я его обрекла.

Петер нервно повёл массивными плечами, суставы хрустнули, и он с новой силой впился пальцами в холодный стальной прут, будто ища в нём опору.

— Анна, тебе нужна дамская сумочка? — Петер бросил на меня искоса быстрый, оценивающий взгляд. Я буквально поперхнулась от нелепости и внезапности вопроса.

— Видишь ли, тут хоронили одну даму, и её сын положил в гроб любимую сумку усопшей. Мы-то, ясно дело, такие вещи в печь не кладем и вообще просим родственников ничего не подкладывать покойнику. Но тут проглядели, и вот, открываем мы крышку, а в руках у усопшей — маленький ридикюль из кожи питона с золотой цепочкой. Зачем я тебе его так подробно описываю? Подожди, сейчас покажу. — Петер сунул мне в руки прут, тяжело вскочил со стула и засеменил за сумочкой в свою каморку, его огромная фигура нелепо подпрыгивала при каждом шаге.

— Вот, смотри! — германец, запыхавшись, протянул мне кожаный ридикюль, бережно придерживая блестящую цепочку, словно священную реликвию. — Решил, что тебе понравится.

— Как раз подумывала обзавестись новой сумкой. Спасибо. — Я совершила молчаливый обмен: сумочка на железный прут и, задержав его взгляд, медленно положила в ридикюль орлиную пряжку.

— Я будто чувствовал, что тебе эта штука пригодится.

— Может, между нами есть связь? — Я игриво улыбнулась и подмигнула Петеру. Он сразу же отвёл взгляд, явно смущённый; его щёки залил густой, пунцовый румянец. Я продолжила, всё так же растягивая губы в лёгкой, чуть насмешливой улыбке: — Если считать, что Роман — моё творение, мой сын, то получается, ты — мой внук?

Петер тяжело вздохнул, и по его нахмуренному лбу было ясно, что он явно не хотел сводить разговор к «кровным» узам.

Я небрежно перекинула цепочку через плечо и снова уставилась на огонь, что плясал за толстым стеклом смотрового окна, завораживая и пугая одновременно.

Тело при кремации сгорает целиком примерно за полтора часа. Значит, на два трупа уйдёт три драгоценных часа без солнца. Но я должна была проследить и за тем, чтобы Петер собрал сгоревшие части тела в зольник, дал им остыть, а затем поместил останки в кремулятор — бездушную машину для окончательной обработки праха в нечто, похожее на мелкий, однородный песок.

Я осмотрелась по сторонам, и взгляд мой наткнулся на притаившийся под потолком в углу маленький пластиковый шар — всевидящее око видеокамеры. Как я их ненавидела. Я беспечно забывала об этих дурацких штуках, лезущих в самые сокровенные уголки чужой жизни.

— Ты отключил её, надеюсь, — я резко, почти тыча, указала пальцем на тёмный угол под потолком.

— Расслабься, тебе повезло: у нас что-то барахлит электричество, и проводка камер перегорела. — Петер одним глазом подмигнул мне, и в его взгляде мелькнуло заговорщицкое веселье.

— По-ве-зло… — с насмешкой произнесла я шёпотом, растягивая слово.

— Слушай, Анна, ну не буду же я себе вредить? — Петер вытаращил на меня свои почти бесцветные глаза. — А ну тебя. Ладно, не кипятись. Вот, смотри, документы уже подготовил на твоих жмуриков, — он деловито протянул мне формуляр, где его корявым, неразборчивым почерком были вписаны вымышленные имена и фамилии моего вчерашнего ужина.

Ворох документов — паспорта, налоговые и страховые номера. Вся эта бумажная мишура, что придумало человечество за последние двести лет, досадно цеплялась за нашу вечную жизнь, словно плющ на фасаде старого склепа. Мы втроём нашли способ обманывать государственную систему. К примеру, у меня был паспорт на имя Анны Владимировны Линович. Всё, что я знала о настоящей Анне Владимировне, — это то, что младенец появился на свет двадцать пять лет назад в селе Богатое и умер через три дня. Но свидетельство о смерти где-то затерялось (благодаря стараниям ночного медбрата Романа, который его «изъял»), и государственная машина, этот слепой великан с деревянными шестернями вместо мозга, продолжила своё неторопливое движение, внося несуществующую Анну Линович в бесчисленные реестры и базы, продолжая отслеживать, как Анна поступила на домашнее обучение, сдала экстерном экзамены в средней школе и стала жить свою обычную, ничем не примечательную жизнь. У неё не было водительских прав, собственности и кредитной истории. Она была прописана у деловитой и неравнодушной к хрусту иностранных банкнот женщины в квартире где-то в Красноярске. И вправду удивительно: технологии, правительства, мода — всё менялось, а вот любовь людей к быстрым, а главное, большим деньгам оставалась незыблемой константой. Для меня же материальные средства не представляли проблем. Деньги я доставала разными путями — от банального грабежа своих жертв до продажи антиквариата, по крупицам скопившимся за мою долгую, двухвековую жизнь. Порой становилось даже забавно наблюдать какую бешеную цену на аукционах готовы выложить за какую-нибудь безделушку, столетиями пылившуюся у меня на полке.

— Что это за имена? — Я лениво кивнула в сторону справки о смерти.

— Невостребованные тела. Люди без определённого места жительства или жаждущих отыскать их родственников.

— Что потом?

— Как обычно, три года хранения урн, а дальше — общая могила. Прах с прахом перемешается, и конец истории.

— Три года… Для людей это целая жизнь…

— Думаешь, кто-то может хватиться твоих жмуров? — Петер не одобряюще указал на чёрный пакет, покоившийся у моих ног и терпеливо ожидавший своей очереди в печь.

— Им кто-то настойчиво звонил, обоим. Один и тот же номер. Кто-то ждал их. А ещё мне показалось, что бармен в том клубе был с ними заодно. Так что, вполне возможно, кто-то и хватится.

— Будешь с этим разбираться?

— Пока думаю. Не хочется лезть во всё это. Ну, травит бармен девчонок, что мне с этого? Но он видел моё лицо и намеренно отвернулся, когда один из отравителей тащил меня из клуба. Даже если бармен не обратится в полицию, он может сам начать поиски. Может, уже начал.

— Дело твоё. Но я бы так этого бармена не оставил. Он — слабое звено, а слабые звенья имеют привычку рваться в самый неподходящий момент.

Я продолжала молчать, сложив ногу на ногу, скрестив руки на груди, и ждала, прислушиваясь к гулу печи, когда тело номер один (или два) окончательно превратится в прах. Через несколько минут яростный рёв пламени стих, сменившись зловещим тихим шипением — кремация была завершена.

Петер с деловым видом принялся за работу. Я спросила, откуда можно позвонить, Петер махнул рукой в сторону рабочего кабинета механика крематория. Мне нужно было избавиться от автомобиля, а для этого — предупредить владельца автосвалки Георгия о своём прибытии. Старый ворчун не любил сюрпризов.

— Алло, привет Гоша, спишь уже? — Голос на том конце провода тонул в шипении и треске, будто кто-то зажимал провод зубами. Я вслушивалась, щурясь от напряжения. — У меня для тебя есть дело. Да, плачу как обычно. Легковая. Да. Номера? Нет, здешние. Хорошо, подгоню машину к четырем утра. — Помолчала, прикидывая маршрут. — Да ладно! Ты сам меня встретишь? Что? Работник украл половину? — Я фыркнула. — Какая прелесть. Хорошо, тогда до встречи.

Я бросила трубку на рычаг и замерла, ощущая, как в висках нарастает знакомое давление надвигающегося рассвета. В голове тут же начал складываться маршрут, но каждый вариант был плох. Как заехать домой за деньгами? Выйдет лишний крюк, а времени и так в обрез. Придётся выбирать: либо проследить за Петером до конца, либо спать в земле, пережидая день на окраине города. Этот выбор вечно стоял передо мной — контроль или безопасность. Я убрала белую прядь волос с лица и, почувствовав на коже влажную прохладу каморки, вернулась к печи.

Петер как раз, с глухим стуком, загружал второй пакет в накопитель, его спина была напряжена.

— Я уезжаю. Завтра приеду, проверю урны.

— Не доверяешь? — бросил он, не оборачиваясь.

— Это привычка — не верить тем, кто восхвалял фюрера. — Острое, как стекло, воспоминание кольнуло под рёбра.

— Да брось ты, что было, то прошло, — проворчал он, делая вид, что занят делом.

— Ага, скажи это моим родным местам, которых и на карте уже нет, — выпалила я в пространство, и голос мой прозвучал тихо и холодно, как сталь.

Петер лишь пожал плечами, не находя, что возразить, и снова включил домну с оглушительным рёвом, будто пытаясь заглушить неудобное прошлое грохотом настоящего.

Я скользнула за руль. Резкий щелчок зажигания, и мотор отозвался глухим, мощным урчанием. Фары вскрыли чёрное полотно дороги, выхватывая из тьмы куски асфальта и придорожной грязи. Пальцем на ощупь включила радио. Музыка... она всегда была моим якорем, связью с миром, который так стремительно менялся. Мне всегда нравилась разная музыка. И тихая, спокойная, и новая — электронная, бодрая. Я прислушалась к битам и начала отстукивать ритм пальцами по прохладной кожаной обивке руля, не отрывая взгляда от убегающей вдаль ленты асфальта. Разрешённая скорость в городе — пятьдесят километров в час. Я мельком бросила взгляд на спидометр — сорок семь. «Маловато», — мелькнуло в голове. Я легко подбавила газа. Слишком медленный автомобиль привлекал ненужное внимание, не столько полицейских, сколько этих вечно торопливых, суетливых водителей, что непременно пытались посигналить или пойти на обгон, спеша прожить свои короткие жизни.

Середина ночи — моё любимое время. И не только потому, что солнце безразлично к моей персоне. Темнота к этому часу сгущалась до состояния чёрной шерсти, в которую я закутывалась с головой. Она была не отсутствием света, а живой, дышащей субстанцией, пушистой и глухой, впитывающей все звуки, как болотная тина.

Улицы были совершенно пустынны, лишь редкие фонари бросали на дорогу одинокие жёлтые пятна света. Одна музыкальная композиция сменилась другой, более быстрой, звонкой, вызывающей странную, почти забытую радость. Я сделала звук чуть погромче и непроизвольно закивала головой в такт. До моего дома оставалось всего несколько километров, минут десять пути.

Яркий красный свет на перекрёстке заставил меня плавно притормозить. Алые цифры отсчитывали обратный отсчёт — шестьдесят секунд до зелёного сигнала. Шестьдесят томительных секунд неподвижности. Я быстро переложила из бардачка в свой новый кожаный ридикюль пачку денег и чёрную карточку с изображением красных песочных часов. И тут же ледяная игла прошлась по спине: рядом со мной, совершенно бесшумно, поравнялась белая машина с приглушенно мигающими голубыми проблесковыми маячками. Я медленно, стараясь не выдавать напряжения, повернула голову влево. Мужчина в серой форме с интересом разглядывал меня и улыбнулся с пассажирского сиденья. Я ответила на его улыбку коротким, сдержанным кивком, снова взглянула на светофор — двадцать пять секунд — и нервно закусила губу. «Если Бог существует... нет, он давно отвернулся от таких, как я». Зелёный свет — я аккуратно тронулась, стараясь не делать резких движений, набрала скорость, вежливо пропуская полицейскую машину вперёд. Я проводила её взглядом, и лишь когда красные габаритные огни растворились в темноте, позволила себе медленно, с наслаждением выдохнуть, словно выпуская из лёгких яд. За десять лет жизни в этом городе я ещё ни разу не имела дел с правоохранительными органами. И сейчас не время начинать.

Охотники и добыча. Вся моя внешность — невысокий рост, хрупкость, наивное лицо — кричала о том, что я — идеальная жертва. И в этом была моя лучшая маскировка. Настоящий охотник никогда не подумает, что миниатюрная девушка в короткой юбке может представлять хоть какую-то опасность. Слепые, самоуверенные хищники. Их так легко заманить на этот крючок, заброшенный в мутные воды ночи. Я — яркое оперение, блестящая обманка, за которой скрывается стальная острота. Мне даже не надо ничего делать, они сами идут в мои объятия, которые станут для них последними. Их уверенность — мой главный козырь. Их кровь — моя пища.

Я резко мотнула головой, словно отгоняя назойливую муху. Иногда мои мысли будто не принадлежат мне — кровожадные, подлые, страшные. Я убеждена, что мой внутренний голос — это «зверь», и если его не контролировать, даже в своих размышлениях, то он заполнит собой всё, и я потеряю себя, свою ускользающую человечность.

Я наконец заехала втёмную, пропахшую бензином и остывшим бетоном подземную парковку своего жилищного комплекса. С трудом втиснув машину между двумя внедорожниками, я поднялась на лифте на свой этаж. Предо мной тянулся длинный, погруженный в полумрак коридор с рядом одинаковых, как соты в улье, дверей. Моя квартира — номер пятьсот три. Я выбила на электронном замке код и проскользнула домой. Как и все, на собственной территории, в своём укромном жилище, с порога я почувствовала ту самую, желанную расслабленность во всём теле. Родные запахи, до боли знакомые очертания мебели. Воздух звал к тому, чтобы стянуть обувь, снять неудобный корсет, плюхнуться на широкий диван и безмятежно залипнуть в телевизор до утра.

— Нельзя, — отрезала я сама себе, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

Я быстро прошлась по квартире, открыла старый сейф и вынула пачку денег для Георгия. «И всё-таки, надо сменить одежду», — мелькнула здравая мысль. Я почти с яростью стянула юбку и одним ловким движением расстегнула крючки корсета, с облегчением выдохнув, освободила грудь. На смену надела черное платье-комбинацию с высоким разрезом на бедре. Прохладный шёлк нежно струился по моему телу. Накинув на плечи кожаную куртку, я громко захлопнула дверь и почти побежала обратно в паркинг.

Возле соседнего внедорожника, сгрудившись, стояли двое мужчин. Они были в дорогих, но помятых костюмах, галстуки болтались на шеях расстёгнутыми. Один, пошатываясь, пытался зажечь пустую зажигалку, второй, более крупный, с налитыми кровью глазами, что-то бубнил, размахивая рукой. От них пахло коньяком и потом. Завидев меня, они замолчали, но не как хищники, а как пойманные за чем-то школьники.

— Э-э-э, вижу, красота к нам спустилась! — сипло произнёс тот, что с зажигалкой, и его голос сорвался на фальцет.

Я попыталась пройти к своей машине, не глядя на них, но крупный мужчина сделал шаг, преграждая путь, и я чуть не врезалась в него.

— Куда спешишь, прелесть? Такая ночь… Ты одна? — он улыбнулся пьяной, но не злой улыбкой. В его глазах не было расчёта, только тупая, бесхитростная надежда на чудо.

Именно это и было самым противным. Не опасность, а вот это — навязчивое, глупое, биологическое внимание. Мне не хотелось защищаться, я хотела просто чтобы эти двое исчезли.

— Отстаньте, — буркнула я, пытаясь обойти его.

— Ой, какая колючая! — обрадовался второй. — Мы не обидим! Мы с Димоном жениха провожали! Теперь гуляем! Хочешь, с нами?

«Димон» попытался обнять своего друга, но тот оттолкнул его, не сводя с меня мутных глаз.

— Девушка, серьёзно. Не хочешь посидеть? Выпьем? Машина у тебя крутая… — он потянулся рукой, чтобы потрогать моё предплечье.

Этот жест, этот запах перегара и пота, эта наглая, простая уверенность, что я — развлечение, которое им обязаны предоставить… Во рту встала медная горечь. «Зверь» шевельнулся, но не от голода, а от брезгливости. Убивать их было все равно что давить тараканов — противно и не аппетитно.

Я резко дёрнула дверь, вскользь бросив:

— Меня муж ждёт дома. С детьми.

— А, ну тогда ладно… — разочарованно протянул «Димон».

Но его друг был настойчивее. Пока я заводила мотор, он подошёл вплотную к стеклу и, приставив ко лбу сложенные домиком руки, стал корчить рожицы. Его товарищ закатился пьяным хриплым смехом.

Я газанула. В зеркале заднего вида я увидела, как настойчивый кавалер, проводив машину взглядом, неуклюже развернулся и, пошатнувшись, блеванул прямо под колеса внедорожника.

«Идиоты», — выдохнула я, и в этом слове была не злоба, а бесконечная, копившаяся веками усталость от одной и той же, примитивной человеческой комедии.

На панели горел индикатор времени. До рассвета оставалось ровно два часа восемь минут. Значит, на дорогу — не больше часа. Я должна успеть вернуться домой с первыми лучами солнца. Иначе меня ждёт настоящий, а не мифический ад.

Мои пальцы с силой сжимали рулевое колесо. Лёгкая нервозность, которую я чувствовала с самого начала, теперь перерастала в нечто большее. Я могла доверять Петеру, но всё же было бы лучше, если бы я сейчас присутствовала при наполнении урн. Мои глаза неотрывно следили за дорогой. Наконец-то я покидала пределы города, и теперь можно было дать волю скорости. Восемьдесят километров в час, сто, сто двадцать. Уличные фонари по обеим сторонам дороги слились в сплошные светящиеся нити, а ветер бил в лобовое стекло, словно пытаясь остановить меня.

И тут в голову закралась мысль. А что, если я врежусь на такой скорости в отбойник? Просто крутану руль влево. Станет ли эта машина моим погребальным костром? Загорится ли тачка при столкновении или это всё выдумки создателей фильмов про уличные гонки? Возможно, я потеряю сознание от удара, и «зверь» не сможет взять контроль, а это тело сгорит в объятом пламенем авто? Обрету ли я покой? Умру ли я? Или моё изуродованное тело окажется полностью во власти «зверя», зароется глубоко в землю и начнёт ждать восстановления?

Резкий свет в зеркале заднего вида вырвал меня из раздумий. Чёрт побери! Полицейский патруль. Приказ донёсся через громкоговоритель, требовательный и дребезжащий: «Остановитесь на обочине!» Сердце ёкнуло. Я почти доехала до Георгия. Ну почему именно сейчас?

Решение пришло мгновенно. Педаль газа ушла в пол. Двигатель взревел, и машина рванула вперед. Меня вжало в спинку сидения. В ушах зазвенело от адреналина. Синие огни в зеркале стали тускнеть, но ненадолго. Полицейские не сдавались. Вой сирен заглушил ритмичную музыку из динамиков. Кузов машины чуть подёргивался, теряя сцепление с асфальтом. Я вцепилась в руль ещё крепче, до боли в пальцах.

«Остановите машину, немедленно!» — снова прорвалось сквозь вой сирен.

Я вжала гашетку, крутанула руль, обогнала впереди идущую машину, вернулась на свою полосу; полицейская тачка точно так же, словно тень, повторила мой манёвр. Я до крови закусила губу. Что делать? Остановиться? Разогнаться ещё больше? Взгляд скользнул по приборной панели. Спидометр уже показывал двести пятнадцать. На такой скорости я еле различала очертания дороги перед собой. Вот ещё один автомобиль, а перед ним — длинная, неповоротливая фура. Выбора не было. Я вылетела на встречную полосу. Двести тридцать. Двести тридцать семь.

И тут — слепящий белый свет фар встречного грузовика. Ледяной ужас сжал горло.

— О, нет...

Но тело вдруг обмякло, смирилось. А где-то глубоко внутри, под грудью, — вспышка дикого, животного восторга. Не мысль. Чувство. Чистая, бессмысленная радость перед лицом смерти.

— О, да...

Что-то внутри щёлкнуло. Мышцы свела судорога, руки сами дёрнулись — руль ушёл влево. Машина сразу потеряла управление. Шины завизжали, резина горела, оставляя на асфальте чёрные следы. Последовал оглушительный удар — я врезалась в ограждение. Рулевое колесо с хрустом сломало мне грудину, ноги зажало смятым металлом. Стекло разлетелось на тысячи осколков, острой вьюгой посекло моё лицо и ладони.

Машину подбросило, закрутило. Мир превратился в карусель из боли и огней. Тачка перевернулась несколько раз, прежде чем с грохотом остановиться. Где-то впереди вспыхнуло пламя, разрастаясь, поглощая обломки.

Тишина обрушилась внезапно, сменив оглушительный грохот. Она была густой, тяжёлой, звенела в ушах. Сквозь разбитое лобовое стекло виднелся кусок неба — грязно-лилового, предрассветного.

Я лежала среди руин неподвижно. Один глаз видел мутно, сквозь плёнку крови. Второй... Второй был залит чем-то тёплым и липким. Я продолжала дышать.

Прерывисто. Со свистом. В груди — осколки рёбер. Каждый вдох — словно удар ножом. Я попыталась повернуть голову. Шея хрустнула, но боли не было.

Взгляд пополз вниз, медленно, против воли. Моя нога. Она была вывернута под неестественным, отвратительным углом. Из рваной раны торчал осколок кости, белый и чужеродный. Я ждала, когда нахлынет шок, агония, что-то человеческое.

Но вместо этого из глубины тела поднялось тепло. Густое, пульсирующее, как раскалённая магма. Оно разливалось по венам, пожирая онемение, устремляясь к сломанной кости.

— Нет... — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло и чуждо. — Прекрати...

Но тело не слушалось. Тепло достигло сломанной ноги, и кость с тихим скрежетом начала двигаться, вправляясь сама в себя. Мышцы стягивались, как живые нити. «Просто не дыши, — молилась я сама себе. — Дай мне уйти. Дай всему этому кончиться».

Но разбитая грудь продолжала вздыматься, лёгкие хватали едкий воздух с жадностью. Тело цеплялось за жизнь с животным, слепым упрямством.

Боль отступила, сменившись клейким зудом — словно под кожей копошились тысячи муравьев, спешно сшивая разорванные ткани и ставя кости на место. Я чувствовала, как моя плоть оживает, не слушаясь приказов угасающего разума, — будто во мне вскрыли мешок с червями, и теперь они, слепые и неутомимые, лепят из моего тела новую куклу. Моя вампирская сила работала, мой «зверь» не сдавался, не умирал, затягивая раны с упрямой, почти злой решимостью.

Пронзительный писк в ушах постепенно отступил, уступая место реальным звукам: треску огня, сиренам и приглушённым голосам. Полицейские подбежали к месту аварии, их лица были бледными от ужаса.

— Вижу женщину, лет двадцати пяти — тридцати, — сорванным голосом прокричал один из них.

Я медленно проморгалась, и глаза стали видеть чётче. Попыталась пошевелиться. Металл громко загудел от моих движений. Полицейский испуганно сделал шаг назад и быстро расстегнул кобуру, положив ладонь на рукоять пистолета. Я медленно встала на ноги, несмотря на то, что моё тело было покрыто кровью и свежими ожогами. Полицейский тут же достал оружие и уже целился мне в грудь. Его руки дрожали.

— Не двигайтесь! — закричал он, и в его голосе слышалась паника.

Я громко хрустнула позвонками шеи. «Спокойно, — умоляла я сама себя. — Нет, «зверь», не трогай их. Не сейчас».

Но что-то внутри сорвалось с цепи. Я внезапно рванула на полицейского. Тот инстинктивно дёрнулся и выстрелил. Пуля просвистела в сантиметре от моего виска, разрезав ночную темноту. Не успев выстрелить снова, полицейский отпрянул и пнул меня в живот. Я от неожиданности покачнулась. Его напарник уже выбежал из машины и сразу произвёл предупредительный выстрел в воздух. Я с раздражением откинула прилипшие ко лбу окровавленные волосы. Напарник буквально побелел, увидев, как на моём лице уже затягиваются глубокие раны.

«Оставь их, "зверь"!» — прошипел последний остаток разума.

Я в отчаянии перепрыгнула через сломанное бетонное ограждение и пустилась бежать по высокой жухлой траве. Мимо со свистом проносились пули; одна всё же попала в плечо. Я дёрнулась от боли, но не сбавляя темпа, продолжила бежать. Прочь от шоссе, прочь от ненавистных синих огней. И тело слушалось: с каждой секундой я бежала быстрее и быстрее. Я чувствовала, как раны полностью затянулись, а кости со щелчками встали на место. Я на бегу оглянулась. Полицейские что-то отчаянно кричали в свои рации и беспомощно бегали вокруг догоравшей машины.

Мои ноги несли меня ещё несколько минут по ямам и оврагам, пока я не замедлилась и не встала, как вкопанная. Я увидела на востоке тонкую полоску зари. До рассвета оставалось не более сорока минут. Сердце бешено заколотилось в груди, уже не от бега, а от животного страха. Я лихорадочно осмотрелась по сторонам. Недалеко высился заброшенный завод. Я сломя голову метнулась к нему. Бетонные стены глухо гудели на ветру. Я влетела внутрь и закрутилась на месте. Взгляд выхватил лестницу вниз. Тёмный подвал. И в углу — изъеденное ржавчиной огромное пустотелое пухто. Я заглянула внутрь. Пахло плесенью и пылью. Листы металла и гипсокартона, битые кирпичи, пустые пластиковые и стеклянные бутылки, строительный мусор в огромных серых пакетах. Выбора не было. Я быстро зарылась среди старых пыльных мешков и пластиковых упаковок, судорожно накрыла себя всем, до чего могла дотянуться, и провалилась в анабиоз, под оглушительную дробь своего сердца — этого неутомимого метронома, отсчитывающего такты моей бесконечной жизни.

Глава 5

Снег слепил глаза, и его белизна стала единственным цветом в этом застывшем, безжалостном мире. Густой пар дыхания застывал на ресницах колючим инеем, а в горле стоял комок леденящего ужаса. Этот ужас был живым, он сковывал тело свинцовой тяжестью, шепча о безнадёжности. Но под ним, как раскалённый уголь, тлело другое — яростное, отчаянное желание выжить.

Где-то рядом, разрывая тишину, как кожу, прорвался низкий, грозный рык моего верного пса. Я замерла, вжавшись головой в плечи. Из-за голых, костлявых стволов берёз, словно серые тени, начали проявляться они. Волки. Не спеша, они показались из сумрака, молчаливые и голодные. Их жёлтые глаза, плоские и не моргающие, впивались в меня. В них не было ни злобы, ни ярости – только холодная, животная решимость.

Они сжимали кольцо, двигаясь в жутковатом, почти танцующем ритме — припадая на передние лапы, отставляя назад уши. Их молчание было страшнее любого рыка. Одна, поджарая, с шерстью, сливающейся с пеплом снега, резко метнулась вперед не для атаки, но для пробы. Острые клыки с сухим шорохом впились в подол платья, разрывая ткань. Сердце прыгнуло в горло. Мой чёрный пёс рванулся в её сторону, как выпущенная из лука стрела. Самка отпрыгнула, фыркая, и кольцо тут же сомкнулось, став ещё теснее.

Тогда вперед выдвинулся он — вожак. Огромный, серый призрак с шрамами на морде. Он прижал голову к земле, его холка напряглась, и он начал красться ко мне, его крупное тело перетекало по снегу бесшумно, лишь лёгкий хруст выдавал его движение. Пёс кружил между нами, и его раскатистое, яростное рычание было тем живым щитом, что отделял меня от горячей пасти небытия.

И вот — та самая, вечная секунда между вдохом и последним выдохом. Как по беззвучной команде, стая ринулась вперёд.

Что-то огромное и тяжёлое, пахнущее мокрой шерстью и прелой листвой, обрушилось на меня. Это был вожак. Мир опрокинулся, закружился в ослепительной белой мгле. Воздух с хриплым стоном вырвался из груди. Я ахнула, выронила нож и инстинктивно, с силой, рождённой чистым страхом, вогнала пальцы в шершавую шкуру, пытаясь оттолкнуть эту тушу. Откуда-то сверху, сквозь тупую боль и звон в ушах, я услышала кошмарный хруст и отчаянный, дикий визг. Пёс вцепился мёртвой хваткой в шею волка.

Волк взвыл, коротко и пронзительно, и его тело обмякло на мне, стало вдруг страшно тяжёлым и безвольным. Я лежала на спине, придавленная к земле остывающей тушей, задыхаясь под ее невыносимым весом. Я извивалась, бессильно стучала кулаками по его оскаленной, уже безжизненной морде, чувствуя, как леденит пальцы холод его кожи. Он был мёртв, а я все не могла выбраться, будто он и после смерти не отпускал свою добычу.

Пёс, тяжело дыша, слизнул с морды тёмную кровь и обернулся, его рык стал низким и хриплым. Самка вожака, та самая поджарая волчица, ответила ему утробным воем. Её жёлтые глаза горели теперь не только голодом, но и безумием потери. Она подпрыгнула, длинным змеиным броском, целясь мне в лицо. Пёс перехватил её на взлёте, и снова раздался тот ужасающий, влажный хруст – на этот раз мой защитник сломал ей лапу.

С новым, отчаянным усилием, с надрывом, от которого хрустнули ребра, я выдернула тело из-под волка, отталкиваясь от липкого, алеющего снега. Поднялась, пошатываясь, и быстрым, почти неосознанным движением схватила с земли отцовский нож. Дыхание перехватило. Но по жилам струился уже не страх, а яростная, звериная воля. Я была готова драться до конца.

Остатки стаи, потеряв вожака, попятились в серую пелену леса. Но раненая волчица не сдавалась. Она бегала вокруг нас по кругу, хромая, истекая кровью, её скулёж был полон ненависти и отчаяния. Она снова сделала рывок — короткий, обманный. Я инстинктивно отшатнулась. Пёс кинулся, сбил её с ног и встал над ней, придавив мощными лапами.

И тут хищница замерла, притворившись сломленной. Мой верный защитник на мгновение дрогнул, перенеся вес. И в эту роковую долю секунды волчица нашла слабину — её пасть, полная острых клыков, сомкнулась на его животе.

Пёс взвыл — пронзительно, по-человечески. Что-то горячее и мокрое брызнуло мне на руки и лицо. Всё внутри мгновенно окаменело от этого звука и этой тёплой крови на коже. Бешенство, холодное и слепое, затопило меня.

Я ринулась вперед, еще не видя, но уже действуя. Со всего размаха, наотмашь, я всадила клинок в морду волчицы, чувствуя, как сталь скользнула по кости. А потом, одним слепым, яростным движением, рассекла ей глотку. Горло издало булькающий, хриплый звук, тело дёрнулось и затихло.

Мгновение — и стая, словно призраки, растворилась меж деревьев.

Воцарилась оглушительная, давящая тишина. Казалось, сам лес, наблюдавший за кровавой развязкой, затаил дыхание.

Я стояла, тяжело дыша, глотая ртом колючий воздух. Вокруг, на залитом багрянцем снегу, лежали два тела. Мой пёс тяжело, прерывисто хрипел, его тёмные, влажные глаза смотрели на меня, полные невыносимой боли и безграничной преданности. Всё было кончено. Но эта победа пахла не славой, а только смертью и кровью.

Я отдышалась, пёс, шатаясь, подошёл ко мне. Вся его могучая стать была напряжена. Шерсть на нём стояла дыбом, а из окровавленной пасти на снег капала густая пена, приобретшая пугающий розовый оттенок. Но самое страшное — на его боку зияла рана, и алая кровь медленно заливала снег.

Мой защитник словно в последний раз посмотрел на меня, пронзительно заскулил и рухнул рядом с побеждённым вожаком. Я бросилась к нему. Тело пса уже начало биться в предсмертных судорогах; он подёргивал задними лапами и бешено ворочал глазами, в которых отражался один лишь ужас. Я чувствовала его боль, острую, как лезвие ножа у меня в горле, я понимала, что смерть уже простёрла свою тень над моим защитником. Я прижала его к груди. Его трясло так, словно его тело было отравлено сильным ядом. Он тихо скулил, прерывисто дыша, и каждый его хриплый вдох отзывался в моём животе холодной пустотой.

Я села на колени, в краснеющий снег, и бережно упокоила его голову на свои бедра. И тут, в последнем, не контролируемом спазме, пёс раскрыл пасть и вцепился окровавленными зубами мне в руку. Боль, острая и жгучая, пронзила меня до мозга костей, но я не отдёрнула ладони. Он сжал челюсти, и я почувствовала, как его острые клыки прокусывают мою холодную кожу. Я вскрикнула, но не отшатнулась, а, наоборот, прижала его голову к себе ещё сильнее, впиваясь взглядом в его затуманенные глаза.

И словно сквозь пелену боли, он почувствовал моё горе. Пёс ослабил хват. На моей руке зияли две рваные раны, из которых сочилась моя собственная кровь, смешиваясь с его. Я прошептала ему, целуя его всклокоченную шерсть между ушами: «Успокойся, всё хорошо... Я с тобой. Я не сержусь».

В его глазах, на миг, погасла бешеная мука. Пёс остановил свой последний взгляд на мне, сделал громкий, влажный выдох и закрыл глаза. Больше он не дышал.

Я замерла вместе с ним. Мир сузился до точки — до тяжести его головы на моих коленях. Я не могла поверить, что мой спаситель мёртв. Нет, только не так, только не здесь. Я вновь обхватила его тело, но оно уже не отзывалось привычной упругостью, а лишь безжизненно отяжелело. На моих глазах выступили слёзы. Они катились по щекам и тут же замерзали, словно и сама природа отказывалась принимать моё человеческое горе. Я кричала, но звук застревал в ледяном воздухе, я билась в истерике, прижимая бездыханное тело своего защитника, спасителя, верного друга к груди.

Я поцеловала его поседевший лоб. Я просила, я умоляла, простить меня за всё. За то что взяла его с собой в этот проклятый Архангельск, за то, что позвала на охоту, за то, что сошла с тропы и потерялась в этом мёртвом, чёрном, заснеженном лесу. Это была лишь моя вина. Моя! Плечи сотрясались в беззвучном плаче, от которого сжималось горло и сводило челюсть.

Прошло время, может минута, может, час. Тело пса стало окончательно холодным, тяжёлым, как камень. Я вытерла слезы онемевшими до синевы пальцами, поднялась во весь рост — каждое движение давалось с нечеловеческим усилием — и несколько минут просто смотрела на бездыханное чёрное тело.

Я отвернулась. Не потому, что смогла смириться, а потому, что больше не было сил смотреть. Боль в груди из-за потери была настолько велика, что казалось, моё собственное сердце разорвётся, выплеснув всю боль наружу.

Мои мысли прервал знакомый, радостный и невозможный лай. Я оглянулась, развернулась всем корпусом и не поверила своим глазам.

Пёс стоял там, где секунду назад лежало его бездыханное тело. Он высился над тушами волков, медленно качал пушистым хвостом, облизывал довольную морду и щурил свои огромные карие глаза. Ни раны, ни крови, лишь влажный блеск шерсти и живое, мощное дыхание, клубящееся на морозе.

«Не может быть…» — выдохнула я, и сердце заколотилось в висках, не в силах выбрать между безумием и чудом.

Я раскинула объятия, ещё чувствуя на руке жгучую боль от предсмертного укуса пса. Мой защитник встал на задние лапы, и знакомая тяжесть, живая и тёплая, легла на мои плечи. Я гладила его жёсткую шерсть, зарывшись лицом в шею, ища онемевшими пальцами и не находя на его животе и следа от укуса волчицы. Он облизывал мои щеки, лоб, волосы влажным, мягким, горячим языком, и это ощущение было таким реальным, таким осязаемым, что в него хотелось верить. Солёные слезы вновь полились из моих глаз, но теперь это были слёзы счастья.

Пёс прыгал вокруг меня, разрывая своими острыми когтями мою запачканную волчьей кровью доху. Всё было как прежде. Я погладила пса по могучей голове, и в этот миг...

Пёс встрепенулся и замер, уставившись куда-то вдаль, в гущу искорёженных, голых, тёмных стволов деревьев. Я прислушалась. Сквозь шум в ушах и бешеный стук собственного сердца... Кто-то вдали звал меня. Голос был далёким, словно доносился из-под толщи льда.

Я изо всех сил крикнула: «Я здесь!» Но тёмный лес поглотил мой крик.

Пёс изошёлся пронзительным лаем. Сел на снег, запрокинул голову к безразличному пепельному небу и завыл. Этот вой был полон такой тоски и такого послания, что я не могла остаться в стороне. Я подхватила его вой. Моё горло разрывало изнутри, я будто проглотила тысячу иголок. «Я ЗДЕСЬ!» — кричала я в небеса, в этот белый, бездушный мир, в который мы были вписаны лишь двумя одинокими фигурками. «СПАСИТЕ!»

Через мгновение, на место побоища,озарённое багровым закатом, вышел мужчина в меховой телогрейке и огромной меховой шапке. За плечами у него была кремнёвка с длинным дулом и острым штыком, а в руках он держал охотничий нож. Завидев меня, он замер на секунду, и в его глазах, широко распахнутых от ужаса и надежды, читалось всё: и кровавая поляна, и я, стоящая посреди этого ада. И тогда он побежал со всех ног в мою сторону.

— Слава Богу, я тебя нашел! — его голос сорвался, и это рыдание, вырвавшееся из могучей груди, растрогало меня куда больше любых слов. Охотник крепко обнял меня, и в этом объятии было всё: и страх потери, и пьянящая радость, и обещание безопасности. Он принялся расцеловывать мои щеки, губы, шею, и я, цепенея, тонула в его тепле, в знакомом, терпком запахе дыма и мороза, который был для меня запахом дома.

Пёс поднялся, ощетинился и зарычал на мужчину. Рык вырвал меня из объятий, на миг вернув в реальность, где каждый шорох — угроза. Охотник встал, как вкопанный и, не сводя взгляд с пса, заговорил:

— Что, не узнаешь меня? А? Это я, Ваня. — Охотник улыбнулся, и в этой улыбке была такая знакомая, такая бесконечно родная доброта. Ваня погладил пса по голове. Чёрный защитник на мгновение задумался, а затем высунул язык и признал охотника.

Ваня оглядел трупы волков и удивлённо произнёс:

— Твой пёс — самый настоящий волкодав. Один против целой стаи... Невероятно.

Я лишь кивнула головой. Я будто потеряла дар речи, внутри было пусто и оглушительно тихо после недавнего вихря ужаса и ярости.

— Эка какая псина, — мужчина поправил меховую шапку, что лезла на глаза, и убрал нож в кожаные ножны. Его движения были такими спокойными и уверенными, что моё собственное сердце начало понемногу унимать свою бешеную пляску.

Пёс водил носом, пытаясь почуять, приготовил ли Ваня для него вкусные сухие потроха, как это делал каждый день на протяжении всей нашей с псом поездки.

— Ты не ранена? — Иван оглядел меня, и его пальцы, грубые и нежные одновременно, осторожно убрали с мокрого лица белые волосы. Его прикосновение заставило меня вздрогнуть.

Я мотнула головой и инстинктивно прикрыла раны на руке ладонью, не в силах пока рассказать о цене, которую мы заплатили за выживание.

Охотник снял флягу с пояса и протянул её мне. Пёс заскулил.

— Тише, волкодав, сначала надо позаботиться о хозяйке. Вот держи. — Иван передал мне фляжку. Я трясущимися, почти не слушающимися пальцами взяла её из его горячих, обветренных рук и сделала глоток. Терпкий вкус обжёг горло, я закашлялась.

— Ничего, ничего. Зато согреешься, — охотник улыбнулся мне рядом белоснежных зубов, и в его глазах я увидела то, за что стоило бороться: завтрашний день. Наш завтрашний день.

— Как долго ты меня искал? — прохрипела я, и мой голос прозвучал чужим, сорванным.

Иван посмотрел на белое небо:

— Часа четыре. Вон уже солнце ушло за деревья. Благо, я эти места хорошо знаю, а с тропы ты могла сойти лишь в одном месте… Я чуть с ума не сошел, когда понял, что ты пропала. — В его голосе снова задрожала та самая, едва сдерживаемая боль.

— Я бежала от волков и заблудилась, — выдохнула я, и это было похоже на признание, на попытку сбросить с себя вину.

— Главное, что с тобой все в порядке, — он сказал это твёрдо, без тени упрёка, словно отсекая все мои сомнения. — Замёрзла?

Я снова мотнула головой, но он, не веря, снял с себя телогрейку и укутал меня в ещё один слой меха, в его тепло, в его заботу. В этом жесте было столько простого, настоящего чувства, что комок снова подкатил к горлу. Он достал нож и направился к тушам.

— Позволь, я тогда быстро освежую волков? Шкуры целы, грех таким трофеям пропадать.

— Хорошо, — я снова отпила из фляги горького пойла, и на этот раз жжение в горле было приятным, согревающим изнутри. Я была жива. Мы были живы. И Иван был со мной. В этот миг большего мне и не было нужно.

Когда охотник расправился с тушами, мы двинулись в сторону охотничьего посёлка. Иван, будто опасаясь, что я вот-вот рассыплюсь, не отпускал свою руку с моей талии, и его опора была единственным, что не давало мне рухнуть от нахлынувшей слабости. Он развлекал меня историями, но я почти не слышала слов — я тонула в бархатном тембре его голоса, в бездонной синеве его глаз, в нежности его прикосновений, терпком, теплом запахе, что исходил от его черных волос. Я цеплялась за него, как утопающий за соломинку, Иван же то и дело поглядывал на меня с немым вопросом, поражаясь, как такая хрупкая женщина смогла выстоять против целой стаи.

Через час пути, занесённые снегом по пояс, мы наконец стояли у сеней охотничьего приюта. Иван, не выпуская моей руки, зашёл в хату, и его голос, сорванный от натуги, прорвал привычную тишину:

— Я нашёл её!

Поднялась суматоха. Мужчины высыпали на улицу, женщины глядели на меня изумленно сквозь заиндевевшие оконца, и в их взглядах читалось не только любопытство, но и жалость, и ужас. Жена егеря, Вера, тут же засуетилась, словно наседка, закудахтала вокруг меня, провожая в дом, снимая с меня пропитанные холодом и смертью меха и платье.

— Ох, голубка… Какое горе, какое горе… Ничего, ничего, милая. Сейчас натопим баню, умоетесь, согреетесь, — её причитания лились бесконечным потоком, в котором я с трудом ловила смысл.

Я лишь устало кивала, ощущая, как в тепле избы моё тело начинает оттаивать, и это было мучительно — сковывающий доселе холод сменился пронизывающей дрожью. Только в доме, окружённая горячим воздухом, пахнущим хлебом и травами, я почувствовала, насколько были ледяными мои руки и ноги. Женщины, словно понимая всё без слов, отвели меня в свой угол, раздели до нижнего платья, и их шершавые от работы ладони принялись растирать мои побелевшие плечи, одеревеневшие бедра, онемевшие ступни.

— Погоди, погоди, родная, сейчас кровь в жилах заиграет, напьешься чаю, а там и баня подоспеет, — не унималась Вера, с усердием растирая мою кожу до красноты. Она взяла меня за руки и ахнула, увидев на моей ладони багровые, отёкшие отметины. — Мать Пресвятая… Это что? Волки?

Я мотнула головой, не в силах поднять на неё глаза.

— Пёс… во время схватки, не помня себя… случайно.

Вера сразу приумолкла, и в её глазах мелькнуло понимание куда более страшной правды, чем волчий укус. Она засуетилась, оторвала белый тонкий отрез ткани, вылила на мою руку пузырёк с обжигающей, пахнущей горькими кореньями настойкой и обмотала рану тугим, аккуратным витком.

— Молитесь, Анна, чтобы рана не загноилась, — прошептала она уже совсем иным, серьёзным тоном.

Я тихо кивнула, ощущая, как под повязкой пульсирует боль — напоминание о том, что даже вернейший друг в агонии может причинить вред.

После омовения в бане, смыв с себя пот, кровь и страх, меня одели в простой крестьянский сарафан и мягкую хлопковую рубашку, накинули на плечи овчинный тулуп. Чистота и простая одежда казались невероятной роскошью.

Идиллию нарушил громкий хлопок двери. Яныш вбежал в горницу к девкам. Те завизжали на него и погнали тряпками, но он лишь отмахнулся, его глаза горели мутным огнём хмеля и злобы.

— Анна! — просипел он, его дыхание перегаром ударило в нос даже на расстоянии. — Я тебе ещё покажу, как по волкам стрелять! Ты у меня такого получишь! — Мой муж погрозил мне сжатым кулаком и, громко хлопнув дверью, покинул женское пристанище.

В горнице повисла тягостная тишина. Вера, старавшаяся делать вид, что ничего не произошло, поинтересовалась, поправляя рукава на моих запястьях:

— Что колотит тебя, муж?

И тут во мне что-то оборвалось. Вся боль, весь ужас, вся горечь, которые копились все эти часы, хлынули наружу. Сначала по моим щекам покатились беззвучные слезы, солёные и бесконечные. А потом тихий плач сменился глухим, горловым завыванием, от которого содрогнулись стены. Я осознала страшную правду: я была бы счастлива умереть там, в том чёрном лесу, разодранная волками, лишь бы не возвращаться обратно, под гнёт этого человека. Смерть казалась милосерднее жизни с ним.

И моё отчаяние оказалось заразительным. Девки, сначала растерянные, а потом и сами не выдержав, подхватили мой плач. Вскоре изба наполнилась приглушёнными рыданиями. У каждой из них была своя, сокровенная боль. Но объединяло нас всех, словно тайное кровавое сестринство, одно — жестокость мужей, которую мы носили в себе, как клеймо, и которую никто не смел вынести на свет.

На улице стемнело окончательно, и единственным светом в мире теперь были огни избы, да ледяные звёзды в чёрной вышине.

Я прошлась по дому и заглянула на кухню. Иван сидел на лавке, чистя своим длинным ножом деревянную ложечку. Я молча наблюдала за ним.

— Спасибо тебе, — сказала я. — Не только за то, что нашёл меня.

Он не поднял глаз, продолжая водить острым лезвием по дереву.

— Меня не за что благодарить. Ты сама себя спасла. Я лишь... навёл шороху в лесу. — Он замолчал, заговорил снова, тише: — Я в этих лесах десять зим. Видел, как медведица медвежат от охотников защищает. Такой ярости не припомню. Ты на неё похожа была, когда я тебя увидел на той поляне.

— Такая же лохматая? — я попыталась шутить, но голос дрогнул.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах не было и тени улыбки.

— Ты была похожа на выжившую. Здесь все либо ломаются, либо становятся крепче. Твой муж... — он резко замолчал, поняв, что зашёл слишком далеко.

— Что мой муж?

— Ничего. Не моё дело. — Он встал, отряхивая стружку. — Просто я таких, как ты, редко встречал, я бы всё…

— Ах, вот вы где, голубка, стол накрыт, прошу! — Вера ловко подхватила меня за локоть и увела из кухни, оставив Ивана одного. Охотник умолк на полуслове и отбросил ложку на стол.

Прошло несколько часов. Я сидела за накрытым столом, вжавшись в скамью, боясь посмотреть в сторону Яныша. Мой муж, разлившись румянцем, пил с мужиками настойку и с напускным радушием благодарил за моё спасение Ивана. Охотник лишь изредка поглядывал на меня, улыбаясь, и упрямо отвечал, что с волками разобралась я сама, а он только нашёл меня в лесу. Яныш всё громче перечил Ивану, хлопая ладонью по столу:

— Быть не может, чтобы баба сама управилась с волком! Она без мужа-то шагу ступить не может!

Вера незаметно потянула меня за рукав хлопковой рубахи.

— Мне тут мужик мой сказывал, что вы завтра уезжаете в Архангельск обратно. Я тебе гостинцев собрала. И про пса твоего не забыла. Да только он не ест ничего. Совсем. Я сказала господину Янышу об этом, а он мужу моему строго-настрого наказал — собаку-то пристрелить.

Я поперхнулась, и кусок хлеба застрял комом в горле.

— Думаю, скажу тебе, пока не поздно. Всё-таки пёс хороший. С волками справился, а на самом-то — ни царапинки, — Вера доверительно посмотрела мне в глаза, и в её взгляде читалась не только жалость, но и немой вопрос о той тайне, что мы обе хранили.

Я смотрела на Яныша сквозь туман набежавших слёз, и взгляд мой застыл, стальной и острый, как отцовский нож. Как он мог? Приказать убить моего пса, моего защитника, часть моей души, единственное живое существо, что не предавало меня никогда? Я сжала деревянную ложку в руке. Раздался громкий, сухой хруст, и дерево треснуло, впиваясь занозами в ладонь. Вера замерла с солёным огурцом во рту, глаза её округлились от страха.

— Я те вот что скажу, — зашептала она, наклонясь ко мне, — муж мой грех на душу брать не хочет. Если позволишь, оставь нам пса, а я скажу, что схоронила зверя утром. Пусть у нас волкодав остаётся. Мы его кормить будем, на цепи будет сидеть только по ночам в псарне, — затараторила Вера, и капельки слюны брызнули с её влажных губ.

Я, не говоря ни слова, откинула разломанную ложку, словно отбрасывая последние цепи, и поднялась из-за стола, оставив толстуху без ответа. Вышла из дома и, не оглядываясь, направилась в псарню. Во мне горела лишь одна мысль, ясная и огненная: взять пса и бежать. Бежать куда глаза глядят, в эту тёмную, холодную ночь, лишь бы подальше от Яныша.

Муж что-то крикнул мне вслед, но его голос был для меня лишь отдалённым воем метели. Я пробежала по тёмному, занесённому снегом подворью и рванула под соломенный навес, где в тесноте жались охотничьи псы.

И он был там. Мой чёрный пёс, заслышав мои шаги, громко, залаял и ринулся ко мне, заглушая тонкий визг остальных собак. Яныш догнал меня и, отдышавшись, перекрывая собой выход, сказал:

— Ты почему меня не слушаешься?! Своего мужа! Я сказал стоять! Слышишь, стерва?

Я медленно гладила чёрную, колючую как проволока шерсть пса, чувствуя, как под ладонью дрожит его могучее тело. Я не обращала внимания на пьяного Яныша, словно его и не было.

— Больше никакой охоты, слышишь меня! Я видел, как ты смотрела на этого Ивана! Ходила за ним, словно бездомная псина, впервые получившая ласку! — зашипел он, и его перекошенное лицо приблизилось ко мне.

— Прекрати, — выдохнула я тихо и отрывисто, и в голосе моём впервые зазвучала не мольба, а приказ.

Яныш подошел вплотную, его дыхание, густое от настоек и злобы, обожгло мне лицо.

— Думаешь, героиня? — он просипел, его пальцы впились мне в предплечье, как клещи. — Думаешь, этот охотник на тебя посмотрел? Да, ты никому не нужна! Ты каждый день должна меня благодарить, за то, что я тебя из нищеты вытащил! Дома... дома я с тобой поговорю. По-настоящему. Начистоту.

Он сильным рывком развернул меня к псу.

— А пока... гляди. Вот что с тобой будет, если еще раз меня ослушаешься!

Прежде чем я успела понять его намерения, Яныш ухватил ошейник пса и со всей дури натянул его на мощной чёрной шее. Пёс забился и захрипел, заливаясь низким, убийственным рыком. Я бросилась на Яныша с кулаками, но он, не глядя, отшвырнул меня прочь с такой силой, что я отлетела и рухнула на мёрзлую землю, больно ударившись головой.

Мир поплыл перед глазами, но я видела, как в страшном сне: муж, используя свой вес, продолжал душить пса, затягивая ремень. Пёс, из последних сил, извернулся, и его пасть, оскаленная до дёсен, сомкнулась на шее Яныша.

Раздался тот самый, кошмарный хруст, который я уже слышала сегодня в лесу. Я с ужасом смотрела, как мой пёс рвёт плоть мужа, как тряпку, как его клыки впиваются в тонкую кожу у лица, и кровь, тёплая и тёмная, брызгает на золотистую солому. Я пыталась закрыть глаза, отвернуться, закричать — но не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, пригвождённая к земле ужасом.

Пёс покончил с моим тираном. В наступившей тишине был слышен лишь хриплый, прерывистый звук моего собственного дыхания. Я схватилась за голову. Боже, что же делать?

Пёс оторвал морду от обезображенного тела Яныша, облизнул залитую алым пасть, подошёл ко мне и сел рядом, тяжело дыша. Он был спокоен, ласков и приветлив, словно только что принёс мне палку, а не лишил человека жизни. Я ватными ладонями погладила его широкую голову, не сводя глаз с того, что ещё минуту назад было моим мужем. Пёс ткнул меня мокрым носом в шею, и этот знакомый, невинный жест вызвал у меня приступ тошноты. Охотничьи собаки жались друг к другу в дальнем углу — перепуганные, немые свидетели.

Внезапно пёс насторожился и коротко гавкнул.

— Анна, ты здесь? — голос Ивана прозвучал совсем близко, заставляя душу упасть в пятки.

Я поднялась, не чувствуя ног, отряхнула сарафан и сдавленно приказала псу встать позади. Пёс вильнул хвостом и послушно спрятался за широкую юбку, словно понимая необходимость этой игры.

— Тут, — выдохнула я еле слышно.

Иван вошел в псарню. Его взгляд скользнул по мне, по псу, а затем упал на тело. Он замер на пороге, будто врезался в невидимую стену. Его рука сама потянулась к ножнам, медленным, неверящим жестом.

— Анна... — голос его дрогнул. — Что... что тут произошло?

— Мой муж… — я говорила, сама прислушиваясь к своим словам, будто со стороны, — он пытался напасть на меня. Пёс... он бросился на защиту.

Иван сделал шаг, потом ещё один, медленно, как во сне. Он уставился на пса, и в его глазах загорелся тот самый охотничий, беспощадный огонь.

— Заразный... Должен быть заразный... — он бормотал себе под нос, уже обнажая нож. Сталь блеснула в темноте. Логика тайги брала верх: собака, снявшая с человека шкуру, — должна быть убита.

— Нет! — это был не крик, а хриплый выдох, сорвавшийся с самых глубин горла.— Не тронь. Не смей.

Иван резко поднял на меня глаза, нож замер в его руке.

— Яныш... Он душил пса. — я выдавила, тыча пальцем в валявшийся неподалеку поводок. — Пес... просто...

— Просто что? — голос Ивана был тихим и страшным. — Просто разорвал ему глотку? Анна, я вижу!

В голове пронеслись обрывки мыслей, оправданий, мольб. И среди них — лишь одна, которая могла спасти моего пса. Вот он, момент выбора. Правда или спасение.

— Я... я не остановила. — прошептала я, и это была первая крупица правды. — Я смотрела. И была рада.

Молчание повисло тяжелее любого приговора. Иван смотрел на меня, и в его глазах читалось непонимание, почти ужас. Но клинок медленно опустился. Охотник встал, как вкопанный, свел чёрные брови. Он все еще смотрел на меня с немым вопросом. Мне нужна была история. Немедленно.

— Он знал, — я выдохнула, ловя его взгляд и не отпуская. — Увидел, как ты на меня смотришь. Сказал... что… Что я... его вещь. Что вернет меня в город, запрёт, а тебя...

Я замолчала, давая ему домыслить.

— Меня что? — голос Ивана был ровным, но в нем зазвучала сталь.

— Неважно. Он схватил поводок. Стал душить пса. А пёс... пёс просто сделал то, что должен был сделать. Защитил. — я посмотрела на пса, потом прямо на Ивана. — Себя и меня. Он единственный, кто у меня есть. И я не отдам его.

Лицо Ивана исказилось внутренней борьбой. Он поджал губы, на мгновение застыв в нерешительности, а затем неожиданно легко обнял меня за плечи.

— Надо убрать тело. В лес, — прошептала я, уткнувшись лбом в его грудь, впитывая его запах.

— Хорошо, — так же тихо, почти беззвучно, ответил он и провёл рукой по моим растрёпанным волосам. Этот жест был одновременно и утешением, и печатью молчания.

— Прошу... никому...

Иван заглянул мне в глаза, будто ища в них что-то, поцеловал в кончик носа.

— Не скажу. Никогда.

Мы работали быстро, молча, словно вороньё, делящее свою добычу. Обернули тело, тяжёлое и изуродованное, в тулуп, и перетащили на сани. Пёс следовал за мной по пятам, не отходя ни на шаг, его тёплое дыхание белой пеленой рассекало морозный воздух. Из избы лилась пьяная, протяжная песня. Мужики и бабы пели в унисон, не ведая, что поют отходную.

Иван запряг лошадей, и мы двинулись в сторону леса. Сани скрипели, увозя нас всё дальше от посёлка, вглубь чёрной, безмолвной чащи.

— Давай сбежим? — сорвалось у меня, когда мы добрались до опушки. — Вдвоём. Как и хотели... Сейчас. Пока никто не хватился.

Иван не повернул головы, уставившись на спину лошади. Он сделал вид, что не расслышал, но напряжённые мышцы его спины выдали его с головой. Охотник молча стянул тело с саней и, взвалив его на плечо, словно мешок с охотничьей добычей, ушёл в лес, растворившись в темноте между стволов.

Меня терзала леденящая тревога, что после того, как мой любовник поможет мне скрыть это преступление, он не захочет больше меня видеть. Что груз этого тела окажется тяжелее всех наших обещаний. Пёс сидел рядом и смотрел на удаляющуюся фигуру, будто оценивая новую угрозу. Я прикусила губу до крови, не в силах вынести ни возвращения охотника, ни его отсутствия.

Через несколько минут Ваня вернулся. Он шёл медленно, волоча ноги, и его лицо в лунном свете было серым и опустошённым. Он не смотрел на меня.

— Я… прикопал его в снегу. Там, где овраг. — Голос его был хриплым и чужим. Он потер ладонью о борт саней, словно пытаясь стереть с кожи невидимую грязь. Я молчала. Моё собственное тело было чужим. Радость? Нет. Была только оглушительная пустота. — Повезёт — дикий зверь найдёт его к утру. Если нет, то егерь наткнётся дня через два. Этого времени нам хватит. Сейчас вернёмся в дом. Ты иди в свою комнату, сделай вид, что собираешь вещи. Я дождусь, пока все разойдутся по хатам. Распрягать лошадей не буду. Ночью мы уедем в Архангельск. Если гнать коней, то к рассвету будем в городе.

— Ваня, — имя сорвалось с моих губ шёпотом. — Что мы наделали?

Он резко обернулся, и в его глазах впервые вспыхнул не страх, а что-то острое, почти злое. — Тише. Никогда. Никогда больше не задавай этот вопрос. Ни мне, ни себе. Поняла?

Мои глаза наполнялись слезами, но на этот раз это были слёзы невыразимого, нервного облегчения.

Иван крепко, почти до боли, обнял меня, и в этом объятии было и прощание с прошлой жизнью, и решимость начать новую. Он помог мне забраться в сани и закутал в грубую овечью шкуру, а сам устроился на облучке, взяв в руки вожжи. Я позвала пса, постучав костяшками пальцев по деревянному борту саней.

Пёс сидел на опушке, отливая в темноте угольным силуэтом, и смотрел на меня тяжёлым, немигающим взглядом, в котором читалась вся дикая тоска леса.

— Ну что же ты, иди сюда, — голос мой дрогнул от внезапного страха. Я боялась, что он решит остаться — сродниться с этой тайгой, которая его породила и которую он покидал ради меня.

Пёс медленно встал, ощетинился, оглянулся на тёмную чащу позади себя и громко, отрывисто гавкнул, бросив вызов всему тому миру, что оставался там, за спиной. Я протянула к нему руки, забыв о холоде, о страхе, обо всём на свете. Он ещё мгновение помедлил, будто взвешивая свой выбор на незримых весах, а затем мощным прыжком запрыгнул ко мне, устроился у ног, отдавая своё звериное тепло.

Ночь была до костей холодна, снег летел мокрыми, слепящими комьями, заметая дорогу и наши следы. Серое северное небо висело низко, словно придавливая землю, но в его ровном, мертвенном свете была надежда — он освещал путь, не давая нам сбиться. Кони, взмыленные и послушные, гнали сани по белому ковру, их дыхание вырывалось из ноздрей густыми, румяными клубами. Иван безжалостно погонял их нагайкой, и каждый щелчок бича отдавался в моём сердце смешанным чувством вины и ликования.

План был прост и ясен, как этот зимний воздух: на рассвете мы прибудем в Архангельск. Там я соберу все деньги и долговые расписки Яныша, сундуки с мехами — всё, что можно было обратить в свободу. А днём, не мешкая ни часа, мы с ямщиками отправимся в Петербург. В другую жизнь.

Я дремала, прижавшись к тёплому боку пса, укрытая меховой шкурой. Но сон мой был тревожен и прерывист. Мне снилось, что тело Яныша нашли раньше срока. Что за нами пустили охотников с ружьями и сворой гончих. Я слышала их лай вдалеке, всё ближе и ближе. Я слышала их тяжёлое, прерывистое дыхание и отчётливый шуршащий звук их когтей по насту. Этот звук сливался со стуком копыт наших собственных лошадей, и я не могла понять, догоняют ли они нас, или это лишь эхо нашего бегства, что будет преследовать меня до самого Петербурга.

Глава 6

Я пробудилась от анабиоза. В ушах стоял гул, который лишь где-то в отдалении разрывал еле различимый собачий лай. Я пошевелилась, с трудом сбросив с себя тяжёлый, пропахший пылью строительный брезент. Встала во весь рост. Заблудившийся ветер, запертый среди стен пустого недостроенного завода, тоскливо завывал в рёбрах железных балок. Я ухватилась онемевшими пальцами за скользкий от росы край пухто, подтянулась и выбралась из своего металлического склепа.

Медленно, будто сломанная кукла, я окинула себя взглядом. Платье висело клочьями, местами обуглившись, кожаная куртка была прострелена насквозь, а ридикюль от Петера, некогда изящный, сморщился и почернел. Я запустила руку в сумку — прохладная шёлковая подкладка, казалось, была единственным, что уцелело: на ощупь я нашла деньги, гладкую карточку с песочными часами и массивную металлическую пряжку.

Я крадучись выглянула из-за шершавой бетонной стены, пытаясь понять, в какой стороне город. На горизонте, словно мираж, сиял купол городского света — желтоватое зарево уличных фонарей, ядовитые вспышки неона и рекламных щитов. Я обернулась — позади уходили в ночь ровные нити света от фонарей шоссе. Вернуться на место автокатастрофы? Или бежать домой? А может, поймать попутку с сердобольным водителем, наврать про несчастный случай, доехать до Романа, а заодно и «поужинать»?

Ноги сами понесли меня в сторону шоссе, к мерцающему огнями островку ночной бензоколонки. Отравленная машинными испарениями, влажная и колючая трава хлестала по оголенным бёдрам. Скользкая земля уходила из-под ног, а носки сапог с каждым шагом тяжелели от комьев грязи.

Моё отражение проступило в запотевшем стекле магазинчика при заправке, словно призрак из тьмы. Девушка за кассой встретилась со мной взглядом, её глаза округлились от ужаса, и она бросилась ко мне навстречу.

— О боже! — прочирикала кассирша. — Что с вами случилось?

Я медленно повернула голову к зеркалу на стене и сама содрогнулась. Из отражения на меня смотрело бледное, испачканное сажей лицо. Белые волосы слиплись от запёкшейся крови, разорванная одежда обнажала бедра и плечи.

«У этой девчушки твой размер. И она так пахнет… нежностью и дешёвым парфюмом», — пронеслось в голове.

— Я попала в аварию, — выдохнула я, стараясь придать голосу беззащитную дрожь.

— Конечно, я… я вызову полицию! — заметалась девушка.

— Пожалуйста, не надо полиции, — взмолилась я, и в голосе самопроизвольно сорвалась нужная нотка искренней мольбы.

— Но как же? — Девушка уже набирала номер, приложив телефон к уху.

«Ну же, не время для игр! Возьми её!»

Я резким движением выхватила у кассирши из рук телефон и с силой нажала кнопку сброса.

— Прошу, просто помогите мне, — я смотрела девушке прямо в глаза, словно пытаясь загипнотизировать её своим взглядом.

Она нервно перевела взгляд с экрана телефона на мои пальцы, впившиеся в пластиковый корпус, и неуверенно кивнула. Я достала из ридикюля несколько смятых банкнот и вложила ей в тёплую, дрожащую ладонь.

— Мне нужна одежда и вода, чтобы умыться.

Девушка, не выпуская моей руки, отвела меня в крошечную, пропахшую хлоркой уборную для персонала, и сказала, что сейчас вернётся. Струи ледяной воды обожгли кожу, смывая сажу и усталость. Я с болью отскребла с волос засохшие корки крови, а затем сбросила с себя обгорелые, грязные лохмотья, почувствовав непривычную лёгкость и уязвимость. Девушка постучалась и, не дождавшись ответа, вошла, протягивая стопку чистой одежды. Она мельком взглянула на груду моих старых вещей и инстинктивно потянулась к ним, но я молниеносно перехватила её запястье. Под моими пальцами пульсировала жилка. Кассирша закусила губу, сдерживая испуганный вздох.

— Может, хотите воды или кофе? — прошептала она. — У нас недавно починили автомат. За минуту будет готов.

Я резко мотнула головой, сбрасывая остатки оцепенения, и стянула с себя липкое от пота и грязи белье, абсолютно не смущаясь своей наготы перед испуганной кассиршей. Девушка отвернулась, заливаясь румянцем, и бесшумно выпорхнула из туалета. Я быстро натянула грубоватые, узкие джинсы, мягкую футболку и просторную толстовку с жёлтой эмблемой нефтедобывающей компании. Ткань пахла магазинной свежестью, и это странно успокаивало.

— Вам точно ничего больше не нужно? Может, всё-таки воды? А хотите чай? У меня есть в термосе травяной, — доносился из-за двери нервный, прерывистый голос. Было слышно, как она грызёт ногти.

«Я хочу крови. Ее волнение… можно попробовать на вкус».

— Нет, спасибо, — ответила я, натянуто-сладким голосом, распахивая дверь. — У вас есть сумка для вещей?

— Есть рюкзаки! — встрепенулась кассирша, словно её ударило током, и бросилась к рядам с товарами.

— Быстрее, — бросила я ей вслед.

Забросив в новый холщовый рюкзак свёрток со старыми лохмотьями и ридикюлем, я достала ещё пару банкнот и аккуратно вложила мобильный телефон в нагрудный карман униформы девушки.

— Обо мне никому ни слова, — я пристально посмотрела ей в глаза, пытаясь запечатать в них эту мысль. В ответ, девушка лишь пискнула «Хорошо» и вся побагровела.

Я резко развернулась, чтобы уйти, но почувствовала на своём плече лёгкое, почти нерешительное прикосновение.

— Возьмите, — проговорила девушка, протягивая простую чёрную резинку. — Так будет удобнее.

Я ответила короткой, ничего не значащей улыбкой, быстрым движением собрала волосы в хвост и выскользнула из стеклянных дверей.

«Если у этой овечки хватит ума вызвать полицию, у меня в распоряжении не больше пяти минут».

Выскочив на обочину, я подняла руку. Почти сразу же меня ослепили огромные фары массивного тягача.

— До города? — крикнула я в распахнутое окно потному, дородному мужчине в поношенном свитере.

Водитель лениво кивнул:

— Сколько дашь?

— Двух хватит? — Я упёрлась ногой, обтянутой синей тканью, в ступеньку и рывком открыла тяжёлую металлическую дверь.

Водитель снова кивнул, цокнул языком и схватился за рычаг коробки передач. Дизель взревел, и тягач плавно тронулся с места. Я устроилась в кресле, пахнущем табаком и потом, и бросила взгляд в зеркало заднего вида. Сквозь запотевшее стекло павильона было видно, как девушка-кассир, прижимая к уху телефон, что-то возбужденно говорила.

Я тяжело выдохнула, откинулась на мягкий подголовник и закрыла глаза. «Глупая овечка». Теперь нужно было думать о следующем шаге.

Водитель бросил на меня короткий взгляд и, похоже, решил разрядить обстановку:

— Давно по дорогам шляешься?

Я удивлённо покосилась на водителя, а потом сообразила: в моем новом обличье — джинсы, толстовка, рюкзак — я и правда была похожа на загулявшую автостопщицу.

— Давно, — ответила я, упирая колени в массивную, потрескавшуюся пластиковую панель.

— А откуда будешь? — не отрывая взгляда от дороги, спросил он, медленно вращая руль.

— Из Красичина, — назвала я город, от которого ныне осталось лишь жалкое село.

— А это где такие края? — водитель почесал лоб толстыми пальцами, под ногтями темнела въевшаяся грязь.

— На западе, — криво усмехнулась я.

— Что-то не слышал о таком, — пожал он плечами и взял крутой поворот, выезжая на четырехполосную магистраль, ведущую к городу.

— И вряд ли ещё услышите. Хотя Красычинский замок — все же средневековая достопримечательность, теперь переделанная под отель, — я иронично хмыкнула. — А рядом с замком — моя деревушка, всего-то человек пятьсот.

— Деревенская… — протянул водитель. — А как звать-то тебя?

— Анна Вояковская, — я расплылась в улыбке, произнося имя, данное мне при рождении. Как давно я не называла свою родную фамилию. Много ли осталось людей, что знали её, мой род? Помнит ли еще хоть кто-то герб моей семьи с серебряным оленем? Даже когда я ещё была смертна, от былого величия древнего семейства почти ничего не осталось — лишь пара строк в шестой части родословной книги Подольской губернии.

— Михаил, — водитель кивнул с неожиданной, почти старомодной учтивостью, словно рыцарь представляясь даме. — Потянуло на большую землю, посмотреть на жизнь?

— Что-то вроде того, — флегматично ответила я.

— А родители-то в курсе, что ты так далеко забрела? — Михаил снова посмотрел на меня, и во взгляде его читалась простая, отеческая забота.

— А сколько, по вашему, мне лет? — я повернулась в кресле, подперев голову рукой.

Брови водителя взлетели вверх.

— Ну, лет двадцать, от силы. Потому и спрашиваю, — пожал он плечами.

— Спасибо за комплимент. Но я просто хорошо сохранилась, — оскалилась я в улыбке.

— Так сколько тебе? — Михаил улыбнулся мне в ответ, не понимая моего игривого настроя.

— Двести пятьдесят девять, — щеки уже сводило от сдерживаемого смеха.

Михаил насупился, откашлялся и уставился на дорогу.

— Не хочешь говорить, не надо, — он заметно поёжился. — Но, как отец трёх дочек, советую: звони родным. Пусть не волнуются.

— Боюсь, это невозможно, — я выпрямилась и тоже устремила взгляд вперёд, в бегущую дорогу.

— Понимаю, бунтуешь. Но родители они одни. Что бы ни случилось, они тебя всегда ждут, — он говорил это так, будто вкладывал в слова весь свой отцовский опыт, всю тревогу за своих девочек.

Я ничего не ответила. Было забавно наблюдать, как Михаил сам придумал для меня биографию и сам же в неё свято уверовал. Мы помолчали под размеренный, утробный рокот мотора. Водитель прибавил газу и вновь заговорил:

— Я давно за рулём, всякого насмотрелся. И потерявшихся щенков, таких как ты, и девушек, что уехали за счастьем, а их потом нашли на обочине. Могу тебе такого нарассказать, что ты обратно в свою деревню сбежишь.

— А автокатастрофы? — я сделала заинтересованное лицо.

— Еще бы, — хмыкнул Михаил.

— Я слышала, вчера на этом шоссе машина разбилась и сгорела, — я накручивала на палец белоснежную прядь, выбившуюся из хвоста.

— Откуда знаешь? — Мужчинаудивлённо повернулся ко мне.

— Девушка на заправке, кажется, обмолвилась, — флегматично пожала я плечами, искоса наблюдая за его реакцией.

— А, Ленка? Хорошая душа. Слишком уж добрая для таких мест. Я её по четвергам подбрасываю, когда ночью из города возвращаюсь, — лицо Михаила расплылось в улыбке.

— Ну и что с той аварией? Вы видели?

— Сам — то нет, но по рации объявляли, — водитель шлёпнул ладонью по потрепанному чёрному ящику. — Легковушка пошла на обгон, вылетела на встречку и, уворачиваясь от лобового, врезалась в отбойник. Водитель — женщина. Говорят, в шоке выскочила из горящей машины, набросилась на полицейских и сбежала. Искали с собаками. Бесполезно. Наверное, где-то померла. Через пару дней по криминальным новостям объявят.

— Как страшно! — я притворно содрогнулась, прижимая руки к груди.

— Это тебе не сказки. Говорю же, дорога шуток не прощает. Бдительность терять нельзя.

Я лишь кивнула в ответ. Отвернувшись к окну, я наблюдала, как унылые поля сменяются яркими вывесками, билбордами и слепящими фонарями. Водитель замедлил ход и остановил тягач на развилке.

— Мне налево, к складам. А тебе — вот до той остановки. — Михаил ткнул пальцем в освещённый стеклянный павильон в двадцати метрах от развязки. Он глянул на часы. Было без двадцати одиннадцать. — Как раз к последнему автобусу до вокзала успеешь.

Я расплатилась, выскользнула из кабины и бросила на прощание:

— Спасибо за компанию... и за истории.

Почти пустой автобус подошёл точно по расписанию. Небольшая очередь — видимо, рабочие со складов, закончившие смену, — быстро вошла внутрь. Я оплатила проезд и забилась в самый конец салона. Когда объявили, что автобус идёт до вокзала без остановок, я с облегчением откинулась на сиденье. Меня это более чем устраивало.

Ровно в полночь я была дома. Ночная прогулка по пустынными улицами не утомила, а, наоборот, взбодрила меня. Я почти что вприпрыжку открыла дверь квартиры.

— Анна, что ты творишь? — раздался из темноты сдержанный, но твёрдый голос Романа.

Я взмокшими от волнения пальцами уронила рюкзак на пол. Роман стоял у окна в гостиной и медленно, с наслаждением потягивал обжигающий кофе. Его густой, терпкий аромат заполнял собой всю квартиру, вызывая тошноту.

— А что ты здесь делаешь? — мой голос, к моему же негодованию, предательски дрогнул.

— Я задал вопрос первым. — Лицо Романа, бледное, как полотно, было обращено ко мне.

— Мне кажется или я что-то пропустила? Я, что, в своём доме должна отчитываться? — я резко стянула грязные сапоги и, шлёпая босыми ногами по холодному паркету, прошла на кухню. Со злостью распахнула холодильник, достала недопитую бутылку водки и залпом опрокинула несколько глотков. Горькая жидкость обожгла горло. Странно думать, что когда-то я и представить не могла, что притронусь к спиртному. Маменька была строга, муж не позволял, опасаясь за здоровье будущего потомства. Когда же я впервые попробовала? Ах, да… тот холодный, пронизывающий день в северном лесу… Я вздрогнула от внезапно нахлынувших воспоминаний.

За спиной послышались шаги. Роман встал позади, от него пахло мокрой землёй, он не успел переодеться после своего «ритуала» с поминками по самому себе. Он тяжело опустил руки мне на плечи. Я инстинктивно напряглась всем телом, будто готовая к прыжку.

— Сегодня в новостях я увидел кое-что знакомое. Ты напала на полицейского на шоссе.

— Моё лицо было видно? — мой взгляд лихорадочно забегал по его лицу в поисках ответа.

— Нет, запись очень плохая. — Роман убрал руки, и его прикосновение исчезло, оставив на коже ледяной след. Он снова отпил кофе. — Но твоя сила, твой «зверь», взял верх. Я узнал это, когда увидел! Обычный человек не может двигаться так быстро, обычный человек не может так легко выбраться из искорёженной горящей машины. Ты себя раскрыла!

— Неправда! Я усмирила «зверя»! Я не тронула полицейских и сбежала.

Роман медленно, с вызовом, посмаковал кофе, отставил кружку, явно растягивая паузу.

— Хоть в этом ты проявила благоразумие.

Я стянула резинку, и волны белых волос рассыпались по плечам. Длинными ногтями я почесала кожу головы, пытаясь унять зуд от нервного напряжения.

— А что в новостях говорили о машине?

— Она полностью выгорела, но уже назначена экспертиза. Выяснилось, что машина была зарегистрирована на одну влиятельную религиозную секту. От неё уже было подано заявление об угоне. Полиция ищет двоих — судя по фото, твоих отравителей. Тело номер один и номер два. Следователи восстанавливают цепь событий. Они пытаются выяснить, как ты связана с кражей этого автомобиля. — Слова Романа ложились на плечи тяжким грузом, но я изо всех сил старалась сохранить маску безразличия.

— И какое, прости, твоё дело? Я замела следы — Петер превратил тех двоих в пепел. Осталось найти бармена, который видел моё лицо, и всё. На меня нет ничего, кроме плохой записи с полицейских регистраторов, — я вцепилась пальцами в край стола, пытаясь сохранить видимость контроля в разговоре с хирургом.

Роман опустил взгляд и сложил ладони в замок у пояса. Его поза — смиренного послушника, — была до боли знакомой и оттого вдвойне угрожающей. По моей спине пробежали ледяные мурашки. Я понимала — мой ответ его не устроил. Я где-то совершила ошибку, упустила что-то важное.

Он с сожалением покачал головой:

— Анна, ты, как всегда, не хочешь понять, в каком мире мы живем. «Осторожность» — это не просто слово. Это правило, которое должно быть выжжено у нас в памяти.

— Хватит ходить вокруг да около! — вспыхнула я. — Говори прямо!

Роман на мгновение прикрыл веки и произнёс так тихо, что я еле расслышала:

— Полиция просто возьмёт и проследит по городским камерам путь этой машины. Восстановит её маршрут. Крематорий. Твой дом. Моя клиника. Теперь ты поняла? Я собрал твои вещи. Нам надо убираться отсюда. Сейчас же. Петер со мной согласен.

Я до боли прикусила нижнюю губу:

— Может, все обойдётся?

Роман снова, с непоколебимой уверенностью, покачал головой:

— Вряд ли. Я знаю, как ведётся охота на человека. Я и сам когда-то был... своего рода полицейским. Нам надо бежать.

Я забегала по комнате, как загнанный зверь. Роман был прав. В наш век — цифровых следов, тотальной слежки, чипов, отслеживающих каждый чих, — я вела себя как последняя легкомысленная дура. Во мне кипели ярость и отчаяние. Вся эта иллюзорная безопасность... Что она дает? Лишь новую фобию и вечный страх разоблачения. Мне и впрямь было пора наконец догнать это время — новые технологии, новые деньги... Я катастрофически отстала. Но с другой стороны, за десять лет жизни в большом городе, где на каждом углу камеры, я ни разу не попадалась, да и сейчас, я дома, а не в наручниках в полицейском участке. Можно поблагодарить за это «зверя».

«Если ты так уверена в своей неуязвимости, отчего же тогда дрожишь?» — пронеслось в голове.

Я застыла на месте, словно вкопанная, и сдула со лба выбившуюся прядь.

— Ты просто трус, — прошипела я, оскалившись в ухмылке Роману.

Роман с досадой цокнул языком:

— Почему ты так упряма?

— Потому что это мой дом! И я не собираюсь его бросать. Я проживу здесь еще отведенные пять лет. Как мы и договаривались. Я смогу научиться обходить все эти технологии…

— А мы? — резко вклинился Роман. — Что насчет нас с Петером?

— Вы взрослые мальчики и можете поступать, как считаете нужным. Я — остаюсь.

— Анна, все готово. Вылет в Ереван ночью…

— И что потом? — перебила я Романа.

— Сделаем новые документы и продолжим путь на восток.

— Нет, — железно отрезала я, отворачиваясь.

— Анна, умоляю, прояви хоть каплю благоразумия, — Роман снова схватил меня за плечи, с силой развернув к себе.

Я впилась в него взглядом снизу вверх, и внутри меня запылала ярость. Этот обвинитель, этот убийца! По какому праву он командует мной? Он здесь лишь потому, что я этого пожелала!

«Он слаб. И напуган» — прошептал мне «зверь».

— Слушай сюда, — я резко дёрнула плечами, сбрасывая его руки. — Допустим, я приехала на той машине к твоей клинике. И что? Кто-то видел, как ты со мной общался? Нет. Твой двор отпугнет любого, у кого есть мозги. Крематорий? Камеры там были отключены Петером. Меня никто не видел. Город огромный. Какая разница, куда поехали угонщики? В какой двор заехала их машина? У полиции ничего нет, кроме маршрута. Ни-че-го. Единственный свидетель — это бармен. И я уберу его сама.

— Анна... — только и смог печально прошептать Роман.

— Хочешь уехать — уезжай. Я не держу. Но я бежать не намерена. Тем более — на восток. Учить новый язык, новые правила... Я слишком устала. Я устала каждые пятнадцать лет притворяться новой личностью. С меня довольно. Мои пять лет здесь ещё не закончились.

Роман молча протянул мне мобильный телефон.

— Решай сама. Я позвоню, когда мы с Петером будем в Ереване. Клинику... я закрыл. Отменил все операции.

Я с силой швырнула телефон на диван и повысила голос:

— Ты только вдумайся в свои слова! Сам себя послушай, насколько подозрительно выглядит твой побег? Полиция приезжает по восстановленному маршруту тачки, и? Клиника закрыта, крематорий — ночной сотрудник тоже уехал. Вы подставляете сами себя!

Роман застыл, уставившись в пустоту.

— Пойми, времена когда ты вёл расследования давно прошли, — я напирала на Романа. — Теперь недостаточно просто указать на человека и обвинить его в преступлении. А потом вести «дознание водой», связать несчастного по рукам и ногам, бросить в реку и ждать. Всплывет — значит точно виноват. Не всплывёт — хороший был гражданин, жаль, что захлебнулся. Очнись! Теперь нужны улики. Мотив, связь. Что есть у полиции? Два угонщика прокатились по городу. Оставили тачку у тебя во дворе. Ты что, отвечаешь за каждого, кто там паркуется? Потом они поехали в крематорий. Зачем? Из любопытства! Моя квартира? Смехотворно! В моем доме — сотни одинаковых окон. Ну были они на парк... — я резко замолчала, будто споткнувшись о собственные слова, и в памяти всплыли двое парней на ночной стоянке.

— Что случилось? — Роман, который, казалось, под гнётом моих доводов вот-вот растает, внезапно встрепенулся.

— На подземной парковке... меня видели двое, — тихо выдохнула я, сама осознавая тяжесть этого промаха.

Роман закатил глаза к потолку с таким видом, будто я только что подписала нам всем смертный приговор, и молча направился к выходу.

— Я найду их! Обещаю! — крикнула я ему в спину, в отчаянии хватаясь за эту соломинку.

Он уже был в дверях, но обернулся. Его взгляд был пуст и холоден.

— У тебя есть одна ночь. Послезавтра мы уезжаем. Вместе.

Дверь громко хлопнула, и эхо прокатилось по пустой квартире. Я в ярости пнула диван и рухнула на подушки. Впервые за долгое время я почти поставила его на место. И впервые же сама всё и испортила. Проклятые придурки на парковке. И как, скажи на милость, мне их теперь найти?

«Ты прекрасно знаешь, как. Охота начинается».

Глава 7

Ночь. Вход в клуб. Я стояла в толпе, где смешались ароматы духов, запах пота и дыма сигарет. Этот коктейль запахов щекотал ноздри, вызывая странное чувство привычного отвращения. Бросила взгляд на тёмный тупик, в котором двумя днями ранее блондинчик и его подельник попрощались с жизнью. По спине пробежал холодок — в этом городе всё циклично, сегодня я снова вышла на охоту.

Охранник на входе открыл передо мной дверь, и одновременно могучей рукой остановил щуплого парня рядом. Моё миловидное лицо вызвало у него лишь короткий, дежурный кивок, а вот взгляд, скользнувший ниже, задержался на секунду дольше необходимого. Всегда одна и та же цена входа.

Когда-то значение имели твой статус, твоя семья, твоё образование. Теперь — внешность и шмотки. Мне стало горько от этой мысли. Я могла благодарить предков за свою внешность, которая нисколько не изменилась со дня моей казни двести тридцать лет назад, и дизайнерскую одежду из моего гардероба. Удивительно, сколько дверей открывала мне полуобнажённая грудь в глубоком разрезе красного платья и его короткий подол, едва прикрывавший бёдра. И как от этого порой тошнило.

Музыка била по ушам, ритм отдавался в висках, проходил через всё тело, замещая собой размеренный стук сердца. На секунду, я утонула в этой вибрации, позволила ей поглотить себя.

Я щурилась от ярких разноцветных огней и направилась к барной стойке. Два бармена устроили шоу. Они взбалтывали алкоголь в жестяных шейкерах, жонглировали ими и стеклянными бокалами, поджигали готовые коктейли под одобрительное улюлюканье толпы. Вспышка пламени ослепила меня, и я на мгновение почувствовала жар на коже.

Я села за столик. Ко мне подбежал молоденький официант и протянул коктейльную карту. Я, не взглянув в меню, попросила принести мне бокал красного вина. Единственный напиток, чей вкус напоминал мне о чём-то настоящем. Официант кивнул и убежал к следующему столику. Я лишь поражалась его способности разбирать слова в этой какофонии звуков. Мой же слух, отточенный веками, улавливал лишь обрывки фраз, сливавшиеся в оглушительный рёв.

Шоу барменов закончилось. На барную стойку забрались три девушки с одинаковыми фигурами, в одинаковых купальниках и с одинаковым, немного оранжевым, цветом искусственного загара на коже. Я наблюдала за ними с холодным любопытством, словно за насекомыми под стеклом. Их движения казались такими заученными, такими лишёнными истинной страсти. Девушки изгибались, приседали и вставали, проводили ладонями по своим телам, соблазняя и дразня голодных до зрелищ мужчин.

Один из них сидел с краю, ко мне спиной, и не обращал внимания на зажигательные и соблазнительные движения танцовщиц. В его позе читалась такая концентрация, такое отрешённое напряжение, что это мгновенно выхватило его из безликой массы.

«Хм, интересно», — пронеслось в голове, и я почувствовала давно забытый интерес — тот самый, что заставляет охотника замереть у логова зверя.

Официант вернулся ко мне, поставил на столик наполовину наполненный красным вином бокал. Я провела пальцем по ножке, ощущая холод стекла. Протянула ему деньги, но официант отказался их брать и сказал, что сегодня алкоголь для девушек бесплатный до четырёх утра. Его взгляд тоже задержался на моём декольте. «Бесплатно», — с горькой усмешкой подумала я.

«Самое дорогое всегда достаётся бесплатно».

Как только танцовщицы завершили свою программу, бармены вернулись к работе. Вот он, тот самый тип, что поставил передо мной отравленный напиток, заказанный Сергеем. Я поднесла бокал с вином к губам и принюхалась. В нос ударил терпкий аромат, но сквозь него я напряжённо искала химический запах кетамина. А вдруг и это вино с дозой? Я тяжело вздохнула и отставила напиток на край столика.

Я наблюдала за барменом. Он суетился, принимал заказы и смешивал алкоголь. Он пританцовывал в такт музыке, широко улыбаясь каждой миловидной девчушке. Его наигранная весёлость вызывала у меня изжогу. Тот мужчина, сидевший с края стойки, поднялся с высокого барного стула без усилий, поправил рубашку и придвинулся чуть ближе. Подозвал бармена жестом. Тот кивнул и наклонился. Но что-то изменилось. Я увидела в его глазах тревогу. Бармен внимательно слушал незнакомца, и я заметила, как его кадык задрожал, а пальцы начали судорожно тереть идеально чистый бокал полотенцем.

Мужчина был ко мне спиной, и я не видела его лица, только затылок с чёрными вьющимися волосами до плеч. Бармен пару раз кивнул, потом взял из его рук визитку, внимательно прочитал и снова неуверенно кивнул. Незнакомец поднялся и окинул взглядом танцпол. Теперь я увидела его лицо в профиль.

Мир на мгновение поплыл. Озноб пробрал всё тело. Его нос, подбородок, тяжёлые брови — всё было до боли знакомо. Словно призрак, явившийся из небытия, чтобы уничтожить моё спокойствие. Я отвела взгляд, не в силах поверить. Мои пальцы задрожали. Сердце забилось с такой силой, что я услышала его стук в висках. Я, повинуясь инстинкту, тоже поднялась и пошла за ним. Тот же рост, тот же размах плеч. Этого не может быть.

Я потянулась, чтобы дотронуться до его плеча, но в этот момент мужчина схватил за локоть охранника, и я услышала отрывок их разговора:

— Следственный комитет. Майор Иванов. Будьте любезны, ответьте на пару вопросов.

Охранник вчитался в протянутое удостоверение, кивнул и ответил:

— Да, конечно. Пройдёмте в комнату охраны.

Они спешно удалились. Я застыла на танцполе, как вкопанная. Окружающий гул и мельтешение людей превратились в размытое пятно. Меня толкали локтями, обнимали за талию, подхватывали, но я почти не чувствовала прикосновений. Пространство вокруг дрожало, и единственной точкой опоры было то пустое место, откуда только что ушёл майор.

Я мотнула головой, пытаясь отбросить наваждение.

Бармен всё ещё стоял за стойкой. Он поглядывал вслед майору и охраннику и на автомате продолжал выдавать заказы. Но он больше не улыбался. Его лицо стало серьёзным и серым. Он что-то быстро шепнул напарнику, накинул пиджак, достал из кармана пачку сигарет и направился к выходу.

Я пошла за ним, как во сне. Протиснулась сквозь толпу на входе и встала в паре метров от него. Бармен нервно чиркал зажигалкой, сделал глубокую затяжку и достал из кармана джинсов телефон.

— Да, это я, — сказал он в трубку. — Они так и не объявились?.. Тут такое дело, ко мне в клуб заходил полицейский. Я откуда знаю?! Последний раз я их видел с девкой, с блондинкой. Ну, как обычно, да. По старой схеме.

Я сделала шаг ближе. Моё лицо скрывали тени от уличного фонаря, и в этом укрытии рождалось твёрдое, хлоднокровное решение.

— Говорю тебе, они уехали. Машины утром не было. Не знаю. Когда? Сейчас? Ты издеваешься? Я на работе! Охренеть… Ладно, через полчаса буду в подвале.

Бармен, сжав телефон, лихорадочно написал кому-то сообщение. Докурил сигарету и, подняв воротник пиджака, быстрым шагом направился прочь от клуба.

Я следовала за ним по пятам. Он вышел на широкий, залитый светом проспект и поднял руку. Почти сразу остановилась машина. Бармен о чём-то быстро договорился с водителем и сел на переднее сиденье.

«Чёрт возьми, он сейчас уйдёт!»

Не успела я поднять руку, как к обочине подъехали сразу три машины такси. Я выбрала первую попавшуюся и, резко открыв дверь, бросила водителю:

— Следуйте за той машиной, только не теряйте!

Двадцать минут мы метались по ночному городу, пока наконец не вырулили к забору старого автобусного парка. Мой водитель неуверенно покосился на меня. Я быстро расплатилась с ним и выскочила из машины.

Бармен был в двадцати шагах впереди. Он снова закурил на ходу. Каблуки моих сапог предательски отстукивали по асфальту, но он не слышал их, полностью погружённый в свои мысли. Он обошёл автобусный парк и скрылся за углом заброшенного здания. Я почти побежала, резко завернула за угол и чертыхнулась. Бармен исчез. Словно сквозь землю провалился.

«Подвал… Он сказал — в подвал».

Я начала жадно вглядываться в темноту, выискивая намёк на спуск. Сердце колотилось где-то в горле. И вот, между двумя кустами дикой сирени, я разглядела тёмный провал: разбитые каменные ступени и тяжёлую ржавую дверь. Я спустилась и, затаив дыхание, надавила плечом на створку. С громким скрипом она поддалась. Затхлый, мокрый запах ударил в нос. Одна-единственная лампочка под потолком освещала жёлтым светом узкий коридор в зелёной облупленной краске.

Я кралась по коридору на цыпочках, вжимаясь в стены. Впереди слышались приглушённые мужские голоса. Меня от них отделяло всего несколько метров. Я прижалась к прохладной шершавой стене, стараясь слиться с тенями, и замерла, ловя каждый звук.

— Тимофей, не волнуйся из-за полиции. Есть вещи и посерьёзнее, — раздался спокойный, незнакомый голос.

— Например? — бармен нервно шаркал ногами по бетонному полу.

— «Послушники».

— Нет, Вадим, ты меня в это не впутывай! — голос Тимофея задрожал. — Это Серёга и Лёха с ними дела имели. Я на это не подписывался!

— Но ты получал от этих двоих деньги, — голос Вадима был звонким и высоким, он отбивался от стен, словно теннисный мячик.

— Так Лёха мне утром выдавал мою долю! — Тимофей сделал затяжку. Слышно было, как трясётся его рука. — Слушай, я просто подмешивал наркоту в напитки девок. И всё! Дальше вы действовали сами!

— Ладно, ладно, — я увидела, как тень Вадима упала на порог комнаты, и вжалась в стену сильнее, ощутив кожей спины острые отслоившиеся чешуйки краски. Вадим зашагал по комнате.

— Успокойся. Давай по порядку. Что случилось позавчера? И, будь добр, расскажи подробно.

Тимофей ненадолго замолчал. В тишине подвала я отчётливо слышала частое, неровное дыхание бармена и гул собственной крови в ушах.

— Серёга подсел к какой-то блондинке за баром, завязал с ней диалог, дал мне сигнал, что есть контакт. Я приготовил коктейль, девчонка выпила его, и Серега увёл её из клуба. Я больше ничего не знаю. Проработал до утра и поехал домой на метро, отсыпаться.

— То есть ты последний, кто его видел. — Вадим сел на скрипящий стул. Я затаила дыхание, стараясь не пропустить ни слова.

— Не знаю. Последний? — Тимофей зашуршал подошвой ботинка, затушив окурок.

— Да. Я пытался дозвониться до Сергея и Алексея, но они не отвечали, а позже оба телефона стали недоступны. Вчера их машина устроила ДТП на западном шоссе. За рулём была блондинка. Она сбежала. — Вадим раскачивался на кресле, его слова перекрывал металлический скрип.

— Ну, под наркотой она точно не могла справиться с двумя мужиками, — голос бармена зазвучал чётче. Тимофей встал рядом с выходом в коридор.

— Значит, ей кто-то помог.

— Она была одна. Она всегда приходит одна, — бармен повысил голос.

— То есть ты часто её видел в клубе? — Вадим перестал качаться. Назойливый скрип затих.

— Не знаю. Может, раз в месяц заходит.

— Надо её найти. — Вадим сделал шаг навстречу Тимофею, задев ногой скрипучее кресло.

«Сделай им сюрприз», — прозвучало у меня в голове так требовательно, что я едва удержалась на месте.

— И как отыскать неизвестную девушку в этом огромном городе? — Бармен встал рядом с дверным проёмом. Я видела край его пиджака.

— Опиши её, — ответил Вадим.

Бармен зашуршал одеждой, очевидно, стряхивая жёсткие, прилипшие к ткани ошметки краски. Снова чиркнул зажигалкой. Медленно выдохнул и ответил:

— Невысокая, длинные вьющиеся белые волосы, светлые глаза. Фигуристая — не худая, не полная. Странно одета. Как готесса какая-то. Сапоги, мини-юбка и корсет.

— Что-то ещё? Давай, вспоминай.

— Всегда приходит и уходит одна.

— Ещё…

— А! На ладони у неё шрам, две вмятины.

Я невольно взглянула на свою руку. Старый укус — единственное напоминание о прошлой жизни и о моём проклятии, о моём «звере».

Мужчины молчали.

— Если она придёт в клуб ещё раз — звони, — спустя несколько мгновений сказал Вадим.

— Думаешь, она ещё раз сунется туда, где её траванули? — Тимофей хмыкнул.

— А кто этих баб разберёт. Слушай, может, достать видеозаписи с камеры над входом? Вдруг она на них засветилась с Лёхой и Серёгой.

Сердце яростно заколотилось в груди. Этого только не хватало!

— Не, записи... удаляются через тридцать шесть часов, — Тимофей замялся, в его голосе послышалась неуверенность.

Я выдохнула с облегчением.

— А ты всё-таки попроси. Вдруг не удалили, — настоял Вадим.

— Ну... позавчера было... Э-э-э... Сейчас понедельник... Значит, пятница... — Тимофей начал лихорадочно подсчитывать в уме. — Чёрт! Ровно сорок восемь часов! Может и получиться…

— Значит, есть шанс, что они не стёрты? — голос Вадима стал резким, полным внезапной надежды.

— Есть... — бармен растерянно посмотрел на него. — Но я не уверен...

Этого было достаточно.

В моей голове всё пронеслось со скоростью пули: «Неопределённость. Риск. Они не могут проверить видео прямо сейчас, но эта мысль уже посеяна. Она заставит их действовать». Мгновенная оценка. Мгновенное решение. Риск неприемлем.

Именно в этот миг я поняла: Тимофей не вернётся живым в клуб.

Тимофей крякнул и затушил ботинком окурок:

— А ты так и будешь здесь сидеть?

— А что мне остаётся? «Послушники» с меня живьём шкуру снимут за невыполненное задание.

— Думаешь, если найдём «блонду», они тебя простят? — Горько засмеялся бармен.

— Тут дело не просто в девушке! Машину «спалили» — она же принадлежала сектантам. Надо переждать, пока полиция закончит расследование угона. А девушка — свидетель. Ты же понимаешь.

«Как сказал Роман? Какая-то религиозная секта…» — Я вспомнила слова хирурга.

Тимофей молчал. Вадим ходил по комнате.

— Я останусь здесь, пока всё не уладится. Потом сбегу. Закажу новые документы в даркнете, может, рвану за кордон.

— А мне что делать?

— Не отсвечивай. Веди себя как обычно. «Послушники» о тебе, получается, ничего не знают. Не переживай.

Бармен умолк, явно раздумывая над своим положением. Потом спросил:

— Тебе что принести?

— Да. Тут рядом арабы держат круглосуточный, купи чего пожрать.

— Ага.

— Чего ты смотришь? А… На, держи деньги, должно хватить. — Вадим зашуршал купюрами.

— Ладно, сейчас вернусь.

Я попятилась назад, услышав приближающиеся к коридору шаги.

— И… газировки без сахара! — крикнул вслед бармену Вадим.

— Ага. — Тимофей приблизился к двери.

Я протиснулась к выходу, прежде чем дверь в подвал захлопнулась, и рванула в сторону, завалившись в колючие заросли старой сирени. В нос ударил запах мочи, но мне было всё равно. Сердце стучало не от бега, а от предвкушения.

Через мгновение на ступеньки вышел Тимофей. Он не просто шёл — он пошатывался. Его плечи были сгорблены, а лицо в свете уличного фонаря было серым, как пепел. Он остановился, достал сигарету, и его руки тряслись так, что он не мог попасть фильтром в губы. Он был не просто напуган. Он был сломлен — разговором с Вадимом, давлением, страхом перед «Послушниками». Он видел единственный выход: выполнить мелкое поручение, чтобы вернуть себе иллюзию контроля.

Именно в этот миг полной дезориентации, когда он наконец зажёг сигарету и сделал первую глубокую затяжку, я вышла из тени.

— Меня ищешь? — проговорила я без единой нотки веселья. Мой голос был ровным и холодным, как сталь.

Он выронил деньги, замер, сигарета застыла в полуметре от губ. Купюры подхватил ветер и понёс в темноту. Мозг бармена, перегруженный страхом, просто отказался обрабатывать новую угрозу. Прошипев: «Чёрт...», он попятился, но было поздно.

«Давай!»

Я рывком потянула бармена за пиджак, остро пахнувший сигаретным дымом, впилась ему в горло зубами и оттащила вглубь кустов.

Тимофей лежал на земле. Он, словно тряпичная кукла, обмяк — не кричал, не отбивался. Такое бывает, когда человека парализует ужас. Через несколько минут с ним было покончено. Я закинула бездыханное тело на плечо и спустилась обратно в подвал.

— Тимофей, ты быстро, — крикнул Вадим из комнаты.

Он стоял над огромной коробкой, до верху наполненной видеоаппаратурой и проводами. На полу лежал грязный матрас в тёмных пятнах, а рядом — скрипучее кресло с кожаными ремнями на подлокотниках. Я бросила тело Тимофея на матрас и ответила:

— Прости газировки не было.

Мужчина подпрыгнул, резко обернулся, и рот его распахнулся от изумления. Вадим бросил взгляд на тело Тимофея и кинулся к выходу. Я успела схватить его за грудки, швырнула на матрас, к бездыханному телу подельника, и вдавила подошвой сапога в грязный матрас.

— Кто ты? Что тебе нужно? — захрипел Вадим, щурясь от света лампочки своими тёмными глазами.

— Глухое место, — с усмешкой заметила я, оглядывая обшарпанные стены. — У тебя нет других точек?

Вадим горько хохотнул. Я надавила сильнее, и острый каблук впился ему в живот. Смех мужчины перешел в стон.

— Я задала вопрос.

— Кое-кто сжёг мою студию. Этот проклятый подвал — единственное, что у меня осталось.

— Значит, ты здесь не прячешься. Ты в западне. — Я театрально медленно оглядела помещение.

— Ты кто, блин, такая? — он с ненавистью посмотрел на дверь и снова дёрнулся под моим каблуком.

— Вы меня отравили. — прошипела я, наклоняясь ниже и упираясь коленом в его грудь. — Пробудили во мне зверя. Теперь я постоянно слышу его голос, говорю его словами.

Вадим прекратил попытки вырваться.

— Что? Что ты несёшь? — Он замер на секунду, а потом медленно протянул: — Так это ты… та самая блондинка.

— Догадливый.

— Слушай, не знаю, что тебе нужно, но… — Он бросил взгляд на тело бармена.

— Да? — Я склонила голову набок, и белые волосы ниспали с плеч, коснувшись его лица.

— Пойми, это просто бизнес. — Он почти выдохнул эти слова. — Ты просто нарвалась не на ту компанию.

— Это правда.

Я вонзила ногти ему в шею с силой. Вадим напрягся всем телом и залепетал:

— Слушай... — голос Вадима внезапно стал тверже. Он перевёл взгляд с тела Тимофея на меня, и в его глазах заплясали осколки былой наглости. — Я понял. Ты мстишь. Ладно. Ты своего добилась. — Он кивком указал на труп. — Но я тебя не травил. Я — режиссер. Так что давай без драм. Что тебе нужно? Информация? Деньги? Я могу быть полезен.

— Так, как ты был полезен «Послушникам»? — не отреагировав на его попытку повернуть ситуацию в дипломатическое русло, я еще сильнее надавила коленом в его грудь. Что-то щелкнуло за его грудиной.

Уверенность режиссера мгновенно испарилась.

— Что? Нет… НЕТ! — Он резко дёрнулся, пытаясь отползти, и боль от движений заставила его застонать. — Я не знаю их!

— Врёшь. — Я выпрямилась, и спустилась каблуком ниже, к его паху. — Кто они?

— Секта… — выдохнул он, видя, что отрицать бесполезно. — Просто какая-то секта!

Вадим тяжело дышал, я слышала как его сердце разгоняет кровь в венах, я видела, как краснеют его щеки, как надувается жилка на лбу.

— Чего ты так испугался? Вон, аж весь потом изошёлся. Кто они такие? ГОВОРИ!

Его глаза снова округлились от ужаса.

— Культ! Жертвоприношения… — просипел он, глядя на мой каблук. — Говорят, животных режут… Я не вникал! ЧЁРТ!

Каблук надавил, не сильно, но достаточно для обещания новой боли.

— А потом они решили, что блондинка — это лучше, чем свинья? — в моём голосе прозвучала насмешка.

— Мне просто прислали заказ! — заорал Вадим. — Деньги и… угрозы. Раскроют мою студию… — Он замолчал, поняв, что сказал лишнее.

— Какие требования? — я наклонилась чуть ниже, и почувствовала его дыхание на своей коже.

— Только внешность… — он зажмурился. — Возраст… и чтоб волосы… как у тебя.

Я надавила ногой сильнее.

— Я… правду говорю! — Выдавил он, захлёбываясь болью.

— Твои друзья привезли бы меня сюда, и вы сняли бы со мной свой фильм? — Я медленно провела взглядом по грязному матрасу, и мои плечи дёрнулись в лёгкой судороге.

— Нет! Никакого видео, никакого насилия! — Вадим замотал головой, и капли пота брызнули с его висков. — Они сказали — просто доставить по адресу.

— По какому? — я рывком склонилась над режиссером, мои пальцы сжали край матраса, впиваясь в грязную ткань.

— Адрес... в навигаторе. В их машине.

— В навигаторе? — я отстранилась, и тень от моего лица упала на него.

— Да!

— И ты, конечно, не знаешь куда?

— Нет! Чёрт! — он зажмурился, сглотнув ком в горле. — Не знаю!

— Тогда почему трясёшься? — я провела ногтем по его щеке, оставляя белую полосу на разгорячённой коже.

— Я... аванс... — он задышал рвано, часто. — Просадил в казино. Все бабки.

— Как глупо, — уголки моих губ дрогнули.

— Ты ещё и смеёшься? — он попытался отползти, но я сжала ладонью полу его пиджака. — А я бы на твоём месте...

— На моём? — я рассмеялась тихо, почти беззвучно, и от этого стало ещё страшнее.

— Они тебя ищут! — он выкрикнул, и слюна брызнула изо рта. — Не меня! Тебя! Их возможности...

— Полиция с ними заодно? — я склонила голову, словно изучая его.

— Откуда я знаю! Но Тимка... Тимка испугался за свою шкуру!

— Ах, вот как... — я медленно провела языком по зубам, ещё чувствуя привкус крови бармена во рту.

— Ты же... жертва... — прошипел он, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду.

Я снова усмехнулась.

— Что смешного? — он смотрел на меня с животным ужасом.

— Меня... снова приняли за жертву, — мои пальцы вновь сомкнулись на его горле, не сдавливая, просто чувствуя пульсацию вен. — Как найти «Послушников»?

— Зачем? — его глаза округлились. — Не знаю!

— Как они тебя нашли?

— Через интернет.

— Оплата?

— Крипта. Обезличенные коины. — он задыхался.

— Что это? — я придвинулась так близко, что наши носы почти соприкоснулись.

— Ты... из какого века? — он фыркнул нервно, и тут же пожалел.

Я сдавила его шею. Его лицо побагровело, Вадим изогнулся, и из его горла вырвался сдавленный вой.

— Криптовалюта! — застонал он, — В даркнете... используют...

— Даркнет... — я кивнула, словно вспоминая что-то давно забытое. — Научишь?

Я отшатнулась, давая ему глоток воздуха. Он поднялся, сел на край матраса, кряхтя, держась за грудь.

— Визитка с песочными часами... — я наблюдала, как он пытается стряхнуть с себя оцепенение. — Это их знак?

— Да... — он кивнул, избегая моего взгляда. — Пропуск...

— Покажи коины.

Он, бормоча ругательства, полез в карман. Руки дрожали так, что он едва не уронил телефон.

— Вот... кошелёк... — он ткнул грязным пальцем в экран. — Сюда приходят...

— Почему не обычные деньги?

— Можно отследить... — он вытер лоб рукавом. — А это... анонимно...

— Удобно, — я выхватила телефон, и режиссёр дёрнулся, будто обжёгшись.

— Бери, это пароль от кошелька... — он засунул мне в руку смятый листок, его пальцы были ледяными. — Отпусти... прошу...

Я посмотрела на него, на этот комок грязного, дрожащего страха, и тихо произнесла:

— Вряд ли.

В воздухе повисла тишина, густая, осязаемая. Он понял всё по моим глазам.

Вадим метнул взгляд на дверь, рывком поднялся и побежал к выходу. Я успела схватить его за шиворот, притянула к себе и впилась зубами в шею, вгрызлась, словно животное, в трахею. Тёплая кровь хлынула мне в рот. Я не была голодна. Даже «зверь» внутри затих. Я отпустила Вадима — он рухнул плашмя на бетонный пол и истёк кровью почти мгновенно. Я стояла и смотрела, как по пыльному бетону растекается тёмная, почти чёрная лужа. Без единой мысли. Без единого чувства.

Я покинула территорию старого автобусного парка, с силой вогнув металлическую дверь подвала так, что её уже невозможно было открыть изнутри. Теперь это была их общая могила.

С барменом и режиссёром было покончено. Но оставались ещё двое — те, с парковки. Предстояла сложная задача.

Глава 8

До рассвета оставалось три часа. Я понимала, что не смогу выполнить данное Роману обещание, но, возможно, мне удастся выторговать себе ещё одну ночь в городе, который мне так не хотелось покидать.

Добравшись до своего жилищного комплекса, я замерла у громадного уличного фонаря. Одинокая девушка в красном мини-платье и высоких сапогах — меня легко было принять за одно из ночных созданий, продающих тело и губящих душу.

Мимо прошёл одинокий мужчина с большой собакой на поводке. Он накинул на голову капюшон, в одной руке держал кожаный ремень, а в другой — мобильный телефон. Мужчина не заметил меня, полностью погруженный в мелькающие под музыку картинки на телефоне. Собака рыскала носом по зелёной траве газона, увидела меня, подняла голову и долго оценивала меня пронзительным взглядом, направив всё тело в мою сторону. Я улыбнулась собаке и беззвучно сказала: «Гав». Собака дёрнулась и спряталась за своего, ослеплённого светом экрана, хозяина.

Я вернулась к своим делам. Два парня с парковки. Кто они? Местная шпана? Залётные гости? Респектабельные, но подвыпившие соседи? Как мне их найти?

«Не тупи!»

Мы встретились на парковке. Зачем двум молодым людям находиться ночью на автостоянке? Они хотели уехать или только что приехали? Значит, у них была машина. Автомобиль, припаркованный рядом с тачкой моих жертв. Рядом с той самой, что теперь — искорёженный кусок выгоревшего металла, из-за которой я теперь ношусь по городу в поисках неизвестных придурков. Но не я одна… Майор Иванов. Темноволосый полицейский, отслеживающий по городским камерам маршрут автомобиля отравителей — мой маршрут.

«По камерам!»

Я встрепенулась. Точно, я же могу проделать тот же трюк. Заглянуть к охраннику, посмотреть записи с видеокамер парковки за ту ночь. Хоть что-то.

Красной молнией я проскочила на минус первый этаж.

Темнота паркинга была тяжёлой, осязаемой, холодной. Пахло бензином, машинным маслом и сыростью. С вентиляционных труб медленно капала вода, собираясь в маленькие лужицы на бетонном полу. Я шла медленно, лишь стук каблуков эхом разносился на метры вокруг. Я двигалась аккуратно, скользя между машинами, будто тень.

«Не повтори ошибки, не засветись снова на видео.»

В углу квадратного паркинга огромным окном светилась комната охраны. Коренастый мужичок лет пятидесяти стоял у стола, заставленного мониторами, и с кем-то громко разговаривал по телефону. Я замедлилась, присела на корточки за колесом большого внедорожника и стала наблюдать за охранником. Тот подтянул форменные штаны, подошёл к кофейному автомату, набрал напиток в большую белую кружку и вернулся к столу. Я видела мелькающие изображения на одном из мониторов. На ускоренной перемотке охранник отсматривал записи, отматывая время на две ночи назад.

«Чёрт, ещё один свидетель мне ни к чему».

На парковку заехал чёрный легковой автомобиль. Свет его фар дугой осветил спящие машины. Я прижалась к колесу, и в нос ударил стойкий, едкий запах резины. Чёрная машина остановилась прямо напротив поста охраны. Водитель заглушил мотор, громко хлопнул дверью и направился к лифту. Когда двери лифта сомкнулись за ним, а полоска света исчезла во тьме, я быстро проскользнула к чёрному, ещё горячему авто.

«Охранник не может вечно сидеть на своём посту. Надо дождаться, когда он уйдёт, и посмотреть записи за ту ночь».

Я понятия не имела, как пользоваться этой техникой, но видела, как охранник листает записи. Значит, и я смогу.

Я пригнулась ещё ниже и медленно подкралась к чуть приоткрытой двери комнаты охраны. Уже собиралась войти, как вдруг сердце бешено заколотилось.

Я замерла, как замирали мои жертвы, уловив запах — табака, пота и кофе. Я услышала второй мужской голос. Кто-то был внутри, помимо охранника. Тот, кого я не заметила. Тот, кто, так же как и я, прятался в тени.

Я прижалась к стене, слушая.

— Вы нашли запись ночи субботы? — Мужской голос был уставшим, немного хриплым. Таким, какой он бывает у курильщиков.

— Подождите ещё немного. Техника старая, управляющая компания обещала заменить в этом году, да только вот жильцы противятся. Говорят, что и так платежи ежемесячные огромные… — охранник звучал испуганно.

— Их можно понять, — ответил неизвестный, но до боли знакомый голос.

«Соберись, дура!» — выругалась я, прижимаясь к холодной бетонной стене.

— Скажу по секрету, я даже рад, что всё с обновлением застопорилось, — охранник, кажется, расслабился. — Переучиваться в моем возрасте… Слишком сложно. Все эти облачные хранилища, базы данных номеров авто, электронные пропуска.

— Хм, а мне, наоборот, нравится, — парировал незнакомец. — Работа продвигается быстрее. Ещё не промотали?

— Нет. Пока утро субботы, — выдохнул охранник.

Я не решалась заглянуть. Внутри всё оборвалось и замерло. Не от страха разоблачения — от этого голоса. Он входил в самое нутро, отзываясь эхом в давно онемевшей душе. Такого не может быть. Это ловушка. Это должно быть ловушкой.

Я тряхнула головой, отбросив размышления, встала во весь рост и, чуть приоткрыв дверь, осторожно заглянула внутрь.

За столом сидел мужчина в тёмной кожаной куртке, спина — прямая и широкая, чёрные кудри ниспадали на плечи. Это был тот самый полицейский из клуба. Майор Иванов.

Перед его глазами на мониторах мелькали картинки.

Сердце сжалось. Именно эти кадры были единственным, что связывало меня с машиной отравителей. На этих кадрах были и те, кто видел меня, кого я должна была найти.

Губы сами собой сомкнулись в беззвучном оскале, обнажая острия клыков, которые так и норовили проступить сквозь человеческий облик. Я ощутила солёный медный привкус — и поняла, что прокусываю себе губу. «Зверь» требовал действия, а не этой унизительной пантомимы.

Полицейский вдруг резко повернул голову. Те же густые брови, высокие скулы, тонкий, аккуратный нос, обветренная смуглая кожа. Словно мой Иван, мой охотник, мой любовник — единственный смертный, знавший мою тайну, — воскрес, сменил фрак на одежду XXI века и явился мне, как насмешка судьбы.

Я ухватилась за теплую деревянную дверь, вминая пальцами мягкое полотно, проваливаясь в воспоминания о Петербурге.

«Аннушка, ты сегодня особенно прекрасна», — его голос, тёплый, с лёгкой хрипотцой, звучал в полумраке кабинета.

Я смеялась, прижимая к груди книгу.

«Перестань, Иван. Ты говоришь так, будто я не видела себя в зеркале».

«А что зеркало? Разве оно показывает душу? Истинную тебя?» — он подошёл ближе, и его пальцы коснулись моей щеки.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах — кожу, чернила, каминный дым. Он знал, что я такое, и не боялся моего «зверя».

«Ты охотник. Тебя должны были научить убивать таких, как я, — существ, не ведающих ничего, кроме инстинкта», — прошептала я.

«Меня научили видеть», — ответил он просто.

Вернулась реальность: яркие, голубые, холодные глаза. Пристальные.

«Он меня видит!»

— Кто здесь? — Полицейский поднялся с кресла; охранник удивлённо уставился на приоткрытую дверь.

Я инстинктивно попятилась.

— Стойте! — Голос майора Иванова грянул, как выстрел.

Полицейский рванул к двери. Я словно оцепенела. Внутри меня метался «зверь», бьющийся о клетку рёбер, разгоняющий кровь.

«БЕГИ!»

В следующее мгновение твёрдая рука полицейского схватила меня за запястье. По спине пробежали мурашки. Та же сила в пальцах. Та же манера — чуть прищуриться, изучая лицо.

Я дёрнула руку. Всё кончено. Роман был прав — мне нужно скрыться. Бежать.

— Что вы хотели? — Майор Иванов говорил тихо, но в голосе чувствовались власть и контроль.

Я собралась с мыслями, бросила взгляд на охранника, затем на мониторы с мелькающими картинками. Вверху экрана стояла дата: 08-07-32. Ночь, когда я появилась здесь, на парковке, за рулём машины Сергея и Лёхи, и попала в объектив камер.

— Я здесь живу. Хотела сообщить, что на парковке двое парней вели себя угрожающе. Кричали вдогонку непристойности.

«Да, верно, отвлеки их.»

— Когда это было? — не отрываясь от меня взглядом, спросил Иванов.

— Простите, но я вас не знаю. И хотела бы поговорить с охранником, — я упорно смотрела на монитор за его спиной. Вот она, я, у машины отравителей, а рядом — те подвыпившие парни.

Полицейский достал удостоверение.

— Майор Иванов, Следственный комитет.

Я и так это знала. На видео в обратной перемотке парни уже садились в машину.

— Что-то случилось? — сделала я удивлённое лицо.

— Когда вы видели этих мужчин? — переспросил он, не меняя тона.

— В субботу, ночью.

Майор сдвинул брови и достал из кармана куртки фотографии.

— Это были они?

Я посмотрела. Сергей и Лёха улыбались мне. Я взяла фотографии, делая вид, что вглядываюсь в каждую черту отравителей. А сама краем глаза ловила на мониторе пляшущие кадры. «Давай же, перематывайся, — мысленно подгоняла я запись. — Ещё немного, и моё лицо исчезнет в цифровом небытии.»

— Нет, не они, — отрицательно качнула головой и вернула фото отравителей майору.

Иванов свернул фотографии в трубочку и кивнул охраннику.

— Помогите девушке. — Он вернулся в кресло, развернув его спиной к мониторам.

Охранник оживился:

— Вы здесь проживаете? — неуверенно начал он.

— Да.

— В какой квартире?

— Пятьсот три. А это к чему? — я нервно накрутила на палец белый локон.

«ДУРА!»

— Я оформлю для вас заявление, — охранник полез в стол за бланками.

— Зачем? Я просто хотела предупредить, что парковка небезопасна, — нахмурилась я.

Но охранник уже листал список жильцов.

— Линович Анна Владимировна?

— Да, — отрезала я, бросая взгляд на полицейского.

Иванов пристально разглядывал меня, мой вызывающий наряд. Я скрестила руки на груди, пытаясь отгородиться от его пронзительного взгляда, выстроить хоть какую-то защиту.

Воцарилась тишина, прерываемая лишь шелестом бумаги. Охранник что-то записывал в формуляр.

— Простите, а что вы там пишете? — нарушила я молчание.

— Заполняю жалобу, — охранник щелкнул кончиком ручки.

— Послушайте, не надо никаких формальностей. Я просто хотела...

— Подождите! Вы сказали — в субботу? Кажется, вспомнил! — охранник вскинул на меня раскрасневшееся лицо. — В двести пятой тогда мальчишник был. Хозяин предупреждал, что приедут «пацаны», как он выразился. Наверное, перебрали — вот и приставали.

Хоть что-то, да узнала. Остались записи камер. На мониторе уже горела дата: 07-07-32. Мой взгляд упал на стол. На кружку с кофе. Что, если опрокинуть её на технику?

— Конечно, это всё объясняет. Но как мне быть? — Я стала расхаживать взад и вперёд по комнате охраны. — Представьте: одинокая женщина, ночь, и двое молодчиков с неизвестными намерениями... Кричат всякие гадости. — Я обошла полицейского и охранника, встав рядом с системным блоком. Даже я со своими техническими «неумениями» понимала, что надо сделать. — Эту проблему как-то надо решить. Например, ограничить доступ на парковку для посторонних.

— Можете написать заявление в управляющую компанию с предложением запретить въезд всем, кроме жильцов. Думаю, они помогут, — предложил охранник. — А пока паркинг остаётся в общем доступе.

— Да, пожалуй, вы правы. Беспокоить вас было глупо. Надо обратиться в правление напрямую. — Я сделала вид, что мне холодно, и обхватила себя за плечи, будто пытаясь согреться. — Я заметила у вас кофемашину. Не могли бы вы сделать мне американо?

Охранник отложил бумаги, кивнул и повернулся к автомату.

Майор Иванов хранил молчание, лишь изредка бросая взгляд на наручные часы. Под его глазами лежали серые круги. Усталое лицо — точь-в-точь как у моего охотника тогда, в швейцарском пансионе. Охранник протянул мне кружку с горячим кофе. Я взглянула на белый фарфор — и реальность снова поплыла.

Снег. Бесконечный, чистый, вдалеке из его больничного окна было видно горы. Его дыхание, прерывистое, громкое, которое с каждым днём становилось всё тяжелее.

«Ты не должен был уезжать со мной», — я сжимала Ивану руку, чувствуя, как кости стали слишком хрупкими под кожей.

«Где ты — там и я», — он улыбался, хотя губы уже синели.

Туберкулёз. Проклятие смертных.

Я предлагала «обратить» его. Я читала об этом в книгах. Иван отказался.

«Я не хочу вечности, если она будет стоить тебе человечности», — прошептал он однажды ночью, когда я плакала, прижавшись к его груди.

«Но я не смогу без тебя», — мой голос сорвался.

«Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь.»

Он научил меня голоду. Терпеть, не поддаваться «зверю», усмирять инстинкты, питаясь кровью лишь изредка.

«Любовь — это не только чувство, Анна. Это решение. Каждодневный выбор. И он у тебя есть и всегда будет, покуда ты держишь своего «зверя» на коротком поводке»

Иван умер на рассвете. Я не закрыла ему глаза — пусть смотрит на солнце, которое я больше не увижу никогда.

— С вами всё в порядке? — Голос майора вырвал меня из прошлого.

— Да, извините, я просто ужасно хочу спать, — изобразила я полное изнеможение.

— Как я вас понимаю, — проговорил Иванов, бросив взгляд на охранника. — Анна, извините, но не могли бы вы покинуть помещение поста.

— Я вам что, мешаю? — Я сделала удивлённое лицо и невинно заморгала. Старый приём — прикинуться дурой. Работает почти всегда.

— Я здесь по делу и тоже не хотел бы задерживаться.

— Понимаю, понимаю, — я поставила кружку на системный блок. — Спасибо, что уделили мне время, — кивнула охраннику.

— Пожалуйста. Рад был помочь.

Иванов встал с кресла и машинально поставил свою кружку рядом с моей на системный блок.

— И за кофе спасибо, — я подхватила свой кофе, и театрально протянула руку охраннику для прощания.

Моё движение было естественным, но я чуть замедлила его, позволив кончикам пальцев задеть кружку Иванова. Горячая жидкость веером брызнула на вентиляционные решётки и разъёмы. Компьютер захлебнулся, издав резкий шипящий звук, и мониторы разом погасли.

«Расчетливо».

— Твою ж мать! — взревел майор, бросаясь к технике.

Охранник, действуя на автопилоте, засуетился, схватил огнетушитель.

— Не надо! — попытался крикнуть Иванов, но было поздно.

Белая пена хлынула на корпус, добивая и без того мёртвую машину и начисто уничтожая любую надежду на восстановление.

«Идиот. Но спасибо».

— Извините! Это вы... вы свою кружку поставили... — пролепетала я, прижимая к груди свой кофе, с самым испуганным выражением, какое только могла изобразить, едва сдерживая смех под маской испуга.

Иванов, вытирая запачканные пеной руки, смотрел то на меня, то на охранника с огнетушителем. Его ярость боролась с пониманием собственной доли вины. Он сам создал эту хаотичную цепочку.

— Записи?! — рявкнул он на охранника. — Они же уничтожены! Весь диск залит! — Иванов уже сорвал боковую крышку и в бешенстве смотрел на почерневшие платы.— Вы хоть бэкапы делали?!

Охранник только растерянно опустил голову. С корпуса системного блока стекала пена, капая на линолеум.

— Я правда не хотела, — причитала я, кусая губы, чтобы не рассмеяться.

Иванов чертыхнулся, пнул стул и злобно, глазами полными ярости, посмотрел на меня.

«Нет. Не похож. Иван был благородством, а этот …».

— Я ещё раз прошу меня извинить, — я порхнула к выходу.

Скулы майора ходили ходуном. Я пятясь, отступала к двери. Иванов бросил охраннику:

— Завтра приедет спец, попробуем вытащить данные с диска.

Я окаменела. Неужели это возможно?

— Хорошо, хорошо, — засуетился охранник.

— Ладно, здесь делать нечего. До свидания. Мой номер у Вас есть. Если еще что вспомните про ночь субботы, пожалуйста позвоните мне. — Майор обращался к охраннику, но не сводил глаз с уничтоженного монитора.

— Да, конечно, — закивал тот.

Я выскользнула за дверь, не попрощавшись, и кинулась к лифту. Квартира двести пять. Может, стоит попробовать сейчас?

— Анна, — раздался за спиной голос Иванова.

Я обернулась, майор стоял за мной и пытался раскурить плохо подожжённую сигарету.

— Мне ужасно неудобно, что я помешала вашему следствию, — залепетала я с наигранной паникой.

— Ну, да, — безучастно ответил Иванов, наконец выпустив дым из носа. — Посмотрите ещё раз на фото? — Майор снова протянул снимки. — По моей информации, они травили девушек в клубах, насиловали и снимали на видео. Говорю вам это, потому что вы, судя по всему, ведёте ночной образ жизни. Я не осуждаю. Просто хочу, чтобы вы были осторожны.

— Какой ужас. Неужели они могли быть здесь, на нашей парковке?

— Я пытался это выяснить, но разлитый кофе мне слегка помешал, — улыбка Иванова заставила мои ноги подкоситься. Я покачнулась. Майор подхватил меня под локоть, притянув к себе. Даже запах его волос был до боли знакомым. Как?

— Осторожнее. Вы, наверное, очень устали. Позвольте проводить вас до квартиры. Пятьсот три, я правильно запомнил?

«Ты совершил большую ошибку, запомнив это».

Я резко высвободила руку и вернула ему фотографии Сереги и Лехи:

— Не надо, спасибо. К тому же, у Вас наверняка ещё есть дела.

Полицейский усмехнулся и вручил мне визитку.

— Звоните, если какие-нибудь уроды будут вас донимать.

— Обязательно, — я одарила его самой ослепительной улыбкой, на какую была способна.

Иванов проводил меня взглядом до самого лифта. Я кивнула и скрылась за смыкающимися стальными дверями.

Глава 9

Цифры на электронном табло лифта сменяли друг друга с неестественной скоростью. Запертая в железном коробе, я летела вверх. Казалось, само время ускорилось вместе со мной. Как я ненавижу эти саркофаги — тесные, скрипящие, вечно дрожащие на мощных тросах. Я словно всем телом ощущала зияющую пустоту под ногами — несколько десятков метров, и, хотя я никогда не боялась высоты, сейчас эта бездна давила на меня снизу, усугубляя жуткое ощущение заточения. Оно сжимало мой живот в тугой, болезненный узел, сводило мышцы судорогой. По спине, под тонкой тканью платья, струйками стекал холодный пот. На лбу выступила испарина, а виски сдавила невидимая сила — так, что в глазах потемнело и заныла переносица. Руки предательски дрожали; я судорожно сжимала и разжимала пальцы, не зная, куда себя деть, и в то же время панически боясь лишний раз пошевелиться. Любой шаг по кабине отзывался пронзительным скрипом и лёгким покачиванием, за которым следовал пугающий лязг неплотно сомкнутых дверей.

Ирония судьбы — для такого создания, как я, вынужденного с каждым рассветом прятать своё тело куда угодно, лишь бы до него не добрался солнечный свет, я всей своей бессмертной душой ненавидела слишком узкие пространства. Земля, старый подвал, мусорный бак, платяной шкаф, дорожный сундук и даже гроб — вот неполный список моих дневных «спален». Тесные, пыльные, душные... Я с ненавистью вспоминала их, проклиная эту неизбежную сторону своей вечной жизни.

Чтобы хоть как-то обеспечить себе комфорт, для своей квартиры я заказала кровать по собственному эскизу — с плотными балдахинами из синтетической ткани, которая была способна отражать солнечные лучи. Это удовольствие обошлось мне недешево, но прелесть мебели, изготавливающейся в единственном экземпляре, была в том, что деньги начисто вытравливали у мебельщиков всякое любопытство. «Плати — и получай ровно то, что хочешь. Никаких лишних вопросов. Любой каприз». Главное — выкладывать из кармана стопки хрустящих банкнот.

Наконец, с облегчающим щелчком, двери лифта открылись, и я буквально выпорхнула в общий коридор, жадно вдыхая прохладный воздух. Сначала я отряхнула ладонями платье, словно стряхивая с себя остатки давящего напряжения, а затем провела пальцами по шее, убирая выбившиеся пряди с влажной кожи. «Приди в себя, — приказала я себе мысленно. — Дело не ждёт».

Квартира № 205. Я на мгновение замерла у двери, а потом приложила ухо к холодной, резной металлической поверхности. Тишина. Я мысленно усмехнулась. Я хоть и не обладала ультратонким слухом, способным уловить малейший шорох в радиусе нескольких сотен метров, как о том пишут в фантастических книгах, но и моих способностей хватило, чтобы понять: внутри никого нет. Логика подсказывала то же самое. Мальчишник — в субботу. Сама свадьба — скорее всего в воскресенье. Вывод напрашивался сам собой: молодожёны либо праздновали своё единение, либо уже летели в свадебное путешествие на какой-нибудь жаркий курорт. Снова традиции. Как же люди их любят.

Передо мной был электронный замок. Славное «достижение» двадцать первого века. Я всегда предпочитала старые добрые замки, со сложными механизмами и ребристыми ключами. Они были как маленькие головоломки, живые и с характером. Весь процесс вскрытия механического замка был для меня увлекательным мероприятием, настоящим таинством. Я ловила лёгкую вибрацию металла, когда слегка надавливала на замочную скважину и поднимала зубчики внутри цилиндра один за другим с помощью отмычки. Возникало тончайшее сопротивление, едва уловимое дрожание кончиков пальцев, а потом — тихий, такой желанный щелчок. Когда первый зубчик был достаточно поднят, и натяжение от отмычки не давало ему упасть, можно было переходить к следующему. И вот, когда все они замирали в нужном положении, замок сдавался, изнутри раздавалась сдавленная победная песня — поворот механизма.

А эти бездушные цифровые прямоугольники глазели на меня рядами светящихся цифр, будто смеясь над моей беспомощностью и несовременностью.

Горло сжал знакомый спазм паники. Ещё одной ошибки я не могла допустить. Все эти умные штуковины, все эти коды... Они были как стена, невидимая и непреодолимая.

Лифт скрипнул и отправился вниз. В висках отдавался ровный гулкий стук, вытесняя все внятные мысли. Я прижалась к прохладной стене рядом с дверью. Мой взгляд скользнул по блестящей панели замка, этого холодного, молчаливого сторожа. В нем не было щели для отмычки, не было души, которую можно было бы обмануть. Только пароль. Я напрягла зрение и заметила: четыре цифры — 0,3,8,5 — выделялись на фоне остальных, их поверхность была стерта почти до блеска. Я резко, почти тыча, набрала на клавиатуре: 0,3,8,5. Раздался тихий звук ошибки. И — ничего. Абсолютно. Ригель, массивный стальной язычок, даже не дрогнул. Дверь осталась намертво запертой.

Глупая. Глупая и беспомощная. Техника просто проигнорировала меня, как гигант игнорирует укус комара. Под рёбрами колотилась птица, пойманная в силки. «Слишком просто», — выдохнула я. Скрип тормозов где-то на улице заставил резко обернуться.

«Просто сломай его». Мысль прозвучала в голове настойчиво, почти злобно.

Собрав всю ярость, все накопленное бессилие, я со всей дури ударила по этому цифровому оку, в котором мигал насмешливый красный огонёк. Удар острой болью отозвался в костяшках. Раздался сухой, короткий хруст. Экран судорожно мигнул всеми огоньками разом и потух. Прямоугольная пластиковая коробка с треском выпала из двери и повисла на тоненьких обугленных проводках, словно вырванный зуб.

Я уже мысленно отступала, готовясь к бегству, как вдруг из глубины дверного полотна донёсся тот самый звук — тихий, сочный щелчок. Он был так не похож на сухой хруст пластика. Я замерла, не веря ушам. Сердце пропустило удар. Медленно, как во сне, я упёрлась ладонью в косяк двери и нажала на ручку. Сначала ничего — та же неподвижная масса. Но потом, под давлением, полотно с глухим скрипом подалось на меня, описав небольшую дугу. Ригель был отозван. Дверь была открыта.

Я протиснулась в щель, тут же развернулась и, ухватившись за ручку, потянула тяжёлую створку на себя. Дверь, послушная теперь, вновь сдвинулась, и щеколда внутренней защёлки с тихим стуком вошла в паз.

Я была внутри. Воздух с пыльным вкусом пустой квартиры заполнил лёгкие. Я расправила плечи, и тяжёлая, как свинцовый плащ, мышечная напряжённость наконец осыпалась с меня. Легче лёгкого.

«И чего я, спрашивается, ломала голову и нервничала?»

В квартире не было ни души — здесь царила та особая тишина, что бывает в пустующих жилищах. Я медленно прошлась по небольшой кухне-гостиной, ковролин приглушал шаги, и завернула в спальню. Рассеянный, тусклый, серый свет от окон делал пространство меньше, тише и уютнее. Стопка вещей на покрывале и разбросанная летняя обувь в пластиковых пакетах лишний раз подтверждали: я была права в своих умозаключениях — хозяева квартиры уехали на отдых.

«Ну а теперь, где же вы, мои дорогие хамы?» — подумала я. Как мне найти тех двоих придурков с парковки? Мой взгляд упал на планшет на прикроватной тумбе. Эти гаджеты я любила больше, чем компьютеры — никаких странных сообщений от операционной системы об ошибках и установке драйверов, что вводили меня в ступор, никаких громоздких системных блоков, мышек и лишних проводов. Простая коробка с экраном, по которому так забавно водить пальцем. Я взяла его в руки, ощутив прохладу стекла и алюминиевой рамки. Включила. Требовался графический ключ. «Ну конечно, куда ж без него». Я повертела планшет на свету от окна и тут же увидела жирные, сальные линии от пальцев, отчётливо видные прямо на том месте, где маленькие точки предлагали мне начертить любую фигуру. «Люди — главные союзники сыщика, сами того не ведая». Несколько движений по уже прочерченным линиям — и экран ожил, расстелив передо мной иконки меню.

Что же дальше? Если была вечеринка, то, возможно, были и фотографии этого действа. Я легко ткнула указательным пальцем в иконку, напоминающую старомодный фотоальбом. Со снимков на меня смотрели счастливые, румяные лица. Девушка сделала фотографию самой себя в зеркале; парень в одних трусах стоял у плиты весь в муке, с ног до головы — видимо, неудачный эксперимент с готовкой; вид из окна по утру... Я уже собралась листать дальше, но палец замер в воздухе.

Я застыла, вглядываясь в изображение с ярко-красными облаками и солнечным заревом над крышами домов. В груди что-то сжалось, заныло — тупая, давно знакомая боль. Как давно я не видела солнца... Как давно не чувствовала жар первых лучей, этот почти болезненный, но такой живительный ожог на коже, не ощущала телом тепла горячей звезды. Я представила себе то, что было для меня запретно: светлое небо над головой, прохладный утренний воздух, колющий лёгкие, наполненный предвкушением дня, пение птиц, скромная роса на зелёных листьях, длинные, чёткие тени... Всё это на миг ожило в памяти так ярко, что я вздрогнула. Всего несколько минут — вселяющей надежды тишины, спокойствия и чувства умиротворения. Целая вечность, украденная у вечной ночи.

Я с почти физической горечью пролистнула фотографию зарева.

Вот вы и попались. Те двое с парковки. Их заспанные, заплывшие лица, отсутствующий взгляд и алеющие щеки красноречивее любых слов кричали о возлияниях. Вот один из них, по пояс голый, нелепо подпрыгивает на диване в гостиной, размахивая футболкой над головой, как первобытный воин трофеем. Второй безмятежно сидит в углу и с кем-то о чем-то разговаривает. Следующий кадр — мужчины уже вовсю братаются, громко чёкаются стаканами с пивом.

«Но что тебе это даёт?» — пронеслось в голове.

Возможно, те два парня хорошо выпили на вечеринке, и наутро я даже не осталась в их памяти. «Призрак в ночи, и только», — с горькой усмешкой подумала я. Но один из них был за рулём, а значит, пусть я и стараюсь, хоть и из последних сил, верить в лучшее в людях, водитель точно не напивался до положения риз. Или напивался? Нет, сомнительно. Слишком уж трезво и зло он меня преследовал.

«Для чего люди делают так много фотографий? Зачем?» — внезапно мелькнула мысль.

Сейчас люди ведут себя так, словно их жизнь — хрупкая бабочка, которую нужно намертво пришпилить булавкой к экрану, чтобы доказать, что она была. Они боятся быть забытыми, эти мимолётные люди. А я… для меня память была физической тяжестью, глыбой, что я таскала в себе веками, и которая возвращалась ко мне в моих снах.

Мысли понеслись дальше, цепляясь одна за другую. Конечно, дело не в памяти. Память — это старая зачитанная книга на полке, к которой возвращаешься, когда хочешь остаться наедине с собой. Нет, это что-то другое. Это тщеславный крик в пустоту: «Смотрите, я существую! Я ел этот лобстер, я видел этот закат, я носил эти дурацкие носки! Всё это было, и всё это — я!» Виртуальный курсив собственной жизни, выделяющий каждую её секунду.

Мой друг Петер как-то раз попытался втолковать мне суть социальных сетей. По его словам, это гигантский, вымышленный город, где все живут, не выходя из настоящего дома. Я тогда спросила, зачем ему этот виртуальный мир, если есть телефон, чтобы услышать голос друга, или скамейка в парке, чтобы увидеть его улыбку. Он лишь пожал плечами: «Удобнее».

«Удобнее», — мысленно передразнила я его сейчас. Удобнее что? Заменить тёплое рукопожатие на лайк? Искру в глазах — на смайлик? Сидишь в ночи, уткнувшись в мерцающий экран, и вместо того, чтобы чувствовать жизнь вокруг, составляешь её суррогатный отчёт для посторонних.

Но главное открытие ждало меня дальше. Петер признался, что нашёл в этом безумии и свой прок. Для него социальные сети превратились в идеальный садок. Зачем рыскать по тёмным переулкам в поисках добычи, когда можно, как паук, не сходя с места, сидеть в уютной паутине из проводов? Он часами изучал жизнь своих жертв по этим самым фотографиям — их маршруты, привычки, увлечения. Каждый снимок был для него не свидетельством счастливого момента, а следом, добровольно оставленным в открытом доступе. Охота свелась к простому, почти индустриальному процессу: несколько кликов в тишине, и досье готово. Прогресс. Вместо адреналиновой погони — холодный, методичный скроллинг. И всё, что для этого нужно, — это телефон, подключённый к сети, и готовность людей выставить напоказ свою жизнь, как товар на витрине.

Мои пальцы сами потянулись к другой иконке на планшете. Та самая социальная сеть, о которой талдычил мне Петер. «Слава всем тёмным силам, я хоть это название запомнила».

И вот он, ключ. Те же самые фото, что и в галерее, но уже обрамленные подписями и комментариями. Теперь это не просто безымянные люди, а целые истории, как будто специально оставленные для меня.

«Будущий муж учится делать пельмени» — не без иронии подписано фото того самого повара-неудачника в трусах.

«Какой красивый рассвет!» — и ведь правда, тот рассвет был необычайно очарователен. До боли.

«Саша и Димон. Саратовские в городе». Я уже хотела пролистать дальше, но краем глаза заметила комментарии. Пальцы замерли. Оказалось, что «Саша и Димон» — сослуживцы владельца квартиры и новоиспечённого мужа, приехали на торжество из Саратова и сразу после свадьбы покинули мой город. Я пробежалась глазами по ветке, и вот он, гвоздь программы: короткое сообщение от «Дмитрия Верова», в котором говорилось, что они чудесно погуляли, рады были вновь увидеться, но в понедельник на работу, «надо выпить аспирина и отоспаться после перелёта».

«Отлично», — тихо прошептала я, и губы сами собой растянулись в беззвучной улыбке.

Те двое вернулись в Саратов. Теперь они за тысячи километров от меня. Пыль на асфальте, которую сдуло первым же порывом ветра. Майору они не интересны, ведь я, смешно сказать, свидетель, не опознала в протянутых мне фотографиях «саратовских», а значит Иванов об этих двоих даже не знает. Я могу быть спокойна.

Я выключила планшет, экран погас, оставив после себя лишь тусклое отражение комнаты. Аккуратно, стараясь не оставить следов, я положила его ровно на то место, где он лежал. На цыпочках вышла из квартиры и вдавила сломанный электронный замок обратно в углубление в двери. Он сидел там неровно, перекошенный, и от этого вся дверь казалась кривой. Хлипкое творение человечества. Идеальная улика. Но в этом теперь был мой расчёт. Люди мыслят шаблонами. Взлом? Значит, воры. Воры ищут ценности, а не информацию. Они сметают технику, деньги, украшения, оставляя после себя хаос. Хозяева, обнаружив сломанный замок, будут искать пропавшие часы и серьги. А полиция... полиция увидит примитивный вандализм и спишет всё на подростков или бомжей. Грубая сила была здесь не провалом, а лучшей маскировкой. Главное, чтобы моё присутствие в квартире № 205 осталось как можно дольше незамеченным. Хотя бы до тех пор, пока я не скроюсь от солнца в своей «крепости».

На улице за окном ночь уже начинала бледнеть. До рассвета оставались считанные минуты. Я чувствовала это каждой клеткой своего уставшего тела — знакомое, неумолимое тяготение ко сну. Ночь, данная мне Романом на поиски свидетелей, не прошла даром. Теперь я могла по-настоящему выдохнуть. Я могла спать спокойно, убаюканная мыслью, что полиция вряд ли когда-нибудь выйдет на мой след.

Я медленно, будто противодействуя нарастающей тяжести в конечностях, поднялась в свою квартиру и, не раздеваясь, буквально рухнула на мягкую, любимую кровать. Одно движение — и я задёрнула балдахины поплотнее, отсекая последние признаки умирающей ночи. Мгновение — и я оказалась в благословенной, кромешной темноте. Полной, совершенной.

И вот тут, в этой абсолютной тишине и безопасности, внутри меня вспыхнуло и разлилось жаркое торжество. Я торжествовала над Романом, над его паникой и излишней обеспокоенностью.

Вот видишь, старый друг? Я победила. Настояла на своём. Мы остаемся. Нет, я остаюсь.

Последней осознанной мыслью было ощущение, будто меня накрывает тяжёлой, бархатной волной. Мои веки налились свинцом, я стремительно и неотвратимо проваливалась в анабиоз, унося с собой сладкий вкус победы.

Глава 10

Свет солнца едва пробивался в тёмные казематы сквозь крохотный оконный проем. Он косыми лучами отражался от сырых каменных стен и терялся в чёрном от гари факелов сводчатом потолке. Я сидела на матрасе из соломы, закованная в кандалы. Я давно потеряла счёт времени. Моя жизнь будто бы остановилась в одной точке, и я снова и снова проживала один и тот же мучительный день. Время потеряло всякий смысл, расплывалось, как клякса на пергаменте. Дни и ночи слились в одно мучительное, бесконечно длящееся настоящее.

Это настоящее было наполнено звуками. Где-то через несколько камер стонал, такой же несчастный, как и я, — монотонно и безутешно — тихим, горловым звук, похожим на вой ветра в печной трубе. Издалека доносился мерный, зловещий стук капель, отсчитывающих секунды, которых для кого-то уже не существовало. А по ночам пищали и шуршали крысы, бесцеремонно хозяйничая в темноте.

Шелест листьев деревьев, пение птиц, приглушённый гул города, что стал вынужденным домом для меня и моего охотника Ивана — все это было слишком далеко, слишком сказочно. Было трудно поверить, что когда-то существовала другая жизнь. Та, в которой я ходила на ярмарочную площадь, сидела на деревянных уличных скамеечках в тени раскидистых деревьев, кормила с рук голубей и вдыхала бодрящий воздух, который приносил ветер с гор.

Теперь же меня окружало кислое облако с запахом гноя, немытых тел и выгребной ямы, въевшееся в саму кожу.

Я жалась в углу своей темницы, не надеясь уже увидеть своего любимого, пройтись с ним по узким улочкам, отстукивая шаги маленькими каблучками туфель по брусчатке, полакомиться имбирным печеньем и пить в уличном кафе привезённое из колоний какао. Боль, тупая и всепоглощающая, накрепко приковала меня к полу после очередного дознания. Мои ступни были обезображены. Пальцы на ногах были сломаны, лодыжки распухли и посинели. Холод камня проникал сквозь тонкую робу, заставляя меня постоянно дрожать, а тяжёлые кандалы тянули сломанные запястья.

Я смотрела на полоску света на стене и молилась. Но не за себя, — я уже смирилась с тем, что больше не увижу голубого неба над головой, — я знала, что грязные, влажные стены темницы станут моим последним домом. О чем я могла молить Господа? Только о милости быстрого забвения. Но я могла отчаянно молиться за своего охотника. Иван был прикован к кровати из-за страшного диагноза — чахотки. Даже когда дознаватель выжег мне горло раскаленным маслом, я продолжала обращаться к Богу — беззвучно, силой одной мысли, — умоляя даровать Ивану жизнь и избавить его от этой страшной напасти.

— Анна, — послышался возле решёток камеры голос. От неожиданности я вся сжалась, и сердце на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что его стук отозвался болью в разбитых ступнях.

Я медленно повернулась и встретилась глазами с Якубом. Он тут же отвёл взгляд и приложил к губам надушенный платок. Мягкий аромат лаванды, такой знакомый и когда-то приятный, ударил в ноздри, но тут же смешался с запахом гнили и крови, стоявшим в камере, вызвав у меня тошноту. Известному доктору, порядочному и уважаемому гражданину, отцу троих детей было неприятно на меня смотреть. Перед ним сидела лишь бледная тень той Анны, которую он любил, которой покровительствовал.

Якуб готов был пойти на все, лишь бы я стала его, бросила своего больного охотника и отправилась с ним в Цюрих или Париж. Но все его ухаживания я отвергала. Он не сдавался, словно я была сложной медицинской задачей, которую он поклялся решить. Он отправлял мне цветы, шоколад, дарил украшения и платья. Иван был слишком слаб, чтобы отвадить от меня настырного ухажёра.

Сейчас же Якуб смотрел на меня с нескрываемым отвращением. От его когда-то желанной Анны не осталось ничего, что его так привлекало. Его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая былые черты: когда-то пухлые губы были искусаны до крови, голубые глаза потускнели от пролитых слез, прямой нос был сломан дознавателем, распух и искривился на бок, желанное тело — покрыто синяками, ожогами и порезами. Якуб взглянул на мои истерзанные ноги. Те самые ступни, которые он воспевал в любовных, безответных письмах, те самые лодыжки, от которых он сходил с ума, были искалечены. Я почувствовала, как по моим щекам, шершавым от соли высохших слез, ползут новые, горячие. Они жгли кожу, как кислота.

— Анна, — вздохнул Якуб, и в его голосе прозвучала неподдельная мука. — Сегодня будет суд. Я пришёл попросить у тебя прощения. Дьявол попутал меня, это он велел мне оговорить тебя. Я исповедовался все эти месяцы, каждый день, я молился за тебя. Но Роман, твой дознаватель, он непреклонен. Зачем ты подписала признание, Анна?

Я пошевелилась, и тяжёлые кандалы на руках оглушительно загрохотали в гробовой тишине каземата, заставив его вздрогнуть. Я попыталась ответить Якубу, но вместо слов из горла вырвался лишь сухой, раздирающий хрип. Воздух с силой прошёл через обожжённое горло, причиняя адскую боль, а губы, слипшиеся от сукровицы, треснули и закровоточили снова.

— Ох, Анна. Если бы я мог вернуть время вспять, если бы я мог исправить свою ошибку. Я бы никогда не польстился на тебя. Ты бы осталась лишь сладостью воспоминаний о прекрасной незнакомке, о недоступной жене пациента, о славянской чаровнице. Но я был слаб, Анна. Господь знает, что я был слаб. Я подался твоему холодному, зимнему очарованию. Но ты сама виновата! Ты сама принимала мои подарки. Ты могла отправить всё с посыльным назад. Я бы понял, что ты решительно мне отказываешь. Что ты не даёшь мне никакой надежды. Ты сводила меня с ума своим молчанием, своей непостижимой любовью к глубоко больному Ивану. Я хотел, чтобы ты любила меня так же, как его! Разве это грешно?! — Якуб с силой сжал платок в пальцах. — Но уже поздно что-то изменить. Видимо, такова воля Божья. Ты оговорила себя, ты созналась в колдовстве. Теперь же даже моё слово в суде не имеет значения. — Он поник головой и провёл платком по красным векам.

Я слушала Якуба молча, тихо шевеля израненными губами. Слова его были пустыми, как шелест сухих листьев, они не доходили до моего сознания, разбиваясь о стену боли и отрешённости. Я мысленно просила Якуба оставить меня в покое, не терзать своими причитаниями и оправданиями. Каждое его слово было новой иглой, вонзающейся в измученный мозг. Для меня все было кончено. Сегодня мне огласят приговор, и ежедневные, мучительные пытки наконец закончатся. Эта мысль принесла с собой странное, убаюкивающее спокойствие, похожее на дно глубокого колодца, куда не доносится ни один звук с поверхности.

Якуб подошёл вплотную к толстой решётке. От него пахло тальком и гвоздиками, и этот опрятный, аптечный запах теперь вызывал во рту привкус железа и страха. Его лицо, бледное, испещрённое глубокими морщинами, за месяцы моего заточения побелело, как мел. Он похудел и осунулся, будто съёжился. Когда-то солидный доктор, что лечил Ивана от чахотки, от медленного увядания, сам теперь был похож на живого мертвеца.

Вспомнилось, как я была благодарна ему за то, что он взялся за лечение моего охотника, за то, что он самолично поил Ивана настоями из наперстянки, болиголова, красавки и опия. Тогда его запах, смесь лекарственных трав и дорогого мыла, казался мне запахом безопасности и надежды. Я восхищалась Якубом, когда он прописал Ивану долгие прогулки на свежем горном воздухе и следил за тем, чтобы его предписания исполнялись сиделками. Если бы я тогда знала, что Якуб заботился об Иване лишь для того, чтобы чаще видеться со мной. Он искал моего общества, затевал долгие беседы, его прикосновения к моей руке казались участием, а не посягательством. Он обещал избавить мою кожу от старого некрасивого шрама на ладони. Обещал взять на себя расходы будущих похорон Ивана. Он повторял мне, что я должна смириться с неизбежным и строить планы на будущее уже сейчас, ведь я, в отличие от своего охотника, должна прожить ещё много долгих и счастливых лет. Якуб клялся, что уйдёт от жены, возьмёт моё содержание на себя, и если Бог будет милостив, то я рожу ему сына. Этот, одержимый страстью человек, когда-то казался мне достойным доктором. Как глупа и наивна я была. Теперь его слова отдавались в моей памяти оглушительным, ядовитым эхом.

Когда ухаживания Якуба стали неприлично навязчивыми, я, ничего не объяснив уже прикованному к кровати Ивану, забрала его из госпиталя и отправила в горную деревню. Решение далось мне тяжело; сердце разрывалось между страхом перед Якубом и болью от разлуки с любимым. Я потратила последние деньги своего умершего мужа на полный пансион для Ивана. Сама же осталась в городе, чтобы закрыть пушную лавку, расплатиться с кредиторами и найти повитуху, ведь я знала, что уже несколько месяцев ношу под сердцем нашего с Иваном ребёнка. Эта женская тайна согревала меня изнутри, как единственная горящая свеча в огромной тёмной зале.

Якуб поджидал меня у дверей моего дома. Тень от него была длинной и уродливой, она поглотила меня ещё до того, как он заговорил. Он набросился на меня, попытался поцеловать меня в губы. Его дыхание было горячим и липким, а руки, сжимавшие мои плечи, оставляли синяки. Когда я закричала и пригрозила вызвать жандармов, Якуб убежал, бросив на ходу:

— Ещё пожалеешь, что отвергла меня!

Его голос сорвался на визгливый, истеричный фальцет, и эти слова вонзились в меня осколками льда.

Через неделю я увидела объявление в газете. Шершавая бумага хрустела в моих пальцах, а буквы плясали перед глазами. Меня разыскивали по обвинению в краже украшений, подаренных мне Якубом. Я попыталась сбежать в деревню к Ивану, но меня схватили «добрые» граждане, ведь за мою поимку назначили награду. Их грубые руки, пахнущие потом и землёй, вырвали меня из кареты, а в ушах стоял гулкий, торжествующий смех — они радовались лёгким деньгам, не ведая, что ведут на плаху живую, невинную душу.

Роман, служитель уже чахнущей инквизиции, приволок меня в казематы. Именно тогда мне открылась вся чудовищность обвинений Якуба. Я, якобы, не просто украла драгоценности, но и, в сговоре с дьяволом, соблазнила честного врача. Я вернула все украшения, что были подарены доктором. Но Роману этого было недостаточно. По его словам, я была одержима нечистой силой. Я отрицала ложь. Я была верующей христианкой. Но мои молитвы лишь распаляли дознавателя. Роман подвешивал меня за большие пальцы ног вниз головой, требуя сознаться в сговоре с нечистым. Я слышала, как хрустят суставы, а кровь приливала к вискам гулом падающей воды. Роман обжигал мои руки кипящим маслом, от которого воздух становился сладковато-паленым, а кожа пузырилась и слезала лоскутьями, обливал ледяной водой, от которой сводило все мышцы, перетягивал верёвками моё тело. Когда я потеряла ребёнка и истекала кровью, Роман провозгласил: « Сие — воистину доказательство твоей вины. Дьявол забрал своё чадо!»

Пытки продолжались. Днями и ночами Роман требовал от меня признаться, что я околдовала Якуба, что я, одержимая нечистыми силами, приходила к доктору во сне и соблазняла своей наготой. «Распутница! Бесстыдница! Ведьма!» — кричал инквизитор, хлеща меня плетьми, от каждого удара которых по телу расходилась огненная волна; всыпая соль в свежие раны, от которой боль становилась ослепляющей; ломая мои кости — хруст был приглушённым, но он отдавался внутри меня глубже, чем любой крик.

Я могла стерпеть всё; мне было не страшно, пока меня грела мысль о том, что Иван жив. Мой охотник даже не догадывался, через какие муки я прохожу, он не знал, что наш долгожданный ребёнок погиб. Но я держалась за мысль, что, когда это закончится, когда Роман поймёт, что я не одержима, я вернусь к своему охотнику и смогу побыть с ним ещё немного, пока болезнь окончательно его не одолеет. Я молилась о нескольких днях с любимым. Я мечтала. Я грезила. Эти мысли были прохладной рукой на моем горячем от боли лбу.

Слова Романа о смерти моего охотника оказались больнее всех пыток. Они не обожгли кожу, а пронзили самое нутро, вывернув душу наизнанку. Много позже я узнала, что Роман обманул меня, но тогда эта весть сломила мой дух. Я больше не могла сопротивляться. Я перестала бороться. Во мне что-то надломилось с тихим, подобным стеклянному звону, звуком. Измождённая, я согласилась со всеми обвинениями. Дознаватель сломил не только моё тело — он уничтожил саму веру в жизнь. Я просила о быстрой казни, лишь бы пытки и истязания закончились, и я смогла бы на небесах жить вечно со своим любимым.

— Анна, не молчи, прошу тебя! — взмолился Якуб.

Я отвернулась от него и подтянула посиневшие колени к подбородку. Привычное движение отозвалось острой болью в сломанных рёбрах. Якуб заплакал, словно ребёнок. Его пальцы, тонкие и нервные, вцепились в железные прутья, и он медленно опустился на колени.

— Прости меня, прости меня, прости меня... — забился в истерике почитаемый всеми доктор.

Он ревел, завывал и стонал. Его рыдания, громкие и театральные, были такими же фальшивыми, как и его раскаяние. Он ждал от меня отпущения грехов, моего прощения. Но как я могла простить его? Как я могла произнести хоть слово, когда из-за его лживого навета моё горло раздирала боль, а язык, выжженный кипящим маслом, с трудом шевелился во рту? Я лишь прижала ладонь к животу, где когда-то билась маленькая жизнь, и это молчание было моим единственным, последним приговором лжецу.

Роман нарушил нашу прощальную аудиенцию. Закутанный в чёрный плащ, мой обвинитель в сопровождении двух служителей закона повёл меня под конвоем в суд. Меня заставили стоять при оглашении приговора, хотя мои ноги, подкошенные болью и страхом, отказывались держать меня. Роман торжествовал, когда судья огласил:

— Виновна в краже, колдовстве, сговоре с дьяволом. Приговор — смерть через сожжение!

Слова прозвучали как удар обухом по голове, на мгновение заглушив даже постоянный гул боли.

В ту же ночь меня привязали к закопчённому столбу и сложили у ног ворох хвороста. Его сухие прутья кололи мои истерзанные бедра, словно насмехаясь. Когда пламя уже лизало мои ступни, а едкий дым заполнял лёгкие, выжигая их изнутри, в клубах дыма мне померещились два огненных угля — горящие глаза моего пса. Чёрный зверь смотрел на меня, взывал ко мне. Мой большой лохматый пёс, убежавший от меня в снежную бурю под Архангельском — тот, кого я оплакивала все эти годы, тот, что освободил меня от тирании мужа и придал решимости сбежать с Иваном.

Его образ, проступивший сквозь жаркое марево, был последней искрой былого счастья.

Я слышала, как Роман вещал толпе горожан, что пришли посмотреть на мою казнь:

— Эта женщина виновна в сговоре с дьяволом!

Толпа роптала. В век просвещения, в век колониальных завоеваний и открытий новых земель, костёр посреди главной площади казался людям пережитком тёмного прошлого. Роман продолжал взывать к толпе, сыпал цитатами из священного писания. Фанатик не унимался: он метался вокруг костра с факелом в руке, тыча им в мою сторону и выкрикивая:

— Вот видите, достопочтенные горожане, эта женщина не кричит, а значит она виновна!

И в этот момент боль пронзила меня, вырвав из горла животный рык. Роман осекся. Наступила бесконечность агонии. Моя плоть умирала, обугливаясь в шипящем пламени.

Моя смертная жизнь в тот вечер закончилась.

Когда догорел последний уголёк, моё обугленное тело завернули в грубую холстину и сбросили в братскую могилу за городской чертой. Я была мертва для всех, но моё сознание не умерло в ту ночь. Оно вернулось ко мне, как прилив — медленное, мучительное пробуждение в абсолютной тьме. Я ощущала всё вокруг: и зловонный запах разлагающихся трупов, на которые бросили и меня, и липнувшую к обгоревшей плоти грубую ткань холстины. Я слышала голоса мужчин, что стаскивали трупы и кидали их поверх меня. Их безразличный смех и тяжёлые шаги отдавались в моем новом, невесомом существе гулким эхом. Я была заключена в скорлупу собственного сожжённого тела, но границы его вдруг расплылись, и я почувствовала холодную, влажную землю под собой и тяжесть чужих тел над собой — всю разом, всей своей истерзанной душой.

Неведомой силой я разлепила веки. Сквозь переплетение грубой ткани я увидела размытый свет луны. А в голове барабанной быстрой дробью, настойчивой и требовательной, отдавалось лишь одно слово: «Пить».

Жажда, острая и всепоглощающая, как огонь, заполонила собой все мои мысли. Я пошевелилась. Движение отозвалось хрустом обугленных мышц. Кто-то неподалёку тихо прошептал молитву. Я дёрнулась на звук. Раздался мужской громкий крик. Я встала во весь рост и в один прыжок накинулась на мужчину. Тот отбивался, но его руки скользили по моей обожжённой, липкой плоти. В этот момент я не была хозяйкой своего тела. Я двигалась инстинктивно, будто во мне проснулось нечто древнее и безжалостное, что управляло мной.

Я вонзилась зубами в его кожу. Почувствовала на языке горячую кровь. И — о, сладостный миг! — внутри моей груди сердце снова забилось. Первый удар был оглушительным, как удар грома, за ним последовал ритм — дикий, ликующий, наполняющий силой. Меня будто качало на волнах удовольствия. Мир взорвался красками и звуками: сотни новых запахов — от густого страха до сладковатой пыльцы в ночном воздухе; я слышала каждый шелест листьев за версту; видела свет луны, яркий, как полуденное солнце, — все это обрушилось на меня с невероятной силой.

Я отбросила бездыханное тело своей самой первой жертвы. И тогда я услышала Его. Голодный, яростный, опьянённый первой кровью. «Зверь» внутри меня требовал ещё.

Я осмотрелась. Второй мужчина спрятался среди тел мертвецов. Я слышала его учащённое, сбитое дыхание. Я чувствовала его страх, кислый и притягательный, как мёд. Через мгновение и с ним было покончено.

Я стояла посреди трупной ямы, полностью нагая. Провела ладонями по своей коже — чистой, белой, не тронутой ни шрамом, ни ожогом. Она была прохладной и идеально гладкой, как мрамор. Коснулась головы, где уже пробивались короткие жёсткие волосы. Ко мне вернулся мой голос, моя красота. От ран и пыток не осталось и следа. Они были смыты чужой кровью.

Сквозь отдаленный рокот грома до меня донесся звонкий женский смех. И лишь эхо, отозвавшееся в моей собственной груди, открыло мне страшную и прекрасную правду: это смеялась я.

Внезапно заморосил дождь. Прохладные капли касались кожи, и каждая рождала на ней крошечную вибрацию, словно я впервые чувствовала прикосновение воды. Я медленно двигалась по лежащим в яме телам, привыкая вновь к тому, что могу ходить, не чувствуя боли. Молния подсветила округу. Пустые глазницы иссохших трупов смотрели на меня, словно изгоняя пришелицу из своего царства. Я сорвала с какой-то несчастной плащ и накинула на плечи. Мои белые кудри за несколько минут отрасли до подбородка. Я подтянулась и выбралась из ямы.

Огни церкви горели вдалеке. Я засеменила мокрыми ступнями по земле, кутаясь в зловонную рухлядь. Грязь прилипала к пяткам, и это ощущение было дразняще-реальным напоминанием о том, что я жива.

В церкви на коленях перед огромным распятием стоял монах. Он не услышал, как я подкралась к нему. В моей голове промелькнула лишь одна мысль: «Еще!» Я тронула монаха за плечо, он вздрогнул и обернулся. Его глаза, полные ужаса и веры, на мгновение встретились с моими. Я вцепилась зубами в его шею, будто голодный волк. Металлический привкус на губах. Моё сердце бешено колотилось в груди. Я обхватила ногами монаха, продолжая пить его кровь. Я слышала, как хрустнули его ребра, чувствовала, как его сердце перестало биться. Я оторвалась от раны и ужаснулась тому, во что превратила бедного послушника. На секунду в горле встал ком — последний отголосок человечности.

«Возьми его одежду.» — этот приказ прозвучал у меня в голове, но голос был чужим. Я сорвала с него чёрную рясу и надела на себя. Ещё тёплая шерстяная ткань согревала моё тело.

Я выбежала из церкви и отправилась к Якубу. Всё внутри меня требовало отмщения. И это был уже не «зверь». Это была я — Анна, жаждущая поквитаться с тем, кто отнял у меня всё. Его кровь станет последней каплей в чаше моего старого, сожённого бытия.

Глава 11

Мерзкий, звонкий, отрывистый звук. Будто расстроенные струны мандолины бренчали под пальцами неумелого менестреля. Первые секунды после анабиоза всегда были самыми странными — мир казался слишком ярким, слишком громким, а реальность возвращалась обрывками, как кадры из старого кино. Я ощутила под головой горячую от дневного сна подушку, провела ладонью по простыне — шёлк с другой стороны кровати был прохладным. Я поднялась на локтях в кромешной темноте, перевернулась с одного бока на другой и выглянула из-за балдахина.

За окном царил тёплый летний вечер. Где-то за стеной лифт со скрипом преодолевал этажи, а с улицы доносился смутный гул города, готовящегося к ночи. Яркие огни витрин, манившие, как драгоценные камни, белые точки уличных фонарей, горящие фары проносящихся мимо машин, рисовавшие по асфальту длинные, исчезающие стрелы — будто кровеносная система спящего гиганта. Я любила лето больше, чем зиму, несмотря на то, что в этих широтах зимний день был совсем короткий, а следовательно, у меня было гораздо больше времени на мою бессмертную жизнедеятельность — от анабиоза до анабиоза. Но в лете было очарование полуоголённых тел, сладких запахов фруктов и свежего ветра, что приносил с собой закат.

Я вскочила с кровати и пошла на звук. На диване в гостиной танцевал от собственной вибрации мобильный телефон, оставленный Романом. Время, данное мне на поиски свидетелей, истекло, и Роману не терпелось в очередной раз восторжествовать над мной.

Я сняла трубку и зажала телефон между плечом и ухом. Роман молчал, пока я не сказала «Алло».

— Анна, наш самолет вылетает сегодня в три часа ночи. Петер заедет за тобой в час, будь готова.

— Отменяй всё, Роман, — ухмыльнулась я в трубку.

Роман умолк на несколько мгновений; я услышала в трубке скрип его рабочего кресла.

— Ты смогла? — он не столько спрашивал, сколько констатировал.

— Было не сложно. Для начала, я заглянула…

— Не по телефону, — перебил меня Роман.

— Как хочешь. Петер сегодня не работает, насколько я понимаю…

— Нет. А что?

— Кое-какая работка для него есть, — флегматично ответила я, наслаждаясь тем, как его дыхание в трубке стало тише и внимательнее. — Ладно, всё равно спешить некуда. Мне к тебе приехать и лично все рассказать?

— Ты словно читаешь мои мысли.

Я взглянула на часы на экране мобильного телефона и сообщила Роману, что буду к одиннадцати вечера. Роман, в свойственной ему манере, попросил приехать пораньше (лишь бы немного поуправлять мной) и завершил разговор.

Быстро собравшись, я вызвала такси, захватила с собой мобильный телефон режиссёра отвратительных фильмов, с доступом к пока не изученным мною коинам, и села в машину. Я опустила стекло, и в салон ворвался поток ночного воздуха, пахнущий нагретым асфальтом, ресторанной едой и робкими цветами.

Двадцать минут спокойной, размеренной езды. Лёгкость в душе была похожа на ту, что чувствуешь, завершив победную комбинацию в шахматной игре. Я чувствовала эту лёгкость от того, что мне удалось за одну ночь найти бармена, уничтожить записи с парковки и убедиться в том, что пьяные парни, которые приставали ко мне у машины «отравителей», уже далеко от моего города.

Я вышла из такси и взглянула на двухэтажный дом Романа. Мне показалось странным, что, несмотря на поздний час, свет на первом этаже, там, где располагался хирургический кабинет, был включён. Вряд ли Роман стал бы назначать приём пациентов на вечер, когда он собирался бежать в Ереван. Я подошла к окну, обхватила пальцами дождевой отлив и подтянулась. Холодный металл впивался в подушечки пальцев. Плотные белые жалюзи были опущены.

Я обошла дом и зашла с чёрного хода. Воздух в коридоре был спёртым, пах пылью, старыми книгами и слабым ароматом антисептика, пропитавшим стены за годы практики. Памятуя о стопках книг у двери, я аккуратно шагала в темноте, как вдруг услышала голоса. Роман был не один. Голос гостя был низким, с лёгкой хрипотцой — голос майора Иванова.

— Ваша ассистентка сказала, что вы собирались уехать на конференцию в Минск. Вы отменили поездку? — спросил майор.

Я вжалась в стенку. Шероховатая поверхность обоев зашуршала под моей ладонью. Я затаила дыхание, и в тишине стал слышен собственный, замедленный стук сердца — ровный, неспешный барабанный ритм, не похожий на бешеную дробь человеческого пульса. Я понимала, что полиция продолжит расследование, но моё ликование от того, что мне удалось избавиться от улик, затмило все переживания. Теперь же леденящее чувство опасности заставило меня замереть. Майор Иванов следовал по моему пятничному маршруту.

Роман заходил по кабинету. Он ступал бесшумно, лишь шорох его одежды выдавал движение. Он ответил на выдохе:

— Это именно то, что она должна была сказать. — Хирург помедлил. Видимо, его ответа было недостаточно, и он продолжил: — Я решил остаться. Мои пациенты не могут ждать, у них нет столько времени, сколько есть у меня.

— Да, к сожалению, вы правы.

Я заглянула в кабинет украдкой. Иванов стоял спиной ко мне. Роман заметил моё лицо в проёме, но ничем не выдал моего присутствия. Наши взгляды встретились на долю секунды. В его глазах не было ни удивления, ни предупреждения — лишь холодное, безразличное принятие. Иванов спрятал руки в карманы, чуть сутулясь. Роман расправил плечи:

— Могу я узнать, почему вы захотели встретиться со мной?

— Вы владелец этого дома, не так ли? — Майор дёрнул головой, и его чёрные кудри подпрыгнули. Я слышала, как позвякивает мелочь в кармане его кожаной куртки.

— Да. Я приобрёл этот особняк десять лет назад.

— Меня интересует ваш внутренний двор. В прошлую пятницу двое молодых людей угнали автомобиль и, судя по городским камерам, оставили его на ночь у вас во дворе.

Я услышала чёткий шорох бумаги для фотографий. Майор показывал хирургу распечатанные изображения с камер дорожного наблюдения.

— Задний двор хоть и принадлежит мне, но я не слежу за тем, что там происходит.

— Как же так? — Иванов сел в рабочее кресло Романа. Хирург незаметным движением загородил своей спиной вид для полицейского на предбанник чёрного входа.

— Простите, но я не совсем понял ваш вопрос.

Майор скрипнул креслом и достал из кармана кожаной куртки пачку сигарет. Роман мотнул головой — в знак того, что он не разрешает полицейскому курить в помещении. Иванов постучал пальцами по картонной упаковке и сказал:

— Я имел в виду, разве вы, как владелец, не заинтересованы в том, чтобы вся придомовая территория была в вашем ведении?

Роман немного помолчал и ответил чуть тише:

— Если говорить честно, то после покупки оборудования для клиники и реставрации дома у меня абсолютно не осталось денег на то, чтобы обустроить задний двор. Поэтому, хоть земля и принадлежит мне, доступ к небольшому дикорастущему палисаднику есть у всех, кто найдёт это место. К тому же моим пациентам очень нравится отходить от наркоза и видеть перед глазами, в окнах палаты, дикорастущие яблони, берёзы и клёны.

— То есть вы не видели, что к вам во двор заехала эта машина и простояла весь день?

— Нет, не видел. И не обратил бы внимания на чужой автомобиль.

— А ваша ассистентка? — не унимался полицейский.

Роман скрестил руки на груди:

— Вы же с ней общались. Что она вам ответила?

Майор хмыкнул; ему явно не понравилось, что Роман сам стал задавать вопросы.

— Она тоже не видела. Её рабочее место выходит окнами на улицу, проезжую часть.— Майор достал из нагрудного кармана фотографии моих «отравителей». — Взгляните, пожалуйста, на этих мужчин, их лица вам знакомы?

Роман зашуршал плотной бумагой снимков, выдержал паузу и отдал обратно фотоснимки полицейскому:

— Нет.

Майор скрутил глянцевую бумагу в трубочку и постучал ей по тыльной стороне ладони, поднялся с кресла и незаметно подтянул брюки на поясе.

— Ясно. Я хочу попросить вас об услуге.

— Что вы хотите?

— Могу я посмотреть на палисадник?

Сердце упало. Я забегала глазами по двери в предбанник, понимая, что мужчины направятся на улицу через чёрный ход. Мне нужно было исчезнуть. Сейчас.

Попятилась назад, почувствовала спиной прохладные перила лестницы, ведущей на жилой этаж, и, пригнувшись, бросилась вверх по ступеням.

Приглушив шаги, я замерла в темноте наверху и выглянула в окно.

Передо мной открылся вид на тёмный палисадник: высокие деревья и плотные зелёные кустарники, грунтовая дорожка полукругом. Открытые настежь старые, завалившиеся ворота отделяли придомовую территорию от асфальта проезжей части.

Внизу, во дворике уже стоял Роман, сложив руки на груди, а по дорожке ходил взад и вперед майор Иванов, освещая себе путь фонариком. Сквозь открытую форточку я продолжала слышать их голоса.

— Камер наружных у Вас на здании нет? — Иванов высветил фонариком угол дома, медленно проводя лучом по карнизу.

Роман остался недвижим, следя за световым кругом:

— Нет. Я установил камеры только над главным входом.

— Ворота постоянно открыты? — Майор остановился и повернулся к Роману, подсвечивая желтым кругом чугунную вязь.

— Да. — Роман развёл руками в коротком, почти незаметном жесте. — Их надо реставрировать, а я уже говорил Вам, что стеснён в средствах.

— А по какой программе Вы приобрели этот особняк? — Иванов достал из кармана пачку сигарет, ловко выбил одну и, чиркнув зажигалкой, затянулся.

— «Городская реконструкция».

— И в итоге, дорого встало? — Майор выпустил дым колечком, изучая Романа через дымную завесу.

— Я рассчитывал на гораздо меньшую сумму. — Хирург отвёл взгляд, поправил манжет на своей безупречно белой рубашке.

Иванов улыбнулся:

— Да, эта программа как в анекдоте — залезть на верблюда один доллар, а слезть десять.

Роман издал короткий, сухой звук, больше похожий на покашливание, чем на смех, и провёл рукой по волосам.

Майор, всё так же ухмыляясь, бросил окурок сигареты за ворота. Потом он неспешно, потоптавшись на месте, подошел к молоденькому деревцу — ровно на то место, где я припарковала машину. Он присел, опёршись локтем о колено, и подсветил ярким лучом след от шин.

— Скажите, — Иванов поднял голову, поймав взгляд Романа, — а может Вы видели здесь девушку, блондинку?

— Простите? — Роман нахмурился, сделав шаг вперед.

— Вот посмотрите. — Майор встал и жестом позвал его подойти ближе. — Здесь явно была припаркована машина... Но рядом, смотрите, вот здесь — небольшой след.

Роман подошёл, склонив голову, и взглянул на указанное место.

— Да, и впрямь. След от ботинок. Небольшой. Размер где-то тридцать седьмой.

Иванов замер, покручивая в пальцах фонарик.

— Но почему Вы обращаете моё внимание на этот след? — немного удивлённо спросил Роман.

Полицейский медленно выпрямился во весь рост, заложив руки за спину.

— Дело в том... — он сделал паузу, снова оценивающе оглядывая палисадник, — что хоть машину и угнали двое молодых людей... в последний раз на ней ездила девушка с белыми волосами. Вы точно в ночь пятницы не слышали ничего странного?

— Говорю же Вам, — Роман развернулся и жестом показал на окна первого этажа, — операционная и мой приёмный кабинет выходят окнами на улицу.

Лицо Иванова погрустнело. Он запрокинул голову, глянув на тёмные окна второго этажа:

— Вы живёте наверху?

— Да. — Роман оставался неподвижным, его руки были скрещены на груди.

— А окна вашей спальни тоже не выходят во двор?

— Спальня? Нет. Личный кабинет располагается на этой стороне. — Он слегка повернул голову, указывая подбородком наверх.

— Позволите подняться и посмотреть?

Роман тяжело вздохнул, отведя взгляд в сторону, и пропустил майора вперёд в дом сдержанным жестом.

Я побежала в спальню Романа, отщёлкнула паркет в том месте, где он дневал, и спряталась в потайном отсеке, оставив себе небольшую щёлочку для обзора.

Топот шагов по деревянной лестнице, стук каблуков ботинок по паркету.

— Любите книги? — Майор остановился, проводя пальцем по корешкам стопок литературы у черного входа.

— Да, — коротко бросил Роман, не останавливаясь.

— Я вот тоже, да времени нет читать. Зато аудио-версии очень выручают. Можно слушать любимые повести и романы в дороге, пока мотаешься по городу.

Роман лишь пожал плечами, не оборачиваясь и не удостаивая ответом.

— Прошу, вот мой домашний кабинет.

— Ого, у Вас тут прямо Кунсткамера. — Майор с преувеличенным интересом подошёл к полкам и постучал костяшками пальцев по банкам с забальзамированными экспонатами.

Меня всегда удивляла любовь Романа к этим вещам. Я старалась не заглядывать в его кабинет, потому как мёртвые эмбрионы и части тел в спиртовом растворе меня до ужаса пугали.

— Да, я много лет собираю природные аномалии. — Роман медленно подошёл, взял одну из склянок и бережно протёр с неё пыль тыльной стороной ладони.

— А зачем? — оживился Иванов, наклонившись поближе к банке.

— Хобби.

— И не жутковато Вам работать среди всех этих...— Майор жестом очертил пространство кабинета.

— Я врач и многое видел за годы практики. Для меня это не более, чем декор. — Он поставил банку на место с точным, выверенным движением.

Я слышала, как майор со скрипом отодвигает шторы и опирается локтями на подоконник.

— Так странно, вроде с улицы дом кажется совсем невысоким, а со второго этажа если выглянуть, то голова кружится.

— Такое бывает, если у Вас боязнь высоты. — Роман оставался в центре комнаты, наблюдая за Ивановым.

— Вы меня раскрыли, — фальшиво рассмеялся полицейский, отходя от окна.

— Пара сеансов работы с психиатром — и Ваша фобия уйдет, —произнёс Роман сухим, наставническим тоном, глядя поверх головы майора.

— Пробовал. Не помогло. В пятницу Вы тут были?

— Нет, я всё время провёл в гостиной, заснул перед телевизором.

— …И не могли слышать мотор машины, — тихо, почти про себя, продолжил полицейский, делая вид, что снова рассматривает коллекцию уродцев.

— Послушайте, я Вам уже несколько раз ответил, что не видел, что на моем заднем дворе ночью в пятницу стояла машина. — Голос Романа оставался ровным, но его пальцы непроизвольно сжались.

— Я просто уточняю. А днём, в субботу?

— Днём я сплю. — Роман сохранял внешнее спокойствие, но я знала, что хирург кипит внутри.

— Что, весь день спите? — Ухмыльнулся Иванов, подходя ближе к хирургу.

— Да, весь день, — отрывисто, выговаривая чётко каждое слово и глядя ему прямо в глаза, ответил Роман.

— А как же пациенты?

— Они соглашаются на мой график, ведь я берусь в основном за самых безнадёжных. — Роман развернулся и отошёл к своему столу, будто заканчивая разговор.

— Да, это я про Вас уже узнал. Так как же устроен Ваш график? Днём Вы отдыхаете, а поздно вечером и ночью оперируете? — Иванов не отставал, следя за ним взглядом.

— Всё верно.

— А почему?

— Мне так удобно.

— Сова? — Майор скрестил руки на груди с видом человека, задающего решающий вопрос.

— Простите?

— Ну, есть жаворонки и совы. Первые рано встают и рано ложатся спать, а вторые наоборот.

— А… в этом смысле… — Роман медленно повернулся к нему, его лицо было абсолютно бесстрастным. — Нет, боюсь, всё прозаичнее. Я испытываю сильные головные боли от солнечного света.

— Тоже фобия? — Иванов приподнял бровь.

— Фобия чего?

— Солнечного света, — сквозь широкую улыбку произнёс полицейский, разводя руками. — Я когда выше первого этажа оказываюсь, тоже голова раскалывается.

Роман тяжело выдохнул:

— Опухоль. Доброкачественная. Неоперабельная.

Я ухмыльнулась этой лжи Романа. А что, всё вполне гладко и объяснимо.

Иванов явно был обескуражен. Он смущённо потрогал свой затылок, отступил на шаг и тихо произнёс:

— Ясно. Извините. Что ж, раз так, то не смею больше отнимать у вас время.

Роман и Иванов спустились на первый этаж. Я выбралась из укромного места и припала к окну спальни. Майор вышел на улицу, ещё раз задумчиво оглядел дом хирурга, закурил и опёрся спиной о свою машину. Он медленно осматривал здание внимательным, сканирующим взглядом, помахал рукой Роману, высунувшемуся в окно, и продолжил, как ни в чем не бывало, изучать дом. Вдруг на всю улицу раздалась пронзительная мелодия, начисто лишённая басов. Иванов достал телефон, посмотрел на экран, чертыхнулся и снял трубку.

— Иванов. Слушаю. Диктуй адрес. Старый автобусный парк? Сейчас приеду.

Он быстро швырнул недокуренную сигарету на асфальт, сел в машину и резко стартанул с места. Я отпрянула от окна. Моё сердце сжалось. Старый автобусный парк! Как? Как кто-то мог пробраться в подвал? Найти режиссёра и бармена?

Роман громко позвал меня. Я вздрогнула от собственного имени, словно от удара током. Сорвавшись с места, я бросилась вниз и, не сбавляя хода, закричала:

— Роман, ключи от машины! Быстро!

Хирург молниеносно достал из ящика стола ключи и бросил мне. Его пальцы на мгновение сомкнулись на брелоке, задерживая его, и в его глазах мелькнул немой вопрос, но лишь на секунду. Доверие, выработанное веками, оказалось сильнее.

— Не хочешь объяснить? — крикнул Роман мне в след, хотя, за более чем двести лет совместного бессмертного путешествия, он должен был уже привыкнуть к моим выкрутасам.

— Чуть позже. Я позвоню! — бросила я на бегу и всем телом толкнула входную дверь.

— Не свети машину! — слова хирурга потонули в цокоте моих каблуков.

Я села в тачку Романа, завела его старый немецкий «драндулет» и уже через три перекрестка нагнала машину Иванова. Я сбросила скорость, пристроилась за майором, отстав на одну машину. Его тачка проехала мимо старого автобусного парка, завернула за угол и метров через триста свернула к строительному пустырю. Я проехала чуть дальше и припарковалась в нескольких десятках метров от стройки. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем остывающего двигателя. Я тяжело дышала; ещё несколько мгновений назад я боялась, что до моих жертв кто-то добрался. Теперь было ясно — просто совпадение. Чувство облегчения было сладким и опьяняющим.

Я успокоилась и огляделась. Новый спальный район на месте старых заводов. Незаселенный, пустой, тихий, тёмный. На улице не было ни души. Воздух был неподвижен и пах строительной пылью и холодным бетоном. Я взглянула в зеркало заднего вида. Небольшой микроавтобус с красной надписью «Следственный комитет» резко затормозил у пустыря. За ним — «труповозка». Всё это меня не касалось.

Я повернула ключ зажигания и уже поставила ногу на сцепление, ухватившись за рычаг коробки передач, как вдруг краем глаза выцепила знакомый контур. Сперва мозг отказался верить, списав на игру теней, но нет — на серой стене строящегося дома алым рдели нарисованные краской песочные часы. В груди что-то ёкнуло и замерло, сменившись леденящим чувством. Это не было совпадением.

Глава 12

Я забралась по строительным лесам на четвёртый этаж строящегося дома. Будущая квартира выходила ещё незастекленными окнами на пустырь. Я посмотрела вниз — майор Иванов вышел из машины, хрустнул шейными позвонками, закурил сигарету и наблюдал за тем, как его коллеги, оперативники и криминалисты, оцепляли место преступления. Его взгляд скользил по лицам подчинённых — усталым, напряжённым, невыспавшимся.

Холодный ветер бился в грудь, заставляя меня ёжиться, но я не могла оторваться от зрелища внизу. Ночь была тихая, только ветер шевелил облака низкого тумана над пустырём; белая строительная пыль оседала на мокрую дикорастущую траву. Зелёные листья, перемешанные с грязью и бетонной пылью, забивали подошвы ботинок. Один из полицейских, совсем мальчонка, поскользнулся на вязкой жиже и шлёпнулся прямо на пятую точку, утянутую в серую полицейскую форму. Его коллеги тихо, беззлобно засмеялись. Только Иванов хмуро взглянул на молоденького полицейского и глубоко затянулся сигаретой.

— Лапин, где тело? — строго спросил Иванов у подбежавшего к нему сержанта.

Сержант Лапин кивнул в сторону:

— Там, за кучей строительного мусора. В холщовом мешке. — Он сделал шаг назад, пропустив вперёд Иванова.

Они прошли по мокрой, чавкающей грязи, и вскоре перед ними открылась картина: на земле лежал холщовый мешок, из которого торчала бледная женская рука и прядь золотистых, волнистых волос. Иванов натянул латексные перчатки, присел на корточки.

— Докладывай, что нашли.

Лапин запнулся, оглянулся на коллег и затараторил:

— Так точно, товарищ майор. О теле заявили в час пятнадцать анонимным звонком. Пробили номер — оказалось, рабочий со стройки. Имя… — Лапин заглянул в блокнот. — Порсо Мухаммадиев, сорок два года, приехал по рабочей визе месяц назад. С документами всё в порядке, ребята отзвонились, сейчас везут его из рабочего общежития в отделение. Мы прибыли на место в час двадцать пять. Пострадавшая — женщина, личность пока не установлена. При себе ничего — ни документов, ни телефона, ни украшений, полностью голая.

— Свидетели? — Иванов нервно крутил в пальцах сигаретный фильтр.

— Никого, не считая бедолагу, нашедшего труп, — Лапин мотнул головой в сторону пустыря. — Место глухое, но в полукилометре — ночная заправка. Там есть камеры.

— Проверь, — скомандовал майор.

Я вцепилась в край бетонной стены, ощущая, как под пальцами крошится шершавая поверхность. В висках застучало: «Опять эти долбанные камеры!»

Иванов осматривал холщовый мешок, внимательно вглядываясь в грубую ткань, будто искал мельчайшие улики и мысленно, скрупулёзно запечатлевал в своей памяти место преступления.

— Каплан, мешок уже был порван или это ты? — обратился майор к мужчине-криминалисту, закутанному в медицинский зеленый комбинезон, как у Романа.

«Комбинезон» отвлёкся от холщи и жестом попросил у Иванова сделать затяжку сигаретой. Выдыхая дым, Каплан заговорил:

— Муха-ма-ма… Как его там?

— Мухаммадиев, — помог коллеге выговорить иностранную фамилию Иванов.

— Короче, нашедший труп порвал холщу, заглянул в мешок, — ответил Каплан. — Так-с… По телу — девушка, блондинка, лет двадцати пяти–тридцати. Никаких повреждений, кроме...

— Кроме дырки на шее, — закончил за него майор, разглядывая аккуратный прокол. — Кровь?

— Вся выкачана, — подтвердил Каплан. — Ни капли. Убита явно не здесь. Судя по температуре печени… но это, сразу говорю, не точно, так как крови нет, неизвестная была убита в интервале между восьмью и десятью вечера. Предварительное заключение: смерть наступила от обескровливания. Прокол на шее сделан толстой полой иглой — возможно, медицинской. Но…

— Но? — Иванов встал во весь рост и прямо посмотрел на судмедэксперта.

Каплан в воздушном зелёном костюме, сидя всё так же на корточках, на фоне майора казался потешным цирковым карликом, что развлекали век назад зрителей в передвижных балаганах.

— Но следов борьбы нет. Ни царапин, ни ссадин. Как будто она дала себя уколоть.

Иванов медленно провёл рукой по подбородку. Щетина неприятно зашуршала под ладонью.

— Значит, либо её оглушили, либо она знала убийцу…

— Или не думала, что он её убьёт, — тихо перебила майора щуплая полицейская, заполнявшая отчёт.

Иванов повернулся к тщедушной девушке в форме:

— Зайка, что по следам?

Женщина подняла голову, поправила очки и, насупившись, ответила майору:

— За-и-ка, Богдан Васильевич. Моя фамилия Заика, а не Зайка.

Каплан гоготнул и стянул наполовину мешок с тела неизвестной беловолосой женщины. Белоснежная кожа с синеватым отливом светилась в свете рабочих фонарей. В полумраке она казалась фарфоровой, хрупкой и мистической.

Иванов кашлянул и повторил свой вопрос:

— Заика, что по следам?

Девушка внутренне торжествовала, едва сдерживая самодовольную улыбку:

— Рядом с телом — следы шин легкового автомобиля. Недавние. И вот это… — Она протянула бережно уложенный в маленький пластиковый пакет смятый окурок. — Марка сигарет «Hurai».

— Каплан, ДНК-тест с него возьмёте? — Майор указал на окурок в пластиковом пакете пальцем.

— Если повезёт, — протянул криминалист, и его руки, утянутые в латекс, осторожно приняли пакетик.

Майор кивнул, затем резко обернулся к сержанту Лапину, который что-то записывал в планшет.

— Ладно, — Иванов затушил окурок о подошву ботинка и положил окурок в карман куртки. — Оформляем как убийство. И ищем всех, кто видел подозрительные машины в районе автобусного парка и стройки.

На мгновение воцарилась тишина. Даже ветер стих.

Иванов медленно выдохнул, огляделся. Пустырь, старый автобусный парк, недостроенные дома, нависающие над строительной площадкой. Я знала, о чём думает майор, будто была внутри его головы: идеальное место, чтобы что-то или кого-то спрятать. Или выбросить.

Ветер снова зашевелил край мешка, белые кудри жертвы подёргивались от дуновений.

Я смогла рассмотреть лицо умершей. Она была очень похожа на меня. Такие же мягкие черты лица, прямой, чуть вздёрнутый нос, чётко очерченные скулы и челюсть. Мне показалось, что её губы дрогнули в последней, беззвучной просьбе о помощи. По спине пробежал ледяные мурашки.

«Так ты такой хочешь быть?»

Я резко мотнула головой, словно пытаясь отогнать наваждение. Голос «зверя» внутри издевался над моим самым потаённым желанием.

— Так, слушайте все! — голос майора прозвучал как хлыст, заставив оперативников вздрогнуть и вытянуться. — Лапин — заправка. Все записи камер за последние сутки. Заика — помоги Каплану — сними слепок следов шин и поручи вон тому «зелёному» с грязной задницей обзвонить все фирмы, торгующие медицинским оборудованием в городе. Мне нужны названия, имена, адреса, счета тех, кто покупал дренажные иглы за последние два месяца. Каплан — окурок, тело и холщовый мешок в морг. Полный анализ.

— А вы, товарищ майор? — осторожно спросил Лапин.

Иванов закурил новую сигарету, прищурившись на тлеющий кончик.

— Я проверю всех исчезнувших блондинок за последнюю неделю.

Я проводила взглядом Иванова до машины. Его тень, отбрасываемая фарами, растянулась и изломалась по неровному асфальту. Майор резким движением открыл пассажирскую дверь, склонился над сиденьем, достал из бардачка жёлтую папку и швырнул её на капот служебной машины. Ветер растрепал фотографии — три предыдущие жертвы. Все блондинки, все с аккуратным проколом на шее, вся кровь до капли выкачана. Иванов, тяжело дыша, склонился над снимками и стал разговаривать сам с собой.

Я легла на бетонный грязный пол, прижав ухо к холодной поверхности, и вслушивалась в то, что бормотал себе под нос полицейский.

— Тот же почерк, — он смахнул капли пота со лба. — Четвёртая за месяц. И опять на пустыре.

Лапин последовал за майором и переминался с ноги на ногу, не решаясь нарушить его размышления.

— Товарищ майор, какую-то конкретно машину искать на записях?

Иванов резко развернулся, доставая из внутреннего кармана потрёпанную фотографию:

— Три дня назад из гаража «Послушников времени» угнали легковушку. Как раз такую же, чьи следы шин нашла Заика. Разглядел? — Иванов ткнул пальцем в измятый фотоснимок.

Лапин неуверенно кивнул:

— «Послушники времени»… Это же секта, да?

— Они не просто секта! — взорвался майор, ударив кулаком по капоту. — Они верят, что кровь даёт бессмертие! Неважно чья! Барана, собаки, человека! Я уверен, что наша жертва — это их рук дело!

Лапин попятился назад, инстинктивно отстраняясь от внезапной ярости начальника.

— Богдан Васильевич, но пока нет никаких прямых улик, что это дело связано с сектой…

Иванов опёрся ладонями о капот, громко выдохнул, пытаясь взять себя в руки, и ответил уже спокойнее:

— Да, пока нет. Проверяй камеры. Утром доложишь.

Майор собрал фотографии мёртвых блондинок в папку, быстрым движением сел за руль автомобиля и тронулся с места преступления.

Не теряя ни секунды, я побежала вниз по лестницам без перил, перемахнула через забор, подбежала к тарантайке Романа и последовала за майором.

Выруливая из строящегося квартала, я достала мобильный телефон режиссёра и набрала номер Романа по памяти.

Роман ответил на незнакомый номер и еле уловимо дышал в трубку.

— Роман, это я.

— Ты мне объяснишь, что происходит?

— Я думала, Иванов нашёл мои трупы.

Роман замолчал, давая мне возможность объясниться. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, холодную пустоту в животе. Я рассказала всё о той ночи, когда нашла бармена. Хирург внимательно слушал, не перебивая.

— Короче, завтра кровь из носа нужно избавиться от тел, — закончила я свой рассказ.

— Я попрошу Петера всё сделать сегодня.

— Сегодня не надо, тут весь квартал забит под завязку полицейскими.

— Анна, если они найдут трупы…

— Молись своему богу, чтобы не нашли! — прошипела я в трубку и бросила телефон.

Я гнала по городу за Ивановым. Он утопил педаль газа и мчал на север. Свернул в старые жилые кварталы, покружил по дворам и остановился у ничем не примечательной старой пятиэтажки. Я проехала чуть дальше и припарковала автомобиль на другой стороне улицы. Вжавшись в сидение, я видела в зеркало заднего вида, как майор быстро зашёл в подъезд, и через мгновение окна на первом этаже загорелись жёлтым тусклым светом.

Я бесшумно подошла к дому Иванова и заглянула в окно. Майор расхаживал по кухне, заваривая себе кофе, и громко разговаривал по мобильному телефону.

— …Послушайте, я думаю, что надо искать девушку с шоссе. Она подходит под профиль. Блондинка, невысокая. Я уверен, что она должна была стать следующей. Но что-то случилось… Нет, опрос свидетелей ничего не дал. Да, системный блок с камерами наблюдения паркинга я отправил спецам. Пока тоже глухо. Если бы не эта… — Майор осёкся на полуслове. — Да, извините, я здесь, задумался на минуту. Есть отдыхать до утра, так точно.

Иванов положил мобильный телефон на обеденный стол и молча смотрел на кофе в своей кружке. Потом резко, будто не в силах усидеть на месте, снова схватился за трубку, полистал контакты и набрал номер.

— Алло, здравствуйте, майор Иванов. Мы разговаривали вчера по поводу камер наблюдения. Нет, ещё не восстановили. Подскажите, пожалуйста, Линович Анна из квартиры пятьсот три, как мне узнать номер её домашнего или мобильного телефона? Управляющая компания? Да, присылайте. Часы работы с десяти до шести… Хорошо, спасибо. Я жду от вас сообщения.

«Он догадался».

Я и без подсказки «зверя» поняла, что привлекла к себе ненужное внимание полицейского. Что же делать? На кухне электронные настенные часы показывали три часа ночи. Забронированный самолёт улетел в Ереван. У полицейского будет целый день в запасе, чтобы найти меня.

Черт. Черт. Черт.

«Реши эту проблему».

Я провела языком по острым зубам, словно почувствовав во рту привкус решимости. Обо мне знал только Иванов. Лишь он смог связать девушку в кабинете охраны паркинга с пострадавшей в ДТП блондинкой.

«Хорошо, — подумала я, пристально глядя на его освещённое окно. — Я должна сделать это. Я дождусь, когда майор ляжет спать, и избавлю себя от ещё одного свидетеля.»

Я прислонилась к старому дубу и наблюдала из тени за квартирой майора, за Ивановым, бесцельно бродившим из комнаты в комнату. Полицейский стянул с себя рубашку и брюки, на несколько минут скрылся в ванной и вышел с повязанным на бёдра махровым полотенцем.

Прошёл час. Ночь постепенно отступала, я чувствовала это по посеревшему небу на востоке. Тишина старого двора нарушалась лишь шёпотом ветра в кронах высоких деревьев, да кратковременным шуршанием шин редких машин, чьи фары скользили по стенам дома. Я умею ждать — научилась за более чем двести лет своего бессмертного бытия.

Наконец майор выключил свет в квартире.

«Пора».

Я бесшумно пересекла двор. Окно на кухне майор оставил полуоткрытым, закрепив створу небольшим пластиковым крючком. Я подтянулась и забралась на оконный отлив. Металлическая конструкция предательски скрипнула подо мной. Я замерла. Внутри царила неподвижная тишина. Иванов, кажется, крепко заснул. Я просунула руку между полуприкрытыми створками и подцепила пластиковый крючок ногтем. Через секунду я уже стояла посреди небольшой кухни. В воздухе витал еле уловимый аромат жжёного кофе, а в стены забился запах старого табака. Я бросила взгляд на часы: половина пятого утра. У меня есть полтора часа, чтобы управиться с майором и вернуться домой до рассвета.

Я крадучись прошла по коридору и заглянула в спальню. Иванов лежал на спине, наполовину укрытый лёгким одеялом. Его поза сна напоминала о девушке на пустыре: так же раскинуты руки, так же повёрнута голова, так же нагую плоть прикрывает по пояс ткань. Я наклонилась над майором и почувствовала запах ментола от его губ.

«Чего ты ждёшь?»

Я протянула дрожащие руки к его шее, где пульсировала синяя полоска артерии. Видела его размеренное дыхание, вздымающуюся грудь, покрытую тёмными завитками. Его плечо с неаккуратным рваным шрамом. Его лицо... Как же он был похож на моего Ивана. На моего охотника. Те же длинные чёрные ресницы, те же высокие скулы, прямые тёмные брови.

Я отвернулась, не в силах совладать с дрожью в теле.

«Сделай это!» — зашипел «зверь».

Я обхватила себя руками, вцепившись пальцами в бока так, что кожа побелела от нажима. Как я могу убить своего Ивана?

«Это не твой охотник!»

Я мотнула головой, пытаясь заглушить шёпот «зверя», и снова посмотрела на майора. Его веки дрожали. Ему снились сны. Он стал что-то бормотать — еле слышно, неразборчиво. Я напрягла слух. Иванов о чём-то просил в своих сновидениях: «Не уходи...», «Я виноват...», «Я найду... я найду того, кто это сделал...»

Его шёпот превратился в стон. Полицейский закрутил головой, затрясся, будто пытаясь бежать. Его сон превратился в кошмар.

Я непроизвольно положила руку ему на лоб — мокрый, горячий. Майор дёрнулся и успокоился. Его дыхание снова стало размеренным, глубоким.

«Прикончи его наконец!»

Я провела пальцами по его тёмным кудрям — мягким, пружинистым. Наклонилась и поцеловала в полураскрытые губы. Они были такими же мягкими, как у моего охотника.

Сердце внутри защемило, свело резкой болью. Я и не думала, что когда-нибудь снова испытаю это чувство. Печаль. Я жалела себя за потерянную любовь, я ненавидела «зверя», что метался внутри моих мыслей, словно по клетке, и требовал крови полицейского. Я потеряла себя и, словно в искажённой глади воды, увидела себя настоящую — ту, что могла любить, ту, что могла переживать и сострадать. «Зверь» почти уничтожил её.

«Убей! Убей! Убей!»

Я закусила губу так сильно, что почувствовала на языке металлический привкус крови. Иванов представлял для меня опасность. Я должна была разобраться с ним так же, как с теми, кто слишком близко подбирался ко мне раньше. Я уняла дрожь в пальцах, обхватила шею полицейского и надавила на сонные артерии.

Иванов задёргал руками, пытаясь сорвать мои пальцы с горла. Я сжала сильнее. Солёные слёзы текли по моим щекам. Иванов зашевелился, забрыкался.

Он открыл глаза. Он смотрел прямо на меня.

Я отпрянула, но он успел схватить меня за запястье.

Я вырвалась и соскочила с кровати.

Полицейский одним движением поднялся. Лёгкое одеяло осталось лежать смятым на мокрой от пота простыне.

Иванов стоял молча. Полностью обнажённый — и, кажется, это его нисколько не смущало. Он поднял руки, словно говоря: «Я не сделаю тебе ничего плохого». Я попятилась в сторону кухни. Резким выпадом он сократил расстояние между нами и снова схватил меня за запястье. Я извернулась, выкручивая руку, и высвободилась из его цепкой хватки.

Я рванула в коридор, вскочила на подоконник. Позади раздавались шлёпающие шаги босых ступней. Я оглянулась — он уже почти настиг меня, протягивая ко мне руки. Я выпрыгнула в раскрытое окно и скрылась в предрассветной темноте. На весь двор прозвучал его громкий, хриплый крик:

— АННА!

Я бежала. Прочь от дома полицейского, прочь от его зова, прочь от призраков прошлого, что ожили в его чертах лица. Но от «зверя» внутри меня убежать было невозможно.

Рассвет был уже близко. Я впрыгнула в машину Романа, с силой повернула ключ зажигания и рванула с места. В воздухе повис едкий запах горелой резины, а моя нога не слушалась, дёргаясь на сцеплении. Я знала — домой возвращаться нельзя. Резко выкрутив руль, я направилась к Петеру, в его неуютное, пропахшее одиночеством жилище.

Здравствуй, читатель. Это конец ознакомительного фрагмента. Если история вампира Анны тебе понравилась и ты хочешь знать, что произошло дальше, то ты можешь прочесть отредактированную версию произведения на сайте Литрес. Всем кто прочитал роман в процессе первой выкладки, и кому он понравился со всеми огрехами и "очепятками" огромное спасибо! Именно вы, первые читатели, своей обратной связью, комментариями и лайками вдохновляли не сбавлять темп и писать каждый день. Еще раз, низкий поклон первым читателям! Л. Гаатвин