Вишнёвые холмы

Глава 1

- Нянюшка, а для чего наш дед сгубил так много девиц? – маленькая Елизавета не мигая уставилась на сухощавую старушку, что собралась переодеть и причесать ее ко сну.

Няня знала много сказок о лесных духах, но сплетни о заброшенной усадьбе обсуждать не любила. Однако у юной баронессы был упертый характер, и девочка не отступала. А старуха, строгая с остальными, к Лизе имела особенную слабость.

- Все это козни нечистого, дитя, - вздохнула она, - Что б ему ироду пусто было, не к ночи будь помянут, - подняла, потемневшую от солнца и старости руку, и перекрестилась.

Потом, видя, что девчонкино любопытство не удовлетворенно, нехотя продолжила, - Дед ваш бессердечным был, как сам дьявол, и таким же лукавым. Силой он обладал - приманивать девок аки мотыльков. Красив был… ох, как красив. Высок, статен, косая сажень в плечах, а с лица… что ангел, - няня вновь вздохнула.

- Сердца девичьи так и замирали при взгляде на него. Да только недобрая то была красота. Глаза его выдавали. Блеск в них был… дьявольский. И уж коли любовью к нему какая бедняжка одержима становилась, так знамо и недолго ей по земле вольно ходить осталось. Ибо рогатый требовал себе в жертву юных дев. Вот и сжигала их любовь жаркая, как пламя адское, сладкая как грех и такая ж… погибельная.

Громко хлопнула оконная створка.

Разинувшая рот и застывшая в изумлении Елизавета, вздрогнула.

Сенная девушка Аленка защелкивала ставни на ночь, орудовала у окна, ловко оправляя шторы и посмеиваясь, - Тебе ли затворнице знать каков вкус у любви, и уж тем более у греха?

Старуха, никогда не имевшая мужа и семьи, предпочитавшая проводить время в уединении, молитвах, да заботах по дому, пропустила колкость мимо ушей.

Но не Лиза.

Дрожа от любопытства и ночной прохлады, малышка увернулась от костлявых рук и отказалась лезть в постель пока не получит ответа,

- Да, нянь, разве же грех сладок?

Старая тихо заворчала, качнула головой и окатила недовольным взглядом зачинщицу у окна, - ох, ох. Грех, он и сладкий, а временами и кислый что та вишня, а потом на душе так горько. Горько становится. Нестерпимо.

Застыла, словно утомилась сказанным сегодня количеством слов.

Тут же в дело ввязалась Аленка, которой не терпелось вставить в россказни няни Агаты и свои пять копеек. Она таинственно понизила голос, придавая ему загадочность, соперничавшую со старухиным чарующим скрипом.

- Все это, Лизавет Сеевна, от того… что разбогател он в ночь на Ивана Купала. Пошел папоротников цвет добывать. А бес свое, как известно, просто так не отдаст. Зарок требует. Коль сговоришься с ним, то пиши пропала божья душа, сам нелюдем станешь и будешь отныне рогатому служить. Вот и дед ваш, говорят, с тех пор по ночам зверем оборачивался да жен своих терзал.

- Огонь бы лучше в камине сладила, - прожгла ее недовольным взглядом старуха, - твое дело не языком трепать, вишь дитё уже всё трусится.

Весна была сейчас не ранняя, но все еще пахла морозами, да вползала сквозняками в приоткрытые двери и плохо прилаженные оконные рамы. Ветер осенью, тоскливо скребшийся о стены, да игриво потрошащий желто-красные сады, за зиму набрал силу и ярость и все никак не хотел угомониться. Вот приструнит его лето красное, а осень с зимой вновь разбалуют. И так по кругу.

Маленькая Лиза, все же прыгнув в постель, шаловливо задергала в ней ножками, сбивая одеяло, - Пусть Аленка рассказывает. Я не хочу еще спать.

Ее капризный громкий возглас разбудил старшую сестру, дремавшую в прикроватном кресле. Катерина с трудом разлепила тяжелые веки и зябко поежилась. С тех пор как отец слег трудные у нее выдались дни и ночи. Она всю неделю много времени проводила у его постели и вот совсем обессилела. Хотела сестренке книгу почитать перед сном, да только сама уснула. А книга, выскользнув из рук, лежала на полу беззащитно раскрыв наполненное буквами нутро.

- Это я-то треплюсь? – возмутилась молодая прислужница, присев, однако, у камина. Переворошила полуистлевшие поленья, да подбросила новых, - Ты же, старая, жила в те времена, неужто не знаешь о проделках барона. Люди до сих пор сказывают, как одна из барынь ночью видала, что муж ее, черный и страшный как сам сатана, с глазами горящими, в камин полез - да пропал, будто в трубу вылетел. А она, бедняжка, от этой картины рассудка то и лишилась. Знамо ли?

Старуха насупилась еще более. Но рассказчицу это не смутило. Лиза смотрела на нее во все глаза, боясь шелохнуться и это воодушевляло Аленку поддать жару.

- Вообще поговаривают, что кровь он их пил, вот поэтому то они и мёрли. Но стоило ему очередную девицу в землю уложить, как она из нее деревом вишневыми и прорастала, ветвями листьями к свету божьему обратно тянулась. Может каждая безвинно погибшая душа живых предупредить хотела. Да все одно, теперь их горемычных - целый сад. А по весне, стоят они вниз по холму, все в белом, как невесты.

Лиза все же подтянула на себя одеяло.

Полушепот Аленки стелился по полу, словно выползая из щелей, а разгорающийся в камине огонь довольно скалился окровавленной чудовищной пастью.

- Но что еще хуже… похоже, что со смертью старого барина проклятье это никуда не исчезло. В старой усадьбе после того тень черную не раз видали. А как стонут и плачут, и бьются деревья-невесты сколько разов замечали, а давече вон снова Богданка слыхал… Выходит, что на всем роду-то проклятье, раз и батенька ваш маменьку, да двух жен раньше времени схоронил.

Катерина, встрепенувшись, цыкнула в сторону болтливой служанки.

- А что такого? – не унималась та, - Лизавет Сеевна большая уж, да и не глупа она.

Лиза обожала страшные истории, но все ж побледнела, - Значит мы все прокляты? И я… я тоже?

Аленка обернулась к малышке и, подмигнув ей, с живостью продолжила, - Не боись, такое проклятье только по мужской линии и передается. Девки оборотнями не бывают. Но вот братцу вашему, что скоро вернется, может и достанется. Ой, как же хочется посмотреть каков стал Петр Алексееич, - она хихикнула, - Интересно… он… тоже порочен и дьявольски красив?

Тут уж терпение Катерины вконец окончилось. Поднявшись с кресла, она сурово посмотрела и на сплетницу, и на неугомонную сестренку. Поцеловав Лизоньку на прощание, скомандовала спать, и, погрозив им обеим пальцем, вышла из комнаты.

Коридор встретил полумраком и бодрящей прохладой. Катя вновь сжалась от холода и тоски, что лежала грузом на сердце.

Что ж теперь будет?

Горько сжав губы, она стала у окна и посмотрела на бледную луну, что взошла над сопками, освещая их пологие склоны и острые пики старой усадьбы, разлегшейся на вершине одного из холмов.

Уже более сорока лет в том доме никто не живёт и туда не ходит. Крестьяне сторонятся его, опасаясь потревожить зло возможно еще обитающее в припавших пылью коридорах и комнатах.

После смерти барона, новой владелицей имения стала женщина из соседнего городка. С ее слов, они с бароном были тайно венчаны, и она родила ему сына. Правда, если бы не родня, требующая принять наследство, и ребенок, нуждающийся в хорошем образовании и обеспечении, она утверждала, что не подумала бы заявлять права на «Вишневые холмы», так как муж держал ее вдали от них и их темной славы. Если у кого и возникали сомнения в правомерности ее притязаний, то стоило взглянуть на мальчишку, как две капли воды похожего на отца, эти сомнения сами собой отпадали. Пользуясь доходами с полей и угодий, оселяться в усадьбе наследница, однако, наотрез отказалась. Поэтому то, внизу под холмом, и построили новую, в которой вырос сын барона - Алексей Николаевич, внук его Петр, да и собственно они - Лиза с Катей.

В новом поместье только из этого коридора, обращенного к холмам, из каждого из больших арочных окон, никогда не закрывавшихся ставнями, при любой погоде было видно зловещее строение печально известного их предка.

Катя плотнее укуталась в шаль, так как казалось, что она стоит здесь обнаженной и луна, и страшное прошлое, как и страшный дом с холма все всматриваются в нее, а не она в них.

Надо бы идти хоть немного поспать, но прежде проведать отца, а сил сдвинуться с места не было.

Пока шли препирательства между няней, Аленкой и сестрой, она тщетно пыталась собраться с мыслями. Но теперь в пустом, охваченном тишиной коридоре можно бы и подумать. Но в голову лезли лишь воспоминания, да всякая ерунда, навеянная Аленкиной болтовней.

Жизнь в этих местах протекала в рассказах о нелюдях, призраках и разбойниках. Ладно бы только челядь о том болтала, люди не образованные, темные, но… и так называемый высший свет был не чужд пересказать шепотком историю другую.

В жилах Кати не текла кровь Волковых, о которых в городке не уставали судачить уж шестой десяток лет. Она не была родной отцу, лежавшему сейчас за третьей отсюда дверью, и доживавшему, возможно, свои последние дни, но она очень его любила. Как и покойная матушка. Он женился на ней - женщине, которая не была ему ровней и сделал законной супругой, когда Кате было чуть более десяти, и она уже все понимала. Он спас их из того ужасного места, о котором они с маменькой договорились больше никогда не вспоминать. Когда Алексей Николаевич появился в их жизни Катя была немногим старше чем сейчас шалунья Лиза, что родилась уже в законном браке, и по праву рождения носила родовую фамилию. Правда те роды мать так и не перенесла, вскоре угасла, ушла в мир иной, оставив малышку на их с отцом попечение. Алексей Николаевич никогда не попрекал жену прошлым, не делал разницы между двумя дочерями, дал им детство, о котором можно только мечтать, и за это Катя была ему благодарна безмерно.

Она сжилась с этим местом, где счастье и трагедия для нее переплетались. «Вишневые холмы» нравились ей, и за эти годы она научилась их не бояться. В ней не было сумасбродной любознательности младшей сестры, скорее она была рациональной, но также она считала, что чужда и чопорного высокомерия рода Волковых. В отце это высокомерие присутствовало как защита от назойливых «доброжелателей», постоянно лезущих в их жизнь, как желание оградиться от собственного темного прошлого. Он не любил разговоров о своем порочном отце, о проклятии рода, старой усадьбе и всём, что творилось в ней, но все же признавал это как данность и сторонился общества.

Люди же принимали эту отчужденность за самоуверенность и надменность свойственную его предку.

Катя не имела представления - реально ли проклятие, о котором все говорят, но она точно знала, что папенька вовсе не таков, каким по рассказам был дед. Он не унаследовал печать порока, преследовавшую его родителя. По крайней мере для ее матери Алексей Николаевич был верным и заботливым мужем. Что было до того в его жизни, Катя предпочитала не думать.

Они с сестрой просто радовались его сильным рукам и плечам, ласковому голосу, что можно вдвоем уютно примоститься на его широко расставленных крепких коленях, и он приголубит, словно птенцов, даст дельный совет или успокоит испуганное очередной страшной небылицей сердце.

Но теперь, этот еще не старый мужчина, одержимый меланхолией и апатией, уходил медленно и неотвратимо. Таял, как и маменька. Катя чувствовала это. Но не хотела верить. Ей казалось, что есть еще способ вернуть его к жизни. Просто надо найти его.

Лиззи не должна остаться без отца, без защиты. И она… она тоже.

Гнать от себя прочь ощущение безысходности, ибо та мучительнее всего терзала ее деятельное и сострадательное сердце.

Где-то под крышей глухо ухнула сова и ее черная тень, рухнувшая сверху заставила Катю вздрогнуть и отойти от окна.

Идти. Надо идти.

Бежать от тревоги, сжимающей горло, как стальная холодная рука.

Что же будет?

Утром вновь рано вставать, так как заботы об имении теперь тоже на ее плечах.

Двери большой кухни беспрерывно открывались и закрывались. Со двора входили, принося с собой крепкий запах навоза конюхи, крестьяне дворовые и с полей, разносчики и почтовые. Всем надо было дать ответ.

Во внутренних комнатах сновала ловкая Аленка, да еще пара девушек, начищающих без устали полы. К обеду раздавались грузные шаги толстого городского доктора, что навещал батеньку, да тихое, едва слышное шарканье больных ног старой няни.

Вся усадьба, даже редкие портреты членов семьи, даже скулящие во дворе борзые, все без исключения с тревогой вглядывались в будущее, сулящее недобрые перемены.

Возможно Петр Алексеевич скоро прибудет. В то время как остальные с нетерпением ждали его и молились, что б он успел застать отца живым, Катя боялась и не желала его возвращения.

Если Аленка и Лиза были очарованы таинственностью его образа, то она, увы, знала его достаточно хорошо. Вот уж кого воистину не обошла печать лукавого. И хотя она не видела его уже много лет, но давным-давно, еще тогда, ребенком, поняла, что как бы он ни был красив, в нем и вправду живет то самое проклятое чудовище рода Волковых.

Глава 2

Главный полицмейстер Пичугин Степан Максимович по обыкновению обедал у Лугового. Заведение сиё было достойным, люди порядочные имели традицию здесь встречаться, и кухня считалась - выше всяких похвал. Одно прискорбно, пользуясь всем выше перечисленным, хозяин заламывал цены, что та столичная ресторация. А места у них здесь скромные, уезд небольшой, народ друг друга хорошо знает, живут семьей по большей части дружной и редко бывает между ними какая шатость.

Вот и сейчас в узком кругу своих добрых приятелей он вгрызался в ножку рябчика, коих в этих лесах да холмах водилось немеряно.

Степан Максимович и сам был охотником знатным и мог за раз настрелять с десяток таких, случись ему бывать в дружеских угодьях. Поэтому предчувствуя ценник, что будет ему выставлен по окончанию трапезы, недовольство он вымещал на бедной тушке, с неким удовлетворением вслушиваясь в хруст тонких костей.

Вообще-то он слыл человеком добродушным. Но добродушие его не имело ничего общего с простотой и глупостью. Умный мужчина, все ж должен иметь расчет и проницательность. А он о себе думал, как о мужике толковом, и понимал, что вскоре ему придется проводить обеды преимущественно дома, в компании состарившейся тетки, да идущей ее путем жены. Или того хуже. Но о том думать уж вовсе не хотелось.

Грудина рябчика звонко хрустнула, когда он переломил держащую ее кость надвое, и на руки брызнул жирный, вкусно пахнущий сок.

- А что, Степан Максимович, говорят вновь реформации в уездных судах проводят? – обратился к нему, сидящий по правую руку, доктор, - и средства на то выделяют?

Степан Максимович, обтерев салфеткой лоснящиеся губы и подбородок, кивнул и недовольно промычал, - Неймется им все, супостатам. Только сладишь все в присутствии, а они все новые и новые директивы спускают. Какие там средства. Одно беспокойство. Уж так никакого здоровья не хватит.

Доктор хмыкнул и подцепил пальцем тонкий белый ломтик редьки.

- Да уж, доведут сначала человека, а потом сменят кем помоложе, да посговорчивее, - вздохнул и над своей заботой копировальщик Очеретов, - Уж не поэтому ли слухи ходят, дражайший Степан Максимович, что дела ваши пошатнулись?

- Клевещут, – постарался сохранить невозмутимый вид тот.

- Да ежели бы и пошатнулись… - вступился за него сидящий напротив помещик Домбровский, - …он бы их вмиг поправил. Вон, давече у меня за ужином, сотню рублёв выиграл, и кабы не позднее время раздел бы меня до нитки. И почему вам всегда так везет в карты, Степан Максимович? Али вы жульничаете? – помещик беззлобно хохотнул.

- Да отчего ж всегда? Помнится, в прошлом году, я вам чуть вчистую не проигрался. Да и вообще, в чем вы обвиняете главного полицмейстера? – Степан Максимович с деланной грозностью стукнул кулаком по столу, умолчав о том, что все карточные трюки давно выведал у арестованного шулера.

Застольщики громко рассмеялись.

- И все-таки… Вам и вправду везет. И везет надо сказать частенько, – хитро сощурил маленькие блеклые глазки Очеретов, - В чем ваш секрет?

- Просто я смекалист и внимателен. Должность обязывает. На десять ходов вперед просчитываю, пока вы репу чешете, - приосанился Степан Максимович.

Доктор, хмыкнув, достал из внутреннего кармана часы, - тогда вам должно быть известно, что Алексей Николаевич совсем плох? Я сегодня опоздал к нему - завтра проведаю. Поговаривают, что ваш Григорий к его старшенькой посвататься хотел бы. Я бы это дело на вашем месте не откладывал.

Степан Максимович слегка побледнел. Последнее крылышко рябчика выпало из его дрогнувших пальцев, а обновленная стопочка с водкой, так и осталась стоять нетронутой. Новость была волнительной не на шутку. Однако, вскоре овладев собой, он спешно вскочил.

Оделся и распрощался с друзьями, великодушным жестом оплачивая весь сегодняшний стол, вышел, громко хлопнув дверью за которой потонул его нетерпеливый окрик извозчику.

- Смотри как расщедрился, - буркнул Очеретов, - небось надеется на добрый кусок приданного. Говорят, Алексей Николаевич в ссоре с сыном, может все дочерям и достанется?

- Ну, что вы?! – улыбнулся доктор, заметно повеселев, после того как надобность рассчитываться за сегодняшний обед отпала, - Степан Максимович, просто широчайшей души человек. Как руководитель о порядке в городе печется, да о всех нас заботится как о собственных детях. Душевнейший друг. Только лишь поэтому так взволновался состоянием будущего свата. Только лишь, - доктор плеснул себе наливки, и под хорошую закуску пустился в философию, - Вообще, друзья, знаете, что важно - лишь доброе имя, что остается после нас.

- В таком случае, дражайшие, нам следовало бы восхититься и смелостью Степана Максимовича. Породниться с проклятым домом, это видите ли…

Трое пар рук взметнулись вверх, чтобы чокнуться за все хорошее.

Уже через час Степана Максимовича в сопровождении сына принимали в «Вишневых холмах».

Григорий Степанович был юношей приятным, среднего роста, с лицом интересным, не лишенным благородства. Светлые волосы его слегка курчавились, а глаза искрились жизнью и весельем. Нрав у него был легкий, разговаривать он умел обходительно, но далеко не робко.

Катя не то, чтобы сильно влюбилась в Гришу, но он определенно вызывал у нее горячую симпатию.

Поэтому, когда цель их визита была обозначена, она невольно зарделась, ожидая и одновременно не ожидая этого счастливого мгновения.

Знакомы они с Гришей были с детства, чаще всего встречаясь на вечерах у Домбровских и Беговых. Поначалу он ухаживал за местной красавицей Ольгой, а Катя вздыхала по учителю французу, что служил у соседей, красиво читал стихи и безупречно музицировал.

Когда и именно в какой момент Гришино внимание привлекла тихая и всегда так скромно одетая Катерина Волкова, он при всем желании не смог бы сейчас вспомнить. Она просто вдруг мелькнула в его поле зрения как светлячок в темноте, и он с любопытством последовал за этим светом. Ему нравился ее нежно изогнутый стан, веселый смех, ее тонкие руки, деликатная светлая кожа, отчего вроде ничем особо не примечательные черты девушки как будто светились. А еще - ее губы, маленькие и одновременно сочные как поспевающая на солнце вишня. Сегодня вечером он надеялся наконец сорвать такой желанный поцелуй.

Катя провела гостей в комнату отца, сама же спустилась на кухню, распорядиться об ужине. Обычно управлением домашними делами занималась нянюшка Агата, как самая старшая женщина в доме, но в последнее время она, как и отец часто хворала. Ее все больше и больше подводили ноги и Катя как могла старалась уменьшить ее хлопоты. К тому же девушке захотелось умыться, дабы сбить жар с щек.

На кухне остро пахло булькающее в котле варево, поэтому в глубину она проходить не стала.

- Варя, скоро ли еда будет готова? — окликнула она кухарку, а сама подошла к рукомойнику. С сожалением отметила синеву под глазами, что выделялась довольно таки заметно.

- Нет еще, барышня, но, если голодны, съешьте пирожок или же, коль хотите соберу вам чего-нибудь к хлебу.

- Я не голодна, но у нас Степан Максимович с Гришей - отца проведывают, и наверно останутся к ужину.

- Поняла вас, - Варя посмотрела на девушку, что прихорашивалась у облезшего зеркала и озорно улыбнулась, - все будет исполнено в лучшем виде, а как будем готовы накрывать - сразу же пошлем за Агатой.

- Нет, за ней не надо. Ей нездоровится. Меня зовите.

- Точно вас звать? - кухарка тоненько хихикнула, - А коли помешаем вашему воркованию с миленьким?

Еще пара смешков от помощниц.

Катя вновь зарделась, но напустила притворно строго виду.

- Глупости это. Сразу же зовите, - слишком резко развернулась в сторону выхода, взмахнув тяжелыми юбками. Подолом задела горшок с большими деревянными ложками, стоящий на полу, и под звон рассыпающейся утвари, да тихий смех слуг, покинула помещение.

- Глупости, - повторила она, пересекая прихожую, ведущую на задний двор и в хозяйственные помещения. Но тут же поймала себя на мысли, что вовсе не сердится на пустоголовых баб, более того, на губах ее тоже блуждает счастливая безрассудная улыбка.

В последние дни, она и забыла какого это - улыбаться.

Подумать только - Гришенька станет ей мужем. И его семья, столь уважаемая в городе, сочла ее достойной. Чего еще желать? Если бы еще и батюшке скорее полегчало…

Она свернула в левое крыло имения, так как там тоже была пара дел, но никого из слуг не нашла. Куда только все подевались? Потом резво взбежала по лестнице, ведущей отсюда, и вынырнула в левом конце коридора. Остановилась у первого окна, чтобы сделать вдох и не предстать перед гостями запыхавшейся.

При дневном свете, на голубой эмали неба, один из холмов, усыпанный зацветающими деревьями, особо выделялся белоснежным пятном. На его вершине вырисовывалось старое имение, больше похожее на какой-нибудь замок. Угловые башенки, в иные часы, казавшиеся ей темницами, сейчас выглядели как украшение. Вызывала восхищение архитектура простая и легкая, созданная мастерами из Италии. В арках и узорчатых сводах не было ничего лишнего. Все складывалось естественно и изящно, как сплетение ветвей или цветочных гирлянд. Все-таки второго подобного строения не сыскать в этих краях. Все соседние жилища в сравнении с ним, виделись как серые, замшелые, подслеповатые.

Таким же казался и новый дом. Простой, угловатый. Словно пес, лежащий у ног величественного господина.

Сегодня Кате особенно не хотелось вспоминать, что такая красота овеяна дурной славой. Хотелось просто ею любоваться.

Гриша стоял в другом конце коридора, тоже уставившись в окно, и очевидно также рассматривая вотчину старого барона.

Увидев девушку, он, просиял и двинулся в ее сторону.

- Папенька захотел переговорить с Алексеем Николаевичем наедине, - предугадал он ее немой вопрос, - и …да, твой отец дал благословение на наш брак. Ты рада?

- А меня ты не хочешь спросить? – девушка кокетливо нахмурилась и отвернулась. Гриша, поддерживая игру, закружил вокруг нее. Она увёртывалась, пока он, коснувшись ее талии, аккуратно не развернул к себе, - ты выйдешь за меня, Катерина Волкова? - спросил, не убирая вздрагивающих ладоней.

Она молчала какое-то время, мучая его, затем быстро и утвердительно кивнула. И так мило зарделась, что Гриша подумал, - вот он момент.

- Катенька, Катюша, - он наклонился, чтобы прикоснуться своими губами к ее губам, таким мягким, податливым, теплым. Катя не возмутилась, не оттолкнула его, но лишь потому что заледенела от того, что увидела в конце коридора. Там, где совсем недавно находился Гриша, застыл высокий темный силуэт.

Тот, кто был ее ночным кошмаром, стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Он прожигал их тяжелым и мрачным взглядом.

Глава 3

Лес преграждал ему дорогу, а старое имение равнодушно наблюдало за этим с вершины холмов. Острия выбеленных солнцем крыш выглядывали из-за зеленных деревьев, подсказывая, что дом совсем близко, но дорога по изножью холмов петляла и извивалась, как кокетка, намеренно усложняющая путь к желанной встрече. Поэтому Петр решил ехать пролеском, чтобы срезать маршрут. К тому же, он был верхом, а ездовая, которую гнал весь день почти без остановки, уже порядком выдохлась.

Лошадь нервно поводила ушами, когда он направил ее в густую поросль. Деревца, преимущественно молодые и тонкие, сбивались в гурьбу, образуя островки плотной, непроходимой заросли. Местами их дружные рядки прерывались поваленными стволами или ветвями иссохших сородичей. Петр подивился тому что дорога не проторена, очевидно ни крестьяне, ни какой другой люд здесь не ходят, дрова не рубят и валежник не собирают.

Он совсем не рассчитывал на это, заворачивая сюда. Раньше, кажись, тут была тропинка.

Но возвращаться уже не хотелось.

Ему нравилось, как пах воздух, а птицы радостно галдели в ветвях.

Лошадь мягко ступала по рыхлой земле, сплошь устланной травой и опавшими прошлогодними листьями.

Еще чуть-чуть и он будет дома.

Дом.

Как же звучит.

Но кобыла под ним вдруг вздыбилась, неистово заржав, а из-под ног ее выскочило что-то большое и темное. Сонный молодой вепрь, не ожидавший, что кто-то потревожит его здесь, смотрел на них наливающимися кровью и яростью глазами. Бочкообразное тело его с свисающими клочьями волос и грязи, мелко подрагивало, раскачиваясь на коротких ножках и готовилось к бою. Он повел носом, замотал вытянутой головой с клыками из стороны в сторону, подбадривая себя, затем, хрипло хрюкнув, молниеносно ринулся вперед.

Лошадь под Петром вновь шарахнулась, пытаясь сделать скачок в сторону, но уже раненая острым бивнем, и запутавшаяся в кустах, лишь взбрыкнула передними копытами и повалилась на землю, с жалобным ржанием опрокидывая седока.

Петр, прокатившись кубарем, вскочил на ноги на некотором расстоянии от упивающейся первой победой зверюги. Вепрь, с полтора аршина ростом, и большой головой, топтал и колол поверженную кобылу, превращая ее, еще подрагивающую тушу, в кровавое месиво.

Петр замер, понимая, что у него немного времени, пока натешившись, кабан развернется к нему и найдет своими маленькими, но острыми глазками.

Бежать нет смысла, зверь все равно быстрее. Прятаться в кустах тоже. Деревья вокруг слишком низкорослые и чахлые, чтобы выдержать Петра, даже успей он взобраться на одно из них.

Значит сражение неминуемо.

И победить в нем он может только чудом.

Кабан был молод, но уже росл и самоуверен. Вероятность одолеть его, увы, была ничтожна даже у Петра, хоть мало кто мог сравниться с ним в ловкости и силе. Наградной клинок, что прятался в ножнах за поясом в этом деле тоже не помощник. Шкура у вепря слишком толстая, а подранок, от боли, лишь удваивает свою ярость. Воткни Петр лезвие ему в глаз, зверюга успеет убить его десятью разными способами.

Оставалось одно.

И попытаться он сможет лишь единожды.

Петр достал пистолет из кармана дорожного камзола, благодаря небеса, что уже рассвело и видимость хорошая. Выстрел должен быть максимально точным.

Один шаг назад.

Ни одна веточка не хрустнула под ногой.

Но вепрь, дернув ухом, поднял жуткую окровавленную морду вверх, в поисках новой добычи.

Фыркая и не сводя глаз с Петра, животное тоже попятилось, беря новый разгон.

Петр поднял пистолет, выбирая прицел.

Словно, почувствовав, вепрь закрыл грудину огромной пастью, как бы говоря, что не даст противнику избежать его клыков. Стремительно толкнул вперед свою мощную тушу. Пистолет взметнулся выше. Петр прицелился между ухом и глазом бегущего на него животного.

Только один этот выстрел.

Пуля, попав в нужную часть мозга, обездвиживает, парализуя позвоночник.

Глухой хлопок.

От неожиданности кабан чуть взвизгнул, но инерция движения все еще несла его дальше прямо на Петра. Не отскочи тот ловко и вовремя в сторону был бы раздавлен и смят как перезрелый фрукт.

Когда Петр подошел к завалившемуся на бок животному, вепрь все еще был жив. Он хрипел и судорожно поддергивался, отчаянно пытаясь подняться на непослушные колени. Скосив глаз, зверь всмотрелся в возвышающегося над ним соперника. В янтарной радужке, сверкающей золотом на грязно бурой морде, недавняя ярость сменилась на страх.

Домой Волков добирался уже пешком.

Дворовые удивленно обступили молодого барина, увидев его запыленную, местами порванную одежду.

Когда все церемонии со слугами, да рассказы о его приключениях были окончены, он наконец смог умыться, снять измазанный китель, сменить сапоги и отправиться на встречу к отцу.

И что же он увидел, стоило ему подняться по лестнице?

Мгновение, когда в коридоре все трое замерли, казалось длилось целую вечность.

Катерина, овладев собой, отпрянула от Гриши, так и не успев ничего почувствовать по поводу своего первого в жизни поцелуя. Заметив, как испуганно сжалась девушка, как напряглось и еще более побледнело ее лицо, Григорий был готов проклясть свою поспешность, но тишину коридора нарушили шаги.

Петр Алексеевич – молодой барон Волков, приближался к ним.

Высокий и плечистый он шел, не просто заполняя собой пространство, а, казалось, овладевая им. Поступь его при этом не была тяжелой, напротив он двигался с какой-то легкостью, с небрежной грацией неся вперед свое массивное тело.

Паркет вторил его шагам, пылинки изумленно висли в воздухе, пока их не проглатывала, его тень, следующая за ним, чуть поодаль. Катя забыла, как дышать.

- Пичугин Григорий Степанович, - звонко представился Гриша, разгоняя давящую тишину, - жених Катерины Алексеевны, - спешно добавил, дабы прояснить смущающую ситуацию, свидетелем которой возможно стал брат его новоиспеченной невесты.

В том, что это именно сын Алексея Николаевича сомнений не возникло. Слишком разительно они были похожи. Фамильные черты рода - рост, темные густые волосы, симметрия гладко выбритого лица, строго соответствующего греческим канонам красоты, крупный прямой нос, чувственные пухлые губы, решительный, даже жесткий подбородок.

Приблизившись, Петр учтиво ответил на кивок Гриши, затем повернулся к Катерине.

- Ну, здравствуй… сестренка, - его низкий голос и изучающий взгляд прошлись по ее застывшей как статуя фигуре. От макушки, до едва торчащих из-под подола носочков туфель.

Затем он по-хозяйски огляделся вокруг.

Бросил взгляд в окно на очертания старого поместья. Усмехнулся ему как старому другу, затем спросил громко и требовательно, - Где отец? - не зная за какой именно дверью сейчас его родитель.

Вспыхнув, Катя подвела его к нужной.

Он взялся за ручку двери, но открыл не сразу. Зачем-то снова склонился к Катерине, прямо к ее лицу, так, что она подумала, что сейчас получит еще один поцелуй – братский.

- А ты я вижу подросла достаточно, чтобы вызывать плотские желания у мужчин, - тихо прошептал он.

Но ей показалось - прошипел, отравляя ядом воздух, которым она столько лет свободно дышала. Жар, еще более сильный чем, когда Гриша сделал ей предложение, охватил все ее существо.

Степан Максимович как человек рациональный желал сразу же расставить все точки над и. Он не любил ходить вокруг да около, тем более в этом деле итак ждать ему пришлось достаточно долго. Молодые все присматривались друг к другу и без конца смущались своих чувств.

Эх, зелено молодо.

Поэтому-то в разговоре с глазу на глаз с Алексеем Николаевичем он не стал юлить, а перешел сразу к делу.

- Алексей Николаевич, дорогой мой, ну вот какой вам прок со старого имения? Садом вы не пользуетесь, урожай год от года пропадает, в доме том жить не хотите, а земля, коли ее под пахоту отдать… так, помилуй Бог, какая пахота на склоне то? И это всё если не брать во внимание суеверность ваших крестьян, а коли и об этом речь завести, так -с… - он развел руки, демонстрируя, что аргументов переполненные пригоршни.

- А вы, что ж значит, не боитесь призраков? – видимо решил подтрунить над будущим сватом Алексей Николаевич.

- Помилуй Боже, что за бред. Боятся надо живых. Да и кому ж наводить порядок в самом беспокойном участке наше уезда как не мне, главному полицмейстеру, - не остался в долгу Степан Максимович, - Я сугубо как человек практичный и рачительный считаю, что коли вы Катерине Алексеевне в приданное старое имение-то отпишете, так мы сразу и в нем, и в окрестностях лад устроим. Только лишь этим и руководствуюсь. А еще подумайте, как ей-то, голубушке, тут рядом с вами славно заживется, а? Да и другим вашим детям не в наклад, так как, земли-то у вас добротной много.

Алексей Николаевич молчал, откинувшись на подушки.

Думал ли, уснул ли?

Степан Максимович заерзал на стуле.

- Я-то человек не щепетильный, но знаю, уважаемейший, что не родная она вам… все знают. Но коли бы вы за ней часть «Вишневых холмов» закрепили, пусть и в виде старого имения, так в обществе бы и мнение утвердилось, что признали своей. Молодой семье в будущем почет да благополучие обеспечив…

- Я бы и так дал за Катюшей достойное приданное, - прервал его Алексей Николаевич слабым голосом.

Но собеседника, пышущего здоровьем, прервать было не так-то и просто.

- Мы люди простые, в обиходе не прихотливые. Жилье у нас скромное, даже тесное. Катерине Алексеевне все ж удобнее да привычнее стало бы…

В эту минуту дверь отворилась и Степану Максимовичу все ж пришлось остановить свой монолог. В комнату вошел давно покинувший эти места Петр Алексеевич - младший барон Волков.