Вирус
1
Со стороны это имело признаки агорафобии, приступов неврастении и в совокупности двоякого функционального расстройства. Всё зримое, привычное смещалось, стрелки на часах стояли или шагали задом наперед и каждый раз по ощущению день пробуксовывал, невразумительно тянул резину и начинался как с изнанки. Такое было состояние наутро. Если опустить подробности и полагаться только на букет навязчивых видений, причина была очевидной. Никто из Главных треугольников не мог предугадать, выпадет в восьмом квадранте чёт или нечёт, как поведут себя обычные фигуры и каких еще бессмысленных перестановок надо ожидать до той поры, как во вселенной воцарится общий хаос. По всем осям среди фигур творился беспорядок; не доверяя старым пересудам, перевирая и смакуя их, криволинейные трапеции тайно перешептывались по углам; а если кто-нибудь пытался выяснить, в чем дело, так начинали заикаться, ссылаясь на авторитет прямоугольников, и умолкали. Но слухи расходились быстро. Да и со слов ученых биссектрис, известных своей равной мерой, картина представлялась мало радостной. И, тем не менее, коли отбросить все это как полный вздор, как тараканов забродивших в голове, пока ни там, ни здесь ничто не предвещало краха. Более того, даже если бы Дементьеву устроили допрос с пристрастием, он все равно бы не сумел сказать, было ли все это с ним в той перевернутой действительности, которая воспринималась как бы целиком реальной, или же в каком-нибудь ее конформном мысленном отображении, еще уместном на бумаге или в отвлеченных построениях. Но вот вопрос: а что такое эта самая действительность? Разве мы не сами создаем ее в своем рассудке и воображении – и видим после то, чего перед глазами, наивно полагая, что, как мы это видим, так оно и есть? Ну, кто-то, правда, может проникать подальше зримого фасада – поддерживать регламент, следить, чтоб был порядок за кулисами, периодически менять весь реквизит и декорацию. Вы хоть однажды видели таких пронырливых трудяг-импровизаторов? Думается, нет. Иначе было бы неинтересно жить, весь красочный спектакль тогда бы с треском провалился. По роду своей деятельности он знал таких людей, но сам не относился к их числу и, если не считать своих математических способностей, то был, пожалуй, что одним из многих. Во всяком случае, по мнению небеспристрастных женских глаз, как претендент в степенные мужья, с которым можно нарожать детей, а как наступит старость, посидеть у камелька, ничем не выделялся из людской толпы. Для понимания, и принося за эту неучтивость извинение перед читателем, последний опус надо уточнить: он был почти одним из тех, кого в его кругу считали аморфно-серой и индифферентной массой, или на жаргоне просто пиплом. И это скользкое «почти» являлось и отдушиной для самолюбия, когда чего-нибудь не клеилось на личном фронте, и мелкой ссадиной как от занозы. Ну, в общем-то, его цепляло то, что он, располагая и умом и всеми знаниями, был на подхвате у того, кто наделен был только специальным полномочием и властью. По существу он сам был роботом, математическим придатком, упертым и слегка брезгливым технократом, а в нормативном срезе социума – не афишируемым вычетом. (Если кто не знает, в разделе функций есть такая операция, но если вам уж до того приспичило, купите справочник, пойдите в туалет, присядьте там и почитайте). Он не бахвалился своим аналитическим умом, но крепость социального порядка в какой-то мере и держалась на таких счастливчиках, как он. И эта скрытая от посторонних глаз подробность накладывала ряд ограничений на сумму его взглядов в том «куда всё это катится» и «не пора ли сваливать», особенно когда он разговаривал с не больно умными и малознакомыми людьми. Действительно, насколько он припоминал, пословица «кто не рискует, тот не пьет шампанское» кружила голову еще вначале. Когда же ты владеешь самой полной информацией, риск ошибиться – минимален; делай, что считаешь подходящим, – все остальное дело техники, свои издержки есть везде, морализация необязательна. Потом, всегда необходимо знать чего почем, где «низ», где «верх», опору места пребывания и обходные варианты. Такая, извините, бытовая философия... Короче говоря, сначала он подумал, что все это ему привиделось, и так как он не раз задумывался над теорией случайных чисел, то сон стал представляться реализовавшейся математической причудой, последовательным плодом размышлений и постепенно перешел из наваждения в реальность. Произошло это, понятно, что не сразу, для осмысления себя понадобилась пауза в картезианском духе, – если вы когда-нибудь оказывались в схожей ситуации, то сами понимаете, что это значит. Затем, когда он в первый раз увидел Розу, которая предстала перед ним на берегу как нимфа в фисташковом, прилипшим к телу мокром платье (лодку, которой управлял ее неопытный поклонник, якобы подбросило волной от катера, чуть ли не перевернуло). И чем они там только занимались? Так вот, когда она как нимфа вышедшая на берег из бурных вод, сразу же направилась к нему, будто они много лет знакомы, он стал представлять это себе своеобразной щелью, брешью в ходе времени и сопряженным с этим временем пространстве. Брешь была между двумя событиями – рациональным сном с последующим виртуальным шлейфом этого кошмара в жизнь и иррациональным состоянием, когда он встретил девушку с ее доверчиво-растерянной улыбкой, открытым чувственным лицом и эротичными, чего-то лепетавшими губами. С некоторой натяжкой это было нечто наподобие богоявления в пустыни. Он вовсе не был новичком в таких вопросах, но мог поклясться, что и любой бы тут остолбенел. Синхронно-правильным движением обеих рук освободившись от обволакивавшей тело как кутикула материи, она стояла перед ним почти нагая. Капельки воды стекали по ее груди, по животу, по круглым бедрам и лодыжкам с прилипшей к левой щиколотке бурой змейкой тины, похожей на замысловатое тату. Чего уж там, сцена была не чета родному пуританству, к тому же драматическая. Словом, как русалка, только на ногах. Он слышал ее голос, журчавший точно ручеек и мелодично щекотавший уши, думал, что она сейчас как привидение растает, и был нем. Смысл вопроса до него дошел не сразу. В глазах, с мольбой взиравших на него, можно было прочитать еще чего-то кроме сожаления. А капли всё катились по ее нагому телу, радужно поблескивали точно чешуя и делали у стоп бороздки в кашице привозного золотистого песка.
— Так ты мне не поможешь?
Снизу вверх поглядывая на ее красноречивую фигуру, он понял, что она без лишних комплексов, на полуавтомате произнес «okay!» и неуклюже встал перед ее очами. Она окинула его телосложение оценивающим взглядом, удовлетворительно кивнула и пошла вперед, сжимая свое вретище, с которого ручьем текла вода. Зная, что он следует за ней, девушка шла быстро и уверенно, чуток повиливая бедрами на местных крошечных барханах. Метрах в десяти на пляже были ивовые кустики. И там под взглядами зевак они стояли друг напротив друга и выжимали ее платье, которое она, понятно, что «всю жизнь» искала и, наконец, купила в «этом бутике». Нимфа оказалась разговорчивой и обладала чувством юмора, чего, на взгляд Дементьева, в рядах мифических существ являлось редким качеством. Сам он находился еще в шоке и всеми силами старался прямо не смотреть на ее белесо-розовую грудь, которая по временам оказывалась очень близко, и на неразборчивые мини-трусики с лилейно-желтыми цветками в бабочках. Спереди их было шесть. В вопросах зоологии он ничего не смыслил: похоже, это были совки и желтушки, вроде глуповатых девичьих заставок на экране офисных компьютеров. Она со снисхождением следила за его глазами, словно бы гадая, на чем те остановятся.
— Ну, хватит пялиться! Попросту очередной дурак попался, — сказала, как бы выражая этим свою благодарность. — Ты не на машине? Может, полотенце есть? Жаль, замшевые туфли утонули!
Машина у него была, но полотенце, не предвидя эту катастрофу, увы, он взять не догадался.
— Ладно, если нет, так обойдусь!
Роза была сероглазой и светловолосой, при этом очень обаятельной, даже если не молчала. После процедуры отжимания и развешивания тут же в дебрях для просушки ее чертовски дорогого платья оказалось, что она студентка факультета ВМК того же обожаемого ВУЗа, который он шесть лет назад окончил. Оставив ее мокрую одежду жариться под солнцем, они вернулись вновь на то же место, справа от кудрявой девочки, с азартно-сладострастным выражением возившейся в песке, и ее немного обгоревшей матери, которая бросала из-под зонтика испепеляющие взгляды с намеком на безнравственность. Чтобы загладить незадачу с полотенцем, Дементьев разыскал расческу, случайно оказавшуюся в джинсах. Роза, подогнув колени, села в полуметре от него, одной рукой держа, другой – расчесывая слипшиеся волосы. Она проделывала это точно перед зеркалом, самоуверенно водила сверху вниз расческой, молчала и не обращала на Дементьева внимания. Он изучал глазами линию ее спины с округлыми, приятно волновавшими плечами, смуглые, еще поблескивавшие влагой бедра и лебяжью шею. Телу Розы нравилось, что его так бережно разглядывают, оно легонько изгибалась, точно от щекотки. Девушка как млела от истомы под его глазами, профилем лица показывала независимость, а телом – склонность к расширению знакомства. Момент был обалденный. Вследствие чего Дементьев рассудил, что было бы нелепо этим бедствием на водах не воспользоваться. Он думал, что лучше не откладывать вступительную часть, чтоб не было потом уколов самолюбия из-за того, что он чего-то упустил или замешкался. Обычно в подходящих случаях он не промахивался, и дело выгорало. Ну, он еще раз бросил взгляд на ее профиль и рискнул. Но она тут же сбила с него весь апломб своим «ага», когда он стал рассказывать про волновую функцию, про резонанс частиц, радиус взаимодействия и принцип неопределенности.
— Чего, другие в этом месте мигом тают?
Такое выдалось начало. Не то, чтобы она в одно мгновение его обворожила воздействием своей мало стеснительной фигуры, но продолжение знакомства пошло под знаком изучения ее чудесных глаз и выяснения реальности существования двух разнополых особей в пространстве со скалярными полями. Вначале этого стихийного знакомства, которое, как оказалось после, явилось пятым и девятым в частной жизни каждого, необязательность свиданий жутко нравилась обоим. Но очень скоро желание опять увидеть Розу перешло в потребность и выяснение картины мира затянулось. Как многие влюбленные вначале – не так друг в друга, как в самих себя, они считали это своей субъективной явью и убежищем. Девушка произносила оба слова по-особому, как-то обольстительно растягивала гласные, чувствительно закладывала одну ногу на него и приближала губы к самому лицу; в каскаде ниспадающих волос кончики ее грудей едва касались его бархатистыми сосками, она смотрела на него, довольно жмурилась и говорила: «я-я-вь...» Ну, словом, эта явь была такая, что только идиоту могла бы придти мысль искать какой-нибудь подвох в их отношениях, не говоря уже о том, чтоб отказаться от свиданий, прекратить их добровольно. Так вот. По впечатлению в коротком промежутке между абстрактным жутковатым сном с паранормальным дополнением и натуральным телом Розы, которое поочередно охмуряло обоняние запахами ландыша, шалфея или мяты, он стал попадать как бы в другое измерение, где не было людей и всех понятий, связанных с кипучей длительной цивилизацией, а проживало общество геометрических фигур. Случалось это вслед за пробуждением, когда мозг был еще расслаблен и податлив. Дементьев открывал глаза, но вместо своей комнаты, которая, за исключением напольного иранского ковра, была обставлена без угнетающих излишеств, оказывался в неком виртуальном, многомерном и квазиустойчивом пространстве. На первый взгляд мир здесь был лишен земных особенностей, но тоже подчинялся своим правилам. Дементьев сразу же отметил, что все цифры и фигуры были говорящими. Оспаривая чье-то первенство по части строгой параллельности сторон, количества углов и прочего, они порой устраивали страшный гвалт и препирательства. Чтобы устранить неразбериху, за поддержанием порядка наблюдали треугольники, которые передвигались на коротких выдвигающихся ножках. Изо всего их множества – равносторонние считали себя главными, так как при зеркальном спаривании давали ромб, а тот считался привилегированной фигурой. Посредством пары дополнительных осей мысленная плоскость разделялась здесь на большее число квадрантов, чем в стандартной геометрии, то есть, если две добавочных оси поднять на 90 градусов и развернуть, то получилось бы еще три измерения. При этом каждая фигура занимала свой квадрант и место по порядку, который был прописан в начале каждого квадранта. Так, все треугольники обозначались цифрой «0»; многоугольники, включая параллелограммы и трапеции – «1»; овальные фигуры – «2». Вторая цифра указывала на порядок следования той или другой фигуры в каждом из квадрантов. Однако уточняющей разбивки сообразно частным свойствам – количеству углов в многоугольниках и номенклатуре радиусов для криволинейных фигур не было. И между подобными фигурами часто возникали ссоры. Прямоугольники считали всех своих собратьев чересчур косыми. Эллипсы тихо презирали за самодовольство родственные им окружности, а те считали эллипсы лукавыми, напыщенными и биполярными (сиречь – двуличными). Правильные треугольники вмешивались в эти распри, с помощью любвеобильных медиан и более солидных вышколенных биссектрис в мгновенье ока урегулировали споры. Эти треугольники гордились своим постоянством, что выражалось в равенстве всех трех углов, и несколько чурались своих твердолобых и слабохарактерных прямоугольных родичей, зависящих от привередливых гипотенуз, которые по устоявшемуся мнению были вычурно натянуты и отличались крайним легкомыслием. Если им чего-нибудь не нравилось, гипотенузы тут же выгибались наподобие гипербол, чего согласно правилам отодвигало эти треугольники на задний план, в число криволинейных. И все же самыми упрямыми в геометрическом сообществе считались цифры от 0 до 9. Практически от цифр всё и зависело, они были нужны, в том числе, для указания порядка взаимного расположения квадрантов. Но если в нумерации фигур они еще придерживались общих правил, то в расписании чередования квадрантов следовали некой Высшей воле и никому в сообществе не подчинялись.
«Пока что никаких эксцессов не было, – сказал Дементьеву один равносторонний треугольник, переворачиваясь то на одну, то на другую сторону на плавающих прораставших ножках. – Сам понимаешь, восьмой квадрант должен быть все время четным. Но если там окажется нечёт, то весь прядок сразу же нарушится. Мы, треугольники, окажемся бессильными, и все сообщество придет к коллапсу!»
«А почему вас это так тревожит? – скептически спросил Дементьев. – Тем более если никаких эксцессов еще не было?»
Под любопытными заискивающими взглядами других фигур, тут же умолкающих при приближении, они гуляли во втором квадранте, который, несмотря на мнение о нем как о рассаднике раздоров, выглядел миролюбиво, так что в устрашающий прогноз не верилось. По всем координатам ходили, видно, пущенные кем-то сплетни, на что не стоило бы обращать внимания.
«То, чего ни разу не было, может никогда не быть. Тут многое от настроений в обществе зависит. Или я не прав?» – добавил он.
При этом замечании равносторонний треугольник охнул, подскочил и снова кувыркнулся.
«Ну да, ну да, такая видимость. В том-то и беда, что раньше никаких эксцессов не было, иначе знали бы чего да как! У цифр при указании квадрантов порядок держится на строгом алгоритме. И этот алгоритм таков, что при разбивке на квадранты в восьмом из них с высокой долей вероятности всегда оказывается «чёт». Но это все равно не более чем вероятность. У биссектрис есть подозрение, что в алгоритм цифр то ли просочился вирус, то ли что-то сбилось в изначальной кодировке. В последнюю декаду они ведут себя уж больно странно. Я запустил к ним пару бойких медиан. Цифры их обычно только вычисляют, но не укорачивают. Посмотрим, ежели укоротятся, то это будет подтверждением того, что биссектрисы правы»
Они дошли до окончания заполненного однообразными фигурами квадранта, и стали возвращаться. Здесь было несколько трапеций сдобных форм и щуплых параллелограммов, которые косоугольными боками терлись друг о друга. Квадрант был как квадрант... Своим невнятным внутренним подтекстом разговор Дементьеву не нравился.
«Допустим, ваши биссектрисы правы. Но я-то тут при чем?»
Треугольник косо посмотрел своей вершиной.
«А потому, что этот самый фактор, который может привести к коллапсу, насколько мне сдается, внешний»
На последнем слове он сделал ударение и будто подмигнул одним углом.
«Что значит внешний? Внешний это значит – я? Но я ведь не общаюсь с цифрами. Меня предупредили, что по всем вопросам надо обращаться к вам, равносторонним треугольникам. Я так и делаю и ни во что не вмешиваюсь»
«Ну, ты и вел себя согласно правилам, – дипломатично отозвался треугольник. – Однако следует учесть, что до тебя мы еще ни с кем из выпуклого мира не встречались. Сам факт того, что ты сюда попал, мог послужить причиной хаотического возмущения, нарушить алгоритм и кодировку цифр. О лямзинге ты слышал что-нибудь?»
«О лямзинге? Да нет. А что это?»
«То-то я смотрю, что ничего не слышал! Лямзинг – это полная неразбериха при бессистемном сбое алгоритма. Сущий ад по вашим представлениям, если ты немного вписываешься»
«Примерно вписываюсь. А что, у вас тут тоже есть свой ад?»
«Я тебе пример привел, не передергивай! – обиженно ответил треугольник. – Наш ад гораздо хуже, он реален и распространяется на все миры. Вы ведь тоже разные трансфигурации используете?».
«Используем. Но как же я смогу предотвратить такое бедствие, если подтвердится то, что ты сказал?»
Треугольник развернул к Дементьеву одну вершину и присел, куда-то спрятав свои ножки.
«Надеюсь, что ты знаешь: все квантовые числа коррелируют между собой, неважно из какой они вселенной. Если эти две распутницы укоротятся и, стало быть, нам угрожает гибель, тогда ты должен постараться вызвать аналогичную перестановку алгоритма там, откуда ты пришел. Иначе всем мирам конец. Наступит полная неразбериха в фундаментальных построениях и вычислениях»
Дементьев поглядел на окружающие их фигуры и подумал, что к долгосрочным опасениям блюстителя порядка примешиваются кроме прочего вопросы честолюбия.
«Полная неразбериха? То есть вы тогда лишитесь своих привилегий?»
«Еще не факт! Совсем не факт, – с важностью ответил треугольник. – Не переворачивай всё с основания на угол!»
Он был заметно огорчен несвоевременной иронией, даже кувыркаться перестал. Дементьев плохо представлял, что от него хотят, но, видя состояние ответственной фигуры, попробовал загладить предыдущий промах.
«Ладно. Допустим, мне удастся что-то предпринять. А если выйдет так, что я не справлюсь? Ты убежден, что мне это по силам?»
«Справишься, коли захочешь! Мне кажется, что ты весьма способный, иначе я б с тобой не разговаривал. А что до привилегий, так имей в виду: мы выполняем здесь лишь то, чего положено от сотворения всех чисел. Так что не смешивай основы мироздания с вашей биполярной психологией. Поверь, все эти привилегии нужны нам как четвертый угол!»
2
Увы, но именно в таких пропорциях и красках раскрылась как-то спозаранку субъективная реальность; была в ней тоже своя явь или убежище, неясно. И как ни понимай все сказанное, но в мире чисел и геометрических фигур, похоже, намечались нестроения, и, значит, предстояло это как-нибудь исправить. Логика была простая: первый разговор с одним из треугольников, который сразу же не улетучился из памяти, как это бывает после пробуждения, произошел не больше месяца назад, и после встречи с Розой с некоторыми вариациями дважды повторялся.
Дементьев просыпался рано и, как поднялся, вышел на балкон. Во всю длину тот был окружен ветвями клена, густого и красивого, который без положенной прописки числился как бы вторым жильцом в квартире. Должно быть, при постройке дома дерево было еще молоденьким, и спиливать его не стали, пощадили. Так он и стоял с тех пор, напоминая о живой земной природе, от наступления цивилизации всё больше сокращавшейся. И, несмотря на происки соседей, любыми средствами желавших от него избавиться, значительно разросся. Поближе к осени клен расцветал узорчатым шатром, скрывая малоинтересный вид на автопарк; багрянцем листьев шелестел над головой и вызвал поток нетрафаретных мыслей. Сейчас листва была еще зеленой, свежей и не запылившейся, раззолоченной проблесками солнца. Уныние Дементьеву было не свойственно. И все-таки соседство с этим деревом было чем-то вроде эликсира или антидепрессанта, особенно когда ты веришь в них. Стоя сейчас под тенистой кроной, он думал о своих загадочных видениях. До этих пор они были отрывочными и преимущественно созерцательного плана. Уже достаточно освоившись среди геометрических фигур, он разговаривал с другими треугольниками, но таких обидных слов как «вирус» или «внешний фактор» с намеком на свою персону никогда не слышал. Ввиду того, уже не в первый раз анализируя особенности этого феномена, он заключил, что сам стал жертвой психотропного воздействия. Вирус, вызывавший стойкие галлюцинации наутро, как бы отчетливые сны наяву, мог быть внедрен в одну из тех математических программ, которыми он развлекался на досуге. Или в «25-ом кадре» или в неожиданно менявшемся оттенке интерфейса или в ряде появляющихся цифр на экране вполне мог быть прописан некий код, который при продолжительном воздействии влиял на мозг, зомбировал его определенным образом и приводил к возникновению эпизодических галлюцинаций. Как специалист он допускал, что теоретически это возможно. На мозг могла, конечно, повлиять сама программа, использующая ряд случайных чисел. Но если б это было так, то он бы получил наутро головную боль и всё; его усталость, связанная с перенапряжением, по-всякому уж не могла бы проявляться в таких, почти телесно ощутимых образах. Физически он был в хорошей форме и ни на что не жаловался. Так что других причин фантомных видений быть вроде не могло... Подумав так, он непроизвольно сделал оговорку: словечко «вроде» хрустело как песок в зубах, ибо все же допускало вероятность некого функционального расстройства, чего не вписывалось ни в какие рамки. Но главная нелепость заключалось в том, что все это произошло не с кем-нибудь их тех, кто склонен доверять мистификациям и падок на публичный лохотрон, а с ним, с тем человеком в спортивной майке и трусах, который был сейчас под этим кленом.
С этой скверной мыслью он вернулся в комнату, побрился безопасной бритвой и умылся с мылом в тесноватой ванной. Затем, одевшись, прошагал на кухню, наспех сделал бутерброд с семгой, без аппетита съел его и выпил чашку кофе. Позавтракав, ровно полдевятого он вышел из квартиры, сел в автомобиль, который караулил его на стояке перед домом, и поехал на работу.
Бежевый приталенный пиджак, надетый им для предстоящей встречи с Розой, издали сливался с цветом иномарки, делал его неприметным за стеклом, примерно как моллюска в раковине. И правда, при взгляде на Дементьева никто бы не сказал, что он является одним из тех людей, что обладали самой полной и разносторонней информацией о состоянии морали в разных группах социума, признаков возможного коллапса и направлениях общественного мнения. Причина заключалась в том, что он был очень молод и даже в свои двадцать восемь выглядел на двадцать два. Он был темноволос и узкоплеч. Пришедшей моде на укороченные стрижки он не следовал. Поэтому, когда он вел машину, спадающие вьющиеся волосы ему мешали, и он их раз от разу смахивал со лба, обычно думая при этом, что на неделе надо бы постричься. Его продолговатое лобастое лицо было под стать фигуре, волевым и твердым. А темно-серые глаза смотрели с ироничным удивлением, – как ожидали, что им того гляди откроется какой-нибудь секрет полишинеля. Он не играл на публику. И все же то, что доводилось ему видеть или слышать, оказывалось чаще чьей-то заурядной глупостью. Таким он помнил себя с юности и думал, что за время своей службы научился управлять эмоциями. Тыльной стороной характера его работы являлось то, что он помалу растерял друзей и не имел таких знакомых, с которыми бы можно было поделиться мыслями, в чем по временам была необходимость. В «Глобусе», как официально называлась частная организация по разработке антивирусных пакетов и оказанию услуг предпринимателям в тщательной защите личных данных, Дементьев возглавлял одну из групп. По нравственным критериям группа подбиралась крайне осмотрительно на должностном олимпе. Сам он при отборе не вникал в организационные вопросы, занимался лишь проверкой компетенции; но коллектив был, в общем-то, сплоченным. В первостепенную обязанность его подразделения входило сканирование сетевого трафика, сбор и анализ всевозможной информации, а также вбрасывание в сеть данных для достижения какой-нибудь определенной цели. Замаскированные иногда под спам, эти данные необязательно являлись фейком или дезой, но сетевой планктон должен был воспринимать это как то, чего уже все знают или ожидают, или же что стало модной нормой и передавалось на кривом жаргоне словом «хайп». Главная задача была в том, чтоб это вызвало доверие в сети и чтобы та или другая тема после ее точечной инъекции получила обсуждение. Судя по оплате, такая тактика давала неплохие результаты. Любая хорошо продуманная информация действовала на подсознание людей, в большей или меньшей степени объединяла их вокруг какой-либо идеи или стимулировала в нужном направлении (считалось, что на благо всему обществу, хотя наверняка была часть населения, как полагал он про себя, которая могла бы с этим благом и поспорить). Работа нравилась ему не только тем, что хорошо платили, а главным образом из-за того, что позволяла применять свои способности. Его талант начал проявляться еще в школе, когда он часто становился победителем математических олимпиад и, пожиная лавры, был предметом обожания девиц с незаурядным честолюбием и как нарочно с самой заурядной внешностью. За каждой юбкой он не волочился. Но молодой задор и резвость, с какими он одерживал победы на двух фронтах одновременно, развили у него особое чутье, искусство всеми средствами преодолевать препятствия. Он понимал моральную двоякость своей должности, однако внутренний престиж, иначе говоря, свой интеллект, он ставил выше. («Выше», ясно, можно было толковать весьма пространно, но все равно – не выше крыши). Он знал, как развернуть сознание людей в ту или в другую сторону, не производя буквального насилия, то есть, оставляя каждому субъекту право выбора. Пусть это попахивало некоторым цинизмом, и все-таки мораль была простая как на рынке: если людям часто повторять одно и то же, со временем они поверят в это; хлеб как продукт ни в чем невиноват: кто не хотел, тот мог и не клевать, чего ему дают. То обстоятельство, что он являлся инструментом в руках тех, чьи имена обычно неизвестны публике, хотя и задевало самолюбие, но здорово не тяготило. Скорее это даже забавляло, внося момент игры в работу. По скайпу или по служебному каналу электронной почты он получал обыкновенно только направляющие указания, фактически же сам всегда распоряжался всеми звеньями процесса. Поэтому тот скверный факт, что кто-то с ним решил сыграть в свою игру, внедрив в компьютер психотропный вирус, его обескуражил. Любая внешняя программа проходила в их конторе через сито фильтров, к тому же, как он выяснил, фирма разработчиков была, похоже, вымышленной: след ее в сети терялся. Это отдавало чьей-то идиотской самодеятельностью. Но главное – в начинке! Как будто кто-то знал заранее, что эта самая программа попадет к нему... Ломая голову над этим парадоксом, он остановился на углу, перед последним светофором. Вопрос затрагивал не только его самолюбие: подобный психотропный вирус, если это подтвердится, в чужих руках был дьявольски опасен, начальство станет задавать вопросы и предстоит по всем статьям отчитываться. По крайней мере, он должен был бы слышать, что нечто в этом роде существует.
Глядя за окно, он вел автомобиль по утреннему городу. По тротуарам шли обычные прохожие. Они чего-то выбирали, предпочитали что-нибудь одно, кого-нибудь любили или кого-то ненавидели. В общем, если не вдаваться глубже в их мировоззренческий уклад, вполне нормальные, даже иногда отзывчивые обыватели. Пускай кое-кому подчас казалось, что их сознанием манипулируют. Но кто захочет признаваться в своих слабостях? Наоборот, людей это по-своему группировало, поляризуя как луч света прошедший через турмалиновую призму, давало чувство ложной беззаботности и защищенности. О существовании такой организации как «Глобус» они едва ли знали. А если бы им кто-нибудь сказал, что есть такая, они могли бы счесть это за несуразный блеф. Многие считали, что они живут согласно своим представлениям и убеждениям. Но за исключением материального достатка, ровным счетом больше не желали ничего. И как они желали, так и жили.
3
«Глобус» находился в двухэтажном, летом изолированном кронами столетних лип и елями, полностью отреставрированном старомодном здании с растительной витой лепниной по карнизам. Фасад был с ложными полуколоннами и сохранившимся, оштукатуренным в небесный цвет фронтоном. Этот уникальный дом с былых времен теснился в закоулках возле центра города и как объект архитектуры, хотя технических инспекций после размещения здесь «Глобуса» уже не проводилось, охранялся государством. Местечко, как говорили острословы в группе, было выбрано удачно.
У старых кованых ворот с автоматическим шлагбаумом Дементьев сбавил скорость, дав распознать себя по встроенному датчику. Затем проехал внутрь и как обычно, чтобы из окна полюбоваться видом, сделал небольшой вираж перед фасадом... При определенном складе восприятия, хотя особенно чувствительной, сентиментальной частью общества рабочий коллектив был обделен, тургеневские липы могли собой навеять буколические образы и чувства. Из тех, кто знал Дементьева, никто бы не сказал, что он имеет склонность к окрашенным тонами меланхолии воспоминаниям. Он сам старался угадать – из-за чего в его уме вид этого природного оазиса и архитектурной старины логически увязывается с кленом возле его дома. Формально связь казалась непосредственной, но сопоставление было скорее внутренним, разум как окутывало облачком реминисценции, той памяти, которая таилась где-то в генах. Въезжая за ворота, он каждый раз ловил себя на том, что хочет задержаться здесь подольше, и на секунду забывался, испытывая смешанное чувство грусти с привкусом щемящей тонкой ревности. Грусть бывала иногда то терпкой, то приятной, как влажный легкий ветерок в жару, и он от горших разочарований старался не анализировать ее причину. Возможно, нечто в этом роде отражалось и в рациональных головах других сотрудников. В той пропасти, что отделяла эти символические липы от работы, кто-то уловил неукротимое дыхание природы. И между собой – вкладывая в этот абионим совсем не текстуальное значение – служебный офис все называли особняк.
Оставив свое «Ауди» на прилегающей стоянке, он предъявил служебный пропуск в застекленной проходной. Затем поднялся на второй этаж и через дверь, которая вела в закрытую для большинства других часть здания, дотошливо сканируя рисунок указательного пальца, вошел в отдел. На взгляд человека, знакомого с такими учреждениями только по картинкам в Интернете, тот имел вид стратегического бункера и несообразно численности служащих мерцал двумя десятками стоявших и подвешенных над стойкой мониторов. Не отрывая рук от клавиш, немногочисленный народ отреагировал на появление начальства ленивым и рассыпчатым «приветом». Дементьев сел на свое место, имевшее заслуженный прерогатив – через проход и в стороне, перед закрытым жалюзи окном, включил компьютер, проверил почту и подозвал к себе Носкова. Парень был немного вялым, но толковым, неукоснительно чтил заповедь секретности, ни с кем особо не общался и был неразговорчив как послушник. Широкое крестьянское лицо его было со следами оспы и при разговоре ничего не выражало. Но, слушая начальство, он обыкновенно шевелил губами, словно повторял, чего ему сказали.
Стрельчатым курсором Дементьев выделил значок на жидкокристаллическом экране своего ПК.
— Программа «Ребус», так, безделица. Сброшу на твой комп. Надо хорошенько отсканировать программный код. И не привлекая ничьего внимания. Возможно, что там вирус.
— Вирус у тебя? — наморщил лоб Носков. — Как он сюда попал?
— Если я не ошибаюсь, это необычный вирус, он не следит в реестре и не влияет на работу остальных программ. Я думаю, он действует на пользователя. Двадцать пятый кадр или что-то в этом роде. Ну, как бы психотропный.
— Двадцать пятый кадр? А говорят, что это – лажа. Выходит, новенькое что-то? — медленно, как набухая на дрожжах, сказал Носков, что было верхом его красноречия.
Дементьев сделал выразительную паузу, чтоб не посвящать его во все детали.
— Необязательно, что дело в двадцать пятом кадре, главное, что вирус действует на подсознание. Так вот. Надо поискать на выходе слова из школьной геометрии: треугольники, гипотенузы, биссектрисы и все прочее. Они должны быть в сочетании с любым из слов, таких как чёт, нечёт или восьмой квадрант. Могут быть еще такие ключевые фразы: неразбериха в фундаментальных построениях и лямзинг.
Он приподнял взгляд на Носкова, чтобы отметить, шевелит ли тот губами.
— Это не от слова слямзить, это значит – полный хаос. Затем попробуй поискать чего-нибудь аналогичное в сети, то есть пропусти это через свою любимую соковыжималку. Глобальный поиск. Следует определить наличие любых вхождений, и чтобы в результате получилась стройная картина со смыслом некой электронной катастрофы. Сколько это времени займет?
— Если уж глобальный, то может и полдня, — сказал Носков. — Так это сверху, что ль, подбросили?
Дементьев иронически взглянул на парня.
— А что, бывает так, что снизу что-нибудь приходит, от инициативных пользователей? Но это строго конфиденциально. Если допоздна задержишься, то завтра можешь взять отгул. Как все закончишь, «Ребус» этот сунь под шредер. Давай, я на тебя надеюсь. Поближе к вечеру свяжусь.
Носкову конфиденциальность нравилась, он со значением пошевелил губами и кивнул. «Соковыжималкой» называлась мощная программа, которая могла найти даже и иголку в электронном стоге сена. Она брала по очереди подходящие слова в сети, самостоятельно производила разные лексические формы и сопоставляла их со смыслом заданного текста. Программа разрабатывалась, как говорили, на века и еще ни разу когда была необходимость что-то разузнать, не подводила. Дементьев в этом деле предпочел бы обойтись без посторонних. Но заниматься поиском вхождения закадровых следов математической игрушки с помощью обычных поисковиков было делом абсолютно безнадежным.
Отправив файл Носкову, он убедился, что его второй, специализированный, почтовый ящик пуст. Последнее задание по вбросу данных в сеть он выполнил еще позавчера, и ничего нового с тех пор не поступало. Похоже, на Олимпе все еще обдумывали сборку данных, которую он отослал на той неделе. Сборка была любопытной, так как отражала возросший градус неустойчивых брожений в обществе. Конечно, он мог бы прямо выяснить у них, известно ли чего-нибудь о разработке и программной инвазии психотропных вирусов. Но, как известно, начальству никогда не нравятся подобные вопросы подчиненных, к тому же это бы их сразу же насторожило. Поэтому, чтобы не попасть впросак, он рассудил, что целесообразнее на всякий случай прежде заручиться фактами. А если Носков все же выудит чего-нибудь, то можно будет доложить о выявленном новом типе вируса. На протяжении двух лет его работа развивала интуицию и создавала свой азарт, как при заключении пари на скачках. Несмотря на полноту той информации, которой он владел, риск ошибиться все же был. И чтобы исключить возможный ляпсус, требовалось профессиональное чутье, находчивость. Но наряду с тем эта же работа приучала ничему не верить, даже самому себе, когда чего-то мнится, пока это не подтверждалось дополнительными данными или объективно ни визуализировалось. Да, было чувство, что с недавних пор знакомый мир в его глазах двоится. В том мире его просили вызвать некоторый ассиметричный сбой, который бы привел к восстановлению порядка в алгоритме цифр, а в этом мире он должен был следить за поддержанием устойчивости всей системы. Привыкнув оперировать массивами разноречивых данных, он пробовал представить свои глюки в отвлеченном виде, как некую абстрактную модель. Допустим, всё должно случиться так, как говорил ему тот треугольник. Но если это верно, то квантовое возмущение, о каковом шла речь, не может быть сугубо электронным. В стенаниях косоугольного надсмотрщика – пускай тот даже был фантомным, проглядывала то ли хитрость, то ли каверза. В переложении на бытовые представления этим возмущением могло быть изменение квазинормального привычного порядка. По логике вещей таким порядком был он сам, поскольку своим появлением среди фигур нарушил равновесие. Там все зависело от «укорачивания медиан», а здесь от хватки «соковыжималки» и разворотливости этого Носкова. Значит, по одной из версий – или его глюки прекратятся, если он чего-то сделает, чтобы поправить поколебленное равновесие. Или же кому-нибудь придется разыскать тех махинаторов, кто вбросил этот «Ребус» в сеть; и если так случиться, тем несдобровать. Такое или-или получалось. Был, правда, еще третий вариант: послать всё к черту и проконсультироваться у специалиста соответствующего профиля. Причем, конечно, лучше не в муниципальной поликлинике. Но если на Олимпе кто-нибудь узнает о таком визите, с его карьерой в «Глобусе» будет сразу же покончено.
Он поглядел на плоский 23-дюймовый монитор, имевший вид прямоугольника, и в первый раз за всю свою работу тот показался ему отвратительным. С личной жизнью было все же проще, она не требовала стольких ухищрений: где ложь, где правда, подсказывали ум и сердце... С этим мудрым утверждением он, положим, что слегка преувеличивал, самонадеянно заигрывал с самим собой. Если беспристрастно разобраться в сложностях его натуры, то сердце было его слабым местом. Порой, не вкладывая в это никакого негатива и подтекста, он думал о своей душе абстрактно. И все же, как бы умаляя себя этим, понимал, что в той субстанции, которая звалась душой, должны происходить свои процессы, аналогичные тому, как это бывает у подавляющего большинства людей, к числу которых он и сам формально относился. Дома, стоя под ветвистым кленом, он душевно расслаблялся. А здесь на окнах были жалюзи, за ними были липы и между лип бродили глюки, черт бы их побрал... Такая вырисовывалась гнусная картина и еще счастье, если она не была клинической. Поистине, блажен, кто беспросветно глуп или вдали от дел! Думая на эту тему и о теле Розы, с которой должен был сегодня встретиться, он выпал из виниловой служебной атмосферы, стал вспоминать, как познакомился на пляже с девушкой. И просидел перед пускавшим пузыри компьютером до четырех часов.
Строго говоря, меланхолические размышления, в которые он крайне редко погружался на работе, но что порой бывает у людей, нельзя было назвать ни рефлексией, ни въедливым самокопанием. Чтобы понять ту трудность, с которой он столкнулся, надо было лучше знать его. На самом деле, другому человеку мнительность такого рода могла бы показаться сущим взором, он принял бы успокоительное средство, уменьшил бы свою активность; в конце концов, попробовал бы лучше выспаться, проветриться и всё забыть. Но в представлении Дементьева трудность была исключительно логического свойства. По складу психики и связке бытовых вопросов он был обычным обывателем. Характер же его работы и аналитический абстрактный ум, то обстоятельство, что он обычно оперировал суммой отвлеченных категорий, мало или опосредованно связанных с реальной жизнью, делало его как бы немного ограниченным, то есть стремящимся решать текущие вопросы, напрочь отсекая разные второстепенные невзгоды и препятствия (чего практически сопровождалось, впрочем, гибкой тактикой). Он был чувствителен к своим ментальным построениям и наряду с тем – крайне осторожен. То, чего, скорее всего, сделал бы обычный человек, если б обнаружил разночтения с действительностью вроде бреда или спорадических галлюцинаций, могла придти ему на ум лишь в виде шутки. Для его твердой психики это было равнозначно катастрофе, признанию своей несостоятельности, лишению уверенности в собственном уме, с которым он себя психологически отождествлял. Поэтому в гораздо большей мере, пусть даже и в ущерб себе, но он был склонен доверять тому, чего рассудочно осознавал, какими бы причинами это состояние ни вызывалось. Иначе говоря, если вирулентный код программы вовсе бы не подтвердился, он был готов предположить, что эти глюки продуцирует его продвинутый подвижный ум, которому он доверял безоговорочно. Он думал, что если его мозг чего-то говорит, выходит, это правда. И значит, для того, чтоб прекратить свои видения, он должен выполнить условия, которые в таких видениях его же мозг перед самим собой поставил. То, что это было несколько за гранью понимания и нарушало привычный ход и жизни и работы, его немало не смущало, так как нарушителем порядка был не кто-то посторонний, а он сам. Роза с ее гуттаперчевой фигурой и дивными проникновенными глазами явно не была видением и, сколько он о ней ни думал, своей особой без раздумий выпадала из рациональных построений. В их встрече и знакомстве там, на загородном пляже, была своя загадка, которая не вписывалось в будничный стереотип его скоропалительных любовных связей. Дементьев мог увлечься формой, чертами женской внешности, но после нескольких ночей в постели быстро остывал к тому, чего еще недавно его звало, было притягательным. По части нравственности это вероятно было дурно, но не являлось следствием его пресыщенности, эгоцентризма или же зазнайства. При некоторой музыкальной беглости в таких делах он не был холоден и даже если эти связи как таковые мало чего значили, ко всем своим знакомым относился с уважением как к потенциальным раритетам книжной лавки. Девушки ценили его искренность и благородство, чего за счет его воспитанности вместе с гибкостью ума нередко походило на сочувствие, так что обычно они оставались в добрых отношениях. Но ни одна из них еще не трогала его так глубоко за сердце! Он думал, что если б его глюки возникли сразу после встречи с Розой, тогда бы можно было приписать это побочному воздействию их отношений и прекратить дальнейшее знакомство. Но Роза появилась в его жизни позже и, значит, не могла быть как-нибудь причастна к этим состояниям. Наоборот, общаясь с ней, он отходил душой и от своей работы и от навязчивых видений по утрам. Он размышлял об этой девушке как о драгоценном и загадочном подарке, явившейся из пены вод мифической прелестной нимфе, предназначение которой в своей жизни он пока не разгадал. Возможно, Роза и была такой, как ему мнилось. Вместе с тем, при всей своей воспламенявшей чувственности, она была достаточно благоразумной, причем, прекрасно знала математику и вероятно бы смогла понять, если бы он описал ей то, что видел. Но он еще ни разу не касался этой темы, самолюбиво не желал смущать ее такими разговорами. Боясь, что развенчает этим некий ореол в ее глазах, внутренне он уповал на то, что скоро весь его кошмар закончится. И уж потом он, может быть, преподнесет свои видения как любопытный анекдот, который приключился с кем-то из его знакомых... Да, Роза была первой девушкой, которую он мог воспринимать серьезно. Встречаясь с ней, он видел их обоих как бы в зеркале и более всего боялся потерять в том зеркале контрастом дополнявшую его стоический приоритет вторую половину. И дело было не в одной постели, которая телесно связывала их. Вне этого они общались на другой волне, такой простой и упоительной, которой раньше у него в общении с девицами не возникало. В ментальном отношении он мог гордиться своим превосходством и все-таки по мере сил старался этим качеством не заноситься, не выставлять на первый план во время их свиданий. В своем математическом мозгу он управлялся с целыми массивами текущих данных, для достижения поставленной задачи легко их комбинировал. Но в повседневной нематериальной сфере чувствовал, что сильно уступает этой девушке. Она являлась будто продолжением его души, так как, общаясь с ней, вдруг понимал, что и у него есть этот орган тоже. Логически он был далек от мысли, что мог, подобно своим спорадическим галлюцинациям, создать ее в своем воображении, в уме, что Роза часть такой галлюцинации, и, стало быть, он болен. Даже обладая гибкой умозрительной изобретательностью, в интимных отношениях он не был склонен приукрашивать портрет своих знакомых. В контраст его галлюцинациям, Роза была изумительной и неподдельной явью. И, наконец, ему казалось, что он просто не сумел бы вылепить такой роскошный женский образ!
Крутя баранку, он размышлял об этом по дороге на свидание, как обыкновенно делал, если его что-то напрягало, чтобы сэкономить время. Перед центральной площадью, где было место встречи, он сделал небольшую остановку возле линии ларьков у рынка и купил цветы. Роза обожала астры. В прошлый раз он преподнес ей фиолетовые, они ей, кажется, понравились, и он решил не изменять себе, выбрав только менее навязчивый оттенок. Да, в знакомстве с этой девушкой и в затянувшейся любовной связи тоже была часть головоломки, только нерациональной, такой, которая была настолько же томительной, как и приятной.
4
Роза ожидала его около открытого кафе с расставленными под навесом столиками и выносным, как маленькая школьная доска, мелованным меню у входа. Кафе было у древней башни под четырехскатным деревянным верхом и с зубчатыми бойницами, которые должны были с острасткой и вприщур смотреть на неприятеля. Сооруженная когда-то как сторожевой оплот от кочевых племен, теперь она как мертвый экспонат глядела на длинную, обсаженную голубыми елками аллею с группами снующих взад-вперед туристов, площадь с монументом ополчению семнадцатого века и на речной, в махристой зелени откос.
Издали окинув абрис башни взглядом, Дементьев встал перед бордюром, где было несколько автомашин, забрал с соседнего сидения цветы и торопливо вышел из салона. Как он не старался приезжать пораньше, Роза каждый раз его опережала, и выходило так, что он «опаздывал»: немного повыпендриваться было в ее стиле. Держа перед собой букет, он быстро зашагал вдоль крепостной стены между гулявших парочек, пенсионеров с тростями и симпатичных моложавых мам с колясками, похоже, одиноких, с пугавшим любострастным выражением взирающих на презентабельных мужчин.
Девушка заметила его с букетом астр в прозрачной пластиковой пленке и, чуть посмеиваясь, наблюдала, как он приближается.
— Ты сегодня что-то припозднился! Наверно очень долго выбирал цветы?
— Не знал, в каком ты будешь платье, хотел, чтоб подошли тебе.
На Розе были легинсы и шоколадного оттенка блузка с маленьким кулоном на груди; вырез был, как и кулон, сердечком – и глубоким.
— Так что?.. —Она смотрела на него, как видно, ожидая комплементов. — В этом я тебе, чего, не нравлюсь? Но все равно, они к моим глазам подходят.
Дементьев взглядом оценил ее фигуру.
— Да нет. Ты как всегда великолепно выглядишь. И эти астры... Они так нравятся тебе. Когда ты на них смотришь, может быть, они напоминают тебе звезды?
Девушка взяла букет и поднесла к губам.
— Звезды, которые в твоих руках, уже не звезды. Но у тебя хороший вкус, спасибо. Да, после всей математической зауми в институте хочется маленько помечтать хоть летом. Давай недолго посидим здесь, если ты не против?
Дементьев вспомнил, что он сегодня не обедал, что было равнозначно некоторой аварии в нейронах мозга; и Роза это, видно, сразу поняла. Они прошли за ограждение и расположились за ближайшим столиком. Роза попросила себе сок, который ей почти мгновенно принесли, окинула глазами посетителей и, отпивая манго из стакана, принялась рассказывать, что делала, и как стремительно проходит время, когда нет скучных лекций в институте, и можешь делать, что захочешь. Слушая ее, Дементьев жадно поглощал бифштекс с тушеной, хорошо наперченной капустой. Хотя он при заказе уточнил, чего предпочитает, бифштекс был не прожарен и сочился кровью. Но он был слишком голоден, чтобы менять заказ. С его эгоистическим желудком обстояло так: пока тот должным образом не наполнялся, в голову за исключением стандартных фраз ничто не шло. Роза уважала его аппетит, так что пока он не расправился с жарким, не задавала никаких вопросов и продолжала краткий экскурс в свои насыщенные галопирующим шопингом и соответствующим драйвом будни.
— Убей, не знаю, почему все называют это шопингом, а не гардеробником или одевальником. И почему он пишется не через букву ё? По-моему, так было бы еще пикантнее.
Над шопингом, во всяком случае, в присутствии Дементьева она всегда иронизировала, делая как бы уступку складу его интеллекта, что получалось у нее неплохо.
В кафе было свободно. За столиком наискосок сидела пара средних лет, ела ложками мороженое и как вприкуску синхронно устремляла взгляд на Розу, облизывая откровенный вырез на ее груди. Роза это чувствовала и снисходительно посмеивалась. Заботами услужливой официантки астры были сразу же поставлены в пустую дремлющую вазу и, разговаривая, девушка легонько прикасалась пальцами к тяжелым разлохмаченным цветкам. Черты ее лица едва ли можно было назвать правильными. Есть в женских лицах некая особенность, благодаря которой они воспринимаются и вспоминаются потом не по отдельности какой-нибудь чертой, а в целом. И это целое – натура, комплекс характерных очертаний носа, губ и глаз, из глубины которых эта самая натура входит в душу и запоминается уже надолго, по-своему преобразуя или нивелируя все мелкие изъяны. Глаза у Розы были светло-серыми, чувствительными и внимательными. Если их рассеянно блуждавший взгляд чего-то привлекало, они в раздумье опускались – и тут же вскидывались на собеседника, желая убедиться, видел ли он то же самое и как он это расценил. Зевать в такой момент само собой не полагалось. Чуть вьющиеся, спадавшие на плечи спереди двумя пучками волосы, зрительно немного укорачивали ее худую выдающуюся шею с легкой нежной впадинкой между ключиц. Она не сильно красилась, над перламутром губ нос был легонько вздернут и, если ей чего-нибудь не нравилось, смотрел на собеседника с укором. Поглядывая им на Дементьева, она сейчас пила свой сок и согнутой в локте рукой с нанизанным на безымянный палец двойным сиреневым колечком, искала будто бы тычинки в астрах. Ее изящная, но хваткая рука с малоприметной родинкой на загорелом эротическом предплечье могла вести самостоятельную жизнь, словно бы решала некие вопросы, не относящиеся к разговору.
— Ну, в общем, коротаю время, как придется. Брожу по супермаркетам и растворяюсь в каждодневной суете. Предки меня в личных средствах балуют пока. Живу как мотылек в стеклянной банке.
— На запертого мотылька ты не похожа! — слегка насытившись и чувствуя изжогу от переперченной капусты, сказал Дементьев.
— Ну, я разумный мотылек: не сразу угадаешь, что ждет тебя за этой стенкой. Если б не одна помеха там, на пляже, и все прочее, наверно бы уехала куда-нибудь.
Дементьев усмехнулся.
— Все прочее, это, вероятно, я? Куда бы ты уехала? Ты точно знаешь это место или тебе просто полетать охота?
Роза рассмеялась.
— А все равно куда. По-моему, реальный мир воспринимается людьми как сквозь запотевшее стекло. Они самих себя боятся. Не знаю, что я буду делать, когда окончу этот ВУЗ. Наверно математика не для меня... Да, все равно куда, лишь бы только прочь из этой банки!
Она не рисовалась, передавая свои чувства. Дементьеву уже не раз случалось слышать от нее стенания по поводу учебы. Пожалуй, она чуточку преувеличивала свое отвращение к наукам. И все же было удивительно, как эта девушка при не вполне типичных взглядах и книжном романтическом настрое когда-то оказалась на одном из факультетов, требующем жесткой логики ума.
— А тебе не приходила мысль перевестись куда-нибудь, где нет ни тензоров, ни интегралов?
— В гуманитарный ВУЗ? Не знаю... Ну, это был такой эксперимент. Испытываю трансцендентность функций, а они меня. А почему ты спрашиваешь? Я, что, какую-нибудь глупость отморозила?
— Пока что нет. Но я имею в виду ход твоих высказываний об этой банке, у которой запотели стенки. А если б ты увидела чего-нибудь такое, чего не поддается трезвому уму? Ну, скажем, то, что вписывается в логику математических конструкций, но все эти конструкции – живые, говорящие и убеждают тебя в том, что если ты чего-то ни изменишь в этой своей банке, то весь тот мир, каким ты его знаешь, разлетится на куски.
— Ой! — сказала Роза. — Прямо на куски? Это ты так издеваешься над моей вечной болтовней или плохо выспался сегодня?
Дементьев несколько мгновений колебался.
— Нет, я не шучу. Я всего-навсего предположил, что может быть, если ты на время выпорхнешь из запотевшей банки. Ведь ты сама сказала, что мир, возможно, что совсем иной.
— Да? Я так сказала? — Роза посмотрела на Дементьева, желая угадать, куда он клонит, и на секунду опустила взгляд. — Выходит, это у тебя не от игры ума? Ты говоришь серьезно. Признайся, может у тебя какие неприятности? Ты ведь никогда мне не рассказываешь о своей работе.
— Если это как-нибудь и связано с моей работой, то только косвенно, — стараясь быть спокойнее, ответил он. — Я не говорю о ней из-за того, что это очень скучно, находится вне сферы наших отношений. Правда, иногда имеют место отклонения...
— Что еще за отклонения?
— Ну, сразу не нашлось другого слова. Представь, что с некоторых пор я вижу по утрам картину как другой реальности, похожую на то, что описал. И я отлично знаю, что не болен. Это началось еще до нашего знакомства.
— До нашего знакомства?
— Да. Ты и я... Нам хорошо вдвоем. Но думаю, что оба эти обстоятельства между собой никак не связаны.
Девушка взглянула на него с наигранным кокетством.
— Как это не связаны? Выходит, ты о чем-то грезишь по утрам, а меня за скобки, что ль, выносишь?
— Не придирайся. Я не выношу тебя за скобки. Я не говорил об этом раньше из боязни, что ты сочтешь это за полный взор, и это может повлиять на наши отношения. Ты заявила, что хочешь выпорхнуть из этой банки. Допустим, так произошло, и ты увидела другой, не менее реальный мир, и от тебя в том мире что-нибудь зависит, ты там не беспомощна. Так как бы ты при этом поступила?
Роза выглядела озадаченно. Было похоже, что она желает приспособиться к тому, чего услышала, но все еще не доверяет и непроизвольно связывает это с какой-нибудь своей промашкой в прошлый раз.
— А когда я рядом по утрам, то это тоже происходит?
— Нет. Когда ты рядом, я вижу исключительно тебя, — рассеял ее опасения Дементьев. — И ничего подобного, клянусь, не происходит.
Девушка смотрела на него, видимо, соображая, чему верить: первому или второму.
— Господи, какой кошмар! Я думала, что это только у меня бывает.
— Так у тебя это бывает тоже?
— Ну, не совсем, как ты сказал. По временам это запотевшее стекло немного просветляется, и я воспринимаю тот же мир иначе. Я уж говорила, как. Но я не вижу никаких живых математических конструкций. Там те же люди, только совершенно голые и очень одинокие.
— И ты желаешь им помочь?
— Желаю, но не знаю, как.
— А если бы ты знала?
— Ты так доверяешь моей импульсивности и логике?
— Логика тут ни при чем. Я доверяю твой интуиции.
— Спасибо, не подозревала. Если бы я знала, что с моим здоровьем все в порядке, то я, наверное, чего-нибудь бы сделала. Ну, чтобы всё не разлетелось, как ты говоришь. Только тут подвох какой-то. Ведь если б я чего-то сделала, чтоб мир не рухнул, то после снова оказалась бы всё в той же банке. Такая параномия!
— Это что такое?
— Противоречие в законах.
— Моральное, возможно, есть, — был вынужден признать Дементьев. — Но это устранимо, если оба мира связаны и изменения в одном, тут же порождают изменения в другом.
Роза с изумлением глядела на него. Ей все еще не верилось, что он говорит всерьез. Ее реакция была во многом объяснимой: подобных разговоров между ними раньше никогда не возникало, она соображала, нет ли тут какого-нибудь тонкого расчета, чтобы разыграть ее, вывести из равновесия; гадала и не знала, что подумать. За исключением того, ее свободная рука вела себя безукоризненно, по-прежнему пощипывала пальцами ворсинки на цветах.
— Оба мира связаны? Заумь! Ты, что, не хочешь, чтобы я куда-то уезжала без тебя? Всё даришь эти астры... Или согласись, что это так, или расскажи об этих своих утренних видениях что-либо более определенное. Я не хочу, чтоб с миром и тобой чего-нибудь случилось.
Дементьев понял, что теперь придется посвятить ее во все подробности, и стал раздумывать, как это сделать, не выставляя себя полным идиотом. Если психотропный код программы подтвердится, вирус будет обезврежен и его галлюцинации пройдут, тогда он должен будет после что-нибудь придумать, чтоб не раскрывать специфику своей работы. Умом он чувствовал ловушку в этом разговоре: здесь тоже выходило всё как чёт-нечёт. Он знал, одно звено его рассказа потянет за собой другое и так далее. Роза догадается, что он скрывает что-то главное, о чем он ей не мог сказать. А недоговоренность порождает в людях разобщенность, недоверие и пустоту. Этого он допустить не мог. Роза заполняла собой вакуум вокруг его работы; будучи примерно одного с ним интеллектуального покроя, она частично компенсировала даже и отсутствие друзей. Из-за причудливой интроспективной чепухи он не хотел с ней расставаться, но и не мог быть совершенно искренним. Чувствуя возможный риск, он все еще раздумывал, глядя, как ее рука пощипывает астры. Ему казалось, что в движениях руки и в выраженье ее глаз была такая же несогласованность, как и в его мыслях. Он знал, что после может пожалеть. Но все логические умозаключения с лихвой перекрывал феномен обаяния и женской рассудительности. Чего б она ни посоветовала, по крайней мере, полной околесицей или чем-нибудь во вред ему это не будет.
— Не знаю, смогу ли я всё это описать, — уклончиво сказал он. — Может быть, продолжим разговор не здесь? Вдоль берега откоса есть тенистые дорожки. Хочешь побродить там?
— Тенистые дорожки? — мечтательно сказала Роза. — Ясно, что хочу. Но только без кошмарных описаний. Подумать только, я уже настроилась на целый день сплошной любви, а ты мне заявляешь, что с тобой творится что-то! Скажи еще раз, ты не шутишь?
Дементьев посмотрел в ее глаза, смотревшие взволнованно и с удивлением. Кажется, она немного переигрывала... Он подтвердил, что говорит серьезно, и жестом подозвал официантку. Супружеская пара, которая сидела рядом, попутно заказала еще порцию мороженого. Они о чем-то тихо говорили меж собой, открытая грудь Розы им вроде бы уже несильно докучала. Пара была самая обычная. Едва ли эти двое лазали по соцсетям. Но это был тот самый статистический народ, планктон. Народ из запотевшей банки, в которой также были он и Роза. Раздумывая, он снова встретился с ее глазами. Ну, так и что? Он ей расскажет самое немногое, без отвлеченных обобщений, лишь то, к чему она уже готова. Всё еще чувствуя изжогу от капусты, он терпеливо подождал, пока она неторопливо вынет астры из стеклянной вазы, снова оглядит их и прижмет к груди.
Оставив пару по соседству доедать вторую порцию пломбира, оба друг за другом вышли из кафе. Шедшее на убыль солнце шартрезом заливало крыши набережной, делая их малахитовую кровлю ослепительной, пунцовым жаром размножалось в стеклах и золотистой кисеей ложилось на асфальт. Перед монументальной лестницей, крашеной бело-оранжевой клешней спускавшейся к реке, топились праздные туристы. Гид монотонным баритоном говорил о времени ее постройки и количестве ступенек. Пересекая площадь, Роза по привычке запустила свою руку в пятерню Дементьева. Она всегда так делала, как для того чтоб он не потерялся по дороге, и чтобы было легче управлять. По боковой гранитной лесенке они сошли пониже, на отвоеванный у оползней прогулочный лесной массив откоса и окунулись в тень пересекавшихся аллей. Девушка подождала чувствительного поцелуя в губы и из-за приспущенных ресниц взглянула, как бы предлагая пополам решать эту загадку:
— Имей в виду: чего бы ты ни рассказал, это не изменит мое отношение к тебе!
— Рад это слышать. Тем более что секса там не будет.
— Лучше, если бы он был! Тогда бы я этот вопрос в один момент решила.
— Не сомневаюсь! Тогда бы мы пошли в другое место...
Понятно, что она была настроена не только на прогулку. Поэтому Дементьев рассудил, что сейчас не стоит обнимать ее. Медленно шагая рядом, он коротко пересказал ей суть того, что видел: про отношения между фигурами, про взбалмошные гипотенузы, цифры и квадранты. Пока он не дошел до разговора с треугольником, Роза только искоса поглядывала, не перебивала и не улыбалась. Если ее что-нибудь до глубины затрагивало, она умела слушать.
— Что еще за лямзинг? Сущий вздор! Теоретически всё это может быть на тонком уровне, но что-то больно уж закручено. Ей-богу, если б я тебя не знала, то заключила бы, что ты слегка того. По-моему, ты веришь в это, потому что оно вписывается в некоторую логику, а ей ты доверяешь больше, чем себе.
— Как это больше, чем себе?
— Душе и чувствам, я хочу сказать.
Скажи она это пораньше, Дементьева бы рассмешило.
— Душе и чувствам? То есть лучше, если б я сошел с ума? Я объясняю свои глюки совокупностью двух факторов. Четыре месяца назад я приобрел одну программу и чересчур увлекся ей. Это что-то вроде ребуса, разные головоломки, основанные на выпадении случайных чисел. Может, переутомился. Вот и всё.
— Ну, а второй из этих факторов?
— Второй? Не знаю. Может, ты права – в душе. Ты что-то говорила там об этой запотевшей банке.
— Ну вот, я так и знала, что в результате буду виновата! Ладно. А что ты будешь делать, если твои глюки не пройдут? Ведь ты последователен. Ты, что, намерен выполнить условие, которое эти фигуры там перед тобой поставили? Пусть все это реально. Но для того, чтоб вызвать такой сбой, по меньшей мере, нужен ядерный коллаидер. Не знаю даже что еще. Как ты представляешь себе это возмущение?
Аналитически она мгновенно ухватила суть и подобралась вплотную к щекотливому вопросу.
— А почему ты думаешь, что оно должно быть непременно электронным?
— Не электронным? А каким?
Дементьев промолчал. Роза сбоку посмотрела на него и, кажется, все сразу поняла. Дорожка шла под пологом густых ветвей. Здесь тоже были липы. Обросшие вокруг ярко зеленеющими порослями и иссеченные продольными бороздками по всей коре, они легонько шелестели в вышине, настраивали на иной лад, как разгоняли неуместные в таком уединенном месте мысли. При виде их Дементьев почему-то снова размышлял о своем клене. Он думал о накопленной священной силе дерева, которая таинственно меняла его состояние, когда он на минуту погружался в лиственную тень того. Он думал о случайных иррациональных совпадениях, вроде участившихся со времени их встречи. Он думал о своих видениях, не нарушавших стройности логической системы, однако по своей природе, казалось, как-то связанных с такими совпадениями и с тем, чего сказала девушка. Он мимоходом думал обо всем таком – и с удивлением поглядывал на Розу, которая шагала так, как будто вслушивалась в его мысли. Немного запрокинув голову, она смотрела в дальний край листвы, где через кроны пробивалось шедшее к закату солнце.
— Ты думаешь, это возможно? То есть, ты и есть такое возмущение? Ну, допустим, что ты это сделаешь. А как же мы с тобой?.. Нет, так нельзя. Дернуло меня сказать об этой банке! Я чувствую, что ты не говоришь всего. Чем ты занимаешься там, на своей работе?
Ее вопрос кольнул Дементьева; со времени их встречи девушка, конечно, неслучайно вторично поинтересовалась его службой. Было искушение сказать ей все начистоту, оно было и жгучим как горчичник и по-своему приятным. Он ощущал гнетущую потребность «расколоться», сказать не только о своих служебных функциях, но и о том, чего он думает об этом. Но он рассудком подавил свое желание. Он чувствовал, что поступает так не из соображений о неразглашении характера своей работы, а потому что это привело бы к смерчу в душе Розы, целостному непринятию его персоны. Вопрос был нравственным, то есть до известной степени условным. Работа возвышала его в собственных глазах и делала неуязвимым только до тех пор, пока о ней никто не знал. На самом деле, весь престиж и тот служебный пьедестал, который внутренне обогревал его, был шатким как сложная конструкция из домино. В его работе все держалось на энтузиазме и условностях, на допущении того, чего должно быть, а чего не может. Он думал, что девушка меж слов могла понять противоречие в его душе. Но если бы он подтвердил это сейчас и рассказал ей всё, то это уронило бы его достоинство и в результате привело бы к краху отношений.
Минуты две они шагали молча. Роза в ожидании ответа поглядывала то на него, то вдаль аллеи, словно все еще не доверяла собственным ушам, пыталась это как-то упорядочить и думала о нем. Дементьев чувствовал ее дыхание, видел чуть вздымавшуюся грудь с подвешенным кулоном... и ему казалось, что он непроизвольно различает ее мысли. Он понимал, что это фикция, и, тем не менее, улавливал в себе чего-то сверх обычного, подобное тому, что ощущал один под старым кленом дома, когда был полон внутренней решимости, когда внутри его всё разом затихало. Это ощущение входило в него двойственно, оно было и упоительным и терпким, как предостерегая от поспешности и производя разлад в душе. «Если в коде этой побрякушки будет обнаружен вирус...» – чуть было не сказал он вслух.
Из-за виска поглядывая на него, Роза, наконец, не выдержала.
— Так что там, на твоей работе? Ведь если это мало связано со мной, то, что еще предположить? Уверена, что от типичной безделушки для досуга такого быть не может. Все в твоей работе. Или это уж такой большой секрет?
— Я говорил, что наша фирма занимается оперативной разработкой антивирусных программ, — наполовину искренне сказал Дементьев. — Тебе, чего, нужны подробности того, чего я делаю?
— Да нет. Я думаю, все дело в уязвленном самолюбии, — глубокомысленно сказала Роза. — По-моему, значительная часть разгадки в том, зачем ты рассказал мне это. Ведь если бы ты обратился, скажем, к психиатру, он стал задавать тебе аналогичные вопросы. Но ты не смог бы отмахнуться от ответов, как и в том случае, если бы доверил это кому-то из своих друзей, которых, кстати, я еще ни разу не видала. Они хоть есть?.. Ты сбросил мне это как сор, чтобы облегчиться, а ключ от запертого ларчика оставил при себе. И зная, как я отношусь к тебе, будто намекнул еще на жертву. Скажи, чего ты думаешь? Я, правда, дорога тебе? Ты не играешь на моей чувствительности, не выдумываешь?
— Да, ты очень дорога мне, — подтвердил Дементьев. — Я не хотел тебя травмировать, поэтому и не рассказывал так долго. Знаешь... ну, это слишком образно. Но я, по правде говоря, пожалуй, был бы рад, если б мы когда-то вместе вырвались из этой запотевшей банки.
— Да, и вместе с этими твоими глюками, которые определенно связаны с твоей работой?
— Я убежден, они пройдут!
— Ну да. Когда ты что-то сделаешь, — сказала Роза и краем глаз взглянула на Дементьева. — Мне кажется, что ты уже решил все про себя. А поделиться этим не желаешь. Прежде чем поцеловать меня, как ты обычно делаешь, когда не хочешь отвечать, скажи, как ты поступишь? В конце концов, хоть ты и чувствуешь себя нормально, должны быть веские причины для того, чтоб ты не пожелал сходить к врачу.
Куст с романтичной лавочкой, куда, горя от нетерпения, смотрела девушка, был метрах в десяти и неуклонно приближался. Ее ладонь была горячей, волосы и плечи источали аромат, и тело под одеждой с каждым шагом становилось ближе.
— Прости. Я не могу, — сказал Дементьев.
— Чего не можешь?
— Рассказать.
Угрюмо миновав услужливую лавочку, они прошли еще немного по дорожке и, не сговариваясь, развернулись. Роза больше ни о чем не спрашивала, Дементьев тоже больше не касался злополучной темы, словно в этом пункте между ними находился обоюдоострый меч. Затем, минут пятнадцать они сидели молча и в автомобиле; девушка держала на коленях астры и механически пощипывала их, пока он не довез ее до дома. Перед подъездом она поцеловала его в щеку, и они простились...
В душе Дементьева остался ноющий осадок, он не хотел драматизировать ее красноречивое молчание, не понимая, в чем он виноват, но и не хотел так сухо с ней расстаться. Прощальный поцелуй легонько уязвил его. Ну, если б они только познакомились, но всё пошло не так, как каждый ожидал! Пока он ехал в свой микрорайон, ему припоминалось, как девушка предстала перед ним на пляже полуобнаженная и как потом в кустах они выкручивали ее платье. Занятно, что ни того фисташкового платья, ни тех трусиков с порхающими бабочками он больше никогда не видел. Положим, это было мелочью. Но всё остальное выглядело хуже: хотя он ничего по существу не рассказал, но Роза поняла, чего с ним происходит. Причем, казалось, она знала много больше, чем услышала. Рациональных оснований для такого вывода он в своем уме не находил. Он знал, что чувства его зачастую подводили. И тем отвратней было состояние.
Если бы Дементьев в ту минуту знал о колебаниях, которые посеял своей исповедью в сердце девушки, и если б знал об истинных мотивах того поцелуя, которым она наградила его в щеку, то дальше ничего бы не было. В истории их отношений, как и в его судьбе, на этом поцелуе можно было бы поставить крест. Но, к счастью, иногда бывает так, что неопределенность и незнание наводят нас на размышления. Путаный клубок противоречий наперекор всему нежданно порождает в сердце веру, логическую антитезу точным знаниям, тот внутренний спасительный рычаг, который лишь и нужен в крайнюю минуту; веру, устремленную не на достижение утилитарной цели, а много дальше, к самому себе. Роза своим странным поцелуем будто бы дала ему подстегивающий импульс в этом направлении.
5
Был уже восьмой час вечера, когда Дементьев позвонил Носкову. Тот еще парился в особняке над злополучным «Ребусом», был раздражен и заявил, что никаких следов работы вируса в программе нет. С проверкой внешней сети обстояло хуже. «Соковыжималка» нашла вхождения искомых слов со смыслом катастрофы, но текст был в ироническом ключе, так что результат можно было трактовать и так и эдак. Единственная верная зацепка – слово «лямзинг», встречалось только в виршах сетевых поэтов, которые использовали его, видимо, от скудности словарного запаса ради рифмы, причем в значении, не претендующем на что-то исключительное.
«Она еще часок покрутится, – тоскливым голосом сказал Носков. – Но думаю, что больше ничего не будет».
— Ладно. Сделай после всё, как я просил, — напомнил из предосторожности Дементьев. — Кстати, ты не знаешь, к тем двум девицам из учетного отдела в наш особняк кого-нибудь еще того же пола в последние три месяца ни принимали?
Носков куда-то провалился на другом конце. Наверное, от удивления чесал затылок, пытаясь увязать вопрос с возможной вирусной атакой.
«Кажется, была одна как раз три месяца назад, – с заминкой процедил он. – На подработке. Не то сама ушла, не то уволили, с тамошним начальством что-то не срослось. А это, что, имеет отношение к твоей программе? Ну, то есть к той, которую нам сбросили с Олимпа?»
— Пока не знаю, может быть. Если в том отделе кто-то еще есть, придумай что-нибудь, узнай, как звали ту, которая уволилась. Я могу и сам спросить, но это приведет к ненужным разговорам. Решат, что я хочу ее завербовать и возвратить. Имей в виду, что это тоже строго конфиденциально.
В трубке снова наступила пауза. Носков, должно быть, взвешивал свои возможности в столь деликатном деле, требующем нестандартного подхода, и шевелил губами.
«Ладно, постараюсь, – пообещал он, наконец. – Так завтра я могу не приходить?»
— Можешь, — подтвердил Дементьев. — Считай, что заслужил.
То, чего пришло ему на ум, когда он распрощался с Розой, было из разряда паранойи, но он решил уж заодно рассеять свое подозрение. Оно бросало тень не так на девушку, как на самого него, на крепость его положения в структуре «Глобуса» и на доверие к нему начальства. Носков, хотя и сделал оговорку, но рефлекторно, памятуя, что ему сказали, он все еще считал, что «Ребус» переслали для проверки сверху, и это делало позицию Дементьева нейтральной. В крайнем случае, если его спросят, он мог сказать, что обнаружил этот «Ребус» закамуфлированным под письмо в своем почтовом ящике, и сразу принял контрмеры, чтобы должным образом произвести проверку. Но если она чистая, как говорит Носков, то, значит, дело только в его состоянии, все эти глюки продуцирует его рациональный мозг. Стало быть, в каком-то смысле он сам является репродуктивным вирусом и должен этот вирус обезвредить. Девушка была права в своем предположении: пока еще не так конкретно, но он примерно представлял, как можно вызвать тот «ассиметричный сбой», на что ему прозрачно намекал равносторонний треугольник. Она была права и в логике его признания: идти к врачу с таким невропатическим симптомом было и опасно и бессмысленно. Раздумывая над перипетией обстоятельств, он машинально походил по комнате. Кроме надувного спального матраса, напольного ковра и пуфа перед рабочим низким столиком в углу, других предметов обстановки не было, ассортимент одежды тоже не был пышен, так что умещался в нише с раздвигавшимися створками. Он дорожил спартанским видом своей комнаты, дополнив ее только кондиционером над окном, бесшумным и хорошо спасавшим в жаркую погоду. Хотя приятели, когда он еще не работал в «Глобусе», бывало, что посмеивались над таким своеобразным оформлением его жилища, Дементьева оно вполне устраивало, и он не собирался ничего менять, в чем проявлялась то ли его нечувствительность к вопросам быта, то ли косность.
Приняв решение, он сел за стол, включил свой ноутбук, завел служебный документ под именем «exodus», и бегло стал вводить в окно пока что черновой подробный текст, передававший содержание того, чего он видел по утрам. Затем для большего контраста он проиллюстрировал это фрагментами своей негласной деятельности, снабдил отсылками на сайты, где публиковалась фейковая информация, и вставил небольшие комментарии. Текст получился ёмким, выразительным и интригующим. По опыту своей работы он сумел оформить изложение предельно просто, распорядиться тем, что знал, с таким расчетом, чтобы в это описание поверили. Часы в углу экрана показывали 23.14, когда он завершил набросок. Зная все особенности сетевых ресурсов, он представлял последствия того, когда воспользуется этим файлом. Но эта мысль не вызывала у него нервозного волнения, была как посторонней. То ли на него так повлияла встреча с Розой, то ли бессознательно он шел к осуществлению того уже давно и требовался только спусковой момент, чтобы однажды сесть за стол и написать, чего он думает. Ну, вопрос еще был в психологии: внутренне он в этом как бы поднимался над самим собой. И все же, рассуждая так, он понимал, что это заключение грешит натяжкой: конкретно он никогда не помышлял о чем-нибудь таком; единственно, с чем можно было это увязать, так это с изредка мелькавшим чувством, родственным брезгливости. Вместе с тем он досконально знал все тонкости своей работы. Шаг, который, может, предстояло сделать, вне всяких оправдательных мотивов, мог стать губительным и для карьеры и, пусть хотя бы в переносном, не смертельном смысле для него. В общей сложности такая виделась фартовая перспектива.
В изнеможении он встал, раздевшись, лег на надувной матрас и щелкнул выключателем у изголовья. Ему сейчас хотелось только одного, чтоб всё скорей закончилось без сильных потрясений. Чтоб все закончилось и утряслось и чтобы они снова были вместе с Розой. И думая о том, чего хотелось, он уснул.
На следующее утро галлюцинаций не было. Заодно он с удовольствием отметил, что превосходно выспался. И когда встал, на трезвый ум решил, что если глюки вовсе прекратятся, то с реализацией его вчерашних замыслов можно и повременить. То, что он вчера задумал, по ряду сложностей, связанных с ограничением централизованных сетей, где каждый сервер контролировался, выглядело неопределенно. По способу осуществления это был пока лишь план, который, если до того дойдет, мог на самой первой фазе провалиться. Поэтому впоследствии, если его глюки прекратятся, он мог воспользоваться этой информацией иначе, разбить ее на части и постепенно вбросить в сеть, чтоб не было эффекта взрыва. Помня о запальчивости пользователей и в точности не зная, чем это аукнется в высоких сферах, внутренне он остерегался производить в общественных сетях цунами. Обычно, если он о чем-то размышлял, то не сходил с дистанции, пока не доводил все рассуждения до точки. Но в это утро мысли были разного характера, сновали в голове как угри, а под корягами сидели раки... И все же настроение, несколько подпорченное финалом встречи с Розой, поднялось.
А на работе его ожидал загадочный сюрприз. Носков пропал, в течение двух следующих дней его мобильный телефон не отвечал, никто не знал, где он находится, и что случилось. Сотрудники считали, что он болен, так как накануне целый день чихал и кашлял, при этом постоянно отгонял всех от себя, чтоб не «разнести инфекцию», и под предлогом инфлюэнцы, которая мешала ему думать, засиделся дольше всех на службе. По этой информации Дементьев заключил, что об их подпольной деятельности пока никто не знает. Тем не менее, отсутствие Носкова озадачивало. На третий день он получил известие по электронной почте. Оно пришло с Олимпа и коротко уведомляло, что старший программист Москов, что следовало понимать, должно быть, как Носков, по личным обстоятельствам отпущен в двухнедельный отпуск. Это было ненормально, так как Олимп житейскими проблемами не занимался. Если выхолило так, что кому-то срочно требовался вынужденный отпуск, скажем, по уходу за больными домочадцами, то он, как правило, формально не фиксировался и оплачивался так, как если бы сотрудник был на службе. При ненормированном дне такая тактика с прибылью себя оправдывала, так что на чрезмерную загруженность никто не жаловался. Однако все эти вопросы были в компетенции Дементьева: ни местная администрация и ни Олимп в его дела до этого не вмешивались. Но никаких подробностей в письме не сообщалось, как не было и указаний о вбросе в сеть уже оформленной им новой информации. Внутренняя сеть была защищена, предположить случайную ошибку, которая была похожа на заигрывание, было трудно. И все же он отправил на Олимп запрос с просьбой подтвердить их сообщение. Ответ пришел почти немедленно с уже исправленной фамилией сотрудника, но больше ничего не сообщалось. Его это насторожило. За исключением пропавшего Носкова, внешне все шло как обычно: технические паузы в работе, случалось, что и раньше возникали, ибо на Олимпе собирали информацию и из других источников. Но где-то в глубине сознания была заминка. Прокручивая разные «случайности» в уме, он прилагал усилия к тому, чтобы рассуждать последовательно, как требовала ситуация. И в то же время, размышляя, непроизвольно выводил себя за рамки своей должности, в область иррациональности, предчувствуя, что «Глобус» может оказаться эпицентром взрыва и что инициатором такого взрыва, возможно, явится он сам. Олимп, учуяв это, точно затаился в ожидании. И то, что он и испытывал при этом, было связано не с логикой, а с необжитым новым чувством, как если б он увидел в небе стаю пролетающих жирафов с крыльями; оно имело магнетическую силу. И осознание такого чувства как волевого устремления, как самостоятельного качественного вклада, в противовес рутине внешних обстоятельств, было до того значительно, что заслоняло даже внутренний престиж его работы и преимущества карьеры. Произошло ли с ним на самом деле что-то, или ему так казалось, но после разговора с Розой он был настолько убежден в своей решимости и правоте, что факт внезапной перемены психики его обескураживал. Он пробовал понять себя, расставить всё по полочкам. Действительно, чему он должен быть обязан этим состоянием – своим галлюцинациям, знакомству с Розой, особенно благодаря последнему их разговору, или снова своему уму, который, приспосабливаясь к новым обстоятельствам, мог продуцировать и то и это? Пробуя решить эту задачу как уравнение с математическим подвохом, он пришел к неутешительному выводу, что как бы это не противоречило его недавним рассуждениям, но перемена, которую он начал ощущать еще неделей раньше, едва ли обошлась без женского влияния, то есть его собственного представления об этой девушке. Анализируя в уме их отношения, он был на 95 процентов убежден, что его вывод верен. Он помнил все их разговоры, обычно бытовые, пустяковые, и в целом ни о чем. Но, возражая в шутку некоторым его высказываниям, Роза с самого начала словно бы подталкивала его к большей откровенности. И если он сейчас так рассуждал, то, значит, были и другие, которые могли заблаговременно придти к такой же мысли и для чего-то эту связь использовать. Девушка обыкновенно напоминала о себе звонками или до начала или после его службы. Меж тем со времени последней встречи она больше не звонила и на его звонки не отвечала, канула, как и Носков. Предположительно она могла встать в позу из-за того, что он был скрытен в прошлый раз, не рассказал, чего она хотела, и притвориться, что обиделась. Но это мало отвечало ее складу, она могла о чем-то умолчать, но не фальшивить из кокетства. Носков же был достаточно ответственен и, прежде чем таинственно исчезнуть, должен был бы как-нибудь уведомить о неожиданно возникших личных обстоятельствах. Дементьев чувствовал, что в этих рассуждениях чего-то не хватает, и поведение Олимпа подогревало это чувство. Он не был мнителен, больше полагаясь на холодный ум, тот же говорил сейчас об угрожающей опасности. Пока неясно было, конкретно от чего или кого она исходит. Сначала мало ощутимая, но постепенно нараставшая как снежный ком, пожалуй, что опасность была в нем самом. Думая об этом и сопоставляя наложение всех фактов, логически отбрасывая разные случайности, он начал ощущать себя как в мышеловке, которая того гляди захлопнется, и, значит, надо было что-то предпринять, чтобы своевременно себя обезопасить. Носков был недоступен, надеяться на помощь Розы, которая сама могла быть как-нибудь причастна к этому капкану, подавно представлялось неразумным. В общем-то, он понимал, что его размышления на этот счет могут быть таким же вздором, как и «лямзинг», поэтому воспринимал свою повышенную мнительность с сарказмом; тем более, хотелось все скорей проверить. Чтобы окольными путями, хоть косвенно, но сделать это, в его распоряжении был всего один доступный вариант: он мог попробовать узнать, чем занимался в прошлый раз Носков и ни оставил ли в ответ на его просьбу какого-либо сообщения, не доверяя внутренней сети. Как у начальника отдела у него был свой пароль, который позволял залезть в любой компьютер. Он знал, что это почти тоже как залезть в чужой карман или заподозрить близкого сотрудника в нечестности, брезговал такой возможностью и еще ни разу не воспользовался своим правом. Но никакой альтернативы не было... Олимп голкипером помалкивал, как будто ожидал ответных действий. Вестей от Розы тоже не было, и на звонки она не отвечала. Усиливая полную безвестность и разогревая нетерпение, в комнате была прерывистая деловая тишина как от шуршащих короедов. Он вспоминал свой разговор с равносторонним треугольником и чувствовал, что если что-нибудь не сделает, чтобы разгрузить свой мозг, сойдет с ума. Если бы не риск сесть после в лужу, то он бы тут же разогнал всех по домам.
Чтобы отвлечься, он запустил безвинно осужденный «Ребус» и стал смотреть, как на экране в рамке появляются колонки цифр. Все они были случайными. В зависимости от режима их выпадение либо генерировалось специальной подпрограммой, либо задавалось произвольно – введением в строку того или иного арифметического алгоритма. Было принято считать, что каждая последовательность цифр, которая при этом получалась, обладает наличием частотных свойств, типичных для независимых реализаций какой-либо случайно заданной величины. Внося поправки к уже построенной оценке, порой случалось предугадывать число возможных совпадений и их последовательность в общей массе данных. Метод назывался стохастической аппроксимацией и мог использоваться для прогноза социальных сдвигов. Но сколько раз он не менял рабочий алгоритм, в рамке вновь выскакивало глупое девятизначное число, которое имело на конце «13». То ли с ним самим, то ли с разобиженной программой творилось черт те что!
Когда зал опустел, он пересел за стол Носкова, включил его нехилый многоядерный Threadripperс высокоскоростной видеокартой и попытался разобраться в целом огороде логотипов на экране. Носков имел, видать, наследственную склонность к сельскому хозяйству: чтобы узнать, где что растет, нужен был путеводитель с компасом. В конце концов, среди недавно запускавшихся программ он обнаружил, что искал. Ссылка называлась «click me» и, судя по отметке, была создана три дня назад. Как та и просила, он щелкнул мышью на ее эмблеме... и оцепенел перед экраном. Во весь размах того на сероватом фоне вспыхнуло изображение прекрасной красной розы на изгибавшемся колючем стебле. За счет полутеней она была объемной и зрительно воспринималась свежесрезанной. Он несколько секунд глядел на сочный распустившийся бутон с каплями воды на лепестках, думая, что если уж Носков обставил все с такой фантазией, то, может, выпорхнет еще какая-нибудь птичка с сообщением. Но птички не было. А в отношении иносказательного смысла этого послания случайности быть не могло. Роза продержалась на экране с полминуты и самостоятельно исчезла... Обрезав сердце, Дементьев инстинктивно снова переставил в BIOS дату, чтобы скрыть последнее вхождение в систему, выключил питание, поднялся и отправился домой.
В вечерние часы, когда рассасывались пробки, дорога на автомобиле до его микрорайона занимала минут двадцать. Сначала она шла широкой оживленной улицей, которая немного погодя впадала в площадь, где перетаптывались стайки горожан на остановках, затем слегка тянула в гору и через сеть проулков с частными кирпичными домами сворачивала в сторону высотной новостройки. Дементьев знал ее до каждого фонарного столба на перекрестках, окрашенных пониже зеброй в красную полоску. То, что он увидел на экране, хотя и оглоушило его мозг, но не настолько, чтобы слабовольно крутануть баранку и закрыть глаза. Хотя он и давал подписку о неразглашении, его работа не накладывала никаких ограничений на круг знакомств и личных связей. Выходит, если к нему с целью запустили эту девушку, то на Олимпе усомнились в качестве его работы и захотели выяснить, насколько он благонадежен. В общем, если не впадать в истерику, то это могла быть вполне рутинная проверка. К тому же пару месяцев назад, когда он встретил Розу, ему и в голову не приходило ничего такого, чего могло бы нанести какой-либо ущерб организации. Одно с другим здесь тоже не вязалось. Но это была – его внутренняя логика, стремившаяся доказать свою непогрешимость. А на Олимпе рассуждали прагматично и там могли найтись свои соображения по поводу неплановой проверки. Положим, размышлял он, некая неудовлетворенность у него была и раньше, но он ни с кем ей не делился. Вместе с тем, хотя он ничего конкретного не рассказал в последний раз своей любовнице, но этих его глюков будет им вполне достаточно, чтоб сделать надлежащий вывод. Раздумывая, он полагал, что, судя по замедленной реакции Олимпа, там еще не приняли решение. А если так, то можно попытаться этим обстоятельством воспользоваться. При увольнении сотрудников, которые не в первый раз проштрафились или чем-то опорочили себя в глазах начальства, в «Глобусе» обычно обходились без предупреждений. Олимп давал команду. Затем сотруднику по электронной почте присылали сообщение о расторжении контракта и переводили месячный оклад на депозит в каком-нибудь из банков. С указанного дня служебный пропуск в «Глобус» аннулировался, и никакие оправдания не принимались. Тому, кто ввел такой порядок, по-видимому, это представлялось наиболее разумным. Кроме самого сотрудника, никто из сослуживцев заранее не знал о том, что он с такого-то числа уволен, ввиду чего не было немного лицемерных соболезнований, и каждый волен был решать самостоятельно, устраивать перед своим уходом панихиду или нет. Этот ритуал был хорошо отлажен, Дементьев знал его во всех деталях и, если он в своей догадке прав, то дело швах, он не на йоту надеялся на снисхождение к себе. Его не удручало то, что он на время станет безработным, он был уверен, что его с руками оторвут в любой из фирм, где занимались сетевым обслуживанием и программированием. Впадать в уныние он для себя считал недопустимым, унизительным. Ум теребили всего два вопроса: то, что его кое в чем опередили; сам факт такого увольнения и почему?
Подъехав к дому, он поставил свой автомобиль на бетонированный пятачок перед фасадом и со знакомым чувством некоторой утраты скорости и защищенности, словно бы разулся, вышел из салона. Отсюда клен перед его окном казался исполинским. Метра полтора в обхвате у корней, дерево величественно возвышалось у фасада. Выкрашенный в светлый цвет и окруженный зеленью балкон был как бельмо над небольшим дуплом в рогатке меж ветвей. Нижние светолюбивые жильцы неоднократно собирались это дерево спилить, и приходилось всячески сопротивляться их садизму. Никакие доводы не помогали, соседи были несговорчивы и проявляли изворотливость. Каждые полгода они засылали к нему дюже подготовленных чиновников из домоуправления, которые глядели топором на клен и кивали на общественное мнение. Но он был бдителен, ссылаясь на статью закона о зеленых насаждениях. Вследствие чего у дорогих соседей, должно быть, возникало искушение осуществить акт вандализма ночью... За его домом улица асфальтовой змеёй тянулась дальше, – вдоль огороженного синей сеткой автопарка, вдоль возвышавшихся за тем холмов с коттеджами как терема и замки, вдоль сероватой линии многоквартирных ульев по правой стороне – и много дальше умеряла свой разбег, делала петлю, как росчерк перед высаженной симпатичной рощицей. Транспорта здесь было мало, и вечерами, когда не больно привлекательный пейзаж немного скрашивали золотистой пудрой фонари, было хорошо бродить тут одному – до самого конца, до этой рощицы, которая всегда ждала неторопливого ночного пешехода, приветливо чуть шелестела кронами. Ну, он так это воспринимал. И никому не говорил о том, что чувствовал, в чем был, конечно, крайне субъективный взгляд на вещи.
Когда он шел к подъезду, его смартфон затренькал. Он вынул тот из брюк. На засветившемся экране было имя: Роза. После того, чего узнал, он больше уж не ожидал ее звонка и растерялся, не зная, как отреагировать на ее воскрешение. Или ей пришла охота извиниться, сказать, что, невзирая ни на что, она неплохо провела с ним время? Как мало он, оказывается, знал ее! Все то, чего он видел в этой девушке, возможно, было только некой декорацией, усиленной самовнушением. И все же это были чувства, которым он по складу своего скептичного ума не больно верил, но действие их ощущал. Да, удивительно, что подлинные чувства – остаются, живут в тебе как сами по себе и не меняются, даже если тебя кинули... А телефон все тренькал. Он не представлял, о чем и как с ней надо разговаривать теперь. Предательство ему казалось неотъемлемой чертой людей, такой, что проще контролировать себя, чем с этим качеством бороться. Может быть, поэтому он редко ошибался: во всяком случае, самонадеянно считал, что дело в этом. Но эта прописная мысль сейчас казалась лицемерной, вроде конфетти на облетевшей елке. Слушая, как тренькает смартфон, он с непонятным чувством шел к подъезду. Подернутая сладостным дымком воспоминаний, внутри клубилась и томилась пустота. А чувства были сами по себе. Поглядывая на продолжающий помигивать экран, Дементьев вспомнил, что дома есть бутылка коньяка, с одной оказией доставленная прошлым летом прямо из Армении. Припоминая, куда он ее сунул, он с силой пнул по подвернувшемуся камушку перед подъездом и нажал отбой.
6
«Ох, ох! как жмет! за что такие муки? Вы, что, не замечаете, что одну сторону совсем погнули?»
«А вы, криволинейный наш, сначала бы свои углы пересчитали, прежде чем протискиваться в первые ряды!»
«Да от таких, как вы, и впрямь калекой станешь! Вы, что, не видите? гипотенузу натурально лихорадит, сама не ведает, чего творит. К ее недугу снисхождение положено, а вы в нее углами тычете. Или прекратите этот беспредел, или я могу...»
«И что же вы такого можете, тщеградусный?»
«Да хоть до управляющих дойти!»
«Ну-ну. Нашли чем напугать! Жалуйтесь кому хотите. Мне ее гиперболическая хворь до основания! Лучше бы следили за своими сторонами. Знать, больно уж воображала эта ваша перед катетами, вот ее и клинит.»
Тот треугольник, которого не пропускали в очередь, от негодования весь скрючился.
«Как вам не ломко! Где же справедливость? Ведь мы же с вами родственными были!»
«Вот именно, что были. Но вы теперь – криволинейный. Знайте свое место!»
Обиженный, почти расплющившийся от нападок треугольник снова завопил.
«Ой, ой, какой ромбический уклон! Не ваше дело мне места указывать, на это цифры есть. У вас у самого в одном углу...»
«Чего в моем углу?»
«Да вроде бы попало что-то».
«Чего попало? Я не замечаю»
«Я и говорю, что ничего не замечаете. То, что я криволинейный, так это вам так видится. Пускай по вашей мерке я криволинейный, да хоть не такой тупой!»
«Кто? вы это обо мне?»
«А то о ком же? Да вон хоть у него спросите...»
Оба спорщика взглянули сторонами на Дементьева. Чувствуя, что может разгореться драка, он отошел от них и поднял кверху руки, давая знать, что соблюдает здесь нейтралитет. Треугольники поежились-поежились и стали с новой силой препираться... Короче, пятница с самого утра не задалась. Он снова оказался в параллельном мире и чувствовал себя едва не как клятвопреступник. В рядах геометрических фигур стоял переполох. Параллелограммы покосившимися сторонами натыкались друг на друга; трапеции лежали на боку и охали; окружности того гляди готовы были тоже сплющиться, судорожно, как от клик морщились, вращая как попало искривлявшимися радиусами, и, перекрикивая общий гвалт, плаксиво причитали, что это происки лукавых эллипсов. Но от осознания своей ответственности за поддержание порядка больше всего волновались правильные треугольники, из-за чего их равные углы выглядели более шестидесяти градусов, напоминая вздувшуюся опухоль.
«А, ты еще здесь?» – сказал Дементьеву один их них, шумно отдуваясь.
На первый взгляд все они были похожи друг на друга, – наверно надо было самому стать плоским, чтобы научиться различать их равносторонние гео-преподобия. Было непонятно, тот ли это треугольник, который говорил до этого о лямзинге, или другой. Дементьев осторожно шел и озирался, чтобы ненароком не столкнуться с какой-нибудь обеспокоенной фигурой.
«Чего у вас тут происходит? В последний раз во всех квадрантах был порядок, фигуры, правда, волновались, но вели себя миролюбиво. Я уже подумал, что ваши опасения преувеличены».
«Преувеличены? Хотелось бы в такое верить! – воскликнул треугольник и дважды кувыркнулся на своих коротких ножках. – Медианы, как сходили к цифрам, так укоротились, что и до сторон уже не достают. Видишь, наша правильная сущность тоже искажается. А цифрам – хоть бы что, гнут свою арифметическую линию и путают расположение фигур. До сбоя в нумерации квадрантов пока что не дошло. Да только чую всеми сторонами и углами, все эти нестроения – дурной предвестник!»
Он выглядел вконец ослабленным и был до кончиков углов встревожен; хотелось ободрить его.
«Я помню прошлый разговор и уже предпринял кой-какие меры. Пока обдумываю метод. Не знаю, правда, как это поможет. Вы все еще убеждены, что мелкий хаос и предстоящий лямзинг, как вы это называете, связан с моим появлением, и я смогу предотвратить беду?»
Треугольник, очевидно, был другой, не тот, что в прошлый раз. Этот был настроен более скептически.
«Ты говоришь об ассиметричном возмущении в своей вселенной? Всё зависит от того, сколько сил ты в это вложишь, сделаешь чего-нибудь формально, чтоб отделаться, или же войдешь в периметр, проникнешься текущим положением вещей. Ведь как ни верти углами, а полный лямзинг коснется и твоей вселенной! Среди фигур гуляют слухи, что там, откуда ты пришел, всё это до пи в квадрате»
Желая конфиденциально что-то сообщить, он выпятил к Дементьеву ближайшую вершину и от натуги чуть не разделился надвое.
«Ой, ой! Видишь, как меня корячит? За что нам, треугольникам, таки муки? Медианы возвратились как шальные, пока их укорачивали, наслушались, что цифры меж собой болтают. Перечат нам и говорят, что нас корячит, оттого что мы хотим всегда всё делать правильно».
«А разве вы должны страдать не так же, как и все фигуры?»
«Ну, мы вообще-то главные, – слегка напыжившись, ответил треугольник. – Нам такая блажь не подобает. Короче, так. Тут еще от ромбов кое-что зависит. Цифры их устои уважают. Но ромбы живут замкнуто, чистят свои голубые стороны – и счастливы. Нам, равносторонним треугольникам, так еще кланяются, а прочими фигурами пренебрегают. Мы уже отправили к ним делегацию степенных биссектрис. Да, откровенно говоря, надежды на переговоры мало. Ромбы по своей природе все время занимают правильную сторону. Если цифры начинают что-то вытворять, то ромбы полагают, что это провидение и надо принимать такое положение как неизбежный рок».
Ступая рядом, Дементьев чуть было не запнулся о лежавшую трапецию, которая, увидев его, захрипела и заохала как при последнем издыхании. Ее соседи тоже находились как в эпилептическом припадке.
«Насколько понимаю, это ваши голубые ромбы – тупоголовые бездельники и ретрограды!»
«Тупоголовые наполовину это да. А что такое ретрограды? – от удивления привстал на плавающих ножках треугольник. – Нам такое слово незнакомо. Нет, они всегда свои углы считают и чистят стороны, чтоб ни на одну секунду отклонений не было. Хотят быть элегантными. Но я тебе уж это так сказал, учитывая прошлый разговор и то, что ты пообещал. В общем, мы посовещались тут между собой. Теперь вся наша главная надежда на тебя. Ты от кого произошел? У нас, когда фигуры делятся, то отпрыскам обычно говорят, что их создали биссектрисы»
«Нет, меня нашли в капусте», – с сарказмом произнес Дементьев.
«В капусте? Хм. А это что?»
«Растение такое»
«Растение? Тогда тем более, – сделал странный вывод треугольник. – Смотрю, ты всё один сюда заглядываешь и вроде не от праздности, сдается, тебя тоже что-то беспокоит. Скажи, а в своем мире ты с кем-нибудь пересекаешься, поддерживаешь тесные контакты?»
Дементьев чувствовал, что страж порядка заговорил об этом неспроста, и размышлял, чего ответить, чтобы избежать расспросов.
«Меня еще никто из треугольников не спрашивал об этом. Что именно тебя интересует?»
«Да так уж, к слову. Сам понимаешь, квантовое возмущение не так-то просто вызвать. Вдвоем или втроем так было бы куда полегче»
Похоже, этот треугольник был стратегом и психологом.
«Во-первых, если я и есть тот внешний вирус, о котором вы толкуете, то все зависит только от меня, – сказал Дементьев. – А во-вторых... Короче, я с ней больше не встречаюсь»
Он сам не знал, зачем сказал об этом: сорвалось.
«Понятно. Фигура с очень острыми углами оказалась? – с сочувствием промолвил треугольник. – Не знаю, как у вас, а здесь у нас в личных отношениях, бывает, все само приходит в норму. Ну, мы вспоминаем про симметрию и про подобие. Еще от точной расстановки по квадрантам многое зависит»
«Едва ли в моем мире чего-то может придти в норму при разговорах о подобии, — мрачно возразил Дементьев. — У вас в таких вопросах, как я вижу, то же не всегда всё гладко. А уж людей такой моралью точно не проймешь».
«Что значит, не проймешь?»
«Ну, им всё это... примерно как до пи в квадрате»
«А, до пи в квадрате?»
Треугольник хитровато посмотрел одной вершиной, кашлянул и еще ближе пододвинулся.
«Знаешь, между нами говоря, такое и у нас бывает. А ты еще разок углы пересчитай и оцени периметр!»
«Периметр?» – переспросил Дементьев. Он поглядел вокруг, ища, куда девался треугольник, увидел сверху люстру с изогнутыми в виде лепестков плафонами. И тот же миг очнулся на своем домашнем надувном матрасе.
Галлюцинации возобновились, видимо, под действием немалой дозы коньяка, принятого накануне. Но голова была довольно ясной, признаков интоксикации не ощущалось. Он встал и сделал несколько спортивных упражнений на полу, чтобы окончательно почувствовать себя в своей тарелке. Густая крона клена за окном сейчас, посередине лета, навеивала мысль о неизбежной календарной осени со всей ее распутицей, с серым тусклым небом и нудно моросящими дождями. И выходить из дома не хотелось. Одевшись и припоминая то, о чем узнал вчера, он рассудил, что было бы разумнее не придавать значения тому печальному открытию, что подготовил для него Носков. По крайней мере, внешне. Со всеми подчиненными стоило держать себя в руках, ничем не обнаруживать, что на Олимпе усомнились в степени его благонадежности и осуществляют скрытую служебную проверку. О Розе он не думал, во всяком случае, старался этого не делать. На кухне он приготовил наскоро омлет из трех яиц и сел за стол. Пока он ковырялся вилкой в своем блюде, девушка звонила пару раз. Но он решил не отвечать. Мысленно он устремлял свой взор на ту растительную розу, которую вчера увидел на экране. Как ни прискорбно было это сознавать, он понимал, что предыстория их отношений с девушкой затрагивает более обширный пласт в его судьбе и, несмотря на пагубную роль, которую сыграли эти отношения, находится вне всяких рассуждений и рациональных оснований где-то глубже. Хотелось прояснить это хоть задним бы числом, но точного ответа не было, наверное, того и не могло быть. Дементьев знал одно: по временам, когда он выходил на свой балкон, чтобы постоять под кленом, с его сознанием происходила некая метаморфоза. В один момент он словно бы соединялся с деревом, все будничные мысли исчезали, он видел самого себя и начинал воспринимать свое сознание со стороны. И то, что он испытывал в такой момент, не было болезненной мистификацией ума подобно утренним абстрактным наваждениям. Это было очень легким, тонким и оптимистичным чувством, как если б дерево передавало ему жизненную силу, накопленную за столетия всеми родичами, мудрую размеренную силу, запечатленную в шуршании листвы и собранную в гумусе, откуда корни извлекали сок. По ощущению он словно попадал из закутка со спертым воздухом в другую сферу, светлую, свободную и безграничную, где было лишь его ничем не замутненное сознание, самое ядро, природная скрижаль того. И сразу же рассеивался всякий смрад, необходимость заниматься тем, чего претит, – всей той казенной тягомотиной, которая в том чистом месте была просто невозможна. Что интересно, клен никогда не ассоциировался в его мыслях с Розой, наоборот, своим воздействием противостоял сугубо женским склонностям – складывать все злободневные дела в одну постель, покорной лестью всё урегулировать и приспосабливаться. Противостоял – и все же был какой-то древней тайной связан с девушкой! Такое возникало чувство. Мысль была, по меньшей мере, оппортунистической. Но приходилось обходиться тем, что есть.
Ровно полдевятого, без удовольствия позавтракав, он вышел из квартиры и поехал в «Глобус».
7
Дорога до работы через пикет на редкость слаженно и дружелюбно пропускавших светофоров пролетела живо. Но перед крыльцом особняка, как вышел из машины, он чуть ли не нос к носу встретился с Якуниной, начальником по персоналу. Увидев его, женщина замедлила шаги, словно бы намеревалась что-то сообщить, и было бы невежливо не подойти. Якунина была опрятной, нестареющей вдовой, за сорок, с курчавым бледно-фиолетовым шиньоном и выражающим предупредительность крахмально-кукольным лицом, которое, придя на службу, украшала для солидности декоративными очками. Звали ее Наталья Вячеславовна. Не по телефону он с ней разговаривал всего два раза, при предварительной подаче заявления о зачислении в число сотрудников организации и при оформлении, а после этого имел обыкновение всегда здороваться, хотя она его наверняка забыла. Должность у Якуниной была формальной, так как заочно всех кандидатов на работу проверял и утверждал Олимп. Но в ее ведомстве хранились те анкеты, которые требовалось заполнять при поступлении. Увидев ее, он подумал, что в данной ситуации анкеты кандидатов ему могут пригодиться, и стал прикидывать, как поосторожнее заговорить об этом. Оказывается, она помнила, и как его зовут, и то, что он и есть начальник того самого режимного отдела.
— Здравствуйте, Виталий Николаевич! По правде говоря, я вас так редко вижу, что иногда мелькает мысль, выходите ли вы вообще когда-нибудь за ваши крепкие засовы.
Дементьев подождал, когда они минуют проходную, где были два одетых в камуфляж охранника.
— Да? Не ожидал, что мою скромную персону так воспринимают! Что делать, такая уж работа. Но может быть, тогда вы уделите несколько минут мне? Есть один вопрос, точнее просьба.
Женщина растерянно заулыбалась.
— Ну, разумеется. Или у вас что-то личное?
На слове «личное» она достала ключ и с приглушенным металлическим щелчком повернула тот в замочной скважине. Ее служебный кабинет тоже имел отпечаток казовой декоративности, как бы представляя разновидность полу-кабинета, полу-будуара и пах при входе распустившейся сиренью. Хозяйка села за полированный рабочий столик у стены, с подвешенным овальным зеркальцем и тремя гвоздиками в стакане, ниже; надела свои золоченые очки, став лет на двенадцать старше, и выжидательно взглянула на Дементьева.
— Дело собственно такое. Мне срочно нужен персонал, — сказал он с видом крайней озабоченности. — Месяца на два. Работа кропотливая. Сейчас каникулы. Думаю, что девушки с такой работой лучше справятся. У вас ведь все еще хранятся данные на тех, которые когда-то здесь работали или же хотели поступить, но почему-то передумали? Ну, то есть, из числа таких, уход которых был вызван сугубо личными мотивами, но они уже прошли проверку.
— Да, кажется, я понимаю, кто вам нужен, — догадливо кивнула Наталья Вячеславовна. — А как же допуск?
— Данные такие, что специальный допуск не понадобится. Территориально их можно будет разместить в каком-нибудь другом отделе.
Раздумывая, женщина коснулась пальцами оправы на носу и перевела взгляд на гвоздики в мутноватой жижице на дне стакана.
— Подумать только: все еще стоят...
— Да, чудесные гвоздики. Вы, наверное, чего-то добавляете туда? — по-своему расценивая ее взгляд, спросил Дементьев.
Наталья Вячеславовна чуть улыбнулась.
— Спасибо, что поинтересовались. Одна таблетка аспирина, вот и всё. Я подберу, что вам необходимо. Если вы зайдите через час, то сможете скопировать... Все забываю, как эта штучка называется.
— На флешку?
— Да, на флешку. Но вы ведь понимаете, что это будут только резюме?
— Да, я, безусловно, понимаю, — подтвердил Дементьев. — Но лучше, если вместе с фотографиями.
Женщина опять заулыбалась.
— Понятно. Хотите выбрать малосимпатичных, чтобы никого не отвлекали?
Наверное, ей было страшно одиноко в этом кабинете.
— Мне все равно, даже если очень симпатичные, — сказал Дементьев. — Глаза и характерные черты лица нередко выражают больше, чем анкета или должность.
Наталья Вячеславовна, чего и следовало ожидать, восприняла это в свой адрес и сделала ответный реверанс.
— Ну да, ну да... Приятно было с вами побеседовать, Виталий Николаевич. Так загляните через час или уж как сможете. Надеюсь, буду видеть вас теперь почаще.
Взглянув на бело-красные гвоздики, приговоренные к добавочному сроку в расписном стакане, Дементьев вышел в коридор на первом этаже и лестницей стал подниматься в свой отдел. Женщина, конечно, знала много больше, чем показывала. Но если б она была в курсе колебаний на Олимпе по поводу его персоны, то разговор бы проходил иначе и он бы что-нибудь заметил. Ее вопрос о фотографиях был чисто женского характера, свидетельством чему была ее реакция на комплемент. Но если в недрах «Глобуса» всё так закручено, что вежливые жесты и улыбки одиноких женщин только видимость, тогда его рисковый план мог с треском провалиться. Якунина немедля свяжется с Олимпом, там сразу же поймут, кем он интересуется, и вместо фотографий вышлют письмецо о расторжении контракта... Взвешивая про себя все pro и contra, он чувствовал, что несколько сгущает краски. По части конспирации работа в «Глобусе» была поставлена отлично, благодаря чему непосвященные сотрудники считали, что специальный допуск в тот отдел, который возглавлял Дементьев, нужен только по практическим соображениям – для предотвращения коммерческих утечек при разработке антивирусных пакетов. Так что, скорее всего, эта молодящаяся женщина во всех деталях даже не подозревала о настоящих функциях Олимпа.
Из-за отсутствия Носкова в отделе наблюдалось фыркающее мелкое брожение как на лесном болоте, которое при появлении Дементьева на время юркнуло под толстый звукопоглощавший бежевый палас, во всю ширь пола. Каждый полагал, что ему приходится работать с большей массой данных, так как пропускать их через «соковыжималку» было и почетной и святой обязанностью этого Носкова и у него это гораздо лучше получалось. Пререкания и отпускаемые шуточки мешали выполнять задания. Чтобы усмирить народ, Дементьев разделил потоки сетевого трафика по нескольким доменам и пообещал, что первый, кто управится до трех часов, пойдет домой. Он знал, что подчиненным нравятся такие обещания, да и хорохорились они для виду. Все были честолюбивыми самовлюбленными энтузиастами в поиске и сортировке общественно немаловажной и глобальной информации. Черт бы эту информацию побрал! Но его почтовый ящик был презренно пуст. Присев, он вспомнил, что вчера в расстройстве не удосужился взглянуть, стерт ли его «Ребус» на компьютере Носкова. Хотя вопрос о психотропном вирусе был теперь уже неактуален и, судя по вчерашнему презенту на экране, Носков, должно быть, удалил программу, Дементьев видел в этом желчную насмешку над собой с психопатическим мистическим уклоном. Где-то в глубине своих извилин он пренеприятным образом все более осознавал, что психотропным вирусом, который был способен видоизменяться и ощущать плоды своей работы, был он сам. Он, безусловно, понимал это и раньше, только относился по-другому, ставя себе это если не в почет, так уж по-всякому в заслугу. По-прежнему неясным оставалось только то, благодаря чему его рациональный ум пришел к такому заключению, да еще с ворохом с дурных эмоций в рефлексии. Если бы его нашли в «капусте», как он саркастически ответил треугольнику, то он бы никогда не оказался здесь. В квашеной капусте родители могли найти еще Носкова. А он родился, чуть ли не в рубашке. Его отец, проректор по науке того же института, который он потом окончил, заранее определил его судьбу и с малолетства начал приучать к самостоятельности, что выражалось в двух- или трехдневных марш-бросках с ночевками под звездами за городом и математических головоломках по утрам, еще до завтрака, чего всегда обескураживало более чувствительную мать. Под двухсторонним действием обоих он рос слегка дичком, хотя при внешней строгости отца и светской чопорности матери, его ни разу не наказывали за провинности. В крайностях родители друг друга дополняли, и он по-своему любил их, как все дети. Но, возмужав, он закоснел на явных преимуществах отца, решил, что деловые качества дадут ему основу для преуспевания. А всякую мораль, которая мешала этому, отбросил. Отец и до сих пор был им доволен, держал его портрет на своем письменном столе, шутливо спрашивал, а не сходить ли им на пару дней в поход, и предлагал за «трезвый ум» хватить по рюмочке. Но мать, когда он заходил, переживала, роняла продолжительные вздохи по поводу того, что он в семейном отношении беспечен, не может почему-то ни на ком остановиться и как монах живет один... Дементьев машинально размышлял об этом, как делал уже сотни раз, чтобы испытать свою устойчивость и нравственное кредо в жизни. Но в этот раз ему хотелось отыскать причину, ту самую пружину, которая сначала двигала его вперед, минуя все препятствия, но после встречи с Розой или еще раньше ослабла и застопорилась, стала совершать возвратные движения. Могло ли это привести к галлюцинациям, к эпизодической раздвоенности чувств? И где здесь следствие, а где причина? За счет системы воспитания в семье он при любых невзгодах не ощущал себя подавленным, ненужным или одиноким. Нельзя сказать, что он был счастлив, в буднично-рутинном смысле он и не стремился к этому, зато ментально ощущал себя едва не на вершине. Тот хорошо знакомый мир, который окружал его, не раскрывался перед ним иначе и теперь, но будто приобрел особый привкус, что позволяло оценить свой вклад буквально, каковым тот был. Буквально – и не так, как бы хотелось. И это гложущее чувство вызывало интеллектуальную растерянность, словно он искал решение в системе уравнений, в которых функцией и аргументом был он сам. Он не был здорово начитанным, но кое-что из книг, когда-то в юности прочитанных, накрепко запечатлелось в памяти. Не красота спасала мир. Жизнь торкалась как мотылек в стекло и догорала в прекрасно-бесполезном окружении классических шедевров и столетних лип. Он помнил строки, которые сейчас, как бы он ни тщился позабыть свое любовное фиаско, и волновали и язвили сердце, словно это было про него: как хороши, как свежи были розы! Как хороши, как свежи... Да, какой-то главный винтик или стимул в его жизни, определявший слаженность ума и сердца, был пропущен.
Перед обедом он позвонил Якуниной и, убедившись, что всё уже готово, сходил и записал материал на портативный накопитель. Вернувшись, он развернул анкеты на своем компьютере. Их было около десятка. В компанию девиц с математическим умом и незавидной внешностью, – видимо, на всякий случай предусмотрительной Натальей Вячеславовной были вставлены два парня, имевших «деловые качества и навыки в усидчивой работе», как они сами о себе писали. Сначала он просмотрел все фотографии, затем опять вернулся к личным данным. Девушка с тем именем, которое он пробовал найти, была всего одна. Она действительно работала здесь около трех месяцев назад, пока не вышла замуж. Фотография была 4х6 и цветная. Он увеличил ее раза в три, так что возле уха у сосредоточенной блондинки появился прыщик. Наверно она думала, что с умным выражением лица скорей понравится работодателю. Но никакого сходства между ней и его Розой не было, разве что последняя, как следует, загримировалась перед походом в фотографию. Между двумя несоответствиями – тем, что сообщил Носков и тем, что он сейчас увидел, ошибка была маловероятной, то есть попросту совпало имя. Если бы он знал фамилию одной из них, то и фотографий было бы не надо. Парень, в общем, честно выполнил свою работу. Но это обстоятельство никак не проясняло ни его исчезновение, ни странное молчание Олимпа. Стало быть, на той неделе он должен будет еще раз зайти к Якуниной, чему она, скорее всего, будет рада, поблагодарить, сказать, что ничего не подошло, так что внеурочно они справятся самостоятельно. А заодно уж мимоходом выяснить, знает ли она чего-то о причине отпуска Носкова. Одно с другим взаимосвязано и, даже если он взят на прицел Олимпом, такой вопрос не должен вызвать подозрений. Прежде чем что-либо предпринять, он должен непременно это сделать, чтоб не подвести Носкова и чтобы избежать технических осечек. Он прокрутил в уме все звенья той задачи, которую намеревался выполнить; по ряду независимых причин задача была не из легких. Но это были так, рабочие вопросы, которые нисколько не касалось существа: его геометрические глюки продолжались. Логически напрашивался тот же вывод, что и раньше: тревогу бил его рациональный мозг, в котором что-то не сходилось с чувствами, с какими-то флюидами души или сознания. И если правильные треугольники, созданные этим мозгом, подсказывали средство, чтобы прекратить видения, то, значит, надо этим и воспользоваться. Он понимал, что в осуществлении того им движут сразу два мотива и что один их них должен привести почти, что к полной перестройке его жизни и некоторым материальным сложностям. Думая об этом, мысленно он ощущал себя у края пропасти, где он стоял без всякого расчета на самоубийство, но, зная, чем всё может кончиться. И ощущение того, что он у края, неясно, почему страшило и захватывало. Спроси он у себя об этом раньше, так никогда бы не поверил, что может оказаться в этом положении и рассуждать подобным образом. В том, чего касалось Розы, хоть это и язвило самолюбие, но он был вынужден признать, что косвенно обязан своим чувством ей. Вдаваться сейчас в тщательный разбор такого чувства не хотелось: всё то, о чем он размышлял еще до встречи с ней, и то, чего вполне отчетливо желал теперь, являлось пока только комбинацией возможностей и представлений. Реальность требовала действий. Закрыв служебный файл с анкетами, он стал прикидывать, чего из свого последнего видения следует включить тот документ, который он составил дома, и не изменить ли заголовок на что-то более простое и доступное для электронной публики. Прежде чем мобильный телефон затренькал, его внезапно осенило, как можно сделать так, чтобы обойти ловушки в серверах сети.
В трубке была Роза. До этого она еще ни разу не звонила ему на работу, и ее голос был встревожен.
«Ты не отвечаешь на мои звонки, и я догадываюсь, почему, – взволнованно произнесла она без предисловий. – Что бы ты ни думал обо мне, нам надо встретиться! Ну, если хочешь, можешь для себя считать, что этот раз последний. Только ничего не делай прежде!»
— Ты говоришь загадками, примерно, как и в прошлый раз. С тобой самой-то всё в порядке? — полушутливым голосом спросил Дементьев.
«Со мной давно не все в порядке, если ты еще не понял!»
— Да, припоминаю наше любопытное знакомство...
Роза в трубке коротко вздохнула.
«На этот раз я не шучу! Так что? Сегодня в шесть, на том же месте. Как?»
— Договорились, — буркнул он.
Осадок на душе по поводу ее причастности к двойной игре еще не разошелся, он сожалел о мимолетном подозрении и укорил себя за то, что разговаривал как сноб. Как видно, девушка все эти дни переживала, думала о том, чего услышала в тот вечер, когда они так скомкано расстались. Но ведь они не ссорились, так почему она сказала, что эта встреча может быть последней? В уме опять мелькнула мысль, что она знает что-то из того, что ей не следовало знать, и то, что их случайное знакомство как-то больно хорошо уж вписывается в последующую цепь событий. Сидя за столом, он начал вспоминать, как они гуляли по откосу, что говорила Роза, и какие мысли это вызывало. Да, в тот раз его насторожило что-то, насторожила ее неожиданная вспыльчивость, словно бы она всё порывалась – и не могла сказать о чем-то. Но, вытесняя эту настороженность, делая ее пустой и мелкой, в воображении сами по себе возникли старый исполинский клен и липы... Ну, как если б они что-то знали, как если б в его жизни все сводилось к размышлениям о них! Такие же тургеневские липы, хотя и скрытые сейчас за жалюзи, были и вокруг особняка. А дома на балконе он любил стоять под кленом. Но почему он делал это? желал забыться, как бы убежать от жизни, а не гордиться всем достигнутым, не наоборот? Его аналитический рассудок еще ни разу не пытался прибегать к таким пространным, основанным на силлогизмах обобщениям. Мысль в целом не являлась новой. Возможно ли, чтоб этот клен и липы неведомым путем, но устанавливали родственную связь меж ним и Розой, некую онтологическую связь, которая влияла на развитие их отношений и на самого него? Может, на латентном уровне в природе где-нибудь и хоронится эта связь? Раньше ничего такого в голову ему не приходило. Роза ему нравилась и только. По уши увлекшись ей, но, сильно не вникая в то, чего их связывает, он рассуждал о подоплеке отношений с ней просто как о более широком совпадении во вкусах и, несомненно, более поверхностно, чем она того заслуживала. Меж тем она была нужна ему, причем гораздо больше, чем обуславливалось только ее полом. Была ли вся разгадка в Розе, в этих старых липах или в нем самом? Он знал, решающий момент в осуществлении задуманного, пока не наступил, еще не поздно было отказаться. Но отказаться от чего? Кто скажет, что испытывает канатоходец, стоя перед пропастью с шестом, или скалолаз перед крутой вершиной? что это, тщеславный раж? желание любой ценой преодолеть препятствие, сорвать потом овацию толпы? и всё? Или есть еще чего-то, что движет человеком, даже если эти действия сопряжены с возможной смертью? Да, внутренне он не был одинок. Но у одиночества есть тоже разные градации, мало уловимые, примерно как оттенки серого. И эти самые оттенки, наверное, становятся контрастнее, когда анализируешь себя. Болезненные глюки по утрам, похоже, выделяли все штрихи таких оттенков, делали разительнее. Или это была настоявшаяся скрытая тоска по самому себе, тому, которого он помнил с детства, который где-то прятался в его душе? Сидя перед монитором, он тщетно пробовал связать всё воедино, прошлое и настоящее, их встречи с Розой, свои кошмарные видения и перипетии на работе. В целом все выстраивалось в стройную картину, но в ее общем плане ускользали мелочи, которых он, как правило, не замечал. Сейчас ему хотелось заодно решить и это. По состоявшемуся разговору с девушкой у него сложилось впечатление, что у нее не всё благополучно; голос был встревожен, словно она в чем-то провинилась перед ним. Что ж, он непременно это выяснит при встрече; главное, что он ошибся в своем подозрении. Мысль была с остаточным нагаром сажи, но по своей перспективе обнадеживающей, так что искать рациональные причины мелких неувязок в личных отношениях сейчас не стоило. Думая о предстоящей встрече, он с облегчением откинулся на спинку кресла. Глядя на пустой мерцающий экран, он обнаружил, что непроизвольно тычет пальцем по сенсорной управляющей панели, курсор крутился у иконки с текстовым редактором. Если на Олимпе еще не пронюхали о его тайных планах, тогда была надежда, что этот замысел сработает.
В четыре он отпустил всех перетрудившихся сотрудников домой и выборочно набросал в редакторе текст нынешнего разговора с треугольником и как вели себя фигуры. Можно было бы отправить зашифрованный текст в «облако», но это было слишком ненадежно, и прежде чем казнить тот на обнулявшем все упоминания этом компромате шредере, он сделал копию на флешке, чтоб дома приобщить к уже оформленному файлу. Вынув из гнезда и сжав в ладони портативный накопитель, мысленно он прокрутил перед глазами свой публицистический шедевр. Казалось бы, всё получилось лаконично и по делу. Даже если не считать отсылок на разрекламированные сайты с вредоносным мусором, потусторонний конфокальный мир был богат аллюзиями. Шеста или страховки, правда, не было. Но это еще не финал: метафизически любой конец не что иное, как начало. Хоть это был трюизм, но в данной ситуации приветливость формулировки согревала. Раздвинув жалюзи, он посмотрел на липы у фасада, поднялся и поехал на свидание.
8
Когда он втискивал свое авто между других в прогал у бортика аллеи, то за лобовым окном, правее, сразу же увидел Розу. В строгой деловой одежде она казалась еще более изящной, стояла тетивой на том же месте, перед выносным меню кафе у крепостной стены и четырехгранной башни. При беглом взгляде на ее фигуру Дементьеву подумалось, что она уже давно здесь. Выйдя из машины, он вспомнил, что забыл купить цветы – пустяк, но все же! Увидев вблизи девушку, он здорово разволновался и опасался, что вследствие допущенной оплошности голос может выдать его состояние.
— Привет! Надеюсь, я на этот раз не опоздал? По случаю чего такой официальный вид? Если ты решила поменять свой прошлый легкомысленный прикид на юбку, то разговор наверно предстоит серьезный.
Глядя на него, она легонько покраснела.
— Было бы гораздо лучше, если бы ты снова сделал комплемент по поводу моей потрясной внешности и преподнес цветы. Жаль. Но все равно, я буду вспоминать об этих астрах.
— Будешь вспоминать? А что случилось? Прости, что я не отвечал тебе. Сильно закрутился, будничные деловые хлопоты.
— Будничные хлопоты? Ты издеваешься? или, в самом деле, ничего не понял? В прошлый раз я думала, ты догадался обо всем, поэтому не отвечал.
Девушка не опускала глаз, глядя виновато и немного удивленно, из-за чего в душе Дементьева возникло нехорошее предчувствие.
— О чем мне надо было догадаться?
Роза сделала движение, чтобы сунуть свою руку в его пятерню, как обыкновенно делала, но почему-то передумала.
— Давай пойдем опять туда, пониже набережной, чтобы уж никто не помешал.
— Ну, если ты так хочешь...
Дементьев тоже не решился взять ее за локоть и пожал плечами. Они неслаженно пошли к началу набережной. По случаю конца недели гулявших горожан перед откосом было больше, чем в последний раз. Многие вышли на прогулку семьями. Держа своих проворных отпрысков в середке, вышагали монолитной буквой «М» и покупали шалунам, которые всё норовили вырваться вперед, цветастые воздушные шары разнообразных форм. В передвижной нарядной будочке с баллонами те сразу наполняли гелием и перетягивали серебристой бечевой, благодаря чему они как поплавки качались и маячили на привязи перед очами бдительных родителей.
— Знаешь, почему-то не люблю чужих детей, — сказала Роза с неожиданной игривостью, когда пересекали площадь. — Мне кажется, они все избалованы.
— Ты говорила, у тебя есть младшая сестра. Ты ее, наверно, тоже балуешь?
— Да. На девять лет моложе. Все время смотрит завидущими глазами, когда я что-то надеваю. Изнеженная маленькая фурия! Надеюсь, там, пониже, нет такого же столпотворения.
По той же лесенке в начале набережной они спустились в романтические дебри, шедшие вдоль склона над рекой. До первых сумерек, когда на площади включались фонари, гулявших пар здесь было мало. Несколько фигур в обнимку стояли на краю площадки у откоса, как приросли друг к другу и не двигались. Косо посмотрев на них, девушка нахмурилась, вся облеклась в сосредоточенное выражение лица. И оба зашагали по дорожке.
— Скажи, эти твои странные видения все еще продолжаются?
— После нашего последнего свидания они пропали, — нехотя сказал Дементьев. — Но сегодня утром появились. Ты думаешь, что это как-то связано с тобой? Ну, с тем, что мы в последний раз слегка повздорили?
— Я спрашиваю потому, что прошлый твой рассказ заставил меня кое-что пересмотреть, глубже заглянуть в себя и в наши отношения. Иначе мы бы больше уж не встретились.
Как собираясь с духом, она сделала коротенькую паузу.
— Ну, в общем так. Я по своим служебным функциям имею непосредственное отношение к работе «Глобуса», точнее говоря, к тому, чего вы называете Олимпом. Я не одна. У «Глобуса» есть филиалы, кажется, еще в двух городах. Нас наняли, чтобы проводить негласную проверку персонала, особенно в таких отделах, в котором ты работаешь.
Она замялась и искоса взглянула на Дементьева.
— Мне показалось, ты чего-то заподозрил в прошлый раз, теперь же вижу, что ошиблась. Тем тяжелее будет для тебя узнать всю правду. Короче, хотя это и было в интересах дела, но я тебя использовала. Можешь плюнуть мне в лицо и после этого уйти, я не обижусь. Но прежде я хочу, чтобы ты знал...
Она еще чего-то говорила в то время, как Дементьев чувствовал внутри сосущее опустошение. Роза не шутила, это не могло быть розыгрышем. Стало быть, его первоначальная догадка была верной. Подборка тех анкет, которые он просмотрел сегодня, была, наверное, неполной. Или же Якунина умышленно лишила его нужной информации. На миг он ощутил самолюбивый гнев из-за того, что его могли так ловко одурачить, и пару месяцев водили за нос. Понятно, девушка заранее продумала весь разговор и на любой его вопрос наверняка уж припасла готовые ответы. Но для чего она призналась? В самом лучшем случае, чтобы соблюсти формальные приличия, по выполнению задания ей проще было бы устроить сцену ревности, затем куда-нибудь уехать, полностью исчезнуть с глаз. И вот сейчас она шла рядом, хотела еще чем-то огорошить, и натянуто молчала, была похожа на побитую собаку; потупившись, шагала и покусывала крашеные губы. Хоть это и воспринималось диссонансом к ее заявлению, но запоздалое признание далось ей нелегко.
— Чего еще я должен знать? Или отступления такого рода и раскаянье в своих грехах тоже часть твоей программы?
Роза сбоку робко посмотрела.
— В моих грехах? Прости, я просто делала свою работу. Я понимаю, ты рационален и представляю, что сейчас испытываешь, думаешь, попался на такой мякине. Но если бы ты только знал, чего творится у меня в душе!
Ее ответ и вовсе разлил Дементьева.
— В твоей душе? Думаешь, я клюну на такую удочку? Ты, вероятно, исключение, если у тебя еще остался орган, который называется душой! Хочешь, чтобы я разжалобился, посочувствовал тебе?
— Нет, я не хочу, чтоб ты меня жалел. Хочу лишь одного, чтоб ты все выслушал и понял. Половина дела в этой запотевшей банке. Я вправду воспринимаю мир не так, как большинство, более критично, что ли, и в прошлый раз не соврала тебе. Там, на верхушке первоклассные психологи, меня, наверное, и выбрали поэтому. Да, я в прошлый раз сказала тебе это, желая разузнать, чего ты думаешь, и как относишься к своей работе. Но я никак не ожидала, что ты расскажешь о своих галлюцинациях. До этого ты представлялся мне таким самодовольным мальчиком, играющим в любимую игрушку и больше ничего не замечающим. Вполне лояльный, обтекаемый портрет. Так что, если хочешь знать, моя характеристика твоей персоны была бы положительной. За пару месяцев я крепко к тебе привязалась. Не буду углубляться в это. Короче, мы бы все равно расстались.
— Выходит, эти мои глюки так повлияли на тебя, что ты сама пошла на должностное преступление? Тебя наверно инструктировали по поводу лирических симпатий и неоднократно проверяли. А если я отправлю эту твою исповедь на самый верх, начальству?
— Во-первых, не отправишь, — уверенно сказала Роза. — А во-вторых, ты прав, нас инструктировали, и я могу преподнести это как очередной этап твоей проверки. Могла бы, — поправилась она, — если б это был не ты, не тот, которого теперь я вижу.
Дементьев шел, не замечая направления и не ощущая своих ног, ладно, хоть дорожка была гладкой, асфальтированной. То, что девушка призналась, и то, как она это сделала, сильно не вязалось с логикой характера такой работы. К счастью, не из личного досье, но у него был в этом скромный опыт. Выполнив задание, она должна была исчезнуть. Только и всего. И то, что она так не сделала, да еще раскрыла перед ним служебные секреты, путало все карты. В душе хотелось верить ее объяснениям. И все-таки солгавший раз, солжет и дважды, не моргнувши глазом.
— И многих ты таким путем уже облагодетельствовала? — спросил он, сдерживая гнев. — Те тоже выжимали твое платье и дарили тебе астры?
Фраза вышла замусоленной. Роза жалостливо посмотрела на него.
— Ну, если хочешь знать, до этого всего лишь двое было. Нет, они мне не дарили астры, интима с ними тоже не было. В известном отношении так даже проще, играть на вашей заинтересованности в близости, чего-то обещать и уклоняться. По правде говоря, я не жалею о тех двух. Я честно делала свою работу, хотя, признаюсь, что порой бывало тошно. Я отгоняла это чувство и рассуждала прагматично. Так же, между прочим, как и ты. Думала, подобному – подобное.
— Подобному – подобное?
Дементьев нервно рассмеялся. Наверно, лучше было, в самом деле, плюнуть, развернуться и уйти.
— Ну да, ты всё уж просчитала: чего ни слово – прямо в яблочко! Проще говоря, я должен утешаться тем, что оказался в твоем списке неким исключением? Тебе наверно хорошо платили за услуги и оберегали, можно было ни о чем не беспокоиться, найти на стороне еще кого-нибудь для развлечений. Однако мы легли в одну постель намного раньше, чем я рассказал тебе о своих глюках. С душевной частью, о которой ты упомянула, что-то не срастается!
Роза тяжело вздохнула; чувствуя, что он не верит в ее искренность, взглянула на него как из последних сил.
— Я понимаю твой сарказм и признаю, что заслужила это. Не знаю, что меня подвигло больше сблизиться с тобой. Наверно интуиция. Пока мы все ни выясним, я не хочу об этом говорить. А что касается оплаты, то это-то как раз и оказалось для меня решающим когда-то. На самом деле родители меня почти никак не обеспечивают, они считают, что по своему мировоззрению я выпала их гнезда, все силы вкладывают в младшую сестру. Я всех троих люблю, но мне их жалко. Я думала, что заработаю на жизнь, пока учусь на этом ВМК, и после сразу же уеду. Так что поверь, по существу я не лгала тебе, когда рассказывала об этой запотевшей банке. Не знаю, может, лучше, если бы я вдруг не увидела тебя иначе, не знала, что такие люди тоже есть, хотя и прячутся за свой холодный интеллект. Знаешь, еще до этого помимо своей воли ты кое-что сумел мне дать. Но это кое-что для жизни – очень многое. Глядя на тебя, я поняла, что может быть со мной, если я не изменю чего-то в своем отношении к действительности. Да, тогда бы после наших близких отношений я не так переживала. Но ты не думай, дело не в одной постели, не только в чувственных ассоциациях.
Походя, она взглянула в сторону кустов под липами и вновь зарделась.
— Смотри, опять та лавочка...
— Какая лавочка?
— Та самая. Когда мы в прошлый раз тут проходили, и ты сказал, что ничего не можешь рассказать, я поняла, что для себя ты всё уже решил. До этого я не поверила своим ушам, когда услышала про эти твои странности, они никак не вписывались в тот психологический портрет, который я составила. Пойми, я не смогла тогда тебе открыться, мне нужно было время, чтобы все осмыслить.
— Это – чтобы выдумать еще одну легенду?
— Нет, чтобы понять себя и наши отношения.
Голос Розы был унылым, словно они шли за катафалком с гробом. Слушая ее, Дементьев пробовал решить, насколько ее искренность идет от сердца, а насколько ею движет профессиональный интерес, желание узнать недостающие подробности, хотя бы облекая это форму угрызений совести. Он плохо разбирался в том, чего у большинства людей руководит душевными поступками, они его, как правило, смущали, а полная чистосердечность, оголявшая болячки, ставила в тупик. Но что-то ему говорило, что девушка сейчас не лжет, причем, не ждет, чтоб он ее простил, а хочет только высказаться, чтоб он понял.
— Ты хочешь, чтобы я тебе поверил? Ладно. Ведь ты, конечно, в курсе всех особенностей процедуры, связанной с проверкой. Скажи, куда и почему исчез Носков? Я попросил, чтоб он проверил ту программу, с которой я работал. Я подозревал, что в ее коде психотропный вирус. Он сообщил, что вируса там нет, и, стало быть, мои галлюцинации никак не связаны с программой. А после этого таинственно исчез. Якобы взял отпуск по личным обстоятельствам, о чем меня уведомил Олимп. Есть разные причины, почему я так считаю, но в этот его спешный отпуск мне не верится.
Впервые за то время, как они спустились сюда с набережной, лицо Розы оживилось.
— Ну, ты правильно считаешь. Хотя, я никогда не слышала о человеке под такой фамилией. Меня во все подробности не посвящают, также, между прочим, как и всю обычную администрацию. Те, кто занимается такой проверкой, у них за штатом. Но если это твой сотрудник, с которым ты обычно чаще контактируешь, или же на нем лежит особая ответственность, то его могли на заключительном этапе изолировать, чтобы посмотреть, как ты поведешь себя. Ну, они считают, что изредка вносить такое возмущение в рабочий коллектив полезно, вроде как прививка. Его могли отправить в срочную командировку. Кажется, так поступают иногда. Всю информацию мне передают по телефону. Но кроме как тебя и тех двоих парней, с которыми работала до этого, в «Глобусе» я больше никого не знаю.
Она произнесла это, как будто делала отчет об урожае. Дементьев перевел дыхание, чтобы не выругаться.
— А тебе не приходило в голову, что ты когда-то можешь встретить тех двоих? На что рассчитывают те, кто нанял тебя для такой работы? Ведь вы чувствительны, можете и впрямь увлечься. Что, остальные в вашей группе – тоже девушки?
— Да, в основном студентки старших курсов. Тут психология простая. Похоже, что наше вероломство и изменчивость считается у вас, мужчин, обычным делом. Если вы при нашей помощи на чем-то попадаетесь, то самовлюбленно полагаете, что были виноваты сами. Насчет сентиментальности ты, впрочем, заблуждаешься: когда ты знаешь больше чем партнер, то увлекает ход игры, реакция на твои действия. В практическом значении, как подтверждение теории.
— Модель конфликтных ситуаций?
— Да. Ну, еще желание понравиться. Да, а тех двоих вроде бы потом перевели куда-то. У них такая тактика.
Дементьев посмотрел на ее нежный профиль.
— Ты говоришь у них, будто бы сама не из того же самого числа!
Роза промолчала. Как видно, это замечание ее задело, но она истратила весь запас эмоциональных фраз, которые могли бы оправдать ее, шла и с удрученным выражением смотрела себе под ноги.
— Если ты не возражаешь, — сказала она нерешительно, — давай вернемся к этим твоим глюкам. Может быть, так будет лучше, и ты поймешь, что я сейчас не притворяюсь.
Дорожка шла немного под уклон. Из-под шатра высоких лип, она на время вывела на небольшой растительный прогалок. На нижнем ярусе откоса была видна площадка со скамейками перед ребристой раковиной летней праздничной эстрады. Поглядывая на нее, Дементьев вспомнил, что в детстве приходил сюда со сверстниками, чтобы поесть пломбир с орехами, которым торговали только здесь, а потом, усевшись на последнюю свободную скамью, послушать сводный духовой оркестр. Поглядывая на эту перекрашенную в цвет абрикоса раковину, в которой больше не было оркестра, не зная почему, он заулыбался. Намного ниже того яруса откоса открывалась гладь реки с далеким плоским берегом, изрезанным протоками в голубоватой тонкой дымке, сосновым бором с редкими домами пригорода и позаросшим островом на самом стрежне, через который шла канатная дорога. Все еще посмеиваясь самому себе, он посмотрел на девушку.
— Я между делом подсчитал: оказывается, эти мои глюки повторяются по пятницам, обычно, когда мы встречаемся. Так что, хочешь или нет, но ты по-своему причастна... Ты в прошлый раз сказала, что не прочь куда-нибудь уехать. А что бы предпочла ты, если б надо было выбирать? Отправиться на этот остров или вдаль, на тот туманный берег?
— Если б я была с тобой или одна?
— Думаешь до глубины души пронять меня таким ответом?
— Не думаю. Но мне намного легче стало, оттого что я тебе всё рассказала. Знаешь, туман бывает, что рассеиваться... Я понимаю, тебя ведь задевает не столько то, что кто-то проверял твою служебную лояльность, как то, что между нами были отношения, и я тебя по-своему использовала. Но если тебя это задевает, то, значит, я тебе небезразлична. Вот. К тому же в наших личных отношениях я тебя не изменяла.
Можно было упрекнуть ее за эту смысловую подтасовку, но в голосе, каким она это сказала, Дементьеву послышалась решительность, презрительное равнодушие к тому, как ее поступок отзовется на Олимпе.
— Ты говоришь, как забеременевшая школьница на выпускном экзамене по этике. Если дело в наших отношениях и в моих галлюцинациях, то, как ты представляешь себе нашу связь в дальнейшем? Мои галлюцинации, насколько я сумел понять, есть ничто иное, как признак моей внутренней раздвоенности, болезненный симптом. Надеюсь, что когда я выполню, чего задумал, всё это закончится. А ты что будешь делать? Не знаю, какие обязательства ты там давала, но после моего разоблачения тебя, наверно, как не оправдавшую надежд вышвырнут оттуда под расписку.
Роза угадала смысл вопроса и плутовато улыбнулась.
— Внутренне я порвала уже все связи с ними. Потом никто не знает о твоих галлюцинациях, ты мог и не рассказывать об этом.
— Да, мог, если б меня тихой сапой не подталкивали.
— Я тебя подталкивала?
— А то? Про эту банку кто мне рассказал?
— Ну, хорошо, согласна. Но я тогда не представляла, что услышу. Да ведь и тебе придется уходить и это может быть куда печальнее, чем у меня. Ты думал о последствиях? Чего тебе там эти твои треугольники пророчат?
— Советуют еще разок пересчитать углы и оценить периметр.
— Понятно. Мне надо только знать, когда ты это сделаешь. Хочу быть полностью готовой к неожиданностям.
Дементьев бросил на нее лукавый взгляд.
— Тебе так хочется на тот туманный берег?
— Надеюсь, что я буду не одна. Я уж говорила в прошлый раз. Мне все равно куда, лишь бы только вон из этой запотевшей банки. Может быть, когда-нибудь ты мне расскажешь о своих видениях побольше?
Дементьев смутно представлял, чего он скажет, когда всё будет позади, и они вдвоем куда-нибудь уедут. Прислушиваясь к девушке, он в первый раз подумал о своих галлюцинациях как о недремлющем защитном механизме организма, что при его рациональном складе проявилось не в тяжелой форме психопатии, а в виде слуховых и зрительных интеллектуальных фобий, имевших собственно единственную цель – предостеречь. Роза, не подозревая этого, была как пастырем при нем: желая больше выведать, только выводила все его душевные болячки на поверхность.
— Да, когда-нибудь, — сказал он, глядя вдаль. — Знаешь, были темы, которые мы обходили в наших разговорах. Мне они казались слишком мелкими.
— И что, теперь они тебе не кажутся такими?
— Теперь не кажутся.
— Значит, мы больше ничего не будем выяснять?
— Да, больше ничего не будем, чтобы не поссориться. Еще когда-нибудь я расскажу тебе... о клене.
Роза приостановилась на секунду.
— Что еще за клен? и почему я раньше ничего о нем не слышала?
Дементьев еле удержался. Ему хотелось рассказать о взаимосвязи человеческих поступков и многих, наполнявших жизнь явлений, о совокупности всего того, что проявляется на «тонком уровне», как называла это девушка; короче, обо всех таких особенностей, чему он ранее не придавал значения, но что неявным образом воздействует на человеческую жизнь. Иначе не было бы никогда ни этих лип, ни клена, ни их знакомства и любви, преодолевшей каверзный фискальный замысел; не было бы родственной сближающей необходимости друг в друге. Он думал, что его внутренняя связь со старым деревом не будет, не должна восприниматься девушкой как проявление его душевной слабости, что в этой тесной связи все же что-то есть.
— Да так, — ответил он. — Обычный клен, который над моим окном с балконом. Ты его однажды видела.
Дорожка вновь нырнула в липовый шатер, откос был ощутимо бесконечным; и в пологах листвы по сторонам уже сгущались хлипкими клочками сумерки. Роза шла, поглядывала в сторону и словно бы чего-то ожидала, но – не того, чтоб он простил ее, не обтекаемых банальных слов. Кажется, она ждала сейчас и малого, и многого, того, что можно передать лишь сердцем. Дементьев шел с ней рядом, как испытывал себя, и был уверен, что непостижимо слышит ее мысли. Они были не о работе и не об Олимпе, а в основном том, как сложатся их жизнь в дальнейшем. Чтоб не нарушать сакраментальное течение момента, он просто вынул руку из кармана и обнял ее. Момент нарушен не был, девушка ответила ему признательной улыбкой... В тот день – и так до самого отъезда они уже не расставались. И была ночь, и было утро. И у обоих было чувство, что они второй раз встретили друг друга.
Всё в жизни повторяется, причем совсем необязательно как фарс. Ей-богу, когда ты думаешь спасти сообщество людей от них самих, то раз от разу убеждаешься, что ничего не ново! Самолет шел на посадку в Виго. Выпустив на время руку Розы, которая переживала при воздушных ямах, Дементьев застегнул страховочный ремень. И сквозь газетный заголовок на своих коленях видел, как суматошные бульдозеры натружено скребут совками землю на еще теплом пепелище бывшего особняка, где находился «Глобус»; любопытно, сколько им понадобилось дней, чтобы ликвидировать следы, а заодно и все улики странного ужасного пожара? В Мюнхене он бегло просмотрел все главные каналы с новостями. Они пестрили выносными рубриками в духе Интернета: «большой каюк!», «кто кинул бомбу?», «кого на этот раз в кутузку?» и так далее. Те, что помельче, копировали заголовки наобум: никто доподлинно не знал, кому «каюк», и все хотели это выяснить.
— Думаешь, что проведут теперь серьезное расследование? — поглядывая на газету, проронила Роза.
Она была в свободной белой блузке, в выцветших дорожных джинсах и всю дорогу вытесняла пластиковый запах кресел своим «сверхнатуральным» ландышем. Вибрирующий гул в ушах мешал нормально разговаривать. Дементьев наклонил вбок голову, чтоб было видно профиль девушки и приближавшуюся землю за иллюминатором. Это был гористо-лиственный ландшафт с синеющей вдали, за очертаниями бухты, акваторией.
— Едва ли. Кто станет заниматься? Придется под самих себя копать. Я постарался сделать так, чтобы никто из пятерых моих ребят не пострадал. Носкову они сами ухитрились сделать алиби, и он вне подозрений. Думаю, на некоторое время они все же замолчат.
— А что потом?
— Потом – у них или у нас?
— На них мне наплевать. Ты так внезапно выбрал это место!
— Думаешь, внезапно? Тебе ведь было все равно куда?
— Ну да, мне все равно, — ответила она в иллюминатор.
Пейзаж внизу вроде бы пока не вызывал в ее душе большого ликования.
— Здесь более дешевые квартиры, — сказал он, помолчав. — Насчет работы я уже договорился. На первые полгода денег хватит.
— Да? Я не об этом. Надеюсь, что у нас все будет хорошо. Но этот «Глобус» возродится снова, он как феникс... Ты, правда, больше эти треугольники не видел?
— Нет. Ведь мы почти не расставались.
— Ага, не расставались. Когда я рядом, ты ведь их не видишь?
— Так почему ты спрашиваешь?
— Я думаю, они тебе должны, — сосредоточенно сказала Роза. — Могли бы сделать и презент какой-нибудь.
— Они его и сделали. Ты не забыла свой купальник с бабочками?
— Ты еще долго будешь вспоминать о нем?
— Он тебе к лицу.
— Нахал! Конечно, все удобства сразу. Я и море!..
— Это океан.
— Думаешь, что я не знаю? Пусть океан. А сверху – будто усеченная окружность...
Похоже, это была первая ревнивая размолвка между ними. Да, эти голубые ромбы, вышколенные биссектрисы, треугольники... Оба рассмеялись. И самолет, в конце концов, благополучно приземлился.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге