Вишня

Глава 1

Сегодня, ноябрьским солнечным днём, в лесу стало сильно жарко. Я шёл медленно, шаг за шагом, мой взгляд был, наверное, задумчивым — я думал только об одном: почему в лесу никого нет? Здесь, на острове Мо, который так хвалил мой кузен Дэнни, говоря, что здесь очень интересно, — но я рассматривал всё вокруг, сквозь деревья и под кустами: может, что-то я увижу? Только моё наблюдение ни к чему не привело. В правой стороне я увидел зелёный кустарник — на нём висела большая красная дикая вишня, но я не стал её трогать, вдруг это опасно.

Шагая по протоптанным тропинкам, земля будто песок развевалась под кроссовками, выпирали даже корни растений — жаль, они были расположены так близко, что мне казалось, наступать на них нельзя: боль и мука это для деревьев.

Я перешагивал через препятствия: небольшие сломанные ветром ветви и камни, разбросанные повсюду. Посмотрев вверх, увидел, что кроны деревьев были серого цвета — почему так? Они обвивались друг с другом. Деревья были посажены близко между собой, но ветви казались мне словно прутья без листвы.

Тропинка вела направо; уже за поворотом я зашагал медленно, перепрыгивая, меняя направление ног, — я помню, в детстве так с мальчишками бегали по лужам. Маленькие песчаные холмики с левой стороны были похожи на небольшие кучки земли.

Уже недалеко, сквозь кустарники, виднелась асфальтированная дорога — наверное, лесное шоссе, подумал я и усмехнулся: всё же, лес и дорога — почему бы и не назвать так. Расправляя в стороны руки и пальцы, пробираюсь сквозь кусты, и ноги под ветками проваливались в песок — думал, не затерялся ли я.

Повернув голову и посмотрев в правую сторону, не услышал шума моторов машин — наверное, я слишком далеко ушёл от города? Под моими ногами асфальт не покорёжен, по краям осыпается покрытие — значит, здесь новая дорога.

Я направился вниз по дороге. Или всё же идти назад? Остановился и обернулся — всё же назад. Но зачем... идти туда? Иду вперёд, только вперёд!

Впереди уже виднелось много построек — что это могло быть? Удивительно, здесь люди! Я подходил ближе, и они меня не боялись — прохожу мимо множества мужчин и парней, но никто не останавливает меня. Что это могло быть? Ладно, зайду в этот дом, он тут рядом. Схватив правой рукой дверную ручку, я потянул её на себя, она скрипнула, ручка провалилась внутрь, а часть просто упала на землю.

— У вас здесь ручка сломалась, — шептал я.

— Эди... привет, — крикнул кто-то, спускаясь по деревянной лестнице. — Ты что тут забыл, иди домой.

— А… простите, я... что-то заблудился в лесу, думал, здесь чужаки, а это...

— Ну хорошо... я пойду... до свидания!

— Да... иди, Эди.

Выйдя из деревянного дома, я обернулся, чтобы посмотреть, что это за место и почему они меня знают. Рассматривая всё, стоя как вкопанный, тут резко до моего плеча дотронулся кто-то — его тяжёлая рука повисла на моём плече.

— Смотри, куда идёшь, Эди...

Я обернулся и, глядя на человека возле меня, понял: он не внушает доверия, и я его здесь вижу впервые. Да... это странно: они все меня знают, но я их — нет, я вижу это место... я ничего не знаю. Я не умер? Что это происходит здесь и сейчас, где я? И почему меня все знают и прикасаются ко мне своими тяжёлыми руками? Я должен спросить, что здесь, и кто они все?

Смотря в разные стороны, я был будто испуган внутри, всё во мне тряслось, даже поджилки. Оборачивался на всё, на любой шум, вертел головой, говоря тихо, чтобы никто не слышал, — она точно у меня открутится, как же так... ещё раз надо подумать. Первое, что приходит в голову: я просто шёл и увидел их, но они меня здесь знают. Интересно! Может, всех знают, кто прибыл на остров? Да... точно, я же на острове Мо...

Вспоминая того старика, который меня приветствовал, он сказал, чтобы я шёл домой, но я только прибыл на остров — вот мой чемодан, а они говорят, что здесь есть мой дом, всё это оплачено? Мне это не говорили, или что здесь... вот впереди идёт паренёк, сейчас я его расспрошу.

— Паренёк, скажи, где мой дом?

— Эди, какой ты смешной, вот за поворотом, у дикой вишни, твой дом.

Я смотрел вперёд, словно слова застыли у меня в челюсти, я не мог ничего сказать, просто шёл и не оборачивался. Паренёк крикнул что-то мне вслед, но я не обернулся, просто шёл и увидел большой дом с деревянными окнами и кружевными шторами повсюду. Это мой дом... что это? Это прекрасно — в таком доме жить. Я войду в него и увижу дом своей мечты. Я мечтал когда-то о доме с женой, чтобы была женщина белокурая, как туман, — волосы — это и есть счастье, но без детей, словно мы наслаждаемся только друг другом, и нам это не надоедает, мы счастливы вдвоём.

Поднимаясь по лестнице на крыльце, я остановился и задумался: а что будет сейчас, когда я открою дверь... что будет? Надо узнать. Я открыл дверь, повернул ручку в сторону, и дверь распахнулась. На пороге, на красном ковре, в стороне стояла молодая женщина с белокурыми волосами. Я протёр глаза — я же об этом думал прямо сейчас, мне это снится... но она ответила голосом, который мне даже не был знаком. Кто она?

— Эди, пора обедать, хватит стоять на пороге.

И я качнулся вперёд и пошёл за ней, дверь не помню, закрыл или нет, — это уже не важно. Женщина оборачивалась, смотрела на меня и улыбалась. Как это так — здесь рай... или что это за остров мечты? Я ничего не пойму, где я?

Маленькая стеклянная белая дверь открылась, и мы вошли в кухню. На столе было много горячих блюд. Женщина кивнула головой, показала рукой на стул и произнесла:

— Ты можешь присесть.

Я смотрел на неё, не отрывая взгляда: кто она? Почему она так мила со мной? Подвинул стул к себе, обошёл его медленно, присел на мягкую подушку, руки оставил на коленях, ждал, что женщина скажет мне, и я отвечу ей, — хочу спросить, кто она?

Но, не дожидаясь, я произнёс хриплым голосом:

— Извините меня, девушка, но представьтесь.

Она держала в руках полотенце и мяла его между пальцами, молча смотрела на меня и открывала рот, закрывая его рукой.

Я ещё раз повторил.

Она подвинула стул и присела, смотрела на меня мокрыми глазами, слеза потекла по щеке, но так и не сказала ни слова. Я тоже молчал, подожду, когда она успокоится, — может, тогда всё расскажет. А что, если я потерял память? Почему они меня все знают, а я никого не помню, и этот дом... всё странно. Надо подождать, когда она будет говорить, — может, всё прояснится.

Женщина так и не произнесла ни слова, только продолжала смотреть на меня мокрыми от слёз глазами, и я понял, что сегодня ничего от неё не добьюсь. Поднявшись из-за стола, я не дотронулся до еды только сказал, что выйду подышать воздухом, и она лишь кивнула, не поднимая головы.

Выйдя за порог, я снова оказался на той же дороге, среди тех же построек, среди тех же людей, которые здоровались со мной по имени — Эди, — будто знали меня всю жизнь. Голова шла кругом. Я решил, что мне нужно время одному, подальше от чужих лиц и чужой памяти обо мне, и свернул в сторону леса.

Солнце уже клонилось к закату, и жара, преследовавшая меня всё утро, начала отступать. Я шёл между деревьями, и с каждым шагом город — или то, что я считал городом, — оставался всё дальше за спиной. Мне хотелось проверить: если я не вернусь к этому дому, к этой женщине, к этим людям, — изменится ли что-нибудь? Может быть, весь этот остров — просто долгий сон, и стоит мне уйти достаточно далеко, я проснусь в своей постели, в своей обычной жизни.

Но чем дальше я шёл, тем сильнее давало о себе знать тело: во рту все пересохло, желудок сводило от голода. Я понял, что с самого утра ничего не ел и не пил — а сколько прошло времени с того момента, как я очнулся в лесу, я и сам не мог сказать точно.

Я вспомнил про ту дикую вишню, которую видел утром, — может быть, в лесу найдётся что-то ещё, кроме неё? Свернул с тропы и пошёл вглубь, рассматривая кустарники по обеим сторонам. Ветки цеплялись за рукава, под ногами хрустели сухие листья, но я продолжал идти, надеясь увидеть хоть что-то похожее на ручей или на съедобные плоды.

Через какое-то время я услышал тихое журчание — где-то впереди была вода. Я ускорил шаг, забыв об усталости, и вскоре вышел к небольшому ручью, петлявшему между камнями. Опустился на колени, зачерпнул ладонями холодную воду и пил долго, пока не почувствовал, что жажда отступила. Вода была чистой, с лёгким привкусом земли и листвы — на вкус совсем обычная, ничем не отличающаяся от той, что я пил бы дома, если у меня действительно был дом, который я помнил.

Умыл лицо, провёл мокрыми руками по затылку и сел на берегу, наблюдая за тем, как ручей бежит дальше, обходя камни. Если здесь есть вода, значит, должна быть и еда — лес не может быть совсем пустым.

Я пошёл вдоль ручья, рассматривая кустарники. Вскоре наткнулся на заросли ежевики — ягоды были тёмные, спелые, и я, не раздумывая, сорвал несколько и положил в рот. Кислый сладкий вкус разлился по языку, и я понял, насколько был голоден. Ел, пока пальцы не покрылись тёмным соком, а губы не онемели от кислоты.

За поворотом ручья лес неожиданно расступился, открыв небольшую поляну, заросшую высокой травой. Посередине стояло одинокое дерево — и я не мог поверить своим глазам: это была та самая вишня, которую я видел утром, или очень похожая на неё. Я что хожу кругами? Тяжёлые гроздья ягод свисали с веток, такие спелые, что некоторые уже опадали на землю.

Я подошёл ближе, протянул руку и сорвал одну ягоду. Покрутил её между пальцами, рассматривая тёмно-красную кожицу. Утром я не стал её трогать — подумал, что это может быть опасно. Но сейчас голод оказался сильнее осторожности. Я поднёс ягоду ко рту и осторожно надкусил.

Вкус был необычным — сладким, с лёгкой терпкостью, и почти сразу же по телу разлилось странное тепло, будто я выпил что-то горячее. Я остановился, не зная, стоит ли есть ещё, но ничего плохого не происходило, и я съел ещё несколько ягод, пока не почувствовал, что голод немного отступил.

Сидя у подножия дерева, я смотрел на поляну и думал о том, что произошло за этот день. Остров, на который я, по всей видимости, прилетел — хотя сам момент прилёта я не помнил, — дом с женщиной, которая называла меня по имени и плакала, не говоря ни слова, люди, знавшие меня, как старого знакомого. Всё это не складывалось в единую картину.

Я попытался вспомнить хоть что-то о своей прошлой жизни — лицо матери, название улицы, на которой я рос. Но память отзывалась пустотой, будто кто-то стёр всё, что было до этого утра в лесу. Единственное, что я отчётливо помнил, — это слова кузена Дэнни про остров Мо, и моё собственное решение приехать сюда.

Солнце почти скрылось за горизонтом, и лес начал темнеть. Я понял, что нужно возвращаться, иначе придётся ночевать здесь, среди деревьев, без какой-либо защиты. Но возвращаться к дому с плачущей женщиной тоже не хотелось — что я ей скажу? Что не помню её? Что не помню, кто я такой для неё?

Поднявшись на ноги, я набрал в карманы немного ягод вишни и ежевики — на случай, если голод вернётся, — и пошёл обратно вдоль ручья, ориентируясь по звуку воды. Лес становился всё темнее, тени деревьев сливались в одну сплошную черноту, и я несколько раз останавливался, чтобы прислушаться — не идёт ли кто-то за мной.

Когда я наконец вышел на тропу, ведущую к дороге, на небе уже зажглись первые звёзды. Постройки острова показались мне теперь чужими, словно я видел их впервые, хотя прошло всего несколько часов. Окна некоторых домов светились тёплым жёлтым светом, и в одном из них, как мне показалось, мелькнул силуэт женщины, ждущей у окна.

Я медленно пошёл к дому у дикой вишни, не зная, что скажу, когда войду внутрь, и не зная, что ждёт меня за этой дверью, — снова молчание, снова слёзы, или, может быть, наконец какой-то ответ.

Глава 2

Дверь дома у дикой вишни была не заперта, и я вошёл внутрь так же тихо, как ушёл несколько часов назад. В коридоре горела одна-единственная лампа, бросая мягкий желтый свет на красный ковёр. Из кухни доносился запах чего-то готовящегося — пряный, тёплый, домашний, как будто здесь, в этом странном месте, существовали самые обычные вечера с самой обычной готовкой.

Женщина стояла у плиты, спиной ко мне, и не сразу заметила, что я вернулся. Я остановился в дверях кухни, наблюдая, как она помешивает что-то в кастрюле, как поправляет выбившуюся прядь белокурых волос. Она казалась спокойнее, чем утром, — глаза уже не были такими мокрыми, и руки не дрожали.

— Ты вернулся, — сказала она, не оборачиваясь, будто почувствовала моё присутствие спиной.

— Я ходил в лес, — ответил я тихо. — Искал воду.

Она наконец обернулась, и на её лице промелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Садись, ужин почти готов.

Я сел за тот же стол, на тот же стул, что и утром, и стал смотреть, как она разливает суп по тарелкам. Руки у неё были аккуратные, движения — привычные, отработанные годами, как у человека, который готовил для двоих уже очень давно. Я попытался представить, сколько лет она готовит этот ужин для меня — для человека, которого я сам совсем не помню, — и от этой мысли у меня сжалось что-то внутри.

— Спасибо, — сказал я, когда она поставила тарелку передо мной.

Она присела напротив, сложила руки на коленях и долго смотрела на меня, прежде чем заговорить.

— Эди, ты меня пугаешь. Целый день где-то ходишь, не разговариваешь со мной, смотришь, будто видишь меня впервые.

Я опустил глаза в тарелку, не зная, что ответить. Сказать ей правду — что я действительно вижу её впервые, что я не помню ни её, ни этот дом, ни даже своё собственное прошлое, — означало, наверное, снова увидеть те слёзы, которые я видел утром. Но молчать дальше было невозможно.

— Я не знаю, как тебе это сказать, — начал я медленно, — но я не помню тебя. Не помню этот дом. Не помню остров. Я очнулся сегодня утром в лесу, и единственное, что я помнил, — это что меня зовут Эди и что я приехал на остров Мо, потому что мой кузен Дэнни рассказывал о нём.

Женщина замерла, ложка застыла в её руке на полпути ко рту. Несколько секунд она молчала, потом медленно опустила ложку обратно в тарелку.

— Ты серьёзно? — спросила она тихо. — Ты не шутишь?

— Если бы я шутил, — сказал я, — я бы не блуждал весь день по лесу, ища воду и еду, как потерявшийся ребёнок.

Она встала из-за стола, подошла к окну и долго смотрела в темноту за стеклом, прежде чем заговорить снова.

— Меня зовут Елена. Мы вместе уже семь лет. Ты переехал на остров после того, как умер твой отец, — ты говорил, что хочешь начать всё сначала, в новом месте, где никто не знает твоей старой жизни.

Я слушал её, пытаясь зацепиться хоть за одно слово, хоть за один образ, который показался бы мне знакомым. Но ничего не отзывалось — ни имя Елена, ни упоминание отца, ни сам факт переезда. Это было всё равно что слушать рассказ о чужом человеке.

— А Дэнни? — спросил я. — Мой кузен?

Елена пожала плечами.

— Я никогда не слышала об этом имени. Ты никогда не рассказывал мне о кузене.

Это меня насторожило ещё сильнее. Если Дэнни существовал в моей памяти, но не существовал в её рассказе о моей жизни — значит, либо она что-то скрывает, либо моя память подсунула мне что-то, чего не было на самом деле, либо... что-то более странное происходило со мной, чего я пока не мог осознать.

— Елена, — сказал я, стараясь говорить, как можно спокойнее, — мне нужно, чтобы ты рассказала мне всё, что ты знаешь о моей жизни. Всё, что можешь вспомнить. Потому что у меня в голове — пустота, и я не знаю, как её заполнить, кроме как твоими словами.

Она вернулась к столу, села напротив меня и взяла мою руку через стол. Её пальцы были тёплыми, и в этом простом прикосновении было что-то настоящее, что-то, что не вязалось со всей странностью этого дня.

— Хорошо, — сказала она. — Я расскажу тебе всё, что знаю. Но обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Что ты не уйдёшь снова без предупреждения. Что бы ни случилось.

Я кивнул, хотя сам не знал, смогу ли сдержать это обещание — слишком многое в этом дне не подчинялось обычной логике.

Елена начала говорить, медленно, будто подбирая слова: о том, как мы познакомились в колледже, как я работал в каком-то учреждении, название которого она произнесла, но которое не отозвалось у меня ни одним воспоминанием, как мы решили переехать на остров после смерти моего отца, как купили этот дом у старой вдовы, которая разводила здесь вишневые деревья.

Я слушал, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы, но с каждым её словом ощущение нереальности происходящего только усиливалось. Это было похоже на то, как смотришь чужой фильм о собственной жизни — узнаёшь декорации, но не чувствуешь, что сам в них когда-то жил.

— А что с этой вишней? — спросил я в какой-то момент. — Той, что растёт за домом.

Елена улыбнулась, впервые за этот вечер по-настоящему тепло.

— Ты её посадил сам, в первый год, как мы сюда приехали. Сказал, что хочешь, чтобы у нашего дома было что-то живое, что будет расти вместе с нами.

Я посмотрел в окно, в темноту, где, по её словам, росло дерево, которое я сам когда-то посадил, но не мог вспомнить ни единого момента, связанного с этим. Где-то внутри меня шевельнулось чувство утраты — не от того, что я потерял память, а от того, что я, кажется, потерял что-то более важное: ощущение, что моя жизнь принадлежит мне.

Мы доели ужин почти в полной тишине. Елена убрала тарелки, а я остался сидеть за столом, разглядывая красный ковёр под ногами, деревянные рамы окон, кружевные занавески — всё то, что, по её словам, было частью моей жизни уже долгие годы, но что я видел будто впервые.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала она, вернувшись из кухни. — Может быть, утром память вернётся. Такое случается — после стресса, после удара.

— Я не падал, — сказал я. — И не помню никакого удара.

— Значит, что-то другое, — она пожала плечами, и в её голосе послышалась усталость, накопившаяся за весь этот странный день. — Пойдём спать, Эди. Завтра все пройдет.

Я поднялся за ней по деревянной лестнице, в спальню с тяжёлыми занавесками и широкой кроватью, и, ложась в постель рядом с женщиной, которую, по её словам, я знал и любил уже семь лет, я думал только о том, что сон сегодня может оказаться единственным способом узнать правду — если я закрою глаза и снова открою их где-то в другом месте, значит, всё это было лишь частью чего-то большего, что я пока не понимал.

Глава 3

Глаза мои резко открылись, и первое, что я увидел, — серое небо сквозь кроны деревьев. Я лежал на влажной земле, среди опавших листьев, и не сразу понял, спал я или просто потерял сознание. Спина болела, во рту ощущался привкус земли. Поднявшись на локте, я огляделся — это был тот же лес, та же тропа, что и утром, но что-то изменилось: тишина стояла такая плотная, что закладывало уши.

— Елена? — позвал я тихо, но голос мой прозвучал тихо.

Никто не ответил. Я встал, отряхнул колени и пошёл по тропе в направлении, где, как мне казалось, должны быть все. Но вместо построек я увидел только разрушенные стены, заросшими ветками и корнями деревьев. Дороги, которая ещё вчера была новой и неповреждённой, теперь не существовало — асфальт растрескался, сквозь трещины пробивалась трава высотой по колено.

Я остановился, не понимая, что происходит. Может быть, я снова сплю? Но боль в спине, холод воздуха, шершавая кора дерева, до которой я дотронулся, проверяя себя, — всё это казалось слишком настоящим для сна.

Где-то впереди послышался шорох, и я замер. Из-за поваленного дерева вышла фигура — человек, шедший медленно, неровно, будто каждый шаг причинял ему боль. Я обрадовался было, подумав, что наконец встретил кого-то живого, и сделал шаг вперёд.

— Эй! — крикнул я. — Вы меня слышите?

Фигура повернула голову в мою сторону, и я остановился, похолодев. Это было лицо, но не человеческое в полном смысле этого слова — серая, обвисшая кожа, мутные, ничего не выражающие глаза, рот, приоткрытый в постоянном беззвучном стоне. Человек — или то, что им когда-то было, — двинулся в мою сторону быстрее, чем я мог ожидать от такой неуклюжей походки.

Я отступил, споткнулся о корень и едва не упал, но успел развернуться и побежать. За спиной слышался хриплый стон, шорох веток, тяжёлые, неровные шаги, преследующие меня. Я бежал, не разбирая дороги, продираясь сквозь кустарник, не чувствуя ни боли от царапин на руках, только усталость.

Когда его стон позади стих, я позволил себе остановиться, привалившись спиной к стволу дерева, и постарался выровнять дыхание. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.

Что это было? Кто это был? Мысли путались, не желая выстраиваться в логичную картину. Если это сон — почему я не могу проснуться? Если это явь — то какая реальность допускает существование таких существ?

Я пошёл осторожнее, держась ближе к деревьям, готовый при первом же шорохе скрыться за стволом. Постройки, которые я видел раньше, — те самые, среди которых меня встречали люди, знавшие моё имя, — теперь стояли пустыми и разрушенными. Я заглянул в один из домов через выбитое окно: внутри всё было перевёрнуто, мебель сломана, на полу темные пятна.

Двигаясь дальше, я наткнулся на ещё одну фигуру — на этот раз сидевшую неподвижно у разрушенной стены. Я остановился на расстоянии, наблюдая, не двинется ли она. Через минуту фигура медленно подняла голову, и я увидел то же мутное, безжизненное выражение, тот же серый оттенок кожи. Существо не сразу заметило меня, и я успел отступить за угол прежде, чем оно начало подниматься.

Мне нужно было найти укрытие — место, где можно было бы перевести дух и подумать, что делать дальше. Я вспомнил про лес, про ручей, который нашёл вчера, — там, по крайней мере, была вода, и заросли были гуще, можно было спрятаться. Я повернул в сторону деревьев и пошёл, стараясь двигаться как можно тише.

Лес встретил меня тем же серым небом и тишиной — ни птиц, ни шелеста листвы под ветром, только мои собственные шаги и хриплое дыхание. Я шёл вдоль того, что напоминало старую тропу, пытаясь сориентироваться, и вскоре действительно услышал журчание воды.

Ручей был на месте, и я с облегчением опустился на колени, чтобы напиться, как и накануне. Вода была холодной, и от этого холода, по телу стала дрожь, я почувствовал себя немного живее, немного больше похожим на себя. Но облегчение длилось недолго — за спиной снова послышался стон, на этот раз ближе, чем я ожидал.

Я обернулся и увидел сразу нескольких существ, выходивших из-за деревьев на другом берегу ручья. Они двигались медленно, но их было много, и я понимал, что силы могут быстро сравняться, если они продолжат прибывать.

Не раздумывая, я бросился вдоль ручья, держась подальше от берега, на котором появились эти существа.

Бежал, пока лёгкие не начали гореть, пока не почувствовал, что больше не может бежать в таком темпе. Остановился за поваленным деревом, прислушиваясь — стоны были где-то позади, но, кажется, удалялись.

Сидя в укрытии, я попытался осмыслить происходящее. Если этот мир — какое-то продолжение того, в котором я очнулся утром, то, может быть, существует способ выбраться из него так же, как я, по всей видимости, попал сюда — через сон. Я закрыл глаза, попытался представить дом с дикой вишней, лицо Елены, тёплый свет лампы в коридоре. Но открыв глаза, я по-прежнему видел тот же серый лес, тот же поваленный ствол перед собой.

Стало ясно, что просто захотеть проснуться недостаточно. Нужно было выживать здесь и сейчас, искать пищу, воду, укрытие, и надеяться, что рано или поздно я снова окажусь в другом месте — будь то дом, лес моего первого дня на острове, или что-то совершенно иное, чего я пока не мог предположить.

Я заметил неподалёку небольшую пещеру, образованную выступом скалы и сросшимися корнями старого дерева. Вход был узким, но достаточным, чтобы протиснуться внутрь и спрятаться от посторонних глаз. Забравшись туда, я сжался в комок, прижав колени к груди, и стал ждать — ждать рассвета, ждать тишины, ждать хоть какого-то знака, что этот кошмар закончится.

Снаружи, где-то далеко, по-прежнему слышались стоны, перемещающейся с шорохом веток, но в свою пещеру они, кажется, не добрались. Я прижался спиной к холодному камню и попытался не закрывать глаза, потому что каждый раз, стоило мне на секунду задремать, перед глазами всплывало лицо Елены — заплаканное, испуганное, ждущее моего возвращения в доме, который теперь казался таким же недостижимым, как и моя собственная память.

Глава 4

Я не помню, когда именно сон взял своё, но проснулся от того, что свет пробивался сквозь узкий вход моей пещеры — мягкий, утренний, совсем не такой тревожный, как серое освещение прошлого дня. Я выбрался наружу, разминая затёкшие ноги, и огляделся.

Лес стоял тихий, но эта тишина была другой — не той гнетущей пустотой, что окружала меня вчера, а обычной утренней тишиной, в которой слышался шелест листвы и далёкое пение какой-то птицы. Я выпрямился, прислушиваясь, не появится ли снова стон, преследовавший меня накануне, но вокруг было спокойно.

Я пошёл по тропе в сторону, где должны были быть постройки, и вскоре действительно увидел их — но не разрушенными, не сгоревшими, а просто пустыми. Двери были распахнуты, окна — целые, мебель стояла на своих местах, но людей не было. Ни одного человека, ни одного звука, кроме моих собственных шагов.

— Есть кто-нибудь? — позвал я, заглядывая в один из домов.

Тишина в ответ. Я прошёл дальше, к следующему дому, заглянул в окно — стол был накрыт, на тарелках лежала еда, уже остывшая, словно люди вышли посреди завтрака и не вернулись. Я толкнул дверь, она легко открылась, и я вошёл внутрь, осторожно, готовясь к тому, что меня может ждать что-то страшное.

Но дом был просто пуст. Никаких следов борьбы, никакой крови, никаких признаков того, что произошло накануне. Я дотронулся до чашки на столе — внутри был кофе, давно остывший. Значит, кто-то здесь был совсем недавно, может, всего несколько часов назад.

Я вышел на улицу и пошёл дальше, осматривая дом за домом. Та же картина повторялась везде: следы повседневной жизни, прерванной в самый обычный момент, — недомытая посуда, открытая книга на подоконнике, детская игрушка, брошенная посреди комнаты. Но самих людей не было ни в одном из этих мест.

Дойдя до дороги, я повернул в сторону, где, как мне казалось, должен был быть дом с дикой вишней — мой дом, дом, в котором меня ждала Елена. Я шёл быстрее, чем хотел, почти бежал, и сердце колотилось не от усталости, а от страха, что и там я найду ту же пустоту.

Дерево с тяжёлыми гроздьями ягод действительно стояло за домом, такое же, как и прежде. Я подошёл к двери, постучал — никто не открыл. Толкнул её — она оказалась не заперта, и я вошёл, выкрикивая имя женщины так громко, что голос отдавался эхом в пустых комнатах.

— Елена! Елена, ты здесь?

Тишина.

Я обошёл весь дом — кухню, где вечером мы ужинали, спальню, где засыпали рядом, маленькую комнату с книжными полками, которую не успел рассмотреть в первый раз. Везде было пусто, но при этом ничто не говорило о беде: постель была аккуратно застелена, на кухне стояла чистая посуда, как будто кто-то методично прибрал перед тем, как уйти, или как будто я просто пропустил тот момент, когда все исчезли.

Я сел на кровать, на ту самую, где спал рядом с Еленой всего одну ночь назад, и попытался успокоить дыхание. Мысли метались, не находя опоры: вчера был мир, в котором меня знали, в котором у меня была жена, дом, прошлое, которое я не помнил, но которое существовало хотя бы в чужих рассказах. Потом — мир, наполненный существами, потерявшими человеческий облик, мир страха и бегства. А теперь — этот: тот же дом, та же вишня, но без единой живой души.

Я вышел во двор, остановился у дерева, тронул рукой ствол — кора была шершавой, настоящей, тёплой от утреннего солнца. Если это сон, то он был на удивление детальным. Если это явь — то какая логика связывает три таких разных мира, через которые я прошёл за такое короткое время?

Я решил обойти весь посёлок ещё раз, более внимательно, в надежде найти хоть какую-то подсказку. Может быть, записку, может быть, след, ведущий куда-то за пределы этих улиц. Шёл от дома к дому, заглядывал в каждое окно, звал по именам, которые слышал накануне.

На большой площади, если это можно было так назвать, я нашёл нечто странное: брошенный чемодан, очень похожий на тот, с которым я, по собственным воспоминаниям, прибыл на остров. Я открыл его — внутри была одежда, которую я не помнил, чтобы покупал, и сложенный листок бумаги. Развернул его, ожидая увидеть хоть какое-то объяснение, но текст на листе был размыт, будто бумага долго лежала под дождём, и разобрать можно было лишь несколько слов: «...вернись... до того, как...»

Остальное расплылось в неразборчивые пятна. Я сложил листок и положил в карман, не зная, поможет ли он мне хоть чем-то, но не желая его выбрасывать.

Солнце поднималось всё выше, и тени становились короче, но ощущение одиночества только усиливалось. Я вернулся к дому с вишней и сел на крыльцо, глядя на дерево, на котором, кажется, ещё прибавилось ягод за эту короткую ночь. Если люди исчезли — куда? Если Елена исчезла — была ли она вообще настоящей, или мой разум придумал её, чтобы заполнить пустоту, оставленную потерянной памятью?

Я закрыл глаза, как делал это уже не раз за последние дни, надеясь, что, открыв их снова, увижу что-то иное — может быть, более понятное, может быть, наконец настоящее. Но, открыв глаза, я увидел всё тот же двор, всё то же дерево, всё ту же пустую улицу за забором, и понял, что на этот раз простое желание проснуться не подействует — нужно было ждать, наблюдать, искать ответы там, где их, возможно, не было вовсе.

Глава 5

Сон взял своё незаметно — я не помню, как закрыл глаза на крыльце дома с вишней, и не помню момента перехода. Открыл я их уже совсем в другом месте: я сидел на скамейке возле фонтана, в окружении людей, спешащих по своим делам, в одежде, которая казалась мне странно официальной — пиджак, рубашка с туго затянутым воротом. Большая площадь была заполнена голосами, смехом, шумом машин где-то вдалеке — после двух дней тишины и пустоты этот гул показался мне почти оглушительным.

— Эди, ты чего застыл? — раздался голос рядом, и я обернулся.

Передо мной стоял мужчина средних лет, в строгом костюме, с папкой бумаг под мышкой. Он смотрел на меня с лёгким нетерпением, будто мы были посреди какого-то важного разговора, который я внезапно прервал.

— Простите, — сказал я, поднимаясь со скамейки. — Я... задумался.

— Задумался, — мужчина усмехнулся. — Тебе ещё в офис нужно успеть до обеда, а ты тут сидишь, ворон считаешь. Елена волноваться будет, если опять задержишься.

Имя «Елена» отозвалось во мне странным узнаванием — значит, в этом мире она тоже существовала. Я кивнул, не зная, что ещё сказать, и пошёл вслед за мужчиной, который явно ожидал, что я буду его сопровождать.

Мы шли по широкой улице, где рассыпано много камнем, среди невысоких домов с яркими ставнями, мимо продавцов их лавок с фруктами и цветами. Люди здоровались со мной, называя по имени, кивали, некоторые останавливались, чтобы поговорить о погоде или о каком-то предстоящем празднике на острове. Все вели себя так, будто я был неотъемлемой частью этой жизни — частью, чьё существование никого не удивляло и не вызывало вопросов.

— Кстати, — сказал мужчина рядом, — ты решил, что говорить на собрании по поводу новой пристройки к школе? Совет ждёт твоего мнения, ты же у нас главный по этим вопросам.

Я попытался изобразить уверенность, хотя совершенно не понимал, о чём он говорит.

— Я ещё подумаю, — ответил я уклончиво.

— Ну смотри, время не ждёт.

Мы подошли к небольшому зданию с табличкой, на которой было что-то написано, но буквы расплывались перед глазами, не складываясь в слова, — так же, как расплылась записка, найденная мной в чемодане в опустевшем посёлке. Мужчина пожал мне руку и скрылся за дверью, оставив меня одного на улице.

Я постоял немного, рассматривая прохожих, пытаясь понять закономерность происходящего. Каждый раз, проваливаясь в сон, я оказывался в новом варианте этого острова — то заброшенном и наполненном существами без человеческого облика, то пустом и безлюдном, то, как сейчас, полным жизни и обычных, не вызывающих тревоги людей. Что объединяло эти миры? Только дом с вишней, только Елена, и только моё собственное имя — Эди, которое здесь, кажется, носил человек с прошлым, должностью, заботами о школьном совете, человек, чья жизнь была расписана наперёд, в отличие от моей пустой памяти.

Я решил идти домой — туда, где, по всей видимости, меня ждала Елена, и, как ни странно, ноги сами вели меня в нужном направлении, будто тело помнило путь, даже если разум его не узнавал. Я прошёл мимо рынка, мимо церкви с белой колокольней, свернул на узкую улицу, обрамлённую низкими заборами, и вскоре увидел знакомый силуэт: дом с деревянными окнами и кружевными шторами, а за ним — дерево с тяжёлыми гроздьями вишен.

На крыльце, ожидая меня, стояла Елена — в этом мире она выглядела немного иначе: волосы собраны в аккуратный узел, на плечах лёгкая шаль, но лицо было тем же, что я видел в первый день своего пробуждения на острове.

— Наконец-то, — сказала она, спускаясь со ступеней мне навстречу. — Я уже начинала волноваться. Где ты был?

— Гулял, — ответил я уклончиво. — Думал о разных вещах.

Она внимательно посмотрела на меня, будто почувствовала, что что-то не так, но не стала задавать дальнейших вопросов, а просто взяла меня за руку и повела в дом.

— Я приготовила обед, — сказала она. — Ты, наверное, голоден.

Внутри дом был обставлен почти так же, как и в той версии мира, которую я помнил с первой ночи: тот же красный ковёр, те же занавески, та же мебель. Но кое-что отличалось — на стенах висели фотографии, которых я не видел раньше: я и Елена на фоне моря, я за праздничным столом, окружённые незнакомыми мне людьми, которые, судя по улыбкам на снимках, были близкими друзьями или родственниками.

Я остановился у одной из фотографий, рассматривая своё собственное лицо — улыбающееся, спокойное, без тени той тревоги, которая преследовала меня последние дни. На обороте снимка, который я снял со стены, чтобы рассмотреть ближе, была дата — несколько лет назад, судя по тому, как изменилась мода на одежду, которую носили люди вокруг нас на фотографии.

— Это с нашей свадьбы, — сказала Елена, заметив, что я разглядываю снимок. — Ты не помнишь? Ну конечно, ты сегодня какой-то странный с самого утра.

Я повесил фотографию обратно на стену, стараясь не выдать своего смятения. Свадьба, годы совместной жизни, друзья, родственники — всё это существовало здесь, в этом мире, с такой убедительностью, что я почти готов был поверить, что именно эта версия реальности и есть настоящая, а всё остальное — лес, зомби, пустой посёлок — было лишь дурным сном.

Мы сели за стол, и Елена рассказывала о каких-то планах на вечер, о том, что соседи приглашают на ужин в субботу, о том, что нужно подумать про ремонт крыши перед зимой. Я слушал, кивал, изредка вставлял короткие фразы, стараясь не выдать, насколько незнакома мне эта повседневность, насколько чужими кажутся мне эти заботы человека, у которого, по всей видимости, была долгая, обустроенная жизнь.

После обеда Елена предложила пройтись по саду, показать мне, как разрослась вишня за это лето. Мы вышли на улицу, и она взяла меня под руку, прижавшись плечом, как делают люди, привыкшие быть рядом друг с другом долгие годы.

— Знаешь, — сказала она, останавливаясь возле дерева, — иногда мне кажется, что ты летаешь где-то далеко. Будто часть тебя здесь, а часть — в каком-то другом месте, которое я не вижу.

Я посмотрел на неё, на это знакомое и одновременно совершенно незнакомое лицо, и подумал, что она, возможно, права больше, чем сама может себе представить. Часть меня действительно была где-то далеко — в лесу, среди существ без человеческого облика, в пустом доме, где никто не отвечал на мой зов, и здесь, рядом с ней, в этом тёплом, обустроенном мире, я чувствовал себя гостем, случайно забредшим в чужую, давно прожитую жизнь.

— Может быть, ты права, — сказал я тихо, и она прижалась ко мне крепче, не подозревая, насколько буквально я говорю эти слова.

Глава 6

Вечером, когда солнце опустилось за крышу соседнего дома, Елена позвала меня на крыльцо — она говорила, что любит этот час больше всего, когда воздух становится прохладнее, а свет золотистым. Я сел рядом с ней на старую деревянную скамью, и она положила голову мне на плечо, как делала, наверное, уже сотни раз за годы, которые я не мог вспомнить.

— Расскажи мне о себе, — попросил я, стараясь, чтобы вопрос не прозвучал странно.

— О себе? — она засмеялась тихо. — Ты же знаешь обо мне всё. Мы прожили вместе семь лет.

— Я знаю, но... мне хочется услышать это от тебя. Иногда полезно вспоминать вслух.

Елена приподняла голову и взглянула на меня с лёгким удивлением, но не стала спорить.

— Хорошо. Я родилась на материке, в маленьком городке у моря. Мой отец был рыбаком, мать шила одежду на заказ. У меня была сестра, но она умерла давно. После этого мы с родителями почти не говорили о ней — слишком тяжело было.

Я слушал внимательно, пытаясь понять, есть ли в её рассказе хоть что-то, что отзовётся во мне знакомым чувством, но всё это звучало как история совершенно посторонней женщины — печальная, но чужая.

— А мы как познакомились? — спросил я.

— Ты приехал на материк по делам, — она улыбнулась этому воспоминанию. — Зашёл в кофейню, где я работала, и просидел три часа за одной чашкой кофе, лишь бы я подходила к твоему столику почаще. Я тогда подумала, что ты либо очень одинокий человек, либо очень настойчивый. Оказалось — и то, и другое. А так я еще давно тебя в колледже увидела.

Я невольно улыбнулся, хотя ничего из этого не помнил, — было что-то трогательное в том, как легко она об этом говорила, с какой нежностью в голосе.

— А потом? — спросил я.

— Потом ты звал меня каждый день в одно и то же время, говорил, что хочешь показать мне остров, о котором мечтает с детства. Я долго не соглашалась переехать, боялась оставить родителей одних. Но когда умер твой отец, ты сказал, что хочешь начать всё сначала здесь, и я поняла, что не хочу оставлять тебя одного с этим горем. Мы поженились через год после переезда.

Словно стало у меня внутри тишина — я попытался представить лицо отца, которого, по словам всех, кого я встречал на этом острове, давно не было в живых, но в памяти было пусто, как чистый лист.

— А мой отец, — спросил я осторожно, — какой он был?

Елена посмотрела на меня внимательнее, будто этот вопрос показался ей странным для человека, который должен был знать ответ лучше, чем кто-либо.

— Ты редко о нём говорил, — сказала она медленно. — Говорил, что он был строгим, требовательным, что вы не всегда ладили, но в последние годы стали ближе. Ты ездил к нему каждое лето, до самой его смерти.

Я кивнул, хотя внутри всё ещё была та же пустота. Каждое имя, каждое событие, которое она называла, казалось мне правдоподобным, логичным, но абсолютно лишённым той эмоциональной тяжести, которая обычно сопровождает настоящие воспоминания.

Мы сидели так до тех пор, пока небо не стало совсем тёмным, и звёзды не показались над крышами соседних домов. Елена задремала у меня на плече, и я осторожно поднялся, перенёс её на руках в дом и уложил в постель, стараясь не разбудить.

Сам я не мог заснуть. Сидел на краю кровати, разглядывая фотографии на стенах — себя самого, улыбающегося, обнимающего женщину, которую теперь называли моей женой, на фоне моря, за праздничным столом, на фоне этой самой вишни за окном, только моложе, тоньше ствол, с меньшим количеством веток.

На одной из фотографий, висевшей в углу, я заметил надпись, сделанную чернилами на белой кайме снимка: «Лучшее лето нашей жизни». Дата под надписью была размыта, как и текст на той записке, найденной в чемодане в опустевшем посёлке.

Я подошёл к окну, посмотрел на дерево во дворе, освещённое слабым светом из соседних домов. Если каждый из миров, через которые я проходил, имел общую точку — дом, вишню, женщину по имени Елена, — то, возможно, эта вишня была не просто деталью пейзажа, а чем-то большим, чем-то связывающим все эти варианты реальности в единое целое.

Я вышел во двор, тихо, чтобы не разбудить Елену, и подошёл к дереву. Ягоды, тяжёлые и тёмные, свисали с веток так же, как и в первый день, и так же, как в опустевшем мире, наполненном тишиной. Я протянул руку, сорвал одну ягоду и долго держал её на ладони, рассматривая, прежде чем съесть.

Вкус был тем же — сладким, с лёгкой терпкостью, и тем же странным теплом, теплота по телу почти сразу после того, как я проглотил ягоду. Я закрыл глаза, ожидая, что сейчас, возможно, что-то изменится, что я снова провалюсь в другой мир, в другой слой этого странного сна, длящегося уже несколько дней подряд.

Но, открыв глаза, я по-прежнему стоял во дворе, под звёздным небом, рядом с домом, в котором спала женщина, называвшая себя моей женой уже семь лет. Ягода не подействовала так быстро, как я предполагал, и я почувствовал лёгкое разочарование, смешанное с облегчением — может быть, этот мир, наконец, останется со мной хоть на какое-то время.

Я вернулся в дом, лёг рядом с Еленой и закрыл глаза, думая о том, что, если эта вишня действительно как-то связана с переходами между мирами, мне нужно будет внимательнее присмотреться к ней в следующий раз — но не сейчас, не этой ночью, когда усталость наконец взяла своё, и сон, обычный, ничем не примечательный сон, забрал меня в свою темноту.

Глава 7

Пробуждение на этот раз было совсем иным — не резким, не пугающим, а медленным, будто я выныривал из глубокой воды. Воздух вокруг был тяжёлым, пах пылью и старым деревом. Я лежал на узкой кровати с провисшим матрасом, укрытый тонким, выцветшим одеялом, и не сразу решился открыть глаза до конца.

Комната, в которой я оказался, была совсем не похожа на спальню в доме с вишней. Стены здесь были оклеены потемневшими от времени обоями, в углах висела паутина, а на полу лежал толстый слой пыли, в которой отчётливо виднелись следы — мои собственные, ведущие от двери к кровати, как если бы кто-то меня сюда принёс, а я лежал без сознания довольно долго.

Я поднялся, медленно, чувствуя ломоту во всём теле, и подошёл к окну. Стекло было таким мутным от грязи и времени, что сквозь него почти ничего не было видно — только размытые силуэты деревьев снаружи. Я попытался открыть раму, но она, видимо, давно прикипела к косяку и не сдвинулась с места.

Комод у стены был завален старыми вещами: пожелтевшие газеты, сломанные игрушки, стопки писем, перевязанных истлевшей бечёвкой. Я провёл пальцем по крышке комода, оставив на пыли длинный след, и взял один из конвертов. Чернила на нём так выцвели, что прочитать адрес было невозможно.

Выйдя из спальни, я оказался в узком коридоре, заваленном такими же старыми вещами — стулья с продавленными сиденьями, рассохшиеся сундуки, свёрнутые в рулоны ковры, изъеденные молью. Воздух здесь был ещё тяжелее, и я закашлялся, поднимая клубы пыли с каждым шагом.

В конце коридора оказалась гостиная — или то, что когда-то ею было. Здесь стояла мебель, накрытая белыми простынями, давно посеревшими от пыли, и на стенах висели фотографии в потрескавшихся рамах. Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть их, и почувствовал, как сердце сжалось от неожиданности.

На одной из фотографий, такой старой, что чёрно-белое изображение почти полностью выцвело до сепии, были изображены мужчина и женщина, стоявшие у того самого дерева — той самой вишни, которую я видел в каждом из своих странствий по этому острову. Мужчина был одет в старомодный костюм, женщина — в длинное платье с высоким воротом, какие носили, наверное, лет сто назад. Но лица — лица на этой фотографии принадлежали мне и Елене.

Я снял снимок со стены, всмотрелся пристальнее, не веря собственным глазам. Это было моё лицо, без сомнения, — те же черты, тот же взгляд, который я видел совсем недавно в зеркале того, другого дома. И женщина рядом была Елена, только одетая в одежду давно минувшей эпохи, с волосами, уложенными в старомодную причёску.

Я перевернул фотографию — на обороте чернилами, выцветшими, но ещё читаемыми, было написано: «Эдвард и Эллина, у нашей вишни, 1920». Дата заставила меня похолодеть. Если это действительно я, если это действительно Елена — то сколько лет, сколько жизней, сколько слоёв реальности прошло между этим снимком и тем ужином, который мы делили всего, как мне казалось, день или два назад?

Я продолжил рассматривать другие фотографии на стене. На каждой из них были мы — в разной одежде, в разном возрасте, иногда старше, иногда совсем юными, но всегда у этого дерева, всегда рядом друг с другом. На одной фотографии я узнал ту же скамейку у фонтана на большой площади, на которой очнулся, попав в мир, где у меня была размеренная семейная жизнь. На другой — узнал силуэт дома с деревянными окнами, только обветшавший сильнее, чем тот, который я видел.

Я сел на покрытый пылью диван, не заботясь о том, что испачкаю одежду, и долго смотрел на снимок с надписью «1920». Если эта вишня — какая-то точка пересечения миров или времён, то, возможно, я не просто блуждаю по разным версиям одного острова, а прохожу через разные эпохи, разные жизни одной и той же пары — меня и женщины, которую я знал то как незнакомку, плачущую за столом, то как любящую жену, рассказывающую о своей юности.

В углу комнаты стоял старый сундук, крышка которого была чуть приоткрыта. Я подошёл, поднял крышку полностью и увидел внутри стопки писем, перевязанные лентами, несколько потрёпанных книг и небольшую деревянную шкатулку. Открыв шкатулку, я обнаружил высохший, почти превратившийся в труху цветок вишни, аккуратно завёрнутый в тонкую бумагу, и маленькое медное колечко.

Я взял колечко в руки, рассмотрел его — простое, без всяких украшений, с лёгкой гравировкой внутри, которую я с трудом разобрал: «Навсегда у вишни». Это было то же самое колечко, какое я, кажется, заметил на пальце Елены, когда мы сидели на крыльце вечером в том другом мире, — или мне это просто казалось теперь, когда воображение цеплялось за любую деталь, способную связать разрозненные куски этой странной истории.

Я вышел из гостиной, прошёл через ещё несколько заброшенных комнат, в каждой из которых находил всё новые свидетельства прожитых здесь жизней — детская кроватка в одной из спален, женские шляпки, развешанные на крючках в прихожей, мужские трости, прислонённые к стене у двери. Дом казался бесконечным архивом чужих, и в то же время странно своих, воспоминаний.

Наконец я вышел на улицу через заднюю дверь и оказался во дворе, заросшем сорняками выше пояса. Среди этой заросли, чуть покосившись от времени, но всё ещё крепко стоя на земле, росло то самое дерево — вишня, узловатая, старая, с корой, покрытой мхом, но с теми же тяжёлыми, тёмно-красными ягодами на ветвях, что я видел во всех остальных мирах.

Я подошёл к ней, провёл рукой по шершавому стволу, ощущая под пальцами все эти прожитые годы, все эти слои времени, спрятанные в древесных кольцах. Если эта вишня была сердцем всего происходящего со мной, то, возможно, ответ заключался не в том, чтобы бежать от неё, а в том, чтобы наконец остановиться и понять, что она пытается мне показать.

Я сорвал одну из ягод, тяжёлую и спелую, и долго держал её на ладони, прежде чем съесть, думая о фотографии 1920 года, о медном колечке с гравировкой, о женщине, которую я знал так много разных раз и в так много разных обличий, но которая, кажется, всегда оставалась той же самой душой, привязанной ко мне через все эти странные, переплетающиеся между собой жизни.

Глава 8

Звук пробивался ко мне раньше, чем зрение, — мерное попискивание какого-то прибора, тихие голоса, шорох ткани. Я попытался открыть глаза, и веки показались мне неимоверно тяжёлыми, будто кто-то прижимал их свинцовыми гирьками. Когда мир наконец сложился в чёткую картинку, я увидел над собой белый потолок с длинной флуоресцентной лампой и капельницу, висевшую где-то слева.

— Доктор! Доктор, он открыл глаза! — раздался женский голос, взволнованный, почти срывающийся.

Я попытался повернуть голову на звук, но шея отозвалась резкой, тянущей болью, как у человека, который очень долго не двигался. Рядом со мной, склонившись, стояла женщина в белом халате, с короткими тёмными волосами, в очках, которые она поправила тонкими пальцами, прежде чем посветить мне в глаза маленьким фонариком.

— Так, спокойно, — сказала она мягко. — Не пытайтесь говорить сразу. Вы в больнице. Меня зовут доктор Роза Шор. Вы меня слышите?

Я попытался ответить, но из горла вырвался только хриплый, едва различимый звук. Доктор кивнула, будто этого было достаточно.

— Хорошо, хорошо. Это нормально, горло пересохло. Сейчас принесём воды.

Медсестра, та самая, что позвала врача, поднесла к моим губам трубочку, и я сделал несколько медленных глотков, ощущая, как прохлада растекается по пересохшему горлу. Каждое движение требовало неимоверных усилий, будто моё тело разучилось выполнять самые простые действия.

— Сколько... — выдавил я наконец, — сколько я здесь?

Доктор Шор присела на край кровати, поправила какие-то провода, тянувшиеся от моей руки к монитору, и посмотрела на меня внимательно, будто оценивая, насколько я готов услышать ответ.

— Вы пробыли в коме девятнадцать месяцев, — сказала она спокойно, но я почувствовал, как тяжесть этих слов опускается на меня, словно ещё одно одеяло сверх уже укрывавшего меня.

— Девятнадцать... — повторил я тихо, не находя в себе сил осмыслить это число.

— Несчастный случай на острове, — продолжила доктор. — Вы упали со скалы во время прогулки, ударились головой. Вас нашли только на следующий день, и с тех пор вы находились здесь, под наблюдением.

Я попытался вспомнить тот момент — скалу, падение, остров, — но в памяти всплывали только обрывки чего-то совершенно иного: лес, заполненный странными существами, дом с дикой вишней, женщина по имени Елена, плакавшая за столом, старый дом с фотографиями, на которых я видел собственное лицо столетней давности. Всё это казалось гораздо более реальным, чем -то, что говорила мне сейчас доктор.

— Елена, — сказал я вслух. — Где Елена?

Доктор Шор взглянула на медсестру, потом снова на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на осторожность.

— Я не знаю, о ком вы говорите. В ваших документах указан только ваш кузен как контактное лицо — Дэниел. Он навещал вас несколько раз в первые месяцы, потом реже, но всегда интересовался состоянием.

Имя Дэниел отозвалось во мне знакомым теплом — это был тот самый Дэнни, о котором я помнил с самого первого пробуждения в лесу. Значит, хоть что-то из моей разрозненной памяти существовало и в этой, настоящей реальности.

— Я могу его увидеть? — спросил я.

— Конечно, как только вы немного окрепнете. Сейчас вам нужно отдыхать, и мы проведём ряд обследований, чтобы оценить, в каком состоянии ваша память, моторика, реакции. Это обычная процедура после такого долгого пребывания в коме.

Я кивнул, чувствуя, как усталость снова накрывает меня, несмотря на то, что я только что очнулся. Доктор Шор поднялась, сделала несколько записей в планшете и вышла из палаты, оставив медсестру поправлять подушки и проверять капельницу.

— Вам повезло, — сказала медсестра, заметив, видимо, моё растерянное выражение. — Многие пациенты, проведшие столько времени в коме, не приходят в себя так чётко, как вы. Вы сразу узнали, что говорите, понимаете вопросы. Это хороший знак.

— А что снилось другим? — спросил я тихо. — Тем, кто был в коме так долго?

Медсестра пожала плечами.

— Разное рассказывают. Кто-то говорит, что не помнит снов вообще, как будто были просто закрыты глаза и сразу открылись. Кто-то рассказывает истории, которые длились, как им кажется, целыми жизнями. Мозг иногда играет странные шутки с восприятием времени, когда тело находится в таком состоянии.

Она поправила одеяло, проверила показания на мониторе и вышла, оставив меня одного с моими мыслями.

Я смотрел в потолок, пытаясь сложить вместе все фрагменты пережитого — остров Мо, дом с вишней, разные версии Елены, существа без человеческого облика, старый дом с фотографией 1920 года, медное колечко с гравировкой. Если это были просто сны, рождённые мозгом, лишённым обычной стимуляции почти два года, то почему они казались такими связными, такими насыщенными деталями, которые я никогда бы не смог придумать сам, находясь в сознании?

Дни потекли медленно — обследования, разговоры с врачами, попытки заново научиться держать ложку, делать первые шаги с помощью медсестры, держащей меня под руку. Каждое движение давалось тяжело, мышцы атрофировались за долгие месяцы неподвижности, и я часто чувствовал отчаяние, глядя на собственное отражение в зеркале — худое, бледное лицо, которое мало напоминало то, что я видел в своих снах, в тех разных версиях себя самого.

Через несколько дней приехал Дэнни — мой настоящий кузен, живой, реальный, с обветренным лицом человека, проводящего много времени на солнце. Он сел у моей кровати, взял мою руку и долго молчал, прежде чем заговорить.

— Я думал, что потерял тебя, — сказал он наконец, и голос его дрогнул. — Девятнадцать месяцев, Эди. Я приезжал каждую неделю первые полгода, потом... потом стало слишком тяжело видеть тебя таким, неподвижным, без всякой надежды.

— Прости, — сказал я, хотя сам не знал, за что извиняюсь.

— Ты не виноват. Это была просто ужасная случайность. Мы гуляли по той тропе у скал, ты захотел подойти ближе к краю, чтобы сфотографировать вид, и земля просто осыпалась под твоими ногами.

Я попытался вспомнить тот момент, но в памяти было только то, что я уже знал, — заброшенный лес, дикая вишня, незнакомые люди, называвшие меня по имени.

— Дэнни, — спросил я тихо, — а остров Мо... он действительно существует?

Дэнни странно посмотрел на меня.

— Конечно, существует. Мы там и были, когда ты упал. Мы там сейчас, в больнице на этом самом острове. Ты не помнишь?

Я покачал головой, и Дэнни вздохнул, потирая лицо ладонью, будто пытаясь справиться с волнением.

— Доктора говорили, что после такой долгой комы могут быть провалы в памяти. Но ты вспомнишь, со временем. Главное, что ты жив, что ты очнулся.

Он остался со мной до самого вечера, рассказывая о том, что произошло за эти девятнадцать месяцев в мире, который я не видел, — о том, как изменился остров, какие новости приходили с материка, как он сам пытался жить дальше, не теряя надежды на моё выздоровление. Я слушал, кивал, и где-то внутри меня крепла странная уверенность: возможно, все те миры, через которые я прошёл во сне, не были случайными фантазиями умирающего мозга, а были чем-то иным — путём, который мне нужно было пройти, чтобы вернуться обратно сюда, в это тело, в эту реальность, в эту жизнь.

Глава 9

Недели в больнице сменялись одна за другой, и каждый день приносил небольшие, но заметные перемены. Я уже мог сидеть в кровати без посторонней помощи, держать ложку достаточно твёрдо, чтобы есть самостоятельно, и проходить несколько шагов по коридору, опираясь на руку медсестры или на ходунки, которые сначала казались мне унизительным напоминанием о собственной слабости, а потом — просто инструментом, который поможет вернуть силу мышцам.

Доктор Шор приходила каждое утро, проверяла рефлексы, задавала вопросы — какой сегодня день недели, сколько будет, если от ста отнять семь, — и я с каждым разом отвечал увереннее, чувствуя, как туман, окутывавший разум первые дни после пробуждения, постепенно рассеивается.

— Ваша память восстанавливается лучше, чем мы ожидали, — сказала она однажды, делая пометки в карте. — Долговременная память почти не повреждена, вы помните события из детства, помните свою профессию, помните родственников. Это очень хороший показатель.

— А сны, которые я видел во время комы, — спросил я, — это нормально, что они до сих пор такие чёткие? Будто я прожил несколько разных жизней.

Доктор отложила планшет и посмотрела на меня с профессиональным интересом, который, впрочем, не был лишён искреннего любопытства.

— Это распространённое явление при длительной коме. Мозг продолжает работать, обрабатывать информацию, иногда создавая очень детальные, связные сценарии, которые пациенты потом помнят так же ясно, как реальные события, а иногда даже яснее. Некоторые исследования предполагают, что мозг таким образом пытается удержать ощущение времени, личности, непрерывности существования, когда внешний мир для него недоступен.

— Значит, всё, что я видел, — лес, остров, женщина, дом с вишней — это просто... продукт моего собственного мозга? Ничего из этого не было настоящим?

Доктор Шор слегка пожала плечами, и в этом жесте было что-то почти философское.

— В медицинском смысле — да, это была активность вашего мозга в отсутствие внешних стимулов. Но то, что вы переживали, было настоящим для вас в тот момент, и это переживание, судя по тому, как хорошо вы восстанавливаетесь, помогло вашему сознанию найти путь обратно. Я не берусь утверждать, что это просто случайные образы, — иногда такие истории несут в себе смысл, который пациент сам должен для себя разгадать.

Я думал об этих словах ещё долго после того, как она ушла. Если всё, через что я прошёл — обретение и потерю памяти, дом, в котором меня не узнавали, мир, заполненный безмолвными существами, пустой посёлок, жизнь с женщиной по имени Елена, старый дом со свидетельствами множества прожитых вместе жизней, — было лишь работой моего собственного разума, то что он пытался мне показать? Может быть, страх потерять себя, потерять память, потерять связь с теми, кого любишь? Может быть, надежду на то, что любовь способна пережить даже распад личности, даже забытьё?

Через две недели меня перевели из реанимационного отделения в обычную палату, светлую, с окном, из которого был виден кусочек больничного двора — асфальтированная дорожка, скамейки, несколько деревьев. Я подолгу сидел у этого окна, наблюдая за людьми, прогуливающимися по двору — пациентами в больничных халатах, их родственниками, медсёстрами, спешащими по делам.

Дэнни приезжал почти каждый день, привозил книги, фрукты, рассказывал новости с острова. Однажды он принёс старый фотоальбом, найденный, по его словам, среди вещей моего отца после его смерти несколько лет назад.

— Я подумал, тебе будет интересно посмотреть, — сказал он, протягивая мне потёртую обложку. — Тут есть старые снимки нашей семьи, в том числе с острова, где жили твои прадед и прабабка, прежде чем переехали на материк.

Я открыл альбом, и сердце сжалось, когда я увидел первую фотографию — старый дом с деревянными окнами, очень похожий на тот, что преследовал меня во снах, а рядом с домом — узловатое дерево, в котором я без труда узнал ту самую вишню.

— Дэнни, — сказал я, чувствуя, как голос дрожит, — кто эти люди?

Он наклонился, посмотрел на снимок, который я держал.

— Это твой прапрадед Эдвард и его жена Эллина. Они жили на острове Мо в начале века, держали небольшое хозяйство возле леса. Говорят, прапрадед очень любил эту вишню — посадил её сам, когда они только поженились.

Имена Эдвард и Эллина отозвались во мне с такой силой, что я почувствовал, как по коже побежали мурашки. Это были те самые имена, что я видел на обороте старой фотографии в заброшенном доме — «Эдвард и Эллина, у нашей вишни, 1920».

— А что с ними случилось? — спросил я тихо.

Дэнни пожал плечами.

— Эллина умерла молодой, от какой-то болезни, насколько я помню рассказы бабушки. Эдвард после этого долго не женился снова, жил один в том доме, пока тоже не умер, уже стариком. Дом, кажется, простоял заброшенным много лет, потом его, наверное, разобрали или он сам обвалился со временем — я никогда там не был, если честно.

Я закрыл альбом, чувствуя, как мысли путаются от обилия совпадений. Если мои сны были просто случайной игрой утомлённого мозга, то откуда в них взялись точные имена моих собственных предков, история, о которой я никогда не слышал в сознательной жизни? Может быть, где-то в глубине памяти, в детских разговорах, услышанных краем уха и забытых, эта история всё же отложилась, и мозг, оставшись без внешних впечатлений на долгие месяцы, выудил её из самых дальних уголков подсознания, сплетя в причудливую историю о собственной судьбе, рассказанную через множество вариаций одной и той же любви.

— Спасибо, что принёс это, — сказал я Дэнни, возвращая ему альбом, хотя сам попросил оставить мне ту самую фотографию старого дома и вишни.

— Конечно. Я рад, что тебе интересно. Врачи говорят, что узнавание старых вещей, воспоминаний помогает восстановлению.

Вечером, когда Дэнни уехал, а медсёстры разнесли последний за день обход, я остался один в палате, разглядывая старую фотографию при свете прикроватной лампы. Дерево на снимке было моложе, чем в моих снах, тоньше, с меньшим количеством ветвей, но это была, без сомнения, та самая вишня.

Я подумал о том, что где-то на этом острове, возможно, до сих пор стоит — или стоял когда-то — этот дом, эта вишня, пережившая, судя по всему, не одно поколение моей семьи. И, может быть, моё сознание во время этих долгих месяцев комы просто потянулось к ней, как к корню, к якорю, способному удержать ощущение себя, своей семьи, своей истории, когда всё остальное в мире для меня перестало существовать.

— Завтра, — сказал я себе тихо, — попрошу врачей разрешить мне прогулку в больничном парке. Хочу посмотреть, нет ли там вишен.

Доктор Шор разрешила мне прогулку на следующее утро, при условии, что меня будет сопровождать медсестра и что я не стану переутомляться. Я оделся в первую за долгое время одежду, не похожую на больничный халат, — простые брюки и рубашку, которые привёз Дэнни, — и вышел в коридор, держась за поручень вдоль стены.

Лифт спустил нас на первый этаж, и медсестра, молодая девушка с приветливым лицом, провела меня через стеклянные двери на улицу. Воздух ударил в лицо неожиданно свежим, пахнущим зеленью и влажной землёй после недавнего дождя, и я остановился на секунду, просто чтобы вдохнуть его глубже, ощутить кожей солнечный свет, который не видел, казалось, целую вечность.

— Сюда, — сказала медсестра, указывая на дорожку, ведущую вглубь больничного парка. — Это самый спокойный маршрут, не слишком длинный.

Мы пошли медленно, и я с каждым шагом чувствовал, как мышцы постепенно слушаются меня лучше, как тело вспоминает простую механику ходьбы, которая когда-то давалась без всяких усилий. Дорожка вилась между аккуратно подстриженными кустами, мимо скамеек, на которых сидели другие пациенты, кто-то один, кто-то с родственниками.

Парк был небольшим, но ухоженным, с несколькими видами деревьев, расставленными вдоль главной аллеи. Я шёл, рассматривая каждое дерево, пока не увидел то, что искал, — невысокую, но крепкую вишню, растущую в дальнем углу парка, возле невысокой ограды.

— Можем подойти туда? — спросил я медсестру, указывая на дерево.

— Конечно, не торопитесь только.

Мы дошли до вишни, и я остановился перед ней, разглядывая ветви, усыпанные мелкими, ещё не до конца созревшими ягодами, — должно быть, ещё рано для урожая, не такого, какой я видел в своих снах, тяжёлого, спелого, манящего своей тёмно-красной зрелостью. Эта вишня была моложе, не такой узловатой, не такой величественной, но в самой её форме, в изгибе нижних веток было что-то невероятно знакомое.

Я протянул руку, дотронулся до ствола, ощущая под пальцами шероховатую кору, и закрыл глаза, не зная, чего ожидать — может быть, очередного провала в иной слой реальности, очередного сна внутри сна. Но, открыв глаза, я по-прежнему стоял в больничном парке, под ярким утренним солнцем, рядом с медсестрой, терпеливо ждавшей в нескольких шагах.

— Вам нравятся вишни? — спросила она с лёгкой улыбкой.

— Очень, — ответил я. — Кажется, они для меня значат больше, чем я могу объяснить.

Мы сели на скамейку рядом с деревом, и медсестра не торопила меня, позволяя просто посидеть, наблюдая за тем, как лёгкий ветерок шевелит листву. Я думал о девятнадцати месяцах, проведённых в темноте, о всех тех мирах, через которые прошло моё сознание, пытаясь, видимо, найти дорогу обратно к себе самому. Думал об Эдварде и Эллине, о доме, простоявшем заброшенным десятилетиями, о медном колечке с гравировкой «Навсегда у вишни», которое существовало где-то — может быть, по-настоящему, а может быть, лишь в той реальности, что мой мозг сплёл из обрывков семейных историй и собственной тоски по любви, которой у меня пока не было в этой, настоящей жизни.

Каким бы ни было объяснение — медицинским, мистическим, или просто причудливой работой человеческого разума, оставшегося наедине с самим собой на долгие месяцы, — я чувствовал странную благодарность за всё, что пережил во сне. Эти миры, какими бы пугающими или печальными они иногда были, научили меня чему-то важному: что жизнь, какой бы запутанной, странной, наполненной потерями и неожиданными поворотами она ни казалась, стоит того, чтобы за неё бороться, стоит того, чтобы вернуться, даже если путь обратно лежит через лес, заполненный безмолвными существами, через пустые улицы, через дома, в которых тебя не помнят, и через те, в которых тебя любят дольше, чем ты сам, можешь себе представить.

— Хорошо, наверное, снова быть здесь, — сказал я вслух, не обращаясь ни к кому конкретно. — Наяву.

— Конечно, хорошо, — отозвалась медсестра, не вполне понимая глубину этих слов, но улыбнувшись искренне. — Все, кто проходит через такое, говорят похожее. Жизнь после этого кажется другой — ярче, что ли.

Я кивнул, глядя на молодые ягоды на ветках, представляя, как через несколько недель они созреют, потемнеют, станут такими же тяжёлыми и сладкими, как те, что я ел во сне. Может быть, я приду сюда снова, когда это случится, просто чтобы попробовать настоящий вкус — не во сне, не в каком-то ином слое реальности, а здесь, в этом обычном больничном парке, под этим обычным, настоящим солнцем.

Лёгкий ветер пробежал по верхушкам деревьев, принёс с собой запах влажной земли и далёкого моря, и я закрыл глаза, не от страха снова провалиться в сон, а просто чтобы насладиться этим моментом — простым, ничем не примечательным, и от этого бесценным мгновением обычной, настоящей жизни.

Через несколько минут медсестра тихо тронула меня за плечо, напоминая, что пора возвращаться в палату — обед уже скоро, и доктор Шор хотела заглянуть для очередного осмотра. Я поднялся со скамейки, в последний раз взглянул на молодую вишню, тянущуюся к свету, и пошёл обратно по дорожке, чувствуя, как с каждым шагом становится немного легче дышать, немного легче верить, что впереди, наконец, ждёт настоящая жизнь — без снов, без потерь памяти, без бесконечных переходов между мирами, только эта, одна, настоящая, ради которой стоило вернуться.