Виртуоз Империи

Глава 1

Все люди, как люди, а я с обострённым чувством справедливости. Не любил, когда обижали слабых, обирали бедных и обманывали доверчивых.

Но глобально сделать с этим ничего не мог. Лишь помогал по возможности, когда оказывался рядом. Мир, увы, несправедлив. Понял я это давно, а вот принять это уже сложнее.

Сейчас я сидел на автобусной остановке и смотрел вдаль.

Не то, чтобы там было нечто интересное, просто подустал за эту неделю. То один заказ, то второй, и все какие-то с подвохом. Где-то клиент обманет, где-то я недосчитаюсь. В общем, слесарем-сантехником в наши дни быть нелегко. Но жаловаться не приходилось.

Во времена, когда я работал преподавателем, я зарабатывал в разы меньше. Так что нормально. Одна тяжёлая неделя сменялась другой — более лёгкой. Тут главное — всегда помнить, к чему ты стремишься.

А я стремился купить себе новый байк. Триумф Боббер. После сорока лет сильно тянуло получить новые эмоции и ощущения. Кто-то скажет кризис среднего возраста, а я скажу, что никакой это не кризис. А обычное желание, обычного человека.

Я докурил сигарету, кинул бычок в урну. Слева сверкнул свет фар.

Приехал автобус, из него вышел дедушка с пакетом из магазина DNS. Вместо того, чтобы пойти куда-то по своим делам, дед застыл на месте и начал осматриваться.

Водитель автобуса какое-то время глядел на меня исподлобья, пытаясь понять, поеду я или нет, затем плюнул, закрыл двери и тронулся с места. Ехать я никуда не собирался. Пешком планировал дойти. А сел, чтобы просто выдохнуть.

Рядом лежали мои чемоданчики с инструментами.

На часах уже половина десятого, на улице сумерки, вокруг никого. Только я и дед с покупками из магазина электроники. Внезапно он поглядел на меня и улыбнулся.

— А вы не подскажете, семьсот тридцать девятый тут поедет? — обратился он ко мне.

Приятный, улыбчивый дедушка. В белой клетчатой рубашке. Немного сгорбленный, худой, с усами и бородкой. В глазах что-то светлое. Это вовсе не тот дед, который недоволен всем на свете. Это приятный светлый пожилой мужчина, который пожелает хорошего дня и улыбнётся вдогонку.

Нечасто таких встретишь.

— Поедет, поедет, — кивнул я, — но придётся подождать. Он раз в двадцать минут ходит. И крайний был вот совсем недавно.

— Ой, спасибо вам огромное. Представляете, сел не на тот, проехал две станции, понял, что уехал не туда. Хорошо, что вы здесь. Хоть подсказали.

Зажглись оранжевые фонари, тускло освещая улицу. Вообще ходить ночью по нашему городку, да ещё и на такой отдалённой остановке, ещё и с покупками — было рискованно.

Я об этом подумал ровно в тот момент, когда метрах в пятнадцати справа нарисовались два тела в капюшонах, которые поглядывали в сторону остановки.

И чего только дед забыл здесь? Сам-то магазин вообще в центре города. Впрочем, может он жил здесь? Но тогда почему спрашивал за автобусы? Знал бы, если бы жил. Старики всегда были неплохо осведомлены, как ходил общественный транспорт в их родных краях.

— А я вы знаете почему спрашиваю? — улыбнулся дед, снова обратившись ко мне. — Потому что меня уже заждались на празднике.

— Поздновато для праздников, дедуль, — улыбнулся я, — Кто же отмечает в пол десятого ночи?

— Так из другого города еду я, — улыбнулся дед, — из Москвы. Потому так и задержался.

— О, Москва, город, который никогда не спит, — улыбнулся я, — Вы бы тут поаккуратнее, а то мало ли.

Я показал пальцем на его пакет, где лежала какая-то увесистая коробка. Прям большая. Я уж не знал, дорогое это что-то или нет, но тут у нас могли треснуть по башке даже за пару тысяч в кошельке.

— Ах это, — он улыбнулся и махнул рукой, — подарок моему внуку. Сегодня перед выездом зашёл в магазин электроники. Хотел ему что-то подобрать из того, что он любит. А он игрушки комплюктерные любит. А я знаете ли, что-то копил, копил деньги с пенсии. И вот мне уже стукнуло восемьдесят один, а я всё коплю и коплю. И думаю, а чего я вообще коплю? У сына деньги похоронить меня — есть, дочка организует местечко на кладбище. К чему мне деньги-то эти? И я подумал, а чего бы не снять все накопления и не порадовать внука? Ну знаете, так сказать, по-взрослому. Я вот в свои годы одно понял. Радовать других — порой даже важнее, чем себя самого. А себя самого я за эти годы уже вдоволь порадовал.

И тут я всерьёз начал переживать. Он рассказывал, а эти двое уже подплыли сзади. Лиц было почти не видно. Явно какие-то вандалы или шпана. Уже были метрах в пяти. Хорошо слышали, что он рассказывал.

— Дедуль, — попытался его остановить я, — дедуль!

А он вообще не реагировал.

— Я подошёл к консультанту там и спросил знаете вот эти ваши комплюктеры, да? Вот там есть какая-то карточка, она отвечает за изображение. Я-то в этом мало что понимаю. Почти не пользуюсь современной электроникой.

— Дедуль, — пытался его заткнуть я, чтобы он не болтал лишнего, — деда, не болтай лишнего!

Хотя вряд ли бы помогло. Они изначально были настроены на грабёж. А то, что дед разбалтывал, только подстёгивало, но не было изначальным мотиватором.

Типы уже подплыли и сзади него были метрах в двух. Видели пакет. Слышали, что он говорил прям отчётливо.

— Ну он мне и говорит, мол, дедуль, есть хорошая и назвал цифру пятьдесят с чем-то, — продолжал дед, — Сейчас, я посмотрю, секунду.

Ох уж этот дед. Движения его рук были прям совсем медленными. Захочет, не успеет ни дёрнуться, ни убежать, ни защититься. На то эти двое и рассчитывали. Суки драные.

— Пятьдесят семьдесят, вот, — улыбнулся он, — джи форс какая-то, пятьдесят семьдесят. Для внука. Вы не знаете, хорошая карточка? Не обманули меня?

Карточка-то отличная, дед. Да вот только нарисовалась проблемка.

Тут я резко дёрнулся вперёд, схватил у него пакет и потянул на себя. Я это сделал ровно в ту секунду, когда один из пацанов хотел тиснуть пакет сам. Он уже дёрнулся вперёд, как я среагировал быстрее.

Дед тут же опешил, на лице у него застыло жестокое разочарование в человечестве. Он смотрел на меня и не понимал, как такое возможно?

Я тут же встал во весь рост. Я, конечно, был не самым рослым мужиком. Напугать размерами этих я не мог. Скорее наоборот. Но зато мог показать, что карточка им просто так не достанется.

— Сука! — выругался тот, что в чёрном балахоне.

Он явно выбесился, что всё пошло не по плану и толкнул деда в сторону. У меня аж сердце защемило. Бедняга рухнул на асфальт, застонал и уже не мог подняться сам.

Второй в сером балахоне достал нож.

— Гони сюда пакет, кошелёк или кранты тебе, — приказал он.

— Иди и отсоси своему дружку в кустах, гнида, — ответил я, —Ему же восемьдесят лет! Вы совсем конченые?

На меня пошёл тот, что без ножа, я положил коробку с видеокарточкой на лавку сзади себя и выкинул удар.

На удивление тот достиг цели. Ублюдок даже не ожидал, что я способен на такое. Попятился назад, держась за челюсть. Но второй оказался порасторопнее. Подскочил ко мне так быстро, что я не успел среагировать.

— Всё приходится делать самому!

Я думал, что он будет махать ножом передо мной, хотел отходить, но этот урод поступил профессионально. Схватил меня за шею, потянул на себя, а нож выставил снизу.

Я, который проработал пять лет учителем рисования, затем ещё семь лет преподавателем в университете, потом пару лет токарем на заводе и под конец жизни три года выездным слесарем, никогда не знал, что такое подлая драка.

В глубине души был готов биться на равных, но никак не вот так. В пузе ощутил мерзкое ледяное железо. От неожиданности и прилива адреналина боль даже не сразу пронзила меня.

Я успел ответить зеркально, схватить его за шею и резко ударить лбом в нос.

Почувствовал хруст костей его носа. Песня для моих ушей. Сам приговаривал.

— Держи, сука, держи! Получай! Добавки? Вот тебе ещё!

Нанёс ещё несколько ударов. Он явно не ожидал такой прыти от человека ниже него на полголовы. Отпрянул, вынув нож, затем вытер нос и приготовился меня добивать, судя по взгляду. Но поблизости послышался вой сирен.

Вот уж не думал, что буду так рад полиции.

Двое смылись так быстро, что я даже не успел увидеть. Видеокарточка осталась лежать на лавочке остановки. Дед каким-то образом встал на четвереньки и смотрел на меня пустым взглядом. У него по лбу текла кровь.

А я понял, что рана, которую нанёс мне этот хмырь, не так проста, как казалось. В руке уже было столько крови, что всё струями стекало меж пальцев. Я наконец почувствовал эту боль и когда пощупал свой живот, оказалось, что рана не одна. Там был целый Клондайк ножевых ранений.

Только теперь я понял, почему урод опешил. Пока он меня дырявил ножом, я его долбил головой.

Ох, вот я идиот. Можно же было как-то иначе разрулить. Заболтать их. Не вступать сразу в драку. Знал бы, что полиция подъедет так быстро, точно на рожон не полез бы.

Как говорится, знал бы где упасть, соломки бы подстелил.

Мигалки остановились напротив меня. Один из полицейских выбежал из машины и погнался за теми двумя. Другой вылетел сначала на помощь деду, но тот показывал пальцем на меня.

Я уже почти пропал из этой реальности. Умирать, конечно, не хотелось. Но на лице была блаженная улыбка.

Сегодня я спас чей-то день рождения. Уже неплохо.

Темнота.

* * * * *

Глубокий сон во тьме, где я витал, будучи в абсолютной нирване, сменился лицом. Женским лицом. Это лицо я бы узнал из тысячи и не потому, что это была моя первая любовь или лицо моей матери, нет.

Это была чёртова Мона Лиза, которую написал Леонардо Да Винчи. И эта Мона Лиза, честно говоря, никогда мне не нравилась. Нет, я не спорил с мастерством флорентийского виртуоза, я говорил именно об отношении. Ну не нравилась она мне и всё тут.

Тем более, что раньше она никого особенно-то и не волновала ровно до того момента, пока в начале двадцатого века её не украли из Лувра. Сразу после этого, она почему-то стала невообразимо интересной, популярной, но что самое важное — загадочной.

Тьфу!

И чего она забыла у меня в голове?

— Кхм, кхм, — прокашлялась она.

Живая? Быть того не могло. А перед глазами картина. С рамой и фоном. С другой стороны, чего ещё ждать после смерти? И не такое привидится.

После того, как она прокашлялась, тут же достала какую-то бумагу и начала зачитывать.

— Иван Алексеевич Аверин, тебе дарован второй шанс, используй его с умом, — она снова прокашлялась и потёрла пальцем в районе горла, — Вместе со вторым шансом, ты получаешь дар виртуоза.

После этих слов, она закатила глаза и вздохнула, кажется буркнув себе под нос: «предназначался он, конечно же, не тебе». Потом собралась с духом и продолжила уже в нормальной манере.

— Его тоже рекомендуется использовать с умом. Потому что, если будешь разбрасываться им налево и направо… — она выдержала драматичную паузу. — В общем, с умом им пользуйся или… Умрёшь!

Складывалось ощущение, что она плохо подготовилась и вообще не планировала такое выступление. Её словно разбудили пять минут назад и заставили «встречать гостя».

Она перевернула бумаги, посмотрела, есть ли что-то на обратной стороне. Затем вздохнула и продолжила.

— Кошмар, такой отвратительный кандидат и с таким даром. Ну куда это всё? Надо будет с канцелярией переговорить. Духи исполинов явно в чём-то просчитались.

Отвратительный кандидат? Нет, я конечно был не лучшим человеком на свете, но точно и не худшим. Обычный, вполне себе среднестатистический кандидат. Зачем оскорблять-то?

Не найдя ничего лучше, я решил ответить колкостью. Не убеждать же Мона Лизу в своей голове, что я нормальный кандидат в конце концов? Я себя не на помойке нашёл.

— Разве ты не должна говорить на итальянском?

— E non sei intelligente qui, c'è un burlone!

Я ничего не понял, но по-итальянски она балакать, походу умела на пять с плюсом. Впрочем, чему я вообще удивлялся?

— Ладно, ладно, убедила. Но что за второй шанс? И что ещё за дар?

— Второй шанс — вторая жизнь, дар виртуоза — способность воплощать в реальность картины, изделия, наброски и даже письменные запросы. В вашем современном мире — это кажется называется промтами. Тьфу! Стоп, письменные запросы - это уже другой уровень.

Она нервно перевернула листы бумаги, с которых считывала информацию.

— Говорила же, чтобы не брали никого из 2026-го. Проклятый год.

Я сильно зажмурился, но это не помогло, кажется, мои веки были прозрачными. Или их не было вовсе.

Она воспользовалась заминкой и протараторила так, что я даже не успел среагировать.

— Что ж, раз вопросов больше нет, то тебе пора проснуться.

Она щёлкнула пальцами, а я тут же открыл глаза. И вот теперь веки были непрозрачными.

Грудь сдавливало так, что я не мог вздохнуть. Затылок ныл, всё болело. Ощущения, будто каждая косточка в моём организме была проверена на прочность ударом кувалды.

— Агрх! Кха! — издал я гортанные звуки.

Попытался двинуться, но не получалось. Кошмар. Она меня вернула к жизни ровно в тот момент, когда я умирал? Кошмар!

Перед глазами был кирпичный фасад. Над фасадом светлое, голубое небо с кучерявыми облаками. Красиво, чёрт подери, но хотелось бы ещё вспомнить, как дышать, прежде чем продолжить наслаждаться небесами. На которых я, между прочим, должен был оказаться уже в скором времени.

Наконец удалось прокашляться, я вроде даже вспомнил как дышать. Но каждый вздох давался с большим трудом.

— Саша! — из окна третьего этажа выглянул бородатый мужчина. — Живой?! Саша!

Я продолжал кряхтеть и корчиться от боли. Даже не придал значения тому мужику, который высунулся. Он вообще ко мне обращался? Я же никакой не Саша. Иваном был всю дорогу.

— Держись!

На сим его лик исчез из оконного проёма, после чего он появился передо мной спустя секунд тридцать.

Мужчине было лет сорок. Может быть сорок пять. Неопрятная борода, усы, причёска растрёпанная. Он весь в чём-то измазался. В побелке что ли?

— Саш, Саша, ну ты как? Ну как умудрился-то? Упасть с окна! Говорил же, чтобы ты не подходил к окну, балбес!

— Да… Кха… Какой… Кхе… Я вам… Агрх… Саша?

Он потрогал мой лоб.

— Бредишь что ли? Ладно, живой и хорошо. Ты главное маме не говори, у неё удар будет. Дай осмотрю тебя.

Он усадил меня в вертикальное положение и начал осматривать.

— Так, на затылке рассечение, ну ничего страшного, подлатаем. Маме не говори только, понял?

— Кхе…

— Хорошо, что понял.

Он ощупал мои рёбра, я даже не пискнул, хотя ещё минуту назад мне казалось, что у меня были переломаны вообще все кости в организме. Я глянул на свои руки. Грязные. Все в пыли. И точно не мои. Свои руки я помнил неплохо. Эти даже близко не были похожи.

Тонкие пальцы, тонкая огрубевшая кожа. Напоминали руки подростка, а не взрослого мужчины.

Ага, Мона Лиза не наврала, и мне это всё не приснилось. Я действительно получил второй шанс. И, видимо, переродился в другом теле. Теле подростка? Вполне возможно.

Судя по всему, мужчина, что меня осматривал — это был мой отец. А дома ждала моя мать.

И надо признать — этот отец был получше, чем тот, что был в прошлой жизни. Ибо там мой батя свалил довольно быстро из семьи и никакой помощи от него не было. А тут вон как пёкся о моём здоровье.

Впрочем, пока не время для поспешных выводов.

— Ты встать-то можешь? — поинтересовался он, но тон чуть сменился. — Давай попробуем.

Я поднялся без особых проблем. Его поддержка была и не нужна. Организм быстро восстанавливался. Сразу чувствовалась молодость. А сколько мне было лет? По ощущениям лет четырнадцать, может быть шестнадцать. Точно не больше шестнадцати.

Позже обязательно выясню.

— Похоже, на сегодня хватит с тебя работ, — он осмотрел меня с ног до головы и похлопал по плечу, — Потеряем в деньгах, конечно, но какой с тебя сейчас толк будет?

То, что я жив и почти не ранен — его сильно успокоило. И теперь уже начало прослеживаться недовольство.

— Вот я тебе вроде говорил, что нечего к окну лезть! — уже начал меня отчитывать. — Я же говорил, просто забери ведро и принеси мне. Вот как ты умудрился выпасть? Ох, я, что с тобой, что с твоим братом скоро с ума сойду.

Ага, у меня ещё и брат был, оказывается. Старший или младший?

— Ты-то ещё куда ни шло, но братец твой. Помяни моё слово, лучше бы он на этот свет не появлялся, сплошные проблемы от этого лба двадцатилетнего.

Ага, видимо, брат был старшим.

— А помощи хрен дождёшься. Вот где он сейчас? Я его уже месяц не видел. Был бы он сейчас рядом, во-первых, втроём уложились бы быстрее, во-вторых, тебя было бы кому подстраховать! Зла не хватает. Ну вот и где он, мать его?! Ай!

После последней фразы он раздосадованно махнул рукой. Я даже не вставлял ни слова. Просто слушал.

— А чего молчишь-то? — отец нахмурился и посмотрел на меня. — Ты же всегда его главный защитник. Твой любимый старший брат, с которого ты пример берёшь. Чего сейчас замолчал?

Отец махнул рукой снова, а я даже не нашёлся, что ответить. Но зато узнал много нового. Теперь, когда встречу старшего брата, буду знать, как с ним общаться, чтобы не вызывать подозрений.

Он подошёл ближе и пригрозил пальцем.

— Мы вот сейчас работу не доделаем, сестре твоей не оплатим учителей для поступления. Не оплатим учителей — она может не поступить. А она — единственный шанс нашей семьи. Забыл, да? Зачем к окну пошёл?! Дурень!

И он сгоряча влепил мне подзатыльник. А я зажмурился от боли. Затрещина оказалась знатная. Ещё и прилетела рядом с рассечением. Саму рану не задело. Но было очень неприятно.

Классный у меня папа оказался. В кавычках, разумеется. Ну или у него день не задался. Или жизнь.

— Слушай, — прокряхтел я, — держи себя в руках, папаша!

Он может и был моим отцом здесь, но я его видел впервые. Поэтому каких-то сыновьих чувств у меня не было. По крайней мере пока. Может быть в новом теле новые чувства появятся?

— Папаша?! — резко бросил он, — Ты как вообще разговариваешь!

Он снова замахнулся, чтобы треснуть меня, но через мгновение остановился.

— Впрочем, ты всегда был недалёким. Ничего ты не понимаешь, балбес! Объясняешь тебе, объясняешь, а глаза стеклянные, как были, так и остались никакого проблеска.

Плевать на подзатыльник и боль. Главное — это самоуважение. А уж боль и пережить можно было. Если уж начинать новую жизнь, то не позволять с собой так обращаться.

Только я хотел высказать этому нерадивому папаше всё, что я о нём думал, как он резко сел на корточки, закрыл лицо руками, громко выдохнул и произнёс:

— Так, ладно, Саш, — голос его был уже спокойным и тихим, — понесло меня что-то. Не обессудь.

Ну вот, так гораздо лучше. Прям извинений я не дождусь скорее всего. Но простое «не обессудь» тоже пойдёт. Лучше, чем слепая ярость на пустом месте.

Я выпрямился, отряхнулся, огляделся по сторонам, выдохнул. С одной стороны, можно было бы просто развернуться и уйти. С другой стороны, а куда идти-то? Вот мой отец, где-то там меня ждала мать, сестра и возможно непутёвый брат.

Единственно верным решением было бы просто остаться со своей местной семьёй, разузнать, что вообще происходило, и где я оказался?

Пока я не получил достаточного количества информации, чтобы делать какие-либо выводы. А получить её я мог в семье. Может, мои вопросы были бы и глупыми, но у меня уже имелась железная отмазка.

Я упал с третьего этажа. И пусть отец не очень хотел, чтобы я об этом рассказывал, если меня начнут разоблачать, то я намерен пустить эту информацию в ход. Падение на спину с такой высоты вполне могло повлиять на мозг.

— Ладно, давай уже закончим с делами, — уверенно сказал я, — стоять что ли и в стенку плевать?

Надо было видеть выражение его лица.

Отец аж опешил и приподнял брови от удивления. Оглядел меня с ног до головы, затем приложил ко лбу ладонь.

— Вроде не температуришь, — нахмурился он, — а ты с каких пор такой прыткий? Я тебя сюда еле затащил. А тут ты уже рвёшься помогать снова? После того, как упал с третьего этажа?

Да, одно я не учёл. Памяти от предыдущего владельца-то не осталось. Я не знал, как звали отца, как звали мать, сестру, брата. Я даже не знал, где мы находились. И я понятия не имел, какой был характер у прежнего Сашки.

Поэтому, надо бы не сильно выделяться. Да, у меня была отмазка, но эта отмазка характер человека изменить не могла. По крайней мере настолько радикально.

— Да сорвалось с языка как-то, — придумал я дешёвую отмазку, — я же тебя знаю, ты меня всё равно не отпустишь просто так. Так чего без дела сидеть?

На удивление сработало. Отец посветлел, даже улыбнулся. Видимо, именно такие слова он мечтал услышать от меня всю жизнь. Что характерно, у него не закралось даже тени недоверия.

— Неужто, я наблюдаю процесс взросления своего младшего сына? — он снова похлопал меня по плечу. — Вот это по-мужски, давай доделаем и баста! От тебя толку-то может и не так много, но всяко лучше, чем будешь сидеть бездельничать.

Он повернул мою голову рукой и посмотрел на рассечение.

— Сейчас раздобуду чего, чтобы остановить кровь и закончим. Голова-то не болит?

А она у меня на удивление — не болела. Только рассечение напрягало. В остальном, будто и не падал вовсе.

— Вроде порядок, — сказал я.

— До свадьбы заживёт, — махнул он рукой, — сейчас вернусь.

Он где-то достал старые пожелтевшие бинты, сказал, что специально облил их спиртом. Затем сделал повязку. Рану жгло, но через время я привык, и мы вернулись к работе.

Оказалось, что отец согласился помочь перетаскать кучу мебели с третьего этажа на первый. А затем погрузить на обоз извозчика.

Тут-то и начали проявляться детали того мира, в котором я находился. Это явно был не 2026-й год. И извозчик, чьей кормилицей была старая кляча — тому подтверждение.

Наряду с этим я огляделся вокруг. Улицы, дома, деревья. Всё будто из прошлого. Асфальта я даже не обнаружил. Его просто не было. Вместо него, либо брусчатка, либо просто вытоптанная земля.

Но кое-что всё-таки не сходилось. Так, например, у извозчика на обозе были колёса не деревянные, а железные. Так мало того, что железные, они ещё и были с покрышками. Шипованными.

Вот тут я подвис. Ведь поначалу я думал, что попал в далёкое прошлое. Какой-нибудь 1890-й год или вроде того. Но какие ещё шипованные покрышки? Дальше больше, извозчик подошёл к отцу и сказал то, что точно нельзя было услышать в 1890-м году.

— Виктор Саныч, — улыбнулся извозчик, — А ты, гляжу, всё подрабатываешь, то тут, то там. Ни одной халтурки не пропускаешь.

Ага, отца звали Виктором, а деда — Александром. Меня, получается, в честь деда назвали.

— Я, Николай Павлович, коли халтурку пропущу, то на что буду дочь отдавать в Имперскую Академию, а? Ты мне вот скажи, если бы у дочери твоей дар проявился, да так ярко, что аж свечки на столе горят, как факелы, ты бы что сделал?

— О, я бы сразу на органы себя продавать стал, — улыбнулся Николай, — Так быстрее бы заработал. Почки у нас две, лёгких — двое, почти всего по два! А ты знаешь, в Первом Лекарском доноры всегда нужны, магия магией, да органы ещё поди вырасти вне хозяина. Не научились толком.

— Ой ты дурак, — махнул рукой отец и закурил, — ты реально дурак, ну. Ну вот продашь ты свои органы, а работать потом как будешь?

— Моё дело маленькое — возить. Так что не пропаду.

— Ой, дурак, — махнул снова рукой батя и выдохнул клубы дыма.

— Вы закончили тут или как? — спросил извозчик.

— Закончили, закончили, вези давай, — бросил отец, — А я не понял, вроде этот Быков — не бедный человек. Ломбард имеет в распоряжении, да мясную лавку. Чего не заказал машину-то? Быстрее и проще было бы.

— А коли бы растрачивался Быков на машины, может и не был таким богатым? Бывай, Виктор Саныч.

— Ага, — махнул рукой отец.

И я окончательно потерялся вообще. Машина? Тогда это точно не 1890-й. Может 1920-й? Но надо было бы взглянуть на эту машину-то. Как она выглядела? Может и не 1920-й. В общем, я терялся в догадках.

Помимо этого, ещё про дар сестры речь шла. А она попаданка что ли? Раз у неё тоже дар? А если да, то скрывает? Или не скрывает? Как много вопросов, так мало ответов. Внезапно отец заговорил снова после долгой паузы.

— Ты, Саш, на нас с матерью не злись, — он опустил глаза, — Дар у тебя просто слабенький совсем был. А потом и вовсе пропал, понимаешь? В этом ты весь в меня, к сожалению. Потому и обрадовались, когда у Леськи проявился её дар.

Он на мгновение замолчал.

— Про брата своего ничего мне не говори, — хмуро буркнул он, — Знаю я, что ты скажешь. Не хочу я про него.

Я так понял, что с братом какая-то совсем мутная история приключилась. Так что решил лишний раз палочкой в больную мозоль не тыкать. А вот насчёт дара вроде стало чуть яснее.

Видимо, имелся ввиду не тот дар, что мне Мона Лиза вручила. Понял. Значит, тут какие-то отдельные дары проявлялись.

— Да что уж там, — буркнул я, стараясь не палиться.

— Серьёзно? — снова нахмурился он.

И я опять промазал! Да сколько можно? Я хоть когда-нибудь угадаю с реакцией?

— Мать-то с тобой говорила по этому поводу, я знаю. И она рассказывала мне, как ты злился, что мы в итоге не стали твой дар качать. Я думал, что если снова заведу этот разговор, то ты снова вспылишь.

— Знаешь, отец, — начал я, — А может и не стоит начинать, раз знаешь, чем закончится, а?!

Специально добавил экспрессии и состроил чуть обиженное лицо. Хотя в глубине души, конечно же, я ничего не чувствовал. Просто играл роль. И судя по всему, сыграл хорошо.

— Ну всё, всё, сын, — он закурил ещё одну сигарету.

Зажигалка была… Из пластика! Я даже издалека видел это. Так, походу, это точно не 1920-й. Берём позже. Когда у нас там пластик вошёл плотно в обиход? Блин, да это было в позднем Союзе! Неужели сейчас 80-е? Нет, быть того не могло. Да и какие 80-е? Где тогда красные флаги, плакаты с рабочим и колхозницей? Звёзды? И вообще, откуда в Союзе Имперские Академии?

Но окромя пластика там были ещё стальные элементы. Декоративный низ с вязью, верхушка зажигалки тоже из тёмно-коричневого металла. Меди что ли? Красивая, спору нет.

— Мы с тобой взрослые мужчины уже, — продолжил он, — Ну ты почти взрослый. Тебе уже скоро пятнадцать.

Ага, возраст я узнал, отлично. Почти угадал. Между четырнадцатью и шестнадцатью — пятнадцать как раз. Уже неплохо.

— В общем, отнесись к этому правильно. Мужчина просто должен быть на своём месте. Понимаешь? А наше с тобой место — это работа. Пахота. Каждый день. Лишь бы только сестра твоя поступила. Она умница, старается. Но ты сам знаешь, как оно иногда оборачивается. А нам терять этот шанс нельзя. Больше детей мы с твоей мамой не потянем. Хотя, признаюсь честно, я бы хотел пятерых.

Он сделал небольшую паузу, выдохнул дым, а я продолжал слушать молча. Судя по всему, его пробило на серьёзные разговоры. А это значило, что я мог получить уйму полезной информации.

— В Имперской Академии хоть какие-то шансы, — философски глядя в сторону, он выдохнул сигаретный дым, — Там люди, там связи, глядишь там что и выгорит. А коли не выгорит, то все дороги будут открыты. Любая работа, любые должности, кроме, конечно, самых подогретых. Слово за слово, сестра и тебя пристроит куда-нибудь. А мы с матерью уж как-нибудь сдюжим. Главное — вас двоих пристроить.

Про старшего брата — ни слова. Походу, он был совсем не в почёте. На старших семьи отдыхали, видимо. Впрочем, можно понять. Если всё так плохо, как он описывал, то не было у нас никаких средств содержать ещё и здоровенного лба двадцатилетнего.

Стоп, я только что у себя в мыслях подумал «у нас»? Проникался постепенно этой семьёй?

— Ты же альбом старый семейный помнишь? Что я из дома в дом вожу с нами, — спросил отец.

Я кивнул. Хотя какой ещё альбом? Разумеется, я даже близко не представлял о чём речь.

— Ты мог там видеть много знатных людей. Начиная от Беркутовых, заканчивая Горчаковыми и так далее. В лучшие времена мой отец был с ними на короткой ноге. Но не сейчас.

Он снова задумчиво вздохнул.

— Мы с тобой никогда раньше об этом не говорили. Как-то не представлялась возможность. Но сейчас я думаю пришло время. Дело в том, что мы — Добровольские — являемся потомками знатного рода. Очень даровитого рода. Но так сложилась жизнь, что мы с тобой тут. Таскаем мебель для тех, у кого есть капитал и деньги. Понимаешь? А когда-то этот капитал был и у Добровольских. К сожалению, это времена моего далёкого детства.

Я кивнул. Судя по всему, род Добровольских, кстати, спасибо, отец, что сообщил мне мою фамилию, был некогда вполне себе состоятельным и ни в чём не нуждался. Но что-то пошло не так, и вот мы здесь. Любопытство пробирало, но я держался. Нельзя было расспрашивать его обо всём так, словно я его видел впервые.

Хотя узнать, как Добровольские растеряли все свои деньги, было бы интересно.

Но нет, не стану рисковать. Не сейчас.

— У нас нет ни особняков, ни прислуги, сын, — продолжал он, — Часто у нас нет даже еды, чтобы накормить всю семью. Тогда мать специально недоедает. Чтобы вам досталось. А если матери уже плохо — недоедаю я. Но я хочу, чтобы ты знал, что в нашей семье — есть искра величия нашего рода. И это твоя сестра.

Он докурил сигарету, бросил бычок в сторону, подошёл и заговорщически огляделся по сторонам.

— А теперь, Саш, пойдём я тебе кое-что покажу, — он снова огляделся, — И, разумеется, о наших с тобой похождениях матери ни слова.

Глава 2

Шли мы недолго. За это время я успел понять, что жили мы в маленьком городке. Почти в деревне.

Кирпичный дом, откуда я свалился, был одним из трех, что попались на глаза.

Остальные — деревянные, либо деревянные с кирпичными элементами. Колоннами, например, или фундаментом.

Веяло от городка теплом. Некоторые прохожие даже улыбались. За время, что мы шли, отец поздоровался с десятью такими же бородатыми работягами.

— Они улыбаются и даже охотно разговаривают, – произнёс тихо отец, — Но те, кто знает про наши корни, относятся с пренебрежением. Мы для них даже в рабочей одежде — чужаки. Не забывай об этом.

Я кивнул.

Особенно мне нравились в этом городе фонари. Кованые трапециевидной формы, с лампами накаливания, которые светили в тёплых сумерках оранжевым светом.

Стекла некоторых фонарей были разбиты, у других — закоптились от гари. Видимо, не так давно здесь использовались масляные лампы, которые ставились прямо внутрь фонаря.

Решение, как по мне, странное, но я был готов поверить уже во все, что происходило в этом мире.

— Вон тот, — отец показал пальцем на фонарь, — еще в детстве лазал по нему, как по дереву. Хотел масляный фитиль оттуда вытащить и унести домой. Мы к тому моменту уже всё потеряли, а отец мой пропал. Даже картофельные очистки ели. Настолько было всë плохо. Сейчас получше. Сейчас, вон, мясом даже балуемся раз в месяц, если халтурка годная прилетит. Соскучился по мясу, небось, а, Сашк?

Я кивнул. Приходилось просто кивать, чтобы не вызывать подозрений. А то вдруг ещë всполошится, и придется оправдываться или вовсе давать деру. Кто знает, как тут к попаданцам относились?

— Ничего, ничего, начало мая, сейчас разгонимся и к концу я добуду нам чего-нибудь мясного. Мать твоя тоже вся истосковалась по хорошей еде. На картошке с кашей гречневой сидим уже неделю. Но я уже подкопил деньжат. Часть потратим на еду, часть на ткани для Леськиной униформы в школе при Академии. Поступать без униформы — всё равно, что без дара. Практически обречено на провал.

Он остановился.

— Соли надо купить, Сашк, — почесал он подбородок. Ну вот и где твой брат придурочный? С него толку, как с козла молока. Хотя бы за солью бы его отправил.

Отец посмотрел на меня.

— Ну-ка, встань под фонарь.

Я повиновался. Он подснял бинты и начал копаться в моих волосах на затылке, я зажмурился от боли. Неприятно было. Но терпимо.

— Не нравится мне, как оно выглядит, — заключил он, — Ох, не по карману нам это, но свожу тебя к товарищу, что дружен с моим сослуживцем. Чует моё сердце что—то неладное.

— Неладное — это реакция мамы? — улыбнулся я.

— Сотрясение или заражение крови, может какие-то последствия падения? — рявкнул он, не обращая внимания на мою шутку, — Я уж не знаю, что именно, но надо тебя осмотреть знающему человеку — это точно.

— Может стоило тогда сразу идти? — ухмыльнулся я. — Я так-то два часа после этого мебель таскал.

— Так! Ну-ка хватит мне перечить! Решено. Мой товарищ Первый Лекарский почти окончил. Бросил на четвёртом курсе. Но дело своё знает. Не по карману это нам, да не могу. Что-то волнуюсь. У соседа Митьки тоже сын упал разок, коленку рассёк. А потом бац и ногу пришлось отрезать. А изначально, казалось бы, царапина.

Я понял, мой отец был из тех взрослых, кто мог распереживаться по любому поводу. Пока мы работали, он особо и не думал о произошедшем. Надо было денег заработать, да поскорее.

А как мы закончили, так сразу сердце заболело у него. Понять можно, конечно, но ситуация для меня была смешная. Я на сто процентов знал, что ничего со мной не будет. Да и намёка на сотрясение не было.

Что как раз в этой ситуации было удивительно.

— Слушай, может само затянется? — спросил я. — Вроде не шибко болит.

— Ты мне тут давай само, не само, а к врачу сходим. Хоть осмотрит. Всë, пришли.

Мы стояли возле небольшого деревянного покосившегося заборчика с заостренными столбиками сверху. По бокам от заборчика два клёна, нависших над ним. По центру заборчика — калитка. Она едва держалась на ржавых, старых петлях. Дальше кусты.

Отец открыл калитку, прошёл через кусты и позвал меня жестом. Затем залез на один из клёнов — на первую крупную ветку. Что-то достал оттуда. После показал мне.

То была подзорная труба. Ржавая, вся в патине, древняя, покрытая каплями влаги.

— Пошли поглядим на теплоходы, — улыбнулся он, — сейчас основной костяк как раз пойдёт в порт.

Я пролез через кусты, раздвигая колючие ветки. Как назло, тут был шиповник, репейник и ещё какие-то царапающие растения, названия которых я не знал.

Выйдя на небольшой клочок земли с мягкой травой, клевером и одуванчиками, я застыл от изумления.

Моему взору предстал прекрасный пейзаж. Место, где мы стояли — высокий холм. Внизу текла река. Широкая, массивная, сверкающая в лучах закатного солнца. Дальше простирался лес до самого горизонта. А на горизонте багряное солнце, да фиолетовые облака, что пытались его заслонить, а оно не давалось.

У меня аж челюсть отвисла. Очень красиво.

Отец улыбнулся и протянул трубу.

— Раскладывай и смотри, — сказал он, — Вон пошли! Смотри скорее.

Я посмотрел. И снова диссонанс. Теплоходы? Теплоходы. Шли по речной глади? Шли. Да вот только выглядели вообще не так, как я себе представлял.

Я привык к теплоходам, которые похожи на те, что курсировали по рекам родного города. Двухпалубные, бело-синие лодочки с дизельным мотором и пластиковыми окнами.

Тут же даже не советские и даже не те, что можно было увидеть на фотографиях Российской Империи образца конца девятнадцатого века.

Здесь что-то напоминающее стимпанк машины. Теплоходы, что шли реально на тепле и паре, а не на жидком топливе. Массивные трубы, чем-то напоминавшие трубы Титаника. Из каждой валил пар. Но самое главное — исполнение. Каждый теплоход очень красивый с уникальным дизайном, с красивой кормой, которая сияла бронзой на закате.

Вот, например, ближайший ко мне был выполнен вообще в форме орла. Его нос — это орлиный клюв, корма — орлиные крылья. Только трубы нарушали это дизайнерское решение. Но даже сами трубы — с изыском. Изогнутые, с узорами, покрашенные в белый цвет.

Поразительно.

Так, ладно. Я никогда в жизни не отгадаю, что это за год. Потому что каждый раз появлялось что-то новое, что я никогда не видел прежде. Я бы не удивился, если бы передо мной появился говорящий робот, который работал бы на пару.

— Красиво, да? — спросил отец.

— Да, очень.

— Я тут провёл всё своё детство. Сюда приводил твою маму, мы с ней проводили здесь много времени.

Мы посидели ещё немного, он тоже посмотрел в трубу, затем сложил её, убрал обратно «в клён». Походу, там был какой-то тайник-дупло или что-то в этом роде.

— Всё, пойдём осмотрим тебя у врача.

Прошли ещё пару домов, набрели к самому обычному дому-бараку. Правда, я понял, что это барак, только когда отец сам сказал об этом. Я бы никогда не подумал. Хоть дом был деревянным и без изысков, но то было вполне себе плотное дерево.

Брус с квадратным сечением был аккуратно сложен в виде стен. Каждая стена метра три, затем перемычка в виде более плотного и мощного бруса, после чего следующая стена. Таких — три штуки. Этажей — два. Крыша — черепица. Для барака — крутовато. Впрочем, может быть это уже сами жители сделали?

Зашли внутрь, пахло воском, маслом, сухой древесиной, дымком и картошкой. Под ногами был ковёр красного цвета, мимо пробежал рыжий кот, не забыв потереться мне об ноги, распушив хвост дудкой.

— Тишка, — сказал отец, — а я думал, что он убежал.

Поднялись на второй этаж, прямо на лестничной площадке стояли два кресла, да столик. Лакированный, деревянный. Вот тут у меня уже проснулись воспоминания о Советском Союзе. Таких там было пруд пруди.

Вообще, весь этот мир напоминал какой-то собирательный микс из трёх миров, которые я вообще знал и видел. Российская Империя, которую я лицезрел лишь на картинках. Советский союз, который я застал ещё в прошлой жизни и, как ни странно, современная Россия. Современная по меркам моей прошлой жизни, а не той, где я находился сейчас.

Почему я подумал про Современную Россию? Да потому что вместо доски объявлений висело табло! Электронное табло! А если быть совсем точным, подобие телевизионного табло, куда можно было вывести любое изображение.

При этом, качество изображения было просто шикарным. Я даже не смог разглядеть ни единого пикселя. Что это вообще за экран такой?

Подойдя ближе, я понял, что это вовсе не экран даже. А проекция. Только источника проекции не наблюдал. Откуда светило то?

Кстати, на табло были объявления о работе. А также немного новостей о том, что происходило в городке.

Тут-то я и узнал всё, что нужно.

«Алычёв, 1 мая 1999 год:

Абрамов мастер магического ремонта ищет помощника-подмастерье, звонить по номеру: 3-45-16»

Так, так, так. 1999 год? Российская Империя? Экранные проекции? Звонить?

Электричество было, телефоны были, Российская Империя на месте. Ещё и дары, стимпанк-теплоходы, извозчики, машины. Что-то упустил? Походу, разбираться в устройстве этого мира придётся долго и упорно.

В 1917-м году всё явно пошло иначе.

Да что там в 1917-м? Я смел предположить, что всё пошло иначе сильно раньше. Может стоило брать вообще на пятьсот лет назад? Или на тысячу?

— Саш! Давай сюда!

Отец подозвал, я нырнул в открытый дверной проём, где моему взору предстала вполне себе привычная квартира. Правда, раньше я видел подобные в хрущёвках, а не в бараках. Но отличий не так много.

Ковёр на стене, который можно было разглядывать бесконечно. Деревянный пол, выложенный ёлочкой, небольшая люстра с белым круглым плафоном и красным нарисованным цветком с четырёх сторон. Выключатель в виде «висюльки» — ниточки с деревянным шариком на конце, за которую нужно было дёрнуть, чтобы включить или выключить.

Навстречу вышел грузный мужчина в халате, который ел гречку с сосисками в белой тарелке с голубыми узорами. Такая была у моей бабушки. Я из неё постоянно ел. И тут я понял, о чём говорил отец.

В животе заурчало так, что я ж сводить начало. Запах сосисок меня одурманил. А гречка, видимо, была с каким-то соусом или маслом. Короче, тоже благоухала, что держите меня семеро.

Я был готов наброситься на этого лысенького пузатого усатого мужичка в квадратных очках, с дужек которых свисали тоненькие цепочки, обвивающие шею.

Наброситься и загрызть его. Затем отобрать тарелку и сожрать всё сразу! Потом ещё вломиться на кухню, набрать ещё сырых сосисок из холодильника и заточить прямо там.

Разумеется, я так делать не стал, но желание было весьма выпуклым и отчётливым.

— Привет, Виктор Саныч, — протянул мясистую руку мужичок.

— Здорова, Игорь, — ответил отец, — мой тут ударился, можешь глянуть?

— Ты прям без очереди решил? — мерзко жуя свои харчи спросил Игорь. — А вдруг у меня тут уже есть посетители?

— И ты принимаешь в халате? Слушай, не лечи менч, а? Глянь, пожалуйста, тут что-то серьёзное. Прошу.

Последние слова отцу дались нелегко. Он понимал, что вынужден просить и просить вежливо. А в душе у него теплилось осознание, что Добровольские когда-то могли ни к кому не обращаться, а просто приказать семейному доктору провести осмотр хоть посреди ночи.

По крайней мере, мне это примерно так и представлялось.

— Пятнадцать рублей будет стоить осмотр, — мерзко причмокивая сказал Игорь, — но тебе скидку сделаю. За десять посмотрю.

Отец держал руки за спиной, и я видел, как он сжал кулак так, что аж кожа заскрипела. Желваки у него надувались, словно он пытался перегрызть металлический прут. Но молчал, сдерживался.

Сегодня на шабашке мы заработали семь рублей. За четыре с половиной часа работы.

— Слушай, Игорь, ты же знаешь наше положение, — процедил сквозь зубы отец, — Можно хотя бы за пять рублей? Ну не дери так много.

— Я твою жену осматривал за семь рублей в прошлый раз, — начал скрежетать ложкой по дну тарелки Игорь, пытаясь соскребсти остатки гречки, масла и соуса, — И предупреждал, что больше таких больших скидок не будет.

Всё, что он наскрёб, положил в рот, перевернул ложку во рту, и вытащил её обтирая углублённую часть об язык, чтобы ни одна крошка не ускользнула.

— Давай хотя бы за восемь, ну, — уже всплеснул руками отец.

Я пока плохо понимал, насколько это всё дорого. Мне бы курс глянуть. Был ли вообще курс валют сейчас? В общем, надо было понять вообще, что и сколько стоило в этом мире. Но явно можно было не опираться на ценники 99-го года из моей прошлой жизни.

— За девять рублей осмотрю, — отложил тарелку в сторону Игорь, — в последний раз иду тебе навстречу.

Несмотря на то, что этот Игорь пытался выглядеть, как состоятельный человек, в глазах считывалась эта провинциальная надменность. Обычно, так вели себя те, кто хоть немного выбился по жизни, начал что-то зарабатывать, после чего у них срывало крышу напрочь, и они начинали себя ставить выше других.

А ещё, походу, этот Игорь знал, что мы были потомки знатного рода. Так что церемониться с нами он не хотел. В глазах читалось то самое пренебрежение, о котором говорил отец.

— Хорошо, давай, — наконец согласился отец.

Неужто это прагматичный расчёт? Если бы были какие последствия, я бы не смог помогать ему с работой. А значит, он бы меньше денег зарабатывал. Так что, имело смысл меня полечить здесь и сейчас. Чтобы завтра можно было вернуться к халтурке.

А может этот отец меня реально любил и всё?

Сложно было как-то принять эту мысль, учитывая мой опыт из прошлой жизни. Но я попытался.

Игорь вытер рот рукавом и показал большим пальцем, куда проследовать.

Мы зашли в гостиную, где я увидел вполне себе привычный телевизор из девяностых. Да вот только это был не Panasonic и даже не Phillips. А какой-то «Endurian». Показывали новости. Ведущую я видел впервые, одета была совершенно не так, как я себе вообще мог представить.

Если в моём 1999-м это были простенькие костюмы, малиновые пиджаки и такая общая серость не столько из-за выбора одежды, сколько из-за возможностей телевизоров тех лет. То здесь наоборот было всё ярко. Ведущая одета было в нечто викторианское, пышное. Белая сорочка с высоким воротом, плечистый жакет с мощными золотыми пуговицами, широченными, заострёнными лацканами. Она активно вещала:

— Ситуация с поддельными золотыми монетами достигает своего предела, фальшивомонетчики бросили вызов Империи. Но помнят ли они, что за подобные фокусы их ждёт смертная казнь? С места события наш…

Золотые монеты? Они были в ходу здесь? В этой альтернативной Российской Империи? Подумать только.

Ещё и смертная казнь за подделку денег? Ну приехали.

Я оглядел телек сбоку. Корпус был из дерева. Красивый. Чем-то напоминал старые советские Рубины.

А вместо антенн там была странная колба. Внутри колбы искрилось голубое электричество и летал какой-то светящийся шарик жёлтого цвета.

— Видали, а? — указал на телевизор Игорь, улыбаясь, — Вить, ты, когда себе такой возьмёшь?

— За сто пятьдесят рублей? Пожалуй, откажусь, — буркнул отец, — Такие вещицы только и делают, что голову нагружают. А у меня и без них голова каждый день болит.

— Тяжело, наверное, когда от рода остались рожки, да ножки? — не без удовольствия произнёс этот друг друга по службе.

У меня аж ярость подступила комом к горлу. Хотелось ему всечь, да посильнее, чтобы языком своим лишний раз не чесал.

Так, стоп! Это что же получалось? Я постепенно вживался в роль? Внутри были чувства, которых ещё пару часов назад не было. Я действительно переживал за свою семью, за её будущее. Да, может быть не так сильно, как если бы прожил с ними много лет. Но всё равно зачатки появились.

Получается, эмоциональная память предыдущего владельца осталась со мной, как ни крути. А значит, что со временем, я окончательно прикипел бы к своим родным.

Что ж, этот вариант для меня был вполне неплохим. Я бы даже сказал, что внутри было радостно от мысли, что у меня здесь будет большая и дружная семья. Насчёт последнего я не был уверен на сто процентов, но это и ничего. Всегда можно сплотить людей, даже если они друг от друга сильно далеки.

Лишь вопрос навыков и целеполагания. А я в прошлой жизни проработал преподавателем пять лет к ряду и, как объединять людей знал не понаслышке. Студентов попробуй собери в кучу, чтобы слушали! Это исключительные навыки нужны были. И у меня получалось.

— Кто прошлое помянет, — бросил отец, еле сдерживая злобу, — тем более, мы уже давно такие же работяги, как и все в этом городке. Чего вечно попрекать родом, а? Мои руки в саже, побелке и строительной пыли. Когда в последний раз какой-нибудь аристократ выполнял такую работу?

— Кровь есть кровь, — хрюкнул Игорь, — Ладно, сажай пацана сюда.

Он пододвинул табуретку. Рядом был отличный стул с красивой обивкой и мягкой сидушкой. Но этот выбрал старую, облезлую табуретку, что стояла под подоконником за занавеской.

Очередное подтверждение того, что говорил мой отец касательно этих людей. Настоящих друзей тут будет найти сложно.

Прежде, чем сесть, я быстренько окинул помещение глазами. Цель была одна, найти взглядом инструменты для шитья. Я не собирался отдавать этому борову кровью заработанные деньги.

Да, может быть у отца были и другие планы. Но его планы меня не волновали. Я точно знал, что рассечение у меня самое обычное. Которое спокойно зашивалось иглой и нитками.

Отец, видимо, хотел убедиться, что у меня не было сотрясения и ещё каких-то побочных штук. Но я-то прекрасно знал, что ничего не было. Я упал с высоты, да было больно. Но сейчас я чувствовал себя отлично. Единственное, что меня напрягало — это жжение в затылке. И это жжение было легко исправить. Для этого не нужен был никакой Игорь.

Бинго!

На серванте в паре шагов от меня, я увидел набор с иголками и нитками. Судя по виду — медицинские, а не обычные. Закрытые в пластиковые коробочки с прозрачными крышечками.

Оставалось только сыграть спектакль достаточно убедительно, после чего мы сэкономим деньги на осмотре.

Главное — не сплоховать и прям включить весь артистизм.

Хух! Погнали!

Глава 3

— Осмотра с магией не жди, сразу говорю, — произнёс Игорь, — это будет стоить сильно дороже.

— Без магии?! Но как? Что ты вообще поймёшь тогда?! Нужно же заглянуть в черепную коробку, вдруг там чего нарушено?

— С магией двадцать пять рублей будет, — спокойно произнёс Игорь и усмехнулся.

— Да чтоб меня…

Но не успел мой отец договорить, как я демонстративно закашлялся, «случайно» смял ковёр, споткнулся, вскрикнул, попытался зацепиться руками за сервант и наконец упал.

На пол попадали иглы, медикаменты, колбочки и прочее. Даже случайно опрокинулся стакан с водой. Но ничего не разбилось. Всё приземлилось на ковёр.

Игорь тут же засуетился. Отец встал, как вкопанный, но через секунду уже помогал подняться, бурча мне на ухо.

— Вот видишь! Говорил, что нужен осмотр! Что-то не так!

— Всю фурнитуру мне тут разнесёте?! — визжал Игорь. — Если что-то разбилось, сдеру с тебя по полной, Саныч!

— Ты не видишь, что сыну моему плохо?! — рявкнул отец. — Как можно быть такой тварью, а?! Думаешь только о своих колбочках идиотских!

Игорь поднялся, покрасневший и злой. Посмотрел сначала на отца, потом на меня, потом снова на отца.

— Знаешь, что? Никаких скидок! Пятнадцать рублей, понял?! Нет! Двадцать! И это без магического осмотра.

Отец застыл на месте, не зная, что сказать. Он понял, что всё испортил. Но на самом деле он ничего не испортил. Наоборот, деньги останутся при нас и это хорошо. Я тут же подскочил на ноги.

— У нас столько нет, — заявил я, — Поэтому мы пойдём. Счастливо!

— Нет! — рыкнул отец. — Стой! С магией за двадцать пять осмотришь? — спросил он у Игоря. — Последние деньги отдам. Видишь же, что с ним что-то не так! Ну? Будь человеком.

Жирдяй расплылся в улыбке. Такая улыбка, которая мне была знакома. Обычно её демонстрировали все жадные до денег дельцы, которым удалось задрать цену прямо на месте, и покупатель ничего не мог сделать, потому что находился в крайней нужде.

Ну и чёрт, этот Игорь.

— Двадцать семь! — выпалил он. — За порчу имущества! Понял?

— Да какая порча? Всё на ковёр упало!

— Гони деньги или проваливай, — улыбнулся Игорь, — И я без того по доброте душевной помогаю. А мог бы послать тебя к черту.

Я чувствовал, что, если не предпринять чего-либо, быть беде. Отец на взводе. Ещё пара слов, он взорвался бы и накостылял Игорю. А такие разборки мне сейчас были не нужны.

Мне ещё разбираться в этом непонятном мире. Делать это в тюрьме — не вариант. А в тюрьме я бы точно оказался, потому что не удержался бы и добавил этому жирному ещё и от себя.

— Никаких двадцати пяти рублей, увидимся на улице, — произнёс я, после чего развернулся и ушёл.

Отец какое-то время стоял, как вкопанный, я видел это через зеркало в коридоре. Затем он мгновенно забыл про Игоря и метнулся за мной. Я ускорился, чтобы он меня не схватил за руку и не поволок обратно.

— Стой! Саша! Стой!

А я бежал куда подальше. Кусты, фонарь, лужа, забор, лужа, снова забор, ещё фонарь, брусчатка. Так, я уже начинал уставать. Блин, вроде всего пятнадцать лет, а запыхался так быстро. Ладно, это скорее всего из-за падения. Да и таскал я много сегодня. Так что организм в целом уставший.

— Саша! — выскочил на брусчатку отец. — Вот ты где! Что ты творишь? Пошли осмотрим тебя! Быстро! Я заплачу эти деньги. Заработаем потом. С тобой явно что-то не так. Не упал бы ты на пустом месте, понимаешь? Там сотрясение или того хуже кровоизлияние в мозг. Мать не переживёт.

— Всё она переживёт, — улыбнулся я, — да и упал я не случайно. А вполне себе специально.

— Чего?

— Шить умеешь, отец?

— Чего?!

— Говорю, шить умеешь? — повысил голос я.

— Ну умею, — нахмурился он, — Ты к чему клонишь?

— К тому, что всё со мной нормально. Сейчас надо найти спиртяги, после чего обработать рану. Потом ты возьмёшь вот это, — я протянул ему коробочку с изогнутыми медицинскими иглами и нитками, — И зашьёшь мне затылок.

— Ты… Ты… Ты украл это?

— Вряд ли у нас есть такие, верно?

— Он же… — отец оглянулся по сторонам, и осознал, что из всех решений — это лучшее, — Ладно. И как ты только догадался? А чувствуешь себя нормально?

— Если бы хоть намёк был на плохое самочувствие, я бы тебе сказал, — махнул рукой я, — Нормально всё будет. Ты перенервничал.

Похоже, он реально перенервничал. Ибо ни слова про то, как я себя вёл раньше, не сказал. Ну, либо я идеально угадал с отыгрышем. Что маловероятно, ибо, по его словам, предыдущий владелец тела был тем ещё бесполезным засранцем, который любил поныть.

— Так, сын, — внезапно попытался снова взять ситуацию в свои руки он, — ты вообще-то…

Запнулся. Бывает. Ситуация не типичная.

— Ах, чёрт с тобой! — махнул он рукой. — Пошли домой. Там есть немного спирта. Оставалось по крайней мере, когда я смотрел в последний раз.

— Вот и отлично, — улыбнулся я.

* * * * *Пока мы шли, мой котелок работал на максимум. Я думал не прекращая от том, что творилось вокруг меня, и как с этим всем быть?

Перво-наперво мне нужно было полностью разобраться в том, где же я застрял и как тут правильно в хату входить. Какие правила? Вот, мельком услышал, что фальшивомонетничество наказывалось смертной казнью. Увидел, что некий мастер магического ремонта искал себе подмастерье.

Так как городок небольшой, а на деле — крохотный, сдавалось мне, что кандидатов не так много было. Поэтому на первое время можно было и к нему пойти какие-то деньги зарабатывать. Всяко лучше, чем ничего.

С даром ещё разобраться предстояло. Раздобыть бы где ручки, кисти, карандаши и бумагу. Попробовать наваять что-то, посмотреть, как оно вообще воплотится? И воплотится ли?

Короче, дел было невпроворот, а я уже сидел и морщил лицо от того, как отец мне вгонял иглу в кожу так, словно гвозди забивал. Дошли до дома мы минут за двадцать.

Грубые руки, грубые движения. Зато мы всё обеззаразили и промыли.

Мама, конечно, заподозрила неладное, но слишком уж хлопотала возле Леськи — сестры моей младшей. Ей было всего четырнадцать.

И да, жили мы не просто бедно. Жили мы прям на грани. Если у Игоря в квартире всё было обставлено мебелью, обложено и обвешано коврами, то у нас — ничего подобного.

Наш барак был в разы хуже, чем барак Игоря. Поэтому я в полной мере осознал разницу наших положений. Ковров у нас не было, а через стены слышались крики других людей, проживающих по соседству.

Так, женщина за стеной орала на мужа.

— Ты вообще будешь хоть что-то делать? Ты целыми днями валяешься на диване! Ты просто лежишь и ничего не делаешь, увалень!

Это ещё у них диван был. У нас дивана не было. Кровать — только одна. Я пока не знал чья, но думаю, там мама с папой спали. Остальные — на полу. Тоненькие матрасы. Четыре штуки. Но хоть постельное бельё было. Серое, невзрачное, с пятнами. Но было.

Под матрасами сено. Видимо, чтобы не холодно спать было. На всю квартиру одна печка, которая в прошлой моей жизни звалась «буржуйкой». Тут что-то похожее, но немного другой формы. И работала странно, здесь тоже была колбочка с красным шариком. Прямо, как на телевизоре, что был в доме Игоря. Только та колба была с жёлтым шариком и синей молнией. А тут красный шарик и никакой молнии.

Может потому, что сейчас печка не работала?

К слову, была ещё и плита, на которой мама жарила картошку. Я краем глаза глянул — похожа на газовую, что я видал в прошлой жизни.

Все полы в доме скрипели. Никакой декоративной ёлочки не было. Только фанерные листы, сложенные криво, иногда наслаивающиеся друг на друга. Дешёвое решение для пола.

Окна деревянные с дребезжащим стеклом, в каждом из четырёх окон — по трещине. Либо в верхней части, либо в нижней. Потолки тоже из деревянных досок. И я прекрасно слышал каждый шаг, что делал наш сосед сверху.

— АЙ! — вскрикнул я, когда отец в очередной раз махнул лишку и кольнул прямо в кость.

При свете масляной лампы проводить такую операцию было сложновато. Солнце уже давно ушло за горизонт. С улицы светил одинокий фонарь, заглядывая в окно. Но его света было недостаточно.

— Не дёргайся! — приказал отец.

— Ты мне хочешь весь череп исколоть? — злился я.

— Что у вас там происходит? — послышался взволнованный голос матери с кухни.

— Пальцем ударился, — бросил отец.

— А я говорила, что надо эту тумбу передвинуть, — прокричала она, — Каждый день об неё кто-то бьётся.

— Нельзя нам тут ничего трогать, ты забыла, что жильё не наше?

— Да помню, как же! — недовольно ответила мама.

Так, жильё не наше. Как же низко пал род, что у нас даже собственного жилья не было? Это что же получалось? Мне тут предстояло заняться одной из важнейших задач нашей семьи? А именно — вытаскивание нас из бедности.

— Да чтоб тебя! — выпалил я. — Отец, блин!

— Так! Давай не ной, а?! — гаркнул он. — Я почти закончил. Ты, когда под руку говоришь, только хуже делаешь.

— Ты тут не дрова колешь вообще-то, а рассечение зашиваешь, добавь чуточку нежности.

— Ты чего разговорился? То из тебя за день и слова не вытащишь, а тут как запел?

— С тобой даже немой запел бы, так в башку иглой тыкать.

— Тоже не ври мне тут, не так уж это и больно.

— Хотел бы я тебе показать, насколько это больно.

— Всё, готово, — сказал отец и зубами откусил остатки нитки, предварительно завязав узелок, — Маме ни слова.

— Вот же ж заладил, — фыркнул я.

— Так! Я сказал, матери не говори ничего.

— Да не скажу, не скажу. Пошли уже есть. У меня желудок в трубочку свернулся ещё когда сосисками этого Игоря запахло.

— Буржуй, выбился из бедности, возвысился над другими. А ему, между прочим, в долг давал после службы. Он тогда еле концы с концами сводил. Было время, на улице даже жил. Побирался. А теперь гляди и квартира, и телевизор, и гонор. Так и хотелось ему кипятильник расквасить.

— Поверь, мне тоже.

Внезапно, отец посветлел, потеплел, посмотрел на меня таким приятным отцовским взглядом и похлопал по плечу своей огромной работяцкой рукой.

— Пошли, Саня, надо подкрепиться, — он сделал небольшую паузу, — Кстати, ты к завтрашним занятиям подготовился?

И тут я опешил.

— К каким занятиям? — нахмурился я.

— Как к каким? — он приподнял брови. — К школьным, конечно же. С двойки на тройку перебираешься уже как полгода. Надо что-то с этим делать. Выкинут же.

Я сглотнул. Так вот оно что. Я в школу, оказывается, ходил.

— Да, да, подготовился, — махнул рукой я.

— Знаю, что не готовился, — он опустил взгляд, — Я понимаю, что мы с мамой в этом плане — сплоховали. Я тебя на халтурку всегда подряжаю, она требует, чтобы помогал сестре со всеми её проблемами. Поэтому, сложно будет. И я не виню тебя ни за что. Но ты пойми, Саш, если после школы хоть куда не прибьёшься, худо будет. Вон на брата посмотри. Он с семьёй вообще не разговаривает, прибился к банде какой-то. Не ровен час, посадят. Или того хуже — убьют. Чую я это, понимаешь? А управы на него никакой. Никого не слушает. Ни мать, ни меня. Ты хоть если пробьёшься, может он за тобой увяжется. Понимаешь?

Понятно. Всё прям настолько плохо.

— Деньгами не поможем, сам понимаешь, всё в Леську вкладываем, — он вздохнул, — Поэтому, задача у тебя простая. По стопам брата не иди. Прибейся хоть куда, где люди хорошие есть. Где есть кто-то, кто не утянет тебя на дно, хорошо?

Я демонстративно вздохнул и ухмыльнулся.

— Бать, ты чего вдруг так растрогался? Испугался, что я чуть не помер днём, вот и попёрло? Не бойся, я не пропаду. Всё будет не просто нормально, всё будет хорошо. Ты уж не сомневайся в этом.

Он удивился.

— Не узнаю тебя, — покачал он головой, — Тебя реально будто подменили. Когда мы в последний раз говорили на подобную тему, ты просто молчал, опустив голову. А теперь вот оно как. Положительный настрой.

Отец улыбнулся.

— С одной стороны я рад, с другой стороны подобные изменения даже пугают. Ладно. Пошли есть.

Мы переместились на кухню. Крохотное помещение с малюсеньким окном. Вчетвером едва помещались. Сидели на старых, жухлых табуретках. Причём, табуреток было три, а нас четверо.

Мама стояла у плиты. Стройная, темноволосая, в домашнем одеянии — серая кофта, длинная чёрная юбка ниже колен, фартук. Волосы собраны в косу, а на самой косе белый платок повязан.

Что мне бросилось в глаза — это отсутствие украшений. В ушах не было серёжек, на пальцах — колец. Кроме безымянного. Но там кольцо простецкое. Даже не золотое. Без изысков. У отца было такое же.

Двигалась она изящно, словно порхала. Внезапно дотронулась до сковороды, обожглась, одёрнула руку и сунула палец в рот. Глаза большие, зелёные, очень красивые. Ресницы размашистые, нос прямой с лёгкой горбинкой, подбородок точёный, заострённый. Красивый.

Да, будь я на месте отца, тоже бы влюбился до беспамятства. Но эмоциональная память предыдущего хозяина тела работала на ура. Пусть передо мной была прекрасная женщина, я даже и не думал её воспринимать иначе, нежели собственную мать.

— Лиза, ну что ты спешишь? — отец подошёл к ней, нежно взял её за руку и подул на палец. — Осторожнее надо быть.

— Да уж, — она посмотрела на отца с любовью.

Между ними до сих пор были яркие, сильные чувства. И эти чувства, видимо, не удавалось держать в узде. Мама чмокнула отца в его щетинистую щёку. В глазах была радость.

Сестра моя — Леся, что сидела напротив и ждала ужин, скорчила рожицу, изображая отвращение. Все дети себя так вели. Я бы, наверное, тоже. Но я в душе вообще не ребёнок.

Леська, кстати, была вся в маму, Зеленоглазая, пышноресничатая, с густой копной каштановых волос, которые тоже были собраны в косу. Видимо, днём они друг другу их заплетали в свободное время.

Но что самое главное — Леся была очень прилично одета. По сравнению с нами она выглядела, как аристократка. Мы все в обносках, она — в накрахмаленной сорочке, в школьном фартуке с подтяжками. Волосы аккуратно лежали, не выбивалась ни одна прядка.

— Чего уставился? Виделись в школе сегодня, болван! — рявкнула Леся.

Слова эти вызвали у меня улыбку. Но родители тут же всполошились.

— Леся! — воскликнула мама. — Не называй так брата.

— Да, Лесёнок, ну ты чего? — заботливо произнёс отец.

И хоть они и всполошились, было видно, что ей за эту дерзость ничего не будет. Поэтому, она никогда не прекратила бы так общаться. Пусть и за столом всё-таки приподняла брови и замолчала, по глазам было видно, что она ко мне относилась не лучшим образом.

— А ты чего?! — внезапно ударила мама папу ладонью по груди. — На учителей наскребли хоть?

— Наскребли, — кивнул он.

— Слава богу, — выдохнула мама, — А то я думала, что опять что-то стряслось. Чем вы там занимались в комнате?

— Искали книжку, — ответил отец, — Саша сказал, что ему нужен учебник по простейшей магии.

И тут я обратил внимание на то, что явно выбивалось из общей картины. Леся сидела и игралась со свечкой. Лёгким движением руки она её зажигала, таким же лёгким движением — гасила. И, если погасить свечку — это дело плёвое, то вот зажечь без спичек — такого я не видел.

— Ему никакие учебники не помогут, — буркнула Леся, — Простейшая магия на то и простейшая. Потому что её может использовать каждый. А этот не может использовать даже её.

— Леся! — воскликнула мама. — А ну-ка прекрати!

— А чего прекрати? Правда глаза щиплет? — воскликнула Леся. — Ну не умеет он, и чего я должна с этим сделать? Говорить, что умеет? Врать?

— Ты выражаешься в уничижительном, пренебрежительном тоне, Леся, — мама упёрла руки в боки и сделала максимально суровое выражение лица.

Но было видно, что за этой суровостью была материнская мягкость. С которой она ничего не могла сделать.

Что самое забавное — отец такой же. Смотрел на неё, сдвинув брови на глаза. А в глубине было видно, что души в ней не чаял.

Теперь я начинал понимать, почему брат решил отправиться на вольные хлеба и попал в дурную компанию. Тут попробуй не отправься. В семье любовь распределилась явно не по коммунистическому принципу.

— А что, сидеть молчать? — возмутилась сестра. — У нас тут один молчун уже есть. Чего молчишь, кстати? Опять облапошили в школе?

Она кивнула в мою сторону.

— ЛЕСЯ! — снова воскликнула мама и топнула ногой.

Но через мгновение все трое посмотрели на меня. Мельком. Словно я что-то сделал. А я ничего не делал.

— А и правда, Саш, — нахмурилась мама, — ты чего молчишь? Натворил чего, а?

— Да головой он ударился, — выпалил отец, который заподозрил, что сейчас наша с ним легенда могла посыпаться, — доска упала. Вот и ударился.

— Доска?! — мама тут же подскочила ко мне. — Покажи, где ударился.

Я отстранился.

— Мам, нигде, — сказал я.

— Да, Лиз, там уже ничего не видно.

— Покажи матери шишку! Быстро! Шишку же посадил, да? — она злобно посмотрела на отца. — Я тебе говорила, не брать его на свои шабашки! Ты же видишь, какой он неуклюжий!

В глазах у отца я прочитал фразу: «Ещё какой, аж из окна свалился».

— Нельзя ему всем этим заниматься, руки у него ещё слабые, — продолжала «гасить» меня мать, — Да и вообще пусть учится. А то сейчас вон по голове получил, вдруг травма какая? Вдруг учиться не сможет? И что делать тогда? Одного мне бродяги в семье мало, пусть ещё инвалид появится, да?

В общем, за словом в карман она явно не лезла, чувство такта ей не было знакомо. Впрочем, у меня-то вместо детской психики — взрослая. Поэтому сильно задеть её слова не могли. Да и не пыталась она. Просто говорила то, что думала и всё.

— Лиза, Лизонька, — отец пошёл к ней с вытянутыми руками, — ну ничего же не произошло, родная. Чего ты всполошилась?

Я едва уворачивался от её рук, но в конце концов она дорвалась до меня. Теперь я понимал, почему отец не хотел, чтобы она узнала.

Мама закопалась в моих волосах, своими пальчиками перебирала каждую прядку. И с каждой секундой приближалась всё ближе к ране на затылке.

— Это кровь?! — воскликнула она. — Это кровь, Витя!

В это время Леся беззаботно зажигала свечку. Когда ей надоело, она приподняла в воздухе жестяную чашку и удерживала её, крутя против часовой стрелки. До всех наших разборок ей явно не было никакого дела.

— О, ГОСПОДИ! — взвыла мама. — О, ГОСПОДИ, ВИТЯ!

— Ну что ты начинаешь, Лиза? — он закатил глаза.

— Я?! Я начинаю?! У НЕГО ТУТ ЧЕРЕП ПРОБИТ НАСКВОЗЬ! ВИТЯ!

О, да, теперь я прекрасно понимал, почему папа не хотел, чтобы она узнала. Стоял он совершенно бледный. Взгляд пустой. Впереди его ждала суровая взбучка.

— ГАНГРЕНА БУДЕТ, ВИТЯ! ОН УМРЁТ ОТ ЗАРАЖЕНИЯ КРОВИ! ТЫ КАК ЭТО ДОПУСТИЛ?!

Честно говоря, я чуть не заржал, когда она сказала про гангрену. Никогда не слышал, чтобы у человека была гангрена черепа.

Впрочем, если такая и случалась, явно нужно было сильно постараться, чтобы её спровоцировать. Что-то мне подсказывало, что зашитой и проспиртованной ране на затылке для подобного исхода было недостаточно.

Наконец я вырвался из её крепких объятий. Но остановить маму было уже нельзя.

— ЗАШИТО! ЕЩЁ И ЗАШИТО! КТО ЗАШИВАЛ?! — орала она.

— Лиза, родная, пожалуйста… — попытался успокоить её отец, но всё было тщетно.

— СРОЧНО ВЕДЁМ ЕГО К ИГОРЮ! — закричала она. — Пошли, собираемся! Все! Живо!

— ЛИЗА! — отец подошёл, схватил её за плечи и хорошенько встряхнул.

На удивление это сработало. Возможно, оно сработало бы ненадолго, но через пару мгновений в дверь постучали. Мы все вчетвером обернулись.

— Славка что ли? — бросила мама.

— У Славки ключи есть, — буркнул отец, — когда он вообще в последний раз стучался? Да и не вернётся он уже. Смирись.

— Открой, — прошептала она и закрыла рот ладонью, — Хоть бы никаких плохих новостей за сегодня больше.

— Сейчас открою, — отец вышел с кухни и пошёл по коридору к двери.

А я в это время заглянул в сковородку. Там томилась гречка и картошка. Рядом на тумбах лежала нарезка огурцов. Чуть поодаль разорванная пустая пачка из-под соли. Походу, мама выскребала последние остатки.

Я облизнулся.

Какие бы новости ни пришли снаружи, поесть я в любом случае успею. И, честно сказать, я мечтал уже об этой гречке с картошкой и слегка подсоленным свежим огурчиком.

Глава 4

Отец открыл дверь, и все замерли. Только я не понимал, что происходило или просто не придавал этому большого значения. Меня волновала еда.

Даже Леська замерла, хотя до этого баловалась с чашками, зажигала свечки и вообще вела себя максимально беззаботно.

Видимо, так и выглядела простейшая магия в этом мире. Манипуляции с предметами, которые почти ни на что не влияли. Но показывали, что ты способен владеть этой самой простейшей магией.

Я решил попробовать в свободное время тоже поделать нечто подобное. Вдруг вместе с даром у меня появилась и предрасположенность к простейшей магии?

Но пока не время.

— Да, привет, — послышался удар ладонями, — Давно тебя не было видно.

— Разговаривать будем здесь или отойдём? — послышался басистый голос.

— Отойдём.

Леся и мама метнулись к двери, которая захлопнулась прямо перед ними. Прильнули к ней и начали подслушивать. Я в это время схватил огурец со стола и начал хрумкать. Глаза закатились от удовольствия.

Наконец-то нормальная еда.

Оглянулся по сторонам, взял деревянную ложку, которой мама помешивала содержимое чёрной чугунной сковороды, покрывшейся снизу нагаром, и хапнул гречки с картошкой.

Ох, блин! Кипяточная!

Чуть не выплюнул. Забыл, что всё горячее. Но всё-таки пересилил себя, открыл рот, начал активно вдыхать, чтобы остудить содержимое. Почувствовал на нёбе неприятную плёнку от ожога. Чёрт. Долго будет заживать.

Тем не менее, пережевал, проглотил. Вкуснотища. Ну как вкуснотища, обычная гречка с картохой. Но на безрыбье и рак рыба, как говорится.

Леся с мамой стояли подслушивали дальше. Хотя зачем? Тут и на кухне был слышен гул двух мужских голосов.

Я нашёл щель между деревяшками в стене и сам прислонился, чтобы погреть уши. Что ещё там за разговоры такие, что мама с Лесей всполошились? Папа говорил, что это не наше жильё. Может хозяин пришёл? И что-то требовал?

Но даже если так, отец же всё оплатил. Не должно быть никаких проблем.

Через щель я слышал разговор между отцом и неизвестным отчётливо и ясно.

— Вить, мы договаривались на полгода максимум. Пока на ноги не встанешь. Прошло девять месяцев.

— Подожди, Влад, разве Илья не переговорил с тобой?

— Когда?

— В самом начале?

— Ну переговорил.

— Значит договорённость была другая. Ни про какие полгода никто не говорил, — нервно произнёс отец.

— Всё меняется, Вить, и я тоже не могу вечно это жильё держать занятым.

— Это аварийное жильё! Ты по закону не можешь его сдавать. Я тебе даю деньги по возможности. Десять, двадцать, сорок рублей. Что заработаю, то отдаю. Ты же знаешь моё положение. Илья же говорил, что на тебя можно положиться.

— Ну и что, что аварийное? Тут надзора давно нет, — буркнул Влад.

— Мы, военные, должны держаться вместе, Влад, — продолжал нервно говорить отец, — Сегодня ты мне помогаешь, а завтра я тебе. Или ты думаешь, что я не из тех, кто ценит помощь? Ну посмотри, Влад, у меня семья, трое детей, жена.

— Твой третий со своей бандой уже и до моей пекарни добрался, — буркнул Влад.

— Я с ним переговорю, — ответил отец, послышался звук зажигалки и горящего табака.

— Он тебя ни во что не ставит, — усмехнулся Влад, — проще уже его сдать Имперской гвардии, пусть они с ним разбираются.

— Богом молю, если ты человек разумный, не делай этого. Что он натворил?

— Спёр опять десяток булочек со своей шайкой.

— Сколько они стоят? Давай я возмещу.

— Ты вот настолько готов его покрывать? Ну ты даёшь, неудивительно, что у тебя денег нет.

— Он дурак молодой, голова на место не встала, вот и чудит.

— Может воспитывать надо было нормально?

— А вот это уже не твоё дело, как я детей воспитываю, понятно? — начал вскипать отец. — У тебя свои-то есть? Знаешь хоть что такое ребёнка вырастить?

Влад замолчал. Видимо, детей у него не было.

— То-то же. Сколько я должен?

— Если мы будем сейчас пересчитывать, сколько ты должен, там на сотни рублей пойдёт счёт. Так что не начинай, — Влад сделал паузу, — Слушай, я к тебе хорошо отношусь, но у меня есть люди. Точнее семья, которая готова въезжать и платить деньги.

— Ты им хоть сказал, что зимой тут приходится в шкурах спать даже с печкой горящей?

— Знаешь, я не лезу в дела твоей семьи и не сдаю твоего сына никудышного, а ты не лезь в мои дела, понятно? — начал шипеть Влад. — Илья мне друг хороший, и он за тебя просил неоднократно. Но доброта тоже имеет границы. Съезжай. Мне нужна эта жилплощадь. У тебя две недели. Понял?

— Давай договоримся на ежемесячную плату, ну? Зачем сразу съезжать?

— Ты столько не потянешь. А твои копейки мне не нужны.

Повисла тишина секунд на тридцать.

— Это всё из-за того случая, да? Нет никакой семьи, верно? — спросил отец.

— Пф-ф, не фантазируй.

— По глазам вижу, Влад, что до сих пор держишь на меня зло. Хотя я там не при чём был вовсе.

— Говорю не фантазируй! — взревел Влад. — Короче, раз ты решил такую тему завести, хорошо. Сто десять рублей в месяц, либо две недели на выселение. Всё.

— Знаешь, бог тебе судья, я ничего плохого не делал ни тебе, ни твоей семье. Всегда был благодарен, лишний рубль всегда тебе отправлял в качестве благодарности. Надеюсь, ты никогда не столкнёшься с такой нуждой, с которой столкнулся я и моя семья.

— Сто десять рублей платить будешь? — спокойно повторил Влад.

— Да откуда у меня такие деньги? — ответил отец.

— Тогда съезжай с семьёй.

Повисло долгое молчание.

— Ты серьёзно? — спросил отец.

— Абсолютно.

— Эта халупа даже и тридцатки в месяц не стоит.

— Ну вот найди лучше и съезжай.

— Понятно всё с тобой.

На этом послышались тяжёлые шаги отца в сторону двери. Мама и Леська забежали на кухню. Я стоял у стены.

— Ты что-то слышал? — спросила Леся.

— Я всё слышал, — ответил я.

— Там у двери плохо было слышно, — взволнованно произнесла мама, — но вести дурные явно. Сколько можно?

Отец зашёл, закрыл дверь за собой.

— Опять подслушивали? — грозно спросил он, выглянув из коридора.

Мама и Леся отрицательно покачали головами.

— А свет кто оставил в коридоре? Мы по-вашему чиновники какие-то электроэнергию так тратить?

Он щёлкнул выключатель, лампочка с вольфрамовой нитью погасла. Кстати, это была единственная лампочка на всю квартиру. На кухне пользовались свечами, в основной комнате — тоже.

После этого вся семья замерла. Мы втроём глядели на отца, а он на нас.

— Чего смотрите на меня? — рявкнул он. — Уже не голодные? Лиз, накладывай харчи. Я весь день ни куска в рот не брал.

— Даже не скажешь, что стряслось? — спросила мама, прищурившись.

— Слышали же всё сами.

— Плохо слышали.

— Всё-таки подслушивали, да?

— А что ещё делать? — всплеснула мама руками. — Каждый день всё не слава богу.

— Всё, — поднял руку отец, — пока не поедим, я даже разговаривать не хочу.

И мы все молча поужинали. Порции были небольшие, но мне хватило. Леся даже немного оставила. Мама хотела заставить её доесть, но она ни в какую.

— Надоела эта гречка с картошкой! Я хочу мяса! — ударила кулачком по столу Леся.

— Сейчас неделька пройдёт, папа с Сашкой поработают и будет нам мясо. Правда, пап? — мама посмотрела на отца с укором.

— Что «правда, пап»? — буркнул он. — Вы от меня ждёте каких-то чудес. Будет хорошая шабашка, будут деньги, купим мяса. Не будет — не будет денег, не купим.

Он явно был раздражён. День для него сегодня был из рук вон паршивый. Я умял свою порцию и жадно пялился на то, что не доела Леська.

— Вон, пусть этот доедает, я не буду, — заявила Леська, увидев мой голодный взгляд.

А я так-то не гордый. Ситуация была такая, что кто успел, тот и съел. В большой семье клювом не щёлкают, ну и всё такое. Короче, я был готов сожрать её порцию и тарелку сгрызть впридачу, даже глазом не моргнув.

Но затем я посмотрел на маму. Она за ужин ни куска в рот не взяла. Стояла, опершись на стол и просто смотрела, как все ели.

— Мам, а ты чего не ешь? — спросил я.

— Ничего, — улыбнулась она, — добавки хочешь? Там в сковороде немного осталось.

— Конечно, хочет, — сказал отец, — навали ему. Старший не явится. Не знаю, зачем ты на него готовишь постоянно. А коли и явится, ужинать не заслужил.

— Нет, мам, я хочу, чтобы ты поела, — спокойно произнёс я.

— Ой, — махнула она рукой, — тоже не строй из себя героя, давай наложу. Тебе для учёбы силы нужны.

— Ну-ка, стоять, — внезапно поднял руку отец и повернулся ко мне, — Реально матери хочешь отдать порцию?

Я уверенно кивнул.

— Лиза, ешь, — приказал он.

— Витя! — начала сопротивляться мама.

— Я говорю ешь давай, — снова приказал отец, — Видишь, сын твой взрослеет, принимает взрослые решения. Он хочет поделиться с тобой едой. Цени это.

Мама закатила глаза.

— Потом поем.

— Потом остынет, — строго сказал отец.

— Потом мы будем говорить, что ты с нашим сыном сотворил, что у него швы на голове, — прищурилась она, — сколько денег отдал, а? Небось Игорь опять заломил цену.

— Так, Лиза, — снова начал есть отец остатки своей порции, — всё, хватит.

Мама замолчала. Хотя было видно, что недовольна сложившейся ситуацией. И пусть выглядело так, будто она ставила под сомнение авторитет отца, в конечном итоге последнее слово было за ним. Это радовало.

Потому что в моей прошлой жизни мама вела себя авторитарно и контролировала каждое моё движение. Твёрдого отцовского плеча явно не хватало. Но что поделать. Так уж сложилась прошлая жизнь.

Это сильно напрягало, я вообще поражался тому, как смог вырасти в более менее автономную общественную единицу. Обычно, сыновья, над которыми устанавливалась такая гиперопека и гиперконтроль, заканчивали не очень хорошо. И потом говорили на известных передачах: «Сам решу, сам решу-у-у-у…».

И, несмотря на то, что эта семья мне была чужой, я с каждым часом всё больше и больше проникался атмосферой нашего быта. Я испытывал братско-сестринские чувства к Леське, я испытывал сыновьи чувства к отцу и матери.

Не очень сильные. Но зачатки уже были.

Видимо, эмоциональная память носителя — это куда более глубокая вещь, чем я мог себе представить.

Возможно, сказывался ещё тот факт, что в прошлой жизни у меня толком-то семьи и не было. Так, одна случайная женитьба, отношения на три года, а затем снова абсолютная свобода до самой смерти.

Мама из прошлой жизни, к моему сожалению, любила своих хахалей куда больше, чем меня. Ну а отец исчез из моей жизни ещё до того, как я научился говорить.

Так что я подозревал, что роль сыграла не только эмоциональная память предыдущего владельца, но и та ситуация, которая была в моей прошлой жизни. Как говорится, одно наложилось на другое.

К слову, в квартире было всего две комнаты: кухня и спальня. На кухне стол, плита, умывальник, пара ящиков, прибитых к тонкой стене.

В спальне стоял плюгавенький стол, который шатался. Под столом серая тряпка. Ковром это язык не поворачивался назвать. На этом столе я и Леся делали уроки. Чуть поодаль была крохотная тумба с кусками ткани, лежавшими на ней, клубками нитей, а также спицами и иголками.

Туалет был снаружи. Я такие видал и в прошлой жизни. Обычная деревянная кабинка с дыркой посередине. Единственное отличие, здесь эта кабинка закрывалась куском ткани. Даже двери не было.

Хорошо, что я не хотел в туалет. А то в ночи туда идти было бы совсем неприятно.

Мама уложила Леську, отец бахнулся на матрас на полу и накрылся. Снял только сапоги, остальную одежду оставил. В мае было ещё прохладно. Я тоже раздеваться не стал.

Самым большим удивлением для меня стало то, что мама, оказывается, тоже должна была спать на полу. Единственная кровать предназначалась для Леси. Которая, как королева, надела пижаму, накрылась, устроилась поудобнее на пышной подушке, да сладко засопела.

Я услышал, как мама на кухне всё-таки поела. Оттуда доносился стук деревянной ложки об железную миску. Отец улыбнулся с закрытыми глазами. Комнату освещал свет фонаря снаружи, поэтому я увидел его улыбку.

— Молодец, Саня, — прошептал он, — взрослеешь.

Когда он уже захрапел, мама пришла в комнату, сначала проверила Леську, затем присела на корточки и начала копаться у меня в волосах.

— Мам, — шёпотом рявкнул я, — сплю же.

— Болит? — спросила она, даже не обращая внимания на мои слова.

— Вообще не болит.

— Врёшь! — прошептала она.

— А коли и болит, какая разница?

— К доктору вести надо.

— Я отцу не дал себя вести и тебе не дам, ясно? Деньги нужнее, — буркнул я, — Иди спи. Со мной всё в порядке.

И, как ни странно, её эти слова успокоили. Может ненадолго, но успокоили. Она легла в своё подобие постели на полу, накрылась, какое-то время смотрела на меня, а затем закрыла глаза и уснула.

Походу, как бы плохо я ни играл свою роль, в конечном итоге получилось достаточно хорошо, чтобы они поверили. Мало того поверил, так ещё и достроил в своём сознании, что у меня началось какое-то юношеское взросление.

А мне оно только на руку.

И теперь, когда я наконец понял, где, с кем и как я жил, нужно было разобраться со своим даром. Почему-то я был уверен на сто процентов, что смогу легко вытащить нас из затруднительного положения. Главное — выстроить чёткий план.

Сумма в сто десять рублей в месяц мне казалась вполне подъёмной. А когда я получу больше денег, я смогу обеспечить себе и своей семье жильё получше.

* * * * *Школа.

Сколько интересных воспоминаний о ней у меня было из прошлой жизни? Не так много на самом деле.

В новой жизни она отличалась от привычных мне школ. Во-первых, здесь реально были кабинеты для работы с простейшей магией. Как в моих школах были классы для работы с реагентами, так и здесь — с магией.

Во-вторых, местная школа располагалась в старом храме, который был уже не действующим. Некоторые уроки проходили прямо под куполом, где изображались святые.

Впрочем, изображения уже сильно поистрепались, облупились и стали блёклыми. И меня особенно забавлял тот факт, что в бывшем храме была обычная школа, где ученики разучивали простейшую магию. Звучало, как высшая степень ереси.

Однако в этом мире религия вообще была иной и с магией вполне себе пересекалась. Вдаваться в подробности я пока не стал. Решил отложить изучение религии на потом, чтобы не сойти с ума. И без того слишком много нового и непонятного.

В остальном, школа, как школа. Да и большая часть предметов — совпадали с теми, что я разучивал в прошлой жизни: биология, история, физика и даже химия. Кстати, история была не просто история, а история Империи, разумеется.

И да, я находился в альтернативной Российской Империи образца 1999 года. Настолько альтернативной, насколько можно было представить.

Магия в этом мире существовала уже давненько. А ещё я выяснил другую интересную магическую особенность этого мира.

Помимо простейшей магии была ещё высшая магия. И, если первая была доступна всем и каждому, то вот высшая открывалась лишь особо даровитым. Кстати, даровитые маги ещё и разделялись на магов со склонностью к высшей магии, а также на магов, которые имели индивидуальный дар.

Выяснилось, что Леська имела как раз индивидуальный дар. И это прям считалось бинго в этом мире! Потому что магов с предрасположенностью к высшей магии — немало. А вот магов с индивидуальным даром — единицы.

И тут мне стало вдвойне интересно исследовать свои собственные возможности и свой дар.

Что самое удивительное, ночью я вновь встретился с картиной. Правда, уже не картиной Мона Лизы, а иной — портретом Винсента Ван Гога. Он говорил со мной точно так же, как и Мона Лиза на моём языке.

Был суров и предельно чёток. Поэтому шутить у меня желания не было. Единственное, о чём он мне сообщил, что дар, мне предоставленный, не мог быть использован свободно. После чего прижёг мне запястье прямо во сне огромной кочергой или как эта штука называлась?

От боли я даже проснулся, обнаружил на руке отметину.

Болела даже утром. И только в свете солнца я разглядел детально, чем же меня одарил этот чёртов Ван Гог.

На внутренней стороне запястья у меня был красный след от прижигания. Огромная капля. Внутри цифра «7». Снаружи в верхней заострённой части капли — сердце, внизу — череп с костями.

Долго раздумывать тут не приходилось. Череп — это смерть. А сердце — это максимальная наполненность капли. Цифра «7» вероятно, количество использований или кастов. Я пока не разобрался.

Не густо. Но и не ноль. Уже хорошо.

Что мне понравилось больше всего, так это то, что каким-то образом каплю можно было наполнить. Потому что эти «7» использований были чуть ли не на донышке. А что произойдёт, когда она будет наполнена? Я понятия не имел.

Ещё я понял, что этот Ван Гог явно был антагонистом Мона Лизы. Если Мона Лиза мне предоставила дар, пусть она того и не хотела, то Ван Гог этот дар сильно ограничил.

И я себя был готов на части разорвать от того, что не испытал свой дар вчера, когда не было абсолютно никаких ограничений.

Но что теперь поделать? Придётся работать с тем, что есть.

И выбирать очень тщательно. У меня не было права на ошибку, потому что используй я все семь кастов, я труп. Это очевидно. А если и не труп, то по крайней мере со мной случится что-то совсем нехорошее.

Ни в моей прошлой жизни, ни в новой череп с костями не обозначал ничего хорошего.

На перемене я выискал Леську и взял её за руку.

— Чего надо? — недовольно буркнула она и вырвала руку.

— Покажи запястья, — приказал я.

— Вот ещё! — она показала мне язык вместо рук.

Тогда я резко задрал её рукава и посмотрел сам. Она быстро вырвалась, но я уже успел увидеть всё, что меня интересовало. А точнее — ничего. Не было у неё никаких рисунков на запястьях. Вообще.

— Дурак! Я маме скажу, что ты мне учиться мешал, понял? Не суйся!

— Лесь, ты слишком нервная для ребёнка, которому дарят столько любви. Хоть раз бы сделала лицо попроще.

— У тебя забыть спросила, — она снова показала язык, — Всё! Не отвлекай меня, дурак! Мне, в отличие от тебя, поступать ещё в школу при Имперской Академии Права и Магического сыска.

Я пропустил её слова мимо ушей и направился в единственное место, где мог получить желаемое. Кабинет изобразительного искусства.

Как нетрудно было догадаться, дома у нас не было ровным счётом ничего, на чём можно было рисовать и реализовывать мой дар. А мне нужны были инструменты, краски, кисти. В общем, всё, что могло помочь проверить, правда ли я обладал исключительным даром или же у меня были просто глупые сны, сбивающие с толку?

В самом классе — никого не было. Изобразительное искусство здесь оказалось таким же непопулярным среди школьников занятием, как и в моём времени.

Всю дорогу я отгонял от себя мысль о том, что мне вручили в руки довольно-таки бесполезный дар.

Нет, в теории, он действительно мог многое изменить. Но инструкции у меня не было, да и гарантий тоже. А, как мы все прекрасно знали, без инструкций и гарантий работали только мошенники.

И пока я не получу прямых доказательств своих способностей, я ни на йоту не поверю во всё то, что мне рассказывала Мона Лиза.

Проникнув в класс, я тут же обнаружил альбом на учительском столе. Рядом лежала пачка рисовального угля.

Так, стоп. А нужно было реалистично рисовать? Или достаточно было просто углём накалякать?

Нет, ну какой калякать углём? Разумеется, нет. Что посеешь, то и пожнёшь. У меня всего семь попыток. Из них первая наверняка будет, либо провальная, либо калибровочная. Нельзя так рисковать.

Тем более, что я понятия не имел, как «восполнять ману». Вдруг этот чёртов Ван Гог установил мне ограничение на всю жизнь? Нет, ладно. Явно не на всю жизнь. По крайней мере я отказывался в это верить.

Но инструкций, как и с Мона Лизой, не было никаких.

Я пролистал альбом, тот был пустым. Чистая бумага. Отлично. Мне подойдёт. Сунул в мешок. Туда же закинул пачку рисовального угля. Вдруг пригодится? Начал рыскать по всему классу, чтобы найти ещё что-нибудь интересное.

Нашёл кусок холста. На нём было что-то намазано, судя по цвету, натуральной умброй. Подойдёт. Подрамника не было, но я мог его сделать теоретически их подручных средств. Напилить веток и всё такое. А затем эти ветки настругать, как надо.

А вот надо было ли? Я не знал. Но предполагал, что если буду к дару относиться слишком пофигистически, то и сработает он соответствующе. А мне нужно было, чтобы сработало нормально. В конце концов у меня тут семейная драма. Скоро потеряем жильё.

А денег снимать другое жильё, судя по всему, не было. Да и связей у отца тоже кот наплакал.

Поэтому надо было как можно скорее нарисовать эти треклятые сто десять рублей и забыть об оплате жилья хотя бы на месяц.

Так, нашёл кисть. С ворсом, где была засохшая краска. Ну кто так хранил инструмент? Ладно, берём.

Начал рыскать в дальних шкафах. Нашёл баночку с льняным маслом. Подойдёт, чтобы реанимировать кисть. Потом ещё нашёл масляные краски. Неаполитанская жёлтая, белила цинковые, охра натуральная, сиена и умбра.

Берём, что есть. Тут не до церемоний. В соседнем ящике откопал карандаш. Твёрдый. Забрал.

А больше здесь ничего и не было. Точнее так, было здесь ещё много всего, но я опасался, что, если украду нечто хорошее, дорогое и новое — возникнет шум. А шум мне был не нужен.

Поэтому выбирал я те инструменты, краски и предметы, которые выглядели не очень, но оставались рабочими. Чтобы, если кто и решил проверять, точно не хватился.

И уже когда почти закончил, услышал предательский щелчок открывающейся двери.

Чёрт! Я попал.

Глава 5

— Добровольский! — услышал я голос учителя. — Ты вроде никогда к рисованию страсти не питал. Чего вдруг тут ошиваешься?

— Да так, — махнул я рукой, — подумал, вдруг я что-то упустил в этой жизни и стоит приглядеться к изобразительному искусству?

— Пригляделся? — прищурился Антон Архипович.

— Да, — уверенно кивнул я, — магия не случилась, изобразительное искусство не вызывает в моей душе ровным счётом ничего. Кроме желания пойти домой. Пойду я, пожалуй.

— Стоять! — Бердин выставил ладонь вперёд, преграждая мне путь. — К чему спешка, Добровольский? Понимаю, что ещё твоя сестра вечно куда-то спешит. Даровитая особа в конце концов. Но ты-то двоечник, бездарь и раздолбай, куда собрался?

— Как куда? Домой, конечно же, занятия закончились. Я и сам закончусь, если не окажусь дома.

Но Бердин меня не выпускал и сверлил взглядом.

— А я уж думал, что в тебе проснулось нечто творческое. Думал, мало ли, может быть ты нашёл себя.

— О, тут не переживайте, — улыбнулся я и махнул рукой, — Себя ищут только те, кто себя потерял. А я вот он — тутоньки. Никуда не терялся.

— Язык-то развязался, — сощурился Бердин, — стащил что ли чего? Так языком чешешь.

Я сглотнул. Опять я плохо сыграл свою роль. Если он у меня сейчас отнимет краски, кисти и другие инструменты, плакал мой план испытать свой дар.

— О, язык мой — враг мой, — я ударил себя ладонью по губам, — С тех пор, как свалился с окна, сам не свой. Будто что-то переклинило внутри.

Я надеялся, что эта история как-то отвлечёт его, переключит. Но я не ожидал, что переключение будет настолько резким.

— Что?! С окна свалился?! Когда?! — возмутился Бердин.

— Да что уж там, — махнул я рукой, — подумаешь, тоже мне дело большое с окна свалиться.

Я уже думал, как дать заднюю. Если этот Бердин начнёт с родителями общаться на эту тему, в семье снова начнутся скандалы. А я только успокоил маму. Она же начнёт паниковать.

— С какого окна, Добровольский? Куда смотрели твои родители? — продолжал допытываться мой классный руководитель.

— С обычного. Ну знаете, эти окна на первом этаже. Я, когда в доме Быкова был, мы там мебель таскали, я поскользнулся, задом попятился, окно было открыто, ну и выпал. Там лететь было меньше метра. Так что легко отделался.

Бердин нахмурился.

— Но Быков жил на третьем этаже, — он почесал подбородок.

Чёрт дери эти небольшие посёлки городского типа, где каждый знал, кто и где жил, кто, когда пукнул, кто на ком женился и во сколько. Ох, как же мне выкручиваться из этой всей ситуации? Достал! Почему ему не наплевать?

— Ну дык, — махнул я рукой, — а мебель на первом была. В коридоре ставили, чтобы отдышаться.

— Ты выпал из коридорного окна? — продолжал сомневаться учитель.

— Ну дык.

Он оглянулся по сторонам, изучая класс. Видимо, всё-таки думал, что я ему лапшу на уши вешал. Не верил. Чёрт его дери.

— Понятно, — он сложил руки на груди.

Походу, ничего подозрительного он не обнаружил.

— А чего с изобразительным искусством у тебя не ёкнуло? — спросил он. — Художник-ремесленник в том же Санкт-Петербурге на вес золота. Мог бы устроиться к кому подмастерьем. Вывески делать, оттиски для меню в ресторанах и кафе, украшать витрины и прочее.

И тут уже пришло время мне удивляться. Потому что я был уверен, что профессия художника в этом мире чуть более, чем мертва. По крайней мере, в моей прошлой жизни я не знал ни одного художника или дизайнера, который бы сносно зарабатывал.

А тут Бердин говорил про подмастерье в Питере. Да ещё и прозвучали слова «на вес золота». Неужели эта профессия была востребована?

Нет, я знал, что в Российской Империи того образца, что была в моём прошлом мире, действительно были востребованы мастера на все руки, в том числе и художники. Афиши рисовались руками художников, этикетки на бутылки — тоже.

Но то чуть ли не позапрошлый век. Во времена Советского Союза всё это ушло немного на задний план, хоть и было востребовано. А вот в девяностые и дальше, словно вообще исчезло.

Лишь в конце 2010-х годов я начал узнавать о том, что были дизайнеры, которые неплохо зарабатывали, а ещё компьютерные, так называемые диджитал-художники, что рисовали мультипликацию и игры. Но я уже к тому моменту был настолько от всего этого далёк, что даже и думать в ту сторону не стал.

А быть может, если бы век Империи не заканчивался, всё развивалось постепенно, без разрушения государственности дважды за одно столетие, то глядишь мы бы в итоге и пришли к этим самым 90-м годам, где ремесленничество востребовано?

Интересно, а в этом мире была Вторая Мировая Война?

Я почувствовал жгучее желание узнать об этом мире, как можно больше. Не знал почему. Наверное, это было вполне естественное желание для попаданца.

— Не знаю, — решил косить под дурачка я, — вы думаете, у меня получится?

— Я в отличие от многих в тебе всегда видел больше, чем остальные. Правда, каждый раз наступал на грабли твоего молчания и твоей отстранённости. Сейчас мы с тобой проговорили дольше, чем за последние два года.

Я пытался понять, правильно я делал или нет. Но то, что тема кражи инструментов не поднималась, меня уже радовало. Надо было дальше уводить его в сторону от этих мыслей.

— Знаете ли, никогда не поздно измениться, верно? — выдавил я из себя улыбку и добродушный взгляд.

— Ты сейчас серьёзно? — прищурился Бердин. — Или зубы мне заговариваешь?

— Нет, нет, вполне серьёзно, — продолжил я давить на ту же мозоль, — Я вообще задумывался о художественном ремесле. Да только не думал, что можно с этого прокормиться.

— Конечно можно, — обрадовался учитель, — но только если применять свои навыки в верном русле! Значит, я всё-таки был прав? Ты заинтересован?

Чёрт, наверное, нужно было согласиться. Не отстанет ведь.

— Теперь, наверное, да, — ответил я специально с нотками сомнений, чтобы не выглядеть прям уж совсем быстро переобувающимся на ходу.

— Что ж, — улыбнулся учитель, — тогда буду ждать тебя завтра после занятий. Посмотрим, что ты можешь. Придёшь?

— Завтра с отцом шабашка будет, — соврал я, — Может быть в другой раз?

— Послезавтра?

Почему-то он уж очень хотел меня наставить на путь истинный. Если сейчас откажусь вообще, испорчу с ним отношения. Если соглашусь, придётся тратить на это всё время.

Притом, что рисовать-то я уже умел. Мне вообще в этом помощь была не нужна. В прошлой жизни я окончил художку. Однако, если я с ним буду в хороших отношениях, может мне удастся с ним договориться, чтобы материалами делился? Красками, кистями, палитрой, холстами.

А это уже мне было сильно нужно. Потому что без инструмента, дар не реализую. Никак.

— Да, давайте послезавтра, — кивнул я.

— Замечательно, — засиял он, — не думал, что в нашей школе найдётся ученик, который заинтересуется живописью. Но я рад, что это ты. Мы с тобой отлично поработаем.

Ах вот оно что. Оказывается, он всё это время искал, и никто не соглашался. Вероятно, не просто так не соглашались. Наверняка тут был какой-то подвох. Но я не стал об этом думать. Мне нужно было уже смыться из класса и проверить наконец свой дар.

— Антон Архипович, я могу идти?

— Да, иди. Шабашка — это важно. Я знаю о вашем положении. Помощь семье — святое дело.

Святое дело — это, само собой. Жаль только, что пришлось его обмануть. Так с виду — хороший человек. Неудобно даже как-то. Но дар важнее. Договорившись со своей совестью, я выскользнул из школы-храма и направился… Нет, не домой. Мне нужно было какое-то укромное место, чтобы никто не отвлекал и не задавал вопросов.

И этим местом была небольшая полянка, что таилась за покосившимся заборчиком с двумя клёнами по бокам и колючими кустами на пути. Хорошо, что отец показал мне это место.

А ведь и не догадаешься, что там нечто подобное есть. Земляной пятачок, где можно уединиться. Главное, чтобы сам отец туда не пришёл. Но я был уверен, что не придёт. Сегодня у него длинная смена на заводе. Он сам сказал утром. И до конца смены было ещё минимум пять часов по моим прикидкам. Более, чем достаточно, чтобы испытать свои навыки рисования и попробовать использовать дар.

Пока шёл, я раздумывал о том, что же нарисовать?

Вариантов, на самом деле, было не так уж и много, ибо я не располагал большим количеством красок. Только землистые, да охра натуральная с белилами. И что я мог изобразить?

Песочный пляж? Да только на кой чёрт он мне сдался? Нет, разумеется, никаких пляжей и пейзажей. Мне нужны вполне конкретные вещи.

Деньги.

А вот тут появлялась главная загвоздка. Местных денег я ещё не видел. Я не знал, какого они цвета, я не знал, какой они формы, я понятия не имел из каких металлов они чеканились.

Учитывая, что я находился в совершенно альтернативной вселенной, где денежный оборот мог меняться и эволюционировать за всё время существования Империи, то итоговый вид монет и банкнот был непредсказуем для меня.

Поэтому я решил по ходу пьесы заглянуть в местный магазин продуктов. Посмотреть, чем люди расплачивались.

Но, как назло, в магазине, где я очутился, не было ни души, кроме продавца.

— Покупать что-то будешь? — рявкнула продавщица в фартуке, что стояла возле кассы.

Надо признать, что в этом магазине всё было какое-то привычное и одновременно чужое. Из привычного — полная продавщица-кассирша в коричневом свитере и её манеры. Из чужого и непривычного — её фартук. Не такой, как был в девяностые, что я помнил.

В мои 90-е то были дешёвые белые фартуки из какой-то полупрозрачной синтетики. Уже через неделю использования они изнашивались и превращались в нечто лишь напоминающее фартук.

Здесь же добротный тёмно-бежевый фартук из плотной ткани, с удобными карманами и даже вышивкой «Немичев». Я бы подумал, что это такой дизайнер фартуков, если бы не видел снаружи деревянную вывеску: лавка Немичева.

Собственно, внутри это всё тот же продуктовый, что и были в моём детстве, только если бы каждый элемент был выполнен с любовью. Полки с продуктами — выполнены с кучей декоративных элементов, начиная держателями с завитушками, заканчивая панельками аля «под дерево».

— Да я хотел, но деньги забыл, — произнёс я, чтобы просто тут чуть подольше побыть.

Кассовый аппарат напоминал старые немецкие пишущие машинки образца 1920 года. Разумеется, я имел ввиду именно те, что видел в прошлой жизни. Потому что, как выглядели пишущие машинки в 1920-х годах в этом мире, я понятия не имел.

В общем, структурно — это был продуктовый из моей прошлой жизни. Полки на тех же местах, продукты разложены похожим образом, есть витрина возле прилавка, где были даже жвачки.

Я точно знал, что слева продавалась периодика, потому что она продавалась там же и в моём прошлом мире.

Но всё, что касалось дизайна и оформления — всё на высшем уровне. Я даже боялся представить, что меня ждало в Санкт-Петербурге или Москве. Потому что, если в этом захолустье такой классный продуктовый магазин, то про столицы и думать не хотелось.

Тут же вспоминался Еслисеевский магазин на Невском. Неужели, тут всё такое?

— Ну раз забыл, так шуруй за деньгами и потом возвращайся, не стой тут над душой, — буркнула продавщица.

— Скажите, пожалуйста, — подошёл я к кассе, — а у вас сдача будет с десяти рублей?

Я надеялся, что она откроет кассу, я туда загляну и чего увижу.

— С десяти? Ты бы ещё с двадцаткой пришёл, ну. Или полтинником, — она глубоко и недовольно вздохнула, — Ща посмотрю.

Есть!

Открыла кассовый аппарат. И тут-то у меня глаза поплыли. Тут чего только не было. Обычные монеты, но с непривычным дизайном. Чеканились, судя по всему, из недорогих металлов. Я в этом не очень хорошо разбирался. По цвету и оттенку были похожи на пятирублёвки, что были в моей прошлой жизни. Едва уловимый красный оттенок поблёскивал на краях монет.

Были очень похожие на серебряные. Они были тоньше обычных и чуть больше в диаметре. Но взгляд мой упал на жёлтые монеты. Жёлтыми я их называл просто потому, что я отказывался верить, что золото было до сих пор в ходу и чеканилось на обычные монеты.

Но что самое интересное, «золотушки» были такого же размера, что и серебряные. Хотя, казалось бы, неужели выгодно чеканить серебро и золото одинакового размера? Из чего я сделал вывод, что это скорее всего напыление.

Эх, вот бы этих монет заиметь, чтобы поразглядывать. Я уже издалека видел, что там были изображения огромных линкоров, памятников, портретов и ещё всякого величественного. Интересно же.

Самих «золотушек» было всего пять штук. Вероятно, они обладали большей ценностью, чем другие. Иначе, их было бы много.

Количество этих монет говорило том, что моя гипотеза о напылении могла оказаться ложной.

Продавщица заметила, что я вытянул шею.

— Ты давай тут зенками своими пырить прекращай, — рявкнула она, — Золото увидел? Подальше встань, а? А то знаю я вас, чертей мелких. Потом ищи, свищи. За кражу одной золотой тебе дадут пять лет тюрьмы, понял? И на возраст не посмотрят.

— Я… Я не собирался.

— Ага, знаю я вас. Шаг назад давай.

И пока она это всё говорила, я успел разглядеть всё остальное.

Отдельным рядом лежали банкноты. Привычная мне наличка, только с красивым дизайном, а не то, что придумали у нас в 2026 году. Впрочем, прожить в этом мире ещё 27 лет, вдруг чего и изменилось бы в худшую сторону.

Не хотелось бы, конечно, но кто знает, как повернётся история?

Рядом с банкнотами буквально пара ассигнаций. Причём, я бы ни за что не догадался, что это они, если бы крупными буквами не было написано «Ассигнация».

— Наскребём сдачу, — выдохнула продавщица, — давай свою десятку.

— Сейчас, сбегаю домой и принесу.

— Паршивец! — воскликнула женщина. — Я думала, у тебя на руках! Ещё и кассу заставил открыть.

— Простите!

С этими словами я выбежал и направился к своему месту.

Так, что я запомнил? Золотая монета с линкором. Огромный корабль. Три трубы, он шёл носом в сторону зрителя. Номинала никакого не было. Чёрт. Обратную сторону-то не видел. И как рисовать-то?

Тут же вспомнил, что на других «золотушках» видел номинал. Причём, странный: 5,0; 6,0; 6,25; 6,45. Всё ли это? Наверное, нет. Наверняка были и другие номиналы. Но легче от того не становилось.

Пока шёл по городу, слегка заплутал и наткнулся на банк. Что примечательно название было «Банкъ», то есть твёрдый знак был до сих пор в ходу? Либо это была дань уважения прежним Имперским традициям, что сохранялись и по сей день.

Но что меня удивило, так это электронные вывески с котировками. И я, честно говоря, вообще не понял, что они значили. Какие-то AU583, AU585, AU-ходовой. Потом там ещё были те же самые котировки, но уже начинавшиеся на AG.

Времени думать и разбираться — не было.

Я наконец пришёл на место, куда меня приводил отец. Я решил называть это место: кленовый тайник. За подзорной трубой лезть не стал. Не было времени. Лихорадочно думал. Мне нужно было успеть сделать рисунок до того, как стемнеет. А до темноты оставалось часа четыре.

Почему я переживал? Я не был уверен в своих навыках рисунка. Да, у меня был дар. Да, я помнил, как это делается из прошлой жизни. Но я ни разу ничего не изобразил тут за всё время пребывания. А значит я не знал, на что я способен.

Разложил имеющиеся краски, достал кусок холста, уложил его на альбом, достал льняное масло, окунул в него кисть.

Чёрт, совсем забыл, что кисть с засохшей краской. Надо будет ещё ждать, пока масло впитается. Потом снять тряпкой. Это ещё время. Ладно, пока набросок сделаю.

А какого размера делать монету?

Сделаю идентичного тому, что видел. Глазомер у меня неплохой, я примерно представлял какого она размера. Нарисовал круг. Хм, а легко получилось. Более того, я не только легко нарисовал круг, но и попутно вспомнил количество засечек по краю.

Ага, значит всё-таки глазомер и визуальная память у меня прокачаны. Я не знал, благодарить дар или своё прошлое, или одно на другое наслоилось и вышла вот такая ядрёная смесь.

В общем, я нарисовал шестнадцать засечек. Причём, это были округлые засечки. Я это точно помнил. Теперь оставалось воспроизвести линкор. Я запомнил название линкора, что было написано по круговой части внизу монеты: Адмирал Керимов.

В прошлой жизни был не сильно сведущ в военной тематике, поэтому не мог уловить здесь никаких совпадений. Может реально такой был в моём мире? А может и не было.

Так, ещё я запомнил наверху год — 1999, а также своим орлиным зрением я разглядел совершенно незаметную, но очень важную деталь — подпись «СПМД». Что означало: «Санкт-Петербургский Монетный Двор».

Забавно, в моём мире монеты с гравировкой «СПМД» были на вес золота. В основном чеканились скучные «ММД», а именно «Московский Монетный Двор».

В общем, я с удовольствием добавил эту немаловажную деталь. Затем приступил к вязи, что шла по кругу. Память у меня оказалась почти фотографическая. Я неплохо запомнил узоры и искривления, после чего воспроизвёл их на холсте.

Рисовал я, кстати, твёрдым карандашом. Судя по отметине — это был Н6, но по ощущениям максимум Н3. Фирма, производившая эти карандаши, называлась «Херцман». Что-то немецкое, видимо. Неудивительно. Вот что, что, а немецкие аббревиатуры, фамилии, названия, выглядели вполне органично.

Я лишь надеялся, что величие моей новой Империи не было продано на запад полностью и тут оставалось что-то свойское. Например, этот линкор.

Закончив с «орлом», я начал думать. А как мне передать толщину монеты? Что я должен был сделать? Ведь она буквально плашмя изображалась на холсте. Задачка со звёздочкой.

Что там говорила Мона Лиза? Эти ваши промты из 2026 года? Интересно, сработает ли? Что, если я просто напишу рядом аккуратненько её толщину? Я примерно представлял себе, что монета была толщиной миллиметра два.

Стоп!

А как же «решка»? Мне нужно было отдельно нарисовать номинал. Хм. Задачка. Значит надо было разбить пополам. Одна часть монеты — это «орёл» миллиметровой толщины, другая часть — «решка» тоже миллиметровой. А затем — соединить.

Идея? Идея.

Холста было достаточно, чтобы реализовать все вариации по максимуму. Интересно, каждая монета будет засчитана за отдельное воплощение? Или один холст — это одно воплощение?

Я не мог рисковать. Нельзя было нарисовать слишком много.

Нарисуй я восемь монет, если чёртов Ван Гог посчитает, что это восемь воплощений, я труп.

Ну почему я не озаботился воплощениями вчера?! Не было бы такой проблемы.

Ох, ладно. Тогда надо было всё тщательно спланировать. Я нарисую одного «орла», а затем две решки. Но какие решки выбрать? 5,0; 6,0; 6,25 или 6,45?

Так, стоп. А что вообще могли обозначать эти цифры? Если это золотые монеты с особым номиналом?

А что, если это вообще не номинал? Что если это…

Вес?

Ну конечно! Это вес монеты. Золото взвешивают! Значит, это пять грамм, шесть грамм, шесть с четвертью и почти шесть с половиной.

Таким образом, нельзя было никак эту монету «подстричь». Достаточно одного взвешивания и выяснится «недовес». Да и визуально будет видно. Ладно, это я уже слишком далеко начинал думать. Об этом потом.

Надо примерно прикинуть, сколько весила монета с линкором «Керимовым»? Она совершенно точно была чуть больше, чем монета с портретом какого-то государственного деятеля. И меньше, чем монета с памятником.

Но нужна четвёртая. А четвёртую я не видел. Да и не факт, что их было всего четыре. Их могло быть сколько угодно.

Так, ладно. Я буду использовать те, которые посерединке: шесть грамм и шесть с четвертью. Не ошибусь.

Потом попробую прошвырнуться ещё раз по магазинам, поводить жалом и высмотреть, какая из них какая. После чего нужные половинки я просто склею. И вуаля! Не потрачу слишком много воплощений, а также получу золотую монету.

Решено!

Я приступил к рисованию. Кисточка вымочилась за это время, я с неё соскрёб всю лишнюю краску, после чего выдавил на кусочек бумаги немного красок. Цинковые белила были недостаточно укрывистыми, поэтому я выдавил побольше.

На три монеты у меня ушло около двух часов времени. Я старался делать их прям реалистичными. И у меня получалось, спасибо дару и моим изначальным навыкам из прошлой жизни.

Да что там получалось, можно было сказать, что краски буквально звенели в моих руках. Монеты получились отменными. Реалистичными, красивыми, со всеми бликами, полутенями, полутонами.

Я специально стремился к максимально реалистичности, потому что не был уверен, что мой дар будет работать с плохим материалом. В общем, перестраховался. Когда я закончил, уже темнело.

Оставалось самое главное.

— Воплотитесь! — скомандовал я.

Поразительно, но звенящая тишина буквально пронизывала меня с ног до головы. Первые секунд тридцать, я вглядывался в изображение. Мне казалось, что он едва шевелилось.

Но нет. Через минуту стало ясно, что я сам себя обманывал.

Хорошо. Может быть по-другому?

— Появитесь!

Тоже не сработало. Хм, ладно, я был не из тех, кто сразу сдавался. Я перебрал кучу вариантов: вываливайтесь, нарисуйтесь в моём мире, станьте реальными, выкатывайтесь с холста.

Короче, битый час я убил на попытки их как-то позвать в этот мир. Но ничего не происходило. Вообще ни-че-го. Как будто эта грёбаная Мона Лиза надо мной посмеялась, а Ван Гог просто прикольнулся и дал какое-то ограничение, которое мне было не нужно, потому что я ничего не мог воплотить.

— Ну да, ну да, — недовольно буркнул я и кинул кусок холста на траву, — Кто бы сомневался, ага!

Странно, что я повёлся на это дерьмо. Я посмотрел на своё запястье, там как была цифра «7», так и осталась. Ну понятно. Просто красивое клеймо.

Да и чёрт с ним с этим даром. Плевать.

Я и без дара разберусь со своей жизнью. Подумаешь. Больно было надо. Ага.

С этими мыслями я собрал всё, в том числе и холст, в мешок и отправился домой. Дома ужинали тем же, чем и вчера. Отец ничего не рассказывал. Видимо, продолжал верить в то, что придумает какой-то план с жилищем. Мама его не спрашивала. Хотя и видно было, что переживала.

И только Леська сидела со своим стабильно кислым лицом, периодически играясь свечкой, а затем крутя жестяную чашку в воздухе. Сегодня к этому ещё и добавился водоворот воды в чашке, который она создала силой мысли лишь тыкнув пальцем в воду.

Спать легли, как обычно. Я положил мешок со своими вещами рядом. Всем было совершенно пофиг, что у меня внутри мешка. Потому что ничего ценного там быть не могло.

Леська на этот раз не засыпала. Смотрела прямо мне в глаза. Мама с папой уже давали знатного храпака. А вот сестра всё пырилась, да пырилась на меня.

— Чего надо? — шепнул я.

— Ничего, — ответила она, — не спится.

— Тебе поступать в серьёзное учебное заведение, — буркнул я, — так что в твоих интересах заснуть, да побыстрее.

— Сам-то чего не спишь?

— Ты меня разбудила своим взглядом.

— Прости.

Я нахмурился. Она извинилась? Мне не послышалось?

— Ладно, прощаю.

— Ты какой-то странный, — сказала она, — и в голове у тебя новая мебель. Раньше такой не было.

Я поморщился. Что ещё за мебель? Что она имела ввиду? Бред какой-то. И только через несколько мгновений я понял самое главное. Леська за всё время общения со мной ни разу не открыла рот.

Это была телепатия?!

Так вот, что за дар у неё был!

И вот тут мне стало страшновато. А если она узнает, кто я на самом деле? Если залезет глубоко в голову? Обнаружит, что никакого старого Сашки Добровольского уже нет? А есть очень старый, умудрённый жизненным опытом Иван Алексеевич Аверин, который занял «жилплощадь» её брата? Что тогда?

Пока я думал, она уже уснула.

Мгновение спустя от моих мыслей меня отвлёк странный звук. Скрежетание. А я ненавидел насекомых. Вообще никаких. А это скрежетание прямо где-то рядом. Под ухом. Я повернулся, но в свете фонаря в окне ничего не увидел.

Через секунду скрежетание повторилось. И я понял, что этот звук доносился у меня из мешка.

Чёрт, неужели кузнечика утащил с холма? Или ещё кого?

Я попытался уснуть, но не получилось. Скрежетание продолжалось. Причём, всем, кроме меня было совершенно наплевать на этот звук. Меня же он изводил так, словно у меня под кожей ползал таракан.

Наконец я не выдержал, схватил мешок, встал и вышел на улицу под фонарь.

Моросил мерзкий холодный дождик, да и вообще на улице был дубак. Оранжевый свет фонаря освещал содержимое мешка, и я начал копаться в нём, чтобы найти чёртово насекомое.

Но через пару мгновений я осознал, что источником звука было вовсе не насекомое. Я буквально застыл на месте, сердце забилось, как бешеное. Брови полезли на лоб, а глаза округлились.

Глава 6

Да!

Они материализовались! Три штуки. Все три монеты. Точнее, их половинки. А этот скрежет, видимо, был частью процесса материализации. Я тут же достал все три штуки и начал разглядывать.

Чёрт, это было идеально. Практически неотличимо от оригинала. Нет, возможно, я в ночи под светом фонаря не видел каких-то скрытых косяков. Но золото, как золото. Очень похоже. Гравировка и всё остальное — полный порядок.

Получается, дар работал!

Я тут же посмотрел на запястье.

Чёрт.

Я надеялся, что это был бесплатный тестовый запуск. А вдруг? Но нет. Цифра «7» превратилась в «4». Значит, всё-таки, каждое воплощение — это одна единица. Плохо. Неудобно. Мне не нравится. Но что поделать? Главное, что получилось. Теперь нужно было дождаться утра и сбегать в ломбард, магазин или какую лавку, чтобы незаметно разменять эту монеты ну настоящие.

Чем дольше у меня она оставалась, тем хуже для меня же. Всё-таки, какой бы точной копией она ни была — это всё ещё копия.

Ещё нужно было придумать, где достать клей, чтобы склеить эти половинки. Потом подержать их под прессом какое-то время. А затем обработать наждачной бумагой. Работы было валом.

Но процесс пошёл. Я испытывал приятный мандраж. Как будто нашёл пять тысяч рублей на улице. Но сейчас даже было круче.

Отправившись спать, я и не подозревал, что снова встречу Ван Гога и Мона Лизу. На этот раз они предстали вдвоём. Причём, это были две картины, изображения на которых перекрикивались.

— Каждый раз вы будете вмешиваться в наши дела?! — вопила Мона Лиза.

— Если мы не будем вмешиваться, вы всем раздадите даров и без того хрупкий баланс этого мира нарушится окончательно! — отвечал Ван Гог.

Кто эти «вы» я мог лишь гадать. В голову приходила мысль о том, что Мона Лиза — представитель тех, кто раздаёт дары, а Ван Гог — представитель тех, кто эти дары балансирует и не даёт им набрать какую-то критическую, неконтролируемую силу.

Но зачем? И кто стоял за этими двумя картинами? Это же были и не картины вовсе. Может какие-то духи, которые представали передо мной в этих образах?

Они продолжали собачиться, не обращая на меня внимания. Я уже запутался в их аргументах и, наконец, когда оба меня уже достали своей руганью, я спросил на повышенных тонах.

— А почему вы предстали в виде картин Ван Гога и Мона Лизы?

Оба повернулись ко мне, Мона Лиза ответила.

— Потому что — это универсальные образы твоего времени, понятные конкретно тебе. Мы не выбираем образ. Он сам появляется в твоих глазах. Мы — духи, которые выполняют определённую работу.

— Не рассказывай ему слишком много, — Ван Гог закурил папиросу и скорчил недовольное лицо.

— Сколько нужно, столько и расскажу, — нервно бросила Мона Лиза, — Не забывай, что главными оставались и будут — духи предков. Исполины. Если они сделали этот выбор, значит это правильный выбор. Нравится он нам с тобой или нет.

— Духи потомков играют не меньшую роль, чем исполины.

— Не заговаривай мне зубы!

Я зажмурился и помотал головой.

— Так, стоп! — воскликнул я. — Что ещё за духи предков и духи потомков?

Мона Лиза и Ван Гог синхронно вздохнули.

— Духи предков — это духи исполинов, — начала объяснять Мона Лиза, — Исполины — это первые существа в этом мире. Они создали магию из осколка Луны. С тех пор Луна — это источник магии в этом мире. Жили Исполины очень давно. Я даже затрудняюсь ответить, когда именно.

— Исполинам больше пяти миллионов лет, — ответил Ван Гог, выдыхая дым, — Слишком давно, чтобы вообще понимать контекст сложившейся ситуации на Земле.

— Больно вы много понимаете, — фыркнула Мона Лиза.

— Так, хорошо, — я кивнул, — а духи потомков — это кто?

— Тех, кто будет жить на этих землях, в этом мире спустя тысячи лет от сегодняшнего момента, — снова ответил Ван Гог, — Мы знаем будущее. Но размыто. Каждую секунду это будущее меняется. Однако, глобальные события останутся едиными. Их не избежать. Но вот сами даты мог сильно отличаться.

— Слишком много на себя берёте, — Мона Лиза достала пилочку для ногтей и начала их подпиливать, — Ничего они не знают, Александр, — обратилась она ко мне, — Только делают вид, что знают. А на деле ещё ни одного события толком не предсказали. Так не лучше ли раздавать дары, чтобы менять этот мир в лучшую сторону?

— Значит, этот дар мне был дан, чтобы я изменил этот мир в лучшую сторону? — спросил я.

— Дары даются исключительно для этого и ни для чего более, — подытожила Мона Лиза.

— Ага, именно поэтому он первым делом нарисовал себе деньги, — начал ворчать Ван Гог, — Исполины дают дары, чтобы ты продолжал нести их силу в этот мир, тем самым подпитывая духов. В том числе и её.

Он нервно показал в сторону Мона Лизы. А та высунула язык и скорчила рожу. Что смотрелось весьма потешно.

— А ты видел, в каком он положении оказался? — возмутилась Мона Лиза. — Их выселят скоро, где им жить? Нужны деньги, конечно. И если бы ты не совал свои ограничения везде, где можно, он бы решил денежный вопрос, после чего занялся бы улучшением этого мира. А чем больше он улучшит в этом мире, тем сильнее будут духи предков.

— Не занялся бы он никаким улучшением, — буркнул Ван Гог, — Не верю я ему. Все люди одинаковые. И вы — отравленные необходимостью подпитки извне, не видите реальной картины.

— С этим спорить себе дороже, — Мона Лиза сдула пыль с ногтей, что образовалась от работы пилкой, — Если у тебя, Саш, вопросов больше нет, то пора просыпаться.

— Вообще-то…

Но она щёлкнула пальцами, и я проснулся. В окно светило солнце, пахло утренней росой. В доме была уже суета. Все проснулись, отец стоял в коридоре и собирался на работу.

— О, Сашка, проснулся, — произнёс он, — сегодня работать вечером пойдём.

— Мебель таскать? — зевая спросил я.

— Нет, — коротко ответил отец и ушёл.

Я потянулся, сделал небольшую разминку и вывалился на кухню. Мама делала гречневую кашу на воде. Также у нас появилось немного белого хлеба. Я подошёл к столу, попытался отломить себе кусочек, но не вышло. Чёрствый.

— Этот хлеб нужно на водяной бане подержать, — буркнула Леся, — Иначе все зубы переломаем.

— Чем богаты, — произнесла мама спокойным голосом, — Саш, как голова?

— Порядок, — ответил я и начал водить жалом, что бы тиснуть из еды.

Больно уж желудок крутило, жрать хотелось невозможно.

— На, попей воды, — мама поставила передо мной жестяную кружку, — а пока я готовлю, помоги Леське собраться.

Я тут же осушил кружку до дна, вытер рот рукавом и посмотрел на Леську.

— А чего она, сама не в состоянии? — спросил я.

И тут же понял, что я начал забываться. Нельзя было вести себя так, как я обычно вёл себя в прошлой жизни. Слишком палевно.

Мама повернулась и посмотрела на меня с приподнятыми бровями.

— Был бы тут отец, ты бы так не разговаривал, — недовольно произнесла она, — Твоя сестра — единственная истинно-одарённая в семье. Будь любезен, помогай ей сейчас, чтобы она тебе помогала потом, когда закончит Академию и устроится на нормальную работу. Где есть карьерный рост, связи и возможности. А не то, что сейчас у нас с отцом.

— Да пошутил я, — махнул я рукой.

На самом деле я бы так и так помог бы Леське, просто настроение было хорошее, хотелось немного словесно повыкобениваться. Но это была ошибка. Поэтому я сразу же сделал хмурое выражение лица. Именно такое, какое и полагалось мне иметь каждый день двадцать четыре на семь.

— Пошутил он, — буркнула мама, — сейчас тебе половником по голове пошучу!

— А папа не ел, что ли? — спросил я.

— Нет, — коротко ответила Леся, — он по утрам не ест, ты забыл?

— Понял, — кивнул я.

Даже гречка на воде пахла изумительно, когда ты голоден, как пёс. И я так полагал, что этот голод будет сопровождать меня ещё долгое время.

— Ладно, пошли помогу тебе, — кивнул я головой в сторону Леськи.

Та нахмурилась.

— Мам, он какой-то странный, — сказала сестра.

— Да уж, и не говори, — улыбнулась мама, — сначала отказывается помогать, теперь рвётся вперёд. Хочет, небось, побыстрее тебе все учебники покидать в портфель, да прийти поесть. Да, Саш?

— А коли и да, чего плохого? — спросил я.

Обе переглянулись.

— Идите уже, — улыбнулась мама.

Мы пошли в комнату с сестрой. Она взяла портфель. Добротный, хороший, портфель из плотной ткани с большими удобными пуговицами и молниями. Туда можно было аккуратно сложить все учебники, да ещё и место бы осталось.

Не то, что мой вонючий грязный мешок из-под картошки. Кстати, это реально было так. Он даже пах землёй немного. И крахмалом. Но я не жаловался. Тут было абсолютно чётко понятно, что вкладываться надо в того, кто реально этого заслуживал.

А предыдущий жилец этого тела, походу был совсем затюканным, закрытым, неразговорчивым, да ещё и без дара. Даже простейшую магию не мог толком использовать.

— Можешь не помогать, я сама, — буркнула Леся, — знаю тебя. Будешь ходить, бубнеть, да ныть.

— Не, — произнёс я, — показывай, что складывать, я всё утрамбую. Мне не сложно.

Она прищурилась.

— Значит, когда я увидела новую мебель в твоей голове, мне не показалось, — шепотом произнесла она, — Но откуда она?

Я застыл на месте. Пока не знал, что ответить. Если она узнает, что я — это не я, то будет критичная и фатальная ошибка? Или нет? Оставалось только гадать. Поэтому я решил действовать осторожно.

— Что ещё за новая мебель? — нахмурился я.

— Точно, — махнула она рукой, — ты же не шибко одарённый. Тогда и обсуждать нет смысла.

— Нет, мне интересно, — настаивал я.

Я должен был знать, как работало это в её голове. Как она заходила в чужое сознание? Могла ли она прочесть то, что в моей памяти прошлой жизни? Я должен был знать всё.

— Я не уверена, что ты поймёшь, — сопротивлялась она.

— Пойму, пойму.

Леська глубоко вздохнула.

— Ну короче, — нервно начала она, глядя в сторону, — я когда хочу, могу заглянуть в глазок двери, понимаешь?

— Не совсем, — нахмурился я.

— Ну вот видишь! — воскликнула она. — Меня никто не понимает! Зачем тогда рассказывать?

— Но мне интересно, — произнёс я.

Она посмотрела на меня исподлобья.

— Тебе никогда не было интересно.

— Многое меняется, — улыбнулся я, — Давай так, ты мне рассказываешь подробнее, а я тебе расскажу секрет, о котором мама не знает.

Всё это мы обсуждали шёпотом. Чтобы лишние отрывистые фразы не долетели до мамы на кухне.

— Секрет? — глаза у Леськи загорелись. — Секреты я люблю. Что за секрет?

— Расскажи мне про дверь и глазок, а я тебе секрет открою.

— А не обманешь? Ты всегда меня обманывал!

— Клянусь, не обману, рассказывай.

Какое-то время она мялась, но затем всё-таки начала объяснять.

— В общем, я могу постучаться в дверь к любому человеку. Дверь — это вот твоя черепушка. Понял? Она защищает твои комнаты в твоей голове. А в твоих комнатах твои всякие там дневники, предметы, мебель и прочее. В общем, всё то, что ты насобирал в голове за свою жизнь. Например, у тебя на окне всегда висел цветок ромашки. Раньше. А когда я вчера заглянула в глазок твоей двери, там цветочка уже не было. И мебели у тебя раньше было мало. Стол, да стул. А теперь я в глазок посмотрела, а там у тебя и шкафы появились, и кресла, и диван, и кровать. Вообще много мебели. Вот и спросила в итоге, откуда она вся взялась? Понял?

На удивление, да, я понял. В этом мире телепатия работала именно таким образом. Дверь, помещение, комната, мебель. И каждый предмет что-то говорил о владельце. Интересно. Может быть у других телепатов это работало по-другому, я пока не знал. Но Леську я понял от и до.

А ещё я понял, что никаких подозрений касательно того, что её настоящего брата больше нет и не будет, у неё не было. А если и были, то она никак себя не выдавала.

В общем, сестра, либо ничего не подозревала, либо была слишком умная и артистичная, чтобы выдать свои мысли.

— Да, понял, спасибо, что рассказала.

Она нахмурилась и чуть-чуть отстранилась.

— Спасибо, что рассказала? Ты никогда меня не благодарил. Да, эта мебель у тебя в голове явно неспроста взялась. Может оно и к лучшему. Такой брат нам нужен больше, чем тот, что был раньше.

— Скажи, а ты можешь открыть дверь и войти? — поинтересовался я.

— Нет, пока нет. Не получается, — надула губы она, — И это сильно раздражает. Я хочу прогуливаться в чужой голове, как у себя дома.

Я рассмеялся.

— Чего ржёшь? С тебя секрет! Рассказывай.

— Ну ладно, — я показал ей рану на затылке зашитую, — видишь это.

— Ой, только не надо делать вид, что об этом никто не знает, — она сложила руки на груди.

— Знают. Но никто не знает, как я это получил.

— И как же?

— Упал с третьего этажа на спину.

У неё глаза округлились.

— С третьего! Это же высоко! Ты себе даже ничего не сломал?

— Неа.

— Маме и правда лучше об этом не знать, — прошептала Леська, — Но я ей не скажу, если ты будешь хорошим братом.

— И что мне нужно для этого сделать?

— Донеси за меня этот тяжеленный портфель до школы.

Я улыбнулся.

— Как два пальца.

Она оглянулась по сторонам.

— Теперь понятно, откуда у тебя там столько мебели.

— И откуда же?

— Всё в одну комнату свалилось после падения. Вот ты и поменялся. Все меняются после такого. Если всё в одну комнату сгребсти — человек будет другим. Это аксиома.

Я собрал ей портфель, вынес к входной двери, мы позавтракали гречневой кашей на воде. Мама где-то добыла немного сахара.

— Вам на двоих, — сказала она, — Не подеритесь только.

— Да не, — махнул я рукой, — пусть Леська забирает.

Внезапно, я понял, что раз каких-то глобальных подозрений не было, пусть привыкают ко мне — новому. Я никогда не был забитым балбесом, который дрался бы с собственной сестрой из-за пары кусочков сахара. Тем более с младшей сестрой.

В глубине души я уже чувствовал родство и с Лесей, и с мамой, и с отцом. Оставался только старший брат. Да вот только не видно его было. И где он шлялся — одному богу было известно.

Мне нравилась моя новая семья.

А все неудобства и финансовые трудности — это брехня. Я ни секундочки не сомневался в том, что мы всё преодолеем. Не без моей помощи, конечно же.

Мама с Лесей переглянулись вновь.

Да, очевидно, что мы с ней собачились раньше по каждой мелочи. А теперь я стал другим.

Нет, ну реально же бывало так, что в пятнадцать лет наступал этап взросления и пацан реально менялся. Главное — не переусердствовать.

— Спасибо, — впервые за всё время, увидел скромную улыбку на Лесином лице.

— Ну ешьте, — мама нас похлопала по плечам, а сама села рядом и опёрлась на локте.

— А ты чего, мам? — спросил я, пережёвывая кашу, которая должна была быть безвкусной, но благодаря тому, что мама приготовила её с любовью, она оказалась просто божественной.

— Я потом поем, мне ещё шить весь день.

— Что шить будешь? — спросил я.

— То же, что и раньше, сорочку Леське, потом юбку. Потом куртку. Главное, чтобы ткани хватило. Я впритык взяла. Точнее отец взял. Сколько было тогда денег, на столько и взяли.

Значит моя мама была швеёй? Интересно. Каждый день я узнавал новые подробности.

— На поступление?

— Ага, — гордо кивнула сестра, — Нельзя выделяться в школе при Академии. Нужно быть, как все. Иначе учиться будет тяжело.

— Это верно, — вздохнула мама, — Если бы дед не проиграл все имения Добровольских в карты, может сейчас и не было бы у нас такой проблемы. А вот оно, видите, как повернулось.

Получается, дед был тем ещё засранцем. И именно из-за него род Добровольских находился в глубоком упадке. Посмотреть бы на фотографию этого человека. Правда, я не знал зачем мне это. Просто было интересно, как выглядел дед.

— Ничего, — радостно хрумкала подсахаренной гречкой Леся, — я поступлю, отучусь, познакомлюсь с важными и большими людьми, они нам помогут. А потом я устроюсь на работу в адвокатуру, буду людям в голову залезать, и у нас будут деньги. Я вам всем хорошую одежду куплю. И квартиру нам куплю. Нет! Дом куплю!

Она так улыбалась, что мама растаяла и смотрела на ребёнка, как на маленькое солнышко. Взгляд у мамы был такой влюблённый и чистый, лишь нотка пессимизма в нём портила всю картину.

Видел я, что не верила она в такой счастливый исход.

После завтрака, я подхватил портфель Леськи и донёс его до школы.

— Ну брат, ну выручил, — удивилась она.

— То ещё будет, — бросил я и отправился по своим делам.

В школе я был одержим лишь одной мыслью — найти клей. И я довольно быстро нашёл его. Бесхозный тюбик валялся на одной из полок в классе по географии.

Там же я нашёл и чем зажать монеты. Огромный бюст из гипса неизвестного мне географа. Фамилия у него была: Кряжицкий. Когда-нибудь я прочитаю все книги обо всех важных людях этого мира. Но сейчас мне нужно было решить задачи, куда более важные.

Спрятав тюбик в карман, я решил подойти к Бердину. Потому что это был единственный учитель, с которым у меня был хороший контакт. Поймал его на перемене. Он скучал возле входа в школу, покуривая сигарету.

— Антон Архипович, — подошёл я сзади, — здравствуйте.

— Здоровались уже, Добровольский, чего хотел?

— А у вас случайно не завалялась пара золотых монет? — поинтересовался я.

Он аж прыснул.

— Да откуда у учителя золотые монеты, Добровольский? Ну ты даёшь, — рассмеялся он, — Тебе-то зачем они понадобились? Думаешь, коли у меня бы были, то я б поделился? Ты слишком хорошего обо мне мнения.

— Нет, нет, что вы! — начал отнекиваться я. — Я просто обменяться хотел. Дело в том, что я решил коллекционированием заняться. И все коллекционеры, как один в голос утверждали, что лучше всего начинать с монеты с линкором Адмирал Керимов. Она самая редкая.

— Чушь полная, — рассмеялся Бердин, — кто тебе это сказал? Послушай, монета Адмирал Керимов, наоборот, одна из самых частых. Этот линкор, кстати, один из тех, что контролировал Чёрное море пятьдесят пять лет назад. Тогда вполне мог возникнуть один из крупнейших военных конфликтов на планете. Но благодаря пакту «Всемирного магического равновесия» этот конфликт был успешно разрешён в одном из крупнейших куполов, — Бердин вздохнул, — А монета самая обычная шестёрка с четвертью. Все шестёрки с четвертью — это частые монеты. Пусть и золотые. Самые редкие — это семёрки с тройкой и пять-сорок-пять. Вот эти фиг где достанешь. И «орлы» у них у всех разные. Там целая наука — эти монеты искать и собирать.

У меня было очень много вопросов. И по поводу Чёрного моря, и по поводу конфликта в сороковых годах двадцатого века. Но всё это меркло на фоне того, что он сказал.

Линкор Керимов — это шестёрка с четвертью.

Есть контакт!

— Спасибо! — бросил я и тут же ретировался.

Подобрал нужные половинки, аккуратно склеил их, после чего прижал гипсовой головой, чтобы клей схватился как можно лучше.

Я бы и мечтал сидеть напротив гипсовой головы битых четыре часа, пока всё окончательно и идеально не схватится. Но нужно было идти на уроки. Сердце колотилось. Не хотелось терять один из немногих шансов получить хорошие деньги, которые так нужны были нашей семье.

Поэтому я на всякий случай завернул ещё монету в тряпочку. После чего снова поставил на неё гипсовую голову. И, скрипя зубами, пошёл учиться.

Время тянулось так, будто каждая минута — вечность. Каждую перемену я бегал проверить бюст в классе по географии, всё было нормально. И вот наступил последний урок. Математика. Очень долгий. И я уже был на низком старте, когда подходило время окончания урока.

Звонок.

Я ломанулся, чтобы забрать наконец монету. В прошлый раз, когда я проверял, мне показалось, что она недостаточно схватилась. Поэтому я оставил её ещё на сорок минут.

Выскочил из класса самым первым, полетел в географический класс, распахнул дверь. Всё должно было сработать. Иначе и быть не могло.

И когда уже увидел знакомый гипс, застыл на месте от ужаса.

А где тряпка с монетой?

Глава 7

Меня аж трясти начало. Я не мог совладать с самим собой. Всего сорок минут прошло! Ещё на прошлой перемене всё было нормально. Теперь-то что произошло?

Я начал судорожно оглядывать всё вокруг, заглянул под гипсовую голову — ничего. Посмотрел на полу — ничего. На полках, на подоконнике. Пусто. Везде пусто! Кто украл? Кто вообще знал?

Чёрт, вот я дурак. Каждую перемену сюда мотался, наверняка кто-то выследил и решил проверить. Никакой конспирации. Идиот!

Я готов был себя бить по голове кувалдой за собственную дурость. Всё пропало!

Хотя нет, не всё. У меня ещё оставались краски, я знал, как выглядела монета, я знал её номинал. А точнее — вес. Ладно. Хорошо. Подумаешь, один раз пролетел. С кем не бывает?

Да ни с кем, блин! Такой ценный предмет и оставил вот так вот в открытом классе. О чём ты только думал, Иван? Тьфу, Александр!

— Ты чего так всполошился? — послышался женский голос сзади.

Я аж подпрыгнул от неожиданности. Возле доски стояла учительница по географии. Видимо, она меня не заметила изначально, потому что доску намывала. Но теперь повернулась и обнаружила меня.

А я тут носился из стороны в сторону, был настолько сильно поглощён поисками, что даже не заметил её.

— Да я… Потерял кое-что, — сказал я.

— Что потерял? Давай помогу найти? — ответила она.

— Нет, нет, — я подобрал карандаш с пола, — уже нашёл. Всё благодаря вам!

И улыбнулся на всякий случай.

— А, понятно, — она вернулась к протиранию доски, — ну ты не теряй вещи-то. А то потом кто-нибудь заберёт и уже не вернёшь.

— Да уж, это я знаю не понаслышке, — раздосадованно вздохнул я.

А через секунду я пригляделся к тряпке. Она вытирала доску той самой тряпкой, которой я подпёр гипс! Неужели, своровала монету? Ну конечно своровала! Что же ещё? Нашла монету, небось для учителя — это большие деньги.

Хотя тоже, чего это я? Учителя — люди, конечно, с небольшим достатком. Но прям вот забирать себе монету, которую случайно нашла, которую кто-то очевидно здесь спрятал? Может она была не так уж и плоха, как человек? Но где тогда монета?

— Блин, не пойму, — она отряхнула тряпку, — не везде хорошо промывает.

Неужели монета всё ещё там?

— А дайте мне! — я подбежал к доске. — Давайте я всё сделаю. Хорошо? А то чего вам напрягаться?

— Добровольский, ты с каких пор такой добрый?

— А чего такого?

Она прищурилась.

— Ну держи, — она протянула мне тряпку, — только хорошо оттирай, пожалуйста, — наказала она, — А то потом приходится всё за вас переделывать.

— Будет сделано в лучшем виде.

Когда она вышла из класса, я начал ощупывать тряпку.

ДА!

Монета была там. Клей вылез наружу, поэтому она приклеилась к тряпке. А тряпка сама по себе оказалась довольно плотной. Поэтому можно было и не заметить монету. Ко всему прочему в засохших частях тряпки с белыми пятнами были уплотнения из-за частого использования. Когда тряпка высыхала, то буквально дубела в некоторых местах.

Поэтому географичка ничего и не обнаружила. И зря я на неё наговаривал, получается.

У меня аж отлегло от сердца. Чуть удар не случился. Нет, я бы мог ещё две монеты нарисовать. Но тогда я был бы на нуле. А значит приблизился бы вплотную к смерти. Мне этого ой как не хотелось.

При следующей встрече нужно было узнать о том, как же мне восполнять ману? Этот Ван Гог дал ограничения, но не дал инструкций. Придётся его хорошенечко потрясти за плечи, чтобы он дал мне второе. Ибо без зарядов я не смогу воплощать вещи.

Радостный я тут же сунул монету в карман, а сам продолжил намывать доску.

К слову, доску, которая была очень красивой. Зелёная с медным кованым обрамлением. В уголках были завитушки. Простенько и со вкусом. А ведь можно было и без завитушек, тогда бы доска тут же растеряла весь свой шарм. Как это делалось в современности.

Красивые, гладкие, идеальные по текстуре материалы, в которых не было ни капли души. В 2026 году, откуда я родом, я застал несколько новых школ. Огромные, красивые внешне, монументальные. Но заглядываешь внутрь и там, как в морге.

Ни тебе портретов учёных, ни тебе цветов, ничего такого. Вот я помнил школу, где я учился в прошлой жизни, там каждый уголок был особенным. На третьем этаже даже длиннющий красный ковёр лежал на полу вдоль коридора. А по бокам всякие растения. На стенах портреты великих учёных, писателей, врачей.

И, что мне больше всего нравилось, здесь была похожая ситуация. Только с теми лишь отличиями, что школа почему-то располагалась в здании, что раньше храмом было.

Несмотря на это, в классах было множество атрибутов учения, стеллажи с учебниками вдоль дальних стен, те же портреты деятелей и даже цветы. Парты и стулья — отличались. Вместо простецких квадратных из ДСП и дешёвого крашеного алюминиевого сплава тут были реально деревянные стулья с простецкими, но коваными элементами.

Учитывая вообще количество кованых вещей тут, ремесленники вроде кузнецов — процветали.

Может и не просто так мне Бердин сказал про Санкт-Петербург и ремесленничество? Может в этом мире простые рабочие люди действительно были неплохо устроены?

Пока я стоял, намывал доску уже в четвёртый раз, я думал лишь о деньгах. Но не в том крамольном смысле, как принято полагать. А вполне приземлённо рассуждал. Интересовали меня ответы на самые разные вопросы. Например, как вообще ассигнации дожили до наших дней? Как ассигнации уживались с обычными наличными, ну или бумажными банкнотами? Как вместе со всем этим уживались золотые монеты, серебряные монеты?

Но, что самое интересное, всё это лежало в одной кассе одного ларька с продуктами. Значит, все эти деньги в свободном обороте. А значит, что ими мог владеть каждый.

И надо было признать, в деньгах я разбирался прям сильно так себе. То есть, я знал базовые вещи, что рубль привязан к золоту. Причём, во времена той Российской Империи, которой уже нет, был действительно свободный оборот золотых монет и чёткая привязка рубля к массе монеты.

Но то стародавние времена. Как оно сохранилось по сей день? Тут наверняка была замешана какая-то магия. Что самое забавное, в этом мире — это была даже не фигура речи.

Может быть и кузни так эффективно работали, делая кучу дешёвых заказов для школ, для государства и для простых граждан, потому что они магией пользовались?

Это мне тоже предстояло выяснить.

Я даже не заметил, как сзади оказалась та самая географичка, которая чуть не довела меня до инфаркта тем, что забрала тряпку с монетой.

— Помню твоего брата попросишь, когда доску помыть, так он сначала рожу скорчит, потом помоет так, что уж лучше бы не мыл. Я никогда не понимала, как можно помыть доску так, чтобы она выглядела хуже, чем до мытья?

— Видимо, надо быть моим братом, чтобы иметь такой талант.

— О, да, талантов у него было хоть отбавляй. Харизматичный, сильный, красивый, ещё и с даром уникальным. Девчонки за ним бегали, а он ходил и выбирал какую покрасивее.

— А почему был? — нахмурился я.

— Да потому что где он сейчас? Небось, даже отец твой не знает, — махнула она рукой, — Учёбу в школе он бросил. Никуда не поступил. Ходят слухи, что грабежами занимается. В нашем городе проездом иногда бывает. Да что я тебе рассказываю, ты и сам, небось всё знаешь.

— Ну да, точно, — кивнул я и положил тряпку на деревянную тумбочку.

— Ох, а ведь хороший парень он был, — географичка села на свой стул и мечтательно посмотрела в потолок, — Вот знаешь, он был двоечником, каких поискать. Прям вообще учёбой не занимался. А потом появилась Ленка Соболева. Перевели её к нам. Ноги от ушей, красивая, стройная, вся сияла и светилась. Ну твой Славка он тут же к ней клинья подбил. Обычно это к нему вечно кто-то прилипал. А тут он сам. Так прилип, что аж не отлепить. А Соболева-то вроде и не против, да всё нос воротила. То одно, то другое. В итоге знаешь, что ему сказала?

Я отрицательно помотал головой.

— Сказала ему, что пока он пятёрки по всем предметам не получит, девушкой его она не станет. Ну и что ты думаешь? Он стал отличником всего за пару месяцев. Вот она сила мотивации. Было бы желание. Когда у Славки было желание, он мог горы свернуть.

— Так, а чего он не поступил-то в итоге никуда? — спросил я.

— Это я у тебя должна спрашивать, — она приподняла брови, — Что у вас в семье там творилось, что такой парень по наклонной покатился? Всё у него было. Всё он мог. И дар у него был сильный. С таким в Императорскую Академию брали. Не без экзаменов, конечно. Но брали. С некоторыми даже мощными дарами — не берут. А его дар подходил. Вот и думай. Спроси у своих родителей, что там с братом творилось, пока ты маленький был.

Ну да, стоило поинтересоваться. Но позже. Попрощавшись с географичкой, я направился в кабинет труда, там я по-тихому тиснул напильник и сунул в карман. Дело за малым. Нужно было убрать все следы склейки и всё монета готова. Было бы идеально найти настоящую, положить рядом и сравнить. Вдруг с размером я облажался?

Нет, точно не облажался. Дар мне на что? Виртуозный художник умеет виртуозно определять и размер в том числе. Глазомер, как-никак.

Вооружившись напильником, я сбежал в укромный уголок в школе, где можно было заняться монетой. С собой прихватил пару тряпок, чтобы её натереть до блеска. Потому что в некоторых местах она была недостаточно глянцевой.

Вытянул её в руке перед собой, разглядел в лучах солнца, которые через пару мгновений скрылись за тучами. Были изъяны. И их нужно было поправить. Я принялся очень аккуратно подпиливать. Убирать следы клея, а также убирать неровности.

Всё-таки воплощались предметы не идеально. Были зазубрины, неровности. Даже были места, где сохранилась краска. Видимо, нужно было рисовать ещё аккуратнее. Чтобы магия воплощения не оставляла краску.

Я уже прикидывал, что мне для этого пригодится. Идеальный вариант — это техника отмывки с использованием акварельных красок, чернил, а также туши. Там можно было достичь непревзойдённого по точности, красоте и изящности результата.

Правда, и времени это займёт очень много. Я пока не знал, целесообразно ли тратить много времени на технику отмывки? Или быстрее просто обработать монету вот так после того, как она воплотилась прямо из холста?

А играл ли роль материал, на котором я рисовал монеты? Может быть из бумаги монеты будут получаться аккуратнее?

Я как ребёнок перебирал в голове варианты и уже хотел опробовать вообще всё! Правда, меня пугали две вещи.

Первая — я абсолютно спокойно и безоговорочно попадал в категорию фальшивомонетчиков. Да, я их воплощал, а не переплавлял или подделывал другими способами. Но для надзорных органов это не будет иметь никакого значения.

Вторая — золото будет проверяться специалистами или специальными инструментами.

Как-никак — это драгоценный металл, от которого зависело благополучие страны. С другой стороны, я не знал, какие здесь законы. Может быть оборот золота контролировался не так строго, как я думал? Всё-таки другой мир, другая реальность, ещё и магия.

А ещё в мою голову постепенно проникал мой брат. Я бы и рад был о нём не думать, да вот только сложно это сделать, когда он нём говорили практически все, начиная от родителей, заканчивая учителями.

Кое-что я о нём уже знал. Звали моего брата Вячеславом, он тоже обладал даром, который даже сильнее, чем у сестры. Но почему-то так сложилось, что не сложилось. Я вполне допускал, что отец к этому приложил руку. Может быть несознательно.

Судя по всему, он никуда не поступил и прибился к какой-то банде, которая промышляла нелегальщиной.

И тут я начал вспоминать девяностые из прошлой жизни. Там то был полный жестяк. А тут? Скорее всего нет. Учитывая, что Российская Империя не прекращала своё существование, значит, что ни развала Империи не было, ни развала Советского Союза.

Следовательно, не было и всех разрушительных последствий этих страшных событий. Значит, здесь точно не могло быть точно так же, как и в мои девяностые. Но было ли здесь безопасно? Вопрос открытый.

О моём брате слишком много все говорили. Так часто его упоминали, что невольно создавалось впечатление его исключительности.

Я уж даже захотел с ним познакомиться. Точнее, увидеть его лично. Это тело его уже видело. Оно было с ним знакомо. А вот этот разум — нет.

Отец говорил, что я своим братом сильно восхищался. Точнее тот, кто был в этой «жилплощади» до меня. Я ухмыльнулся. А ведь забавно так ложилось понятие «жилплощади» на то, как Леська залезала к людям в голову, и что конкретно она там видела.

Надо будет обязательно у неё спросить, что же было в голове у моего брата.

В общем, при встрече с братом, нужно было его радушно поприветствовать. И сделать вид, что я им восхищаюсь. Потому что на данный момент, кроме негодования у меня он не вызывал никаких чувств.

Дело в том, что в прошлой жизни я таких людей видал немало. И все они мне не нравились. Вот это противопоставление себя обществу, бунт, криминал и акцент на собственной уникальности и неповторимости.

Весь мир им был должен, а они миру не должны ничего.

Именно таким мне брат и представлялся, если верить рассказам людей, меня окружающих. Так что его психологический портрет складывался вполне конкретный.

Чувствовались нотки нарциссизма, эгоизма, макевиаллизма, а также психопатии. Я смел предположить, что старший любил использовать людей по своему разумению, а сам взамен не стремился что-то дать.

Ну и завершающим штрихом становился криминальный подтекст. Если верить словам Влада — владельца квартиры, где мы проживали, то мой брат стащил из его лавки продовольствие.

Вероятно, он представлял себя Робином Гудом в этот момент? Или кем ещё? Но как можно было не понимать, что здесь в глуши лавками, забегаловками и другими микропредприятиями владели такие же обычные люди, как и он сам?

Впрочем, я уже себя накрутил и приписывал ему то, о чём не знал наверняка. Я покрутил головой, чтобы выкинуть эти мысли из головы и продолжил делать то, что делал.

Обрабатывал аккуратно монетку напильником, не заметил, как снова погрузился в мысли. Только на этот раз уже не о конкретном человеке, а о вечном. Потерял счёт времени и даже не замечал ничего и никого вокруг. А следовало бы.

Ведь рядом со мной внезапно появились три человека. Три старшеклассника, которые стояли и смотрели на мою монету, чуть ли не облизываясь. Когда я осознал происходящее, было уже поздно. Прятать монету — бессмысленно. Ибо только на неё они и пялилилсь.

— Ну привет, Саня, — сказал центральный, — гляжу, у вас в семье деньги завелись?

— А тебе-то что? — спокойно ответил я, продолжая подпиливать монету в нужных местах.

— Как что? Порадоваться хотел, — злобно оскалился тот.

Я даже не знал, как звали каждого из них. Память не сработала. Но я был уверен, что уже с ними пересекался. Выглядели они, кстати, гораздо лучше меня, если говорить про одежду.

Рубашки постиранные, накрахмаленные, поверх — шерстяные жилетки в клеточку. Брюки — соответствуют жилеткам. Напоминали таких лощёных английских аристократов внешне.

Да вот только внутрянка и наполнение — не соответствовали. Все сутулились, взгляды исподлобья, а не сверху вниз, как подобало бы графу или хотя бы барону. Движения рук нервные, говор рваный, много звуков проглатывали, да и говорили так, словно жевали что-то.

— Ну дык радуйся, — улыбнулся я, — но недолго, у меня времени мало.

— А чего так? — кивнул он и присел рядом на подоконник. — Спешишь куда?

— Да, нужно будет на шабашку ехать, — ответил я, сжав напильник покрепче в руке, чтобы при возможности ткнуть им, коли начнут лезть со своей хернёй.

— Деньги зарабатывать будете с батей? — ухмыльнулся центровой.

Все трое были старше меня. Одиннадцатый класс. Соответственно, они и физически были крупнее. Но у меня был напильник. Это успокаивало. И, судя по их реакции, только напильник их и останавливал от куда более решительных действий.

— А что, кто-то на шабашку бесплатно ходит от нечего делать? — ухмыльнулся я в ответ.

— А ты чего такой дерзкий? Мы же с тобой вроде договорились, что ты будешь смирным. Братца твоего тут больше нет. Поэтому веди себя соответственно.

— А то что? — повернулся я и посмотрел ему в глаза.

Все трое рассмеялись, затем двое посмотрели на центрового. А тот уставился на меня.

— А то будем разговаривать в другом месте и в другом тоне. Город маленький, земля круглая. Ты в залупу-то не лезь. Сам понимаешь, законы такие, нужно со своими делиться. А свои от чужих защищают. Усёк?

Он посмотрел на напильник, который я сжимал в кулаке.

— И напильничек-то убери, чего сел, как с ножом. Ты думаешь, тебя кто-то трогать будет? Никто тебя трогать не будет. А коли махать им будешь, так смотри, как бы кого не поранить. За свои действия и ответить придётся.

— Мне напильник нужен для работы, а ты о чём подумал? — продолжал играть в его игру я.

Тот закрыл глаза ладонью и глубоко вздохнул.

— Слушай, нормально же разговариваем, я же без негатива к тебе подошёл. Обрисовал ситуацию. Пока денег у вас не было, мы тебя не трогали. Мы с пониманием к положению относимся. Но коли у тебя какие-то монеты появились, давай сюда. Усёк?

И он кивнул на золотую монету, что я держал в руках.

— А, если не отдашь, то напильник тебя не спасёт, дружочек, — улыбнулся центровой.