Вишнёвые сны. Распускаются кровью цветы под луной

Глава 1. Сон с кровью

Вишнёвые сны. Распускаются кровью цветы под луной

ГЛАВА 1. Сон с кровью

Сугихаре Ютаке снова приснился его кошмар.

В последнее время во снах ему часто виделись странные дикие края, совсем не похожие на родную Японию. Вот и сейчас — во все стороны, насколько хватало глаз, тянулись и тянулись совершенно незнакомые пейзажи: бесконечные вересковые пустоши сменялись полого поднимающимися зелеными холмами, и так до самого горизонта. Ютаке казалось: в этом безлюдном мире он один, и всё широкое раздолье, представшее задумчиво скользящему по окрестностям взгляду, — только для него. Нигде ни следа цивилизации: земли сплошь поросли цветущим нежно-лиловым вереском, розмарином и можжевельником. Воздух сладко пах медуницей: ветер нес медовую пыльцу с богатых нектаром ярко-розовых цветков-колокольчиков. Меж невысоких холмов тут и там вились едва различимые отсюда петляющие, обрывистые тропки. Весьма пасторальные виды, надо признать, не хватает только отар белоснежных овечек, мирно пасущихся на этих сонных лугах, да цветущих вишневых деревьев, без мимолетной, ускользающей красоты которых невозможно представить японскую весну.

Одуряюще серое дождевое небо, тяжко набрякнув влагой, нависало так низко, что, казалось, под силу дотянуться до него, коснуться его рукой. Громадное, бескрайнее небо, каким может быть только небо над океаном. Да, как и дома, рядом был океан — Ютака обнаружил себя бесцельно бредущим по длинному, вытянутому полумесяцем каменистому побережью, — но здешняя туманная атмосфера разительно отличалась от привычной окинавской.

Несмотря на разгар весны, было свежо. Как всякий выходец с южных островов, Ютака постоянно мерз в Токио, и вот теперь навязчивое, без конца преследующее его ощущение промозглости умудрилось просочиться из реальности в сон. С ностальгией вспоминая томяще жаркий климат Окинавы, Ютака вздохнул и поежился: в воздухе висела густая, почти осязаемая сырость.

Не исключено, впрочем, что то была лишь мимолетная утренняя прохлада. Занимался рассвет: солнце только-только всходило над самыми дальними холмами и протискивающейся меж ними узкой лентой реки. По окутанному дымкой берегу лениво потекло сияние бледной зари. Солнце освещало окрестные пейзажи неярким, смягченным облачностью светом, чтобы вечером, устало закончив свой день, вновь опуститься в океан.

Ютака с удовольствием втянул прибрежный воздух: зеленая, звеняще-прозрачная вода остро пахла солью, йодом и водорослями. Парящая вокруг водяная взвесь сгущалась: начинал накрапывать дождь. Ютаке почудилось: на него уже упало несколько первых капель, — а может, то были случайные брызги поднимающегося прилива? — и он невольно улыбнулся, подставляя лицо дождю и соленому ветру. Настроение улучшалось: в непогоду на пляже бывает по-особенному красиво, а шелест падающих капель успокаивает мысли. Жаль, нет под рукой глубокого прозрачного зонта, который любил он брать с собой на прогулку, когда еще жил в рыбацком городке Нандзё, где окна уютного, ставшего почти родным дома тетушки Акико смотрели прямо в океан. Много лет назад добросердечная женщина приютила малыша Ютаку и с тех пор стала для него единственной опорой в жизни.

Как не раз рассказывала позже тетушка Акико, родители Ютаки познакомились в Токио во время студенчества и после выпуска перебрались на Окинаву — в поисках спокойствия взамен непрекращающейся ни на миг столичной суеты. Они и в самом деле любили простую и тихую жизнь в глуши, но, увы, нашли на острове своей мечты не тот покой, который искали... в один из августовских штормовых день, когда Ютака был еще совсем крохой, родители его не вернулись с работы: море забрало их.

Ютака неспешно перебирал ногами, гадая, что на сей раз доведется ему увидеть, в смутном волнении озирая подернутые туманной дымкой голубоватые холмы. Океан был полон стальною серостью отраженного неба и казался хмурым, очень холодным. Из прежних снов Ютака уже знал: это катит свои воды не знакомый с детства Тихий океан, а величественная безбрежная Мировия.

По ощущениям, он очутился не только в другом месте, но и в другом времени. Весь этот мир казался древним, в нем словно бы оживало давно ушедшее в небытие величественное доисторическое прошлое. Над бухтой и эстуарием низко висел рассвет. Океанские волны покачивались меланхолично, вода двигалась медленно и вязко, как мед. Узкую полоску берега покрывали выброшенные приливом спутанные ленты водорослей и морской травы, галька была сплошь усыпана пустыми створками моллюсков, витыми перламутровыми раковинами и деревянным плавником, отшлифованным водой до состояния идеальной гладкости. Кое-где меж камней поднимали свои головы нежные и изящные белые маки с полупрозрачными лепестками.

Повинуясь безотчетному желанию, Ютака наклонился и взял в руки высушенный солнцем и ветром прут, побелевший и от морской соли приобретший необычайную прочность. Такие предметы, которые однажды забрало, а потом вернуло море, казались Ютаке особенными, чудесным образом преображенными, почти волшебными. Они хранили в себе сокровенное дыхание океана, частичку бескрайнего океанского сердца. Каждая из лежащих под ногами щедро просоленных веточек казалась подлинным арт-объектом, достойным того, чтобы обрамить его и украсить чей-то рабочий стол или даже спальную комнату.

Жаль только, что море не могло вернуть из своих глубин его родителей.

Выросший на острове, Ютака любил океан и превосходно плавал, но — ирония судьбы — плохо переносил поездки на катере, яхте или лодке, жестоко страдая от морской болезни. Возможно, в этом крылась какая-то тонкая психосоматическая причина: подсознательно всё в нем бунтовало, противилось тому, чтобы оказаться в ситуации, в которой погибли его родные.

В результате поисковых работ тел так и не нашли, и захоронить урны с прахом не удалось, однако на семейном могильном камне все равно символически выгравировали имена погибших супругов. Раз в год в день смерти родителей Ютака вместе с тетушкой Акико обязательно посещал это место памяти, и каждый раз до глубины души был поражен удивительным контрастом прибрежного кладбища: пышно цветущие деревья вполне естественно и гармонично соседствовали тут со смертью. Воспоминания о самих родителях… их почти не осталось. Лишь какие-то смутные обрывки, растрепанные клочки памяти, да ощущение тепла, что навсегда утеряно.

Место сегодняшнего сна, как ни странно, Ютака помнил хорошо. В отличие от большинства людей, во сне он четко понимал, что спит, и отчасти ему даже нравились эти ночные приключения. Жаль только, что наутро всегда приходилось возвращаться в унылую реальность. Но мистическая, необъяснимая память души настойчиво вела его вперед, вела куда-то в новую неизвестность, и периодически осознанные сновидения приходили снова.

По-прежнему мелко моросил дождь, было промозгло и сыро. Вдыхая влажный туман и машинально вертя в руках найденное сокровище, Ютака направился дальше, продолжая размышлять, куда на сей раз заведет его сон и есть ли кто-нибудь еще, кроме него, в этом огромном пустом мире?

Жесткая трава упрямо сопротивлялась порывам морского ветра. Белые маки всё гуще росли на самой границе каменистой литорали, там, где в определенные часы до них почти добирался прилив. Серебристые ракушки поблескивали от воды, словно выбеленные временем старые кости. Крупные морские птицы невозмутимо покачивались на волнах, переливающихся рассветными бликами. Они были похожи на привычных чаек и в то же время неуловимо отличались чем-то. Длинная волна затяжно накатывала на побережье, оставляя на темно-серых камнях белоснежную пышную пену. Казалось, в большой отлив тут можно увидеть черные корабельные скелеты, таящиеся до поры в морском песке.

По правде говоря, странные сны частенько приходили к Ютаке, но сегодня, кажется, впервые он сделался не просто сторонним наблюдателем, а прямым участником событий сновидения. Это было в диковинку.

И это было, черт побери, пугающе реалистично. Как могли все эти образы быть так правдоподобны?

Как будто и в самом деле бредешь куда-то по белому от ракушек побережью, устало бредешь сквозь утреннюю хмарь, сквозь влажный мглистый воздух, точно паришь в призрачной зыбкой воде… в подступающем неверном тумане вдруг проваливаясь куда-то, глубже, глубже, словно бы в следующий слой, в еще один сон внутри сна... Здесь нет ничего, только неоформившиеся туманные образы. Ты слышишь шелест перьев, как если бы позади тебя исполинская птица взмахнула крыльями и мягко опустилась на землю. Ты оборачиваешься.

Густой туман наползает и, отхлынув как морская волна, являет, что в этом пустынном мире ты больше не один.

Перед тобою снова он, младший наследный принц Осенний Лист. Распущенные волосы принца, чуть тронутые ветром, переливаются и блестят, как медовое золото, мягкой волной спускаются до плеч; в них пламенеет венок с темно-красными, кроваво-красными гроздьями барбариса. Да, волосы эти и в самом деле — совершенно золотые, цвета яркой осенней листвы реликтового древа гингко. Словно россыпь мелких бриллиантов, в них игриво поблескивают искорки дождинок, а сияние рассвета над головой напоминает нимб.

Ветер шевелит волосы, обрамляющие бледное лицо с кожей алебастрово-белой, будто никогда не знавшей солнца. А глаза… вот уж поистине чудо… глаза принца удивительно похожи на небо после дождя, головокружительно бездонное, необъятное небо — очень светлые, серовато-голубые глаза с едва уловимыми вкраплениями серебра. Китайцы называют этот изысканный редкий цвет — цинци, знаменитый цвет великолепной бледно-голубой глазури традиционной керамики Киото.

Эти глаза меняются. В зависимости от освещения и расположения духа они становятся совсем прозрачными, словно озерная вода, или же темными, пугающими, как летнее грозовое небо.

Ты встречал его и прежде, но в этот раз младший наследный принц Осенний Лист выглядит особенно торжественно и строго, точь-в-точь ангел с полотен старых европейских художников. Огромные снежно-белые крылья за его спиной расправлены, распахнуты и величественно вздымаются к серо-стальному небу.

Ты благоговеешь пред ним, теряешься пред безукоризненной ангельской красотой, смотришь робко, с придыханием, почти с подобострастием…

…и вдруг с размаху вонзаешь в грудь крылатого принца найденный на побережье заостренный прут — прохладный и гладкий прут, который ты сжимал, сжимал в своих ладонях крепко, почти судорожно, — вкладывая в это движение всю свою силу, всю свою… ненависть?

Зачем, о боги, зачем… Одним страшным ударом твоя рука вгоняет импровизированное оружие неожиданно глубоко: кол пробивает щуплое тело легко, едва не насквозь, удачно протиснувшись меж ребер, и входит точно в сердце. Сливочно-белая мантия вокруг раны ажурно расцветает алым, будто распахивается хищной красной киноварью чудовищных размеров цветок гибискуса.

Над цветущим вереском густо висит безмолвие. Тишина, только рокот волн ритмично накатывает на берег. Тебе становится жутко. Неужели всё это — твоих рук дело? Неужели наследный принц умирает на твоих глазах, по твоей вине? Какая нелепая и жестокая фантасмагория… Удивительно: как могла, как посмела смерть затаиться в красоте этого тихого утра?

Каким-то невероятно обостренным, почти сверхъестественным слухом ты слышишь, как стучит чужое раненое, умирающее сердце, стучит отчаянно и громко, как барабан. В воздухе прорезаются горькие металлические нотки крови. Ты вдыхаешь их, и во рту тут же возникает неприятный солоноватый привкус. Пальцы отчего-то становятся липкими, неприятно-скользкими. Ты мельком кидаешь взгляд вниз и видишь, что эти пальцы, крепко сжимающие деревянный кол, эти пальцы… они все в крови, в крови… как странно и больно… Нет, на это невозможно смотреть!

Но ты смотришь — и на свои запятнанные преступлением пальцы, и на расцветающий на груди принца кровавый цветок гибискуса, и мерещится, будто этот инфернальный цветок прекрасен, прекраснее всего на свете. Может ли красота исходить из такого дикого, ужасающего зла? Как же тогда жестока она, как беззаконна…

Запах крови смешивается с запахом меда. Принц жалобно стонет, уста его приоткрываются и дают выход поднимающейся к горлу крови — чуть золотистой, словно рассветное сияние солнца. Губы слегка измазаны кровью, словно тронуты глянцевой помадой.

А ты просто стоишь и смотришь на кровавую пену, лениво вытекающую у него изо рта.

Ты не можешь сказать, зол ты сейчас или до смерти напуган. Тебя словно обдает холодом. Кровь падает в туман. Белые маки у ног вдруг становятся красными и поднимаются высоко, высоко, мысли исчезают, схлопываются в один миг, и в голове поселяется звенящая пустота.

Шум волн становится оглушительным. Ты… убиваешь его.

Это же... это же и есть смерть?

Младший наследный принц Осенний Лист переводит на тебя взгляд и в первый раз за все ваши невольные ночные свидания в подсознательном смотрит прямо тебе в лицо. В светлых глазах нет страха или обвинения, нет гнева… но в них есть что-то иное, что-то, приковывающее внимание, заставляющее задержать дыхание и не отвести взгляд. Что это — радость долгожданной встречи? Облегчение? Надежда? Что?

От этого чистого, незамутненного взгляда отчего-то очень больно. И уже не ясно: то ли ты убиваешь… то ли убивают тебя… и есть ли разница? Есть ли разница, если боль поднимается к горлу, как тошнота, и ты захлебываешься ею?

Смерть накрывает, словно волна, и тащит на глубину. Чужая смерть… твоя смерть… И сам ты превращаешься всего лишь в еще один сгусток воды посреди бесконечного океана. В Нандзё было очень красивое морское дно… интересно, а как тут? Сверкает сталью и серебром залив.

— Неужели это рассвет? — тихо, едва различимо произносит принц Осенний Лист, и в небесно-голубых глазах показываются слезы. Острота взгляда цвета цинци поражает. Взгляд кажется клинком, способным пронзить — и он в самом деле пронзает, пронзает насквозь. — Как давно не видел я рассветного солнца… Сколько тьмы пришлось пройти, прежде чем выйти к этому нежному рассвету.

Как странно… Принц желал видеть солнце, но разве не солнце сияет в его волосах, солнце самого яркого летнего полудня…

— Замолчи! — Ты слышишь свой собственный голос непривычно и отдаленно, будто сквозь толщу морской воды, сквозь эту страшную равнодушную волну, что уже поглотила тебя целиком, вымыла из тебя всё, всё человеческое. Голос, искаженный страшной, отвратительной злобой. Но всё же это твой голос. — Будь ты проклят, монстр! Умри, умри…

Мир замедляется еще сильнее и растворяется в зыбком тумане. Одной рукой ты мягко обхватываешь умирающего за горло, чтобы кожей почувствовать вибрации рождающихся в нем звуков, трепетание ответных слов:

— Найди меня. — Пронзительные небесно-голубые глаза принца смотрят в упор и постепенно теряют хрустальную прозрачность, становятся мутными. Слабо опалесцирующие радужки белеют, и из внешнего уголка ставшим невидящим глаза вдруг выкатывается крохотная одинокая слезинка цвета киновари. Кровь… она повсюду. — Найди для меня свою силу. Спаси меня!

***

— …Начался автоматический подогрев до установленной температуры 37,5°C, — сообщила ванная приветливым женским голосом, и в пятки ему ударили струи обжигающе-горячей воды.

Грубо вырванный из своего кошмара, от неожиданности Ютака вздрогнул и широко распахнул глаза.

— Умри… умри… — продолжил было жалко бормотать он уже вслух, но тут же осекся, стряхивая с себя остатки той дикой, неистовой, первобытной ненависти, что только что клокотала в груди. Откуда она взялась… что за чушь он несет…

Ютака и сам не понимал, откуда вдруг появились все эти чувства, но во сне они были до ужаса реальны. Словно находило выход нечто, запертое в самых темных, потаенных глубинах души, поднималась из сердца ярость, которую он сам в себе не знал.

Со следующим вдохом вместо воздуха в горло полилась вода. Невероятно! Он так устал от накопившегося стресса последних месяцев, от поступления в престижный Токийский университет и нервного переезда, что умудрился задремать прямо в ванной! Во сне тело понемногу расслабилось и соскользнуло под воду…

Прерывисто дыша и отплевываясь, Ютака судорожно замолотил руками, отчаянно пытаясь подтянуться, но бортики ванной оказались предательски высокими и скользкими… еще и плотная изоляционная крышка, накрывающая ванную для лучшего сохранения тепла, как выяснилось, была слишком тяжела, чтобы так просто сбросить ее в сторону. Хоть ванная накрывалась не полностью, ощущение замкнутого пространства предательски усиливало панику: со сна Ютаке показалось, что он и вправду сейчас утонет, останется под этой проклятой крышкой навсегда, как под крышкой гроба… но в конце концов ему удалось справиться и вынырнуть из воды, своих мыслей и остатков кошмара. Взяв себя в руки, он аккуратно скрутил складную крышку в рулон и, покачав головой, выбрался из злополучной ванны на противоскользящий коврик.

После увиденного кровавого сна хотелось еще раз хорошенько вымыться в душе, что он и сделал. Выключив воду, Ютака понемногу успокаивался, вытираясь большим и уютным махровым полотенцем. Сон оставил яркое и очень неприятное впечатление, но мерзкое ощущение, будто кровь по-прежнему на его руках, наконец пропало. Но, черт побери, откуда вообще в его снах, снах простого студента, живущего самой обыкновенной, даже заурядной жизнью, появились все эти крылатые ангелы и коронованные особы голубых кровей? Ютака решительно не понимал, откуда приходят диковинные сновидения. В его жизни не было ровным счетом ничего необычного, ничего, выходящего за рамки: никаких прекрасных принцев, загадочных далеких стран, никаких ярких событий и сильных эмоций. Ни-че-го. Возможно, таким образом подсознание стремилось как раз-таки компенсировать излишнее спокойствие его однообразного мира?

Думать о привидевшемся не хотелось. Завтра его ожидал первый учебный день в легендарном Токийском университете, университете мечты для каждого японца, и перед этим волнительным событием нужно было как следует отдохнуть и настроиться на новую взрослую жизнь в большом городе.

— Я найду тебя, принц Осенний Лист, — неожиданно для самого себя негромко пообещал Ютака, прежде чем снова закрыть глаза в своей постели, — только продолжай мне сниться.