Вирелиус. Песок

Глава 1 Шестнадцать

В день, когда мне исполнилось шестнадцать, в нашем доме считали ложки.

Не слуги — чужой человек в серой одежде, с костяной дощечкой в одной руке и весами в другой. Он брал серебро из буфета по одному предмету, проверял клеймо Вирелиусов и диктовал вес писцу. Писец сидел за столом для утренней корреспонденции и заносил цифры в книгу, не поднимая глаз. На полированной столешнице остались круглые следы от его чернильницы.

Я остановился в дверях столовой.

Мой завтрак стоял у окна: хлеб, разбавленное вино, яйца с пряными травами. Всё успело остыть; жир по краю блюда застыл, хотя от яиц всё ещё пахло пряными травами. Рядом лежала перевязанная тёмной лентой коробка, которую Элия велела не открывать без неё. Над ней склонился второй писец. Он не трогал подарок, только переписывал серебряные накладки на крышке.

До вчерашнего вечера коробка занимала меня гораздо больше, чем обыск. Девять дней люди казны ходили по дому, опечатывали комнаты, спорили с управляющим и уносили бумаги из отцовской библиотеки. Я успел привыкнуть к ним настолько, чтобы раздражаться, а не бояться. Подарок оставался единственной частью утра, которая всё ещё принадлежала моему дню рождения.

Теперь и его внесли в книгу.

— Это моё, — сказал я.

Писец поставил короткую черту и не поднял головы. Человек с весами поднёс очередную ложку к свету.

— До окончания описи всё имущество в доме считается спорным.

— Я не спрашивал, что вы считаете.

Он посмотрел на меня впервые. В его лице ничего не изменилось, но ложку на чашу он положил медленнее.

— Тогда вам следует спросить у старшего комиссии.

На серой ткани у него была вышита маленькая золотая корона над весами. Казначейство. Не городской сборщик, которого можно заставить ждать у ворот, и не кредитор, которому управляющий объяснил бы разницу между просьбой и оскорблением. Имперский человек.

За открытой дверью стояли двое солдат. Щиты остались за спиной, мечи висели свободно, без ремней поверх рукоятей. Один видел лестницу, второй — коридор к служебному крылу. Значит, сопротивления не ждали. Или были уверены, что оно ничего не изменит.

Я спросил об отце. Мне сказали, что он в большом зале. Об Элии ответили иначе: нам обоим велено ждать.

Мне редко приказывали ждать в собственном доме.

Я взял коробку со стола и пошёл к двери.

Солдат с седыми висками шагнул в проход, прежде чем я успел приблизиться. Выцветший рубец тянулся от носа к верхней губе, на перевязи был знак двадцатилетней службы. Он не обнажил меч, только вытянул руку поперёк прохода.

— Назад, юноша.

— Кассиан Вирелиус.

Я произнёс имя так, как произносил его у закрытых ворот, в приёмных, на учебном дворе, когда новый человек не понимал, с кем говорит. Раньше этого хватало. Человек убирал руку, извинялся и потом уже решал, насколько дорого ему обойдётся ошибка.

Солдат посмотрел на мой перстень.

На чёрном камне было вырезано крылатое копьё над разомкнутым кольцом. Мой перстень был меньше отцовского и не давал права скреплять сделки, но герб узнавали раньше моего лица.

Солдат его узнал.

— Я знаю, кто вы.

Это было первым ответом за девять дней, который меня по-настоящему испугал.

Не обыск на рассвете. Не опечатанное западное крыло и не чужие люди за отцовским столом. Солдат знал моё имя и всё равно не убрал руку.

Я мог оттолкнуть её. Он ожидал этого: вес перенесён назад, левая ладонь свободна, за плечом второй человек. До поворота коридора было двенадцать шагов, до малой лестницы — ещё восемь. Я отметил расстояние прежде, чем успел спросить себя, зачем.

— Пропустите его.

Элия стояла на лестнице.

Она была полностью одета, хотя солнце едва поднялось над крышами: тёмное платье, волосы собраны, на шее тонкая цепочка без подвески. Дома две пряди почти всегда выбивались у неё на щёки, и она раздражённо отбрасывала их, продолжая читать или говорить. Теперь причёска была безупречной. Только пальцы на перилах сжались сильнее, когда она увидела меня у солдатской руки.

— Приказ относится к обоим детям, госпожа, — сказал солдат.

Элия спустилась на несколько ступеней и посмотрела не на него, а на открытую столовую за моей спиной.

— Тогда выберите одно из двух. Либо отведите нас туда, где нам действительно велено ждать, либо заприте комнату. Оставлять Касса посреди дома, пока ваши писцы разбирают его вещи, — не самый надёжный способ исполнить приказ.

Она говорила спокойно, без угрозы и без напоминания о том, кому принадлежал дом ещё вчера. Просто предлагала солдату решение, после которого никто не сможет обвинить его в беспорядке.

Он оглянулся на писца. Тот внезапно очень заинтересовался серебром.

— Утренняя гостиная, — решил солдат. — Оба. Дверь останется открытой.

Элия кивнула, будто именно это и предлагала с самого начала.

По дороге она один раз коснулась моей руки.

— Тебя трогали?

— Нет.

— Хорошо.

Только тогда я понял, что всё это время она смотрела не на коробку под моей рукой и не на солдат, а на меня.

Утренняя гостиная была меньше столовой и обычно казалась светлее. Два высоких окна выходили во внутренний сад; утреннее солнце уже добралось до светлого камня вокруг сухого бассейна, но пол у дальней стены ещё оставался прохладным и серым. Дверь солдат действительно оставил открытой и встал снаружи, достаточно далеко, чтобы делать вид, будто не слушает.

Элия сразу подошла к окну. Оттуда были видны бассейн, двери кладовой и арка в кухонный двор. В саду работали люди комиссии: один писец стоял на коленях у каменного люка и счищал старый воск с крышки, другой прикладывал новую печать к кладовой. Наш садовник ждал у стены, держа шапку обеими руками.

Я рассказал Элии, сколько солдат видел в доме и где стояли верховые лошади. Она успела сверху рассмотреть кухонный двор: три закрытые повозки и ещё одну, в которую грузили бумаги. Мы говорили негромко и быстро, как раньше разбирали незнакомую дорогу по карте — не потому, что кто-то дал нам такую задачу, а потому, что собранные вместе сведения всегда казались лучше страха.

— Три закрытые, — повторил я. — Для бумаг столько не нужно.

— Я знаю.

Я хотел спросить, думала ли она о том же, о чём и я. Вместо этого заметил пустую цепочку у неё на шее.

— Где печать?

Элия не стала делать вид, что не понимает.

— Отдала человеку из судебной палаты. Он пришёл ночью с отцовским секретарём и отдельным постановлением.

Я поставил коробку на круглый стол между нами. На столешнице была выложена мозаичная доска с незаконченной партией. Отец играл здесь с сенатором за два дня до начала обыска. Они говорили до полуночи; утром сенатор уехал через садовую калитку.

— Постановление об описи имущества не касается личных знаков, — сказал я.

— Я тоже так сказала. Мне показали второе.

Она произнесла это без обычной уверенности. Мне захотелось потребовать подробности: номер статьи, формулировку, подписи. Любую вещь, которую можно было бы проверить и превратить в правило.

Элия увидела это раньше, чем я открыл рот.

— У меня его нет, Касс. Они забрали дощечку вместе с печатью.

Я замолчал.

Снаружи прошёл писец с охапкой свитков. За ним — солдат и наш библиотекарь со связкой ключей на вытянутых ладонях. Библиотекарь плакал без звука.

Я провёл пальцем по краю мозаики.

Я знал достаточно о разбирательстве, чтобы не верить слухам, и слишком мало, чтобы понимать, чем оно кончится. За девять дней обвинения успели вырасти от неучтённых пошлин до незаконной торговли через северные порты, денег через несуществующие дома, запрещённого порошка в амфорах с красителем и оружия без армейских клейм.

На бумаге это были разные нарушения. В моей голове они сами соединялись: пошлина вела к дороге, дорога — к складу, склад — к порту, за каждым грузом тянулись счёт, имя и чья-то подпись. Так меня учили разбирать хозяйство дома — искать не отдельную цифру, а путь целиком. Только теперь тот же путь чужие люди читали как цепь доказательств.

Отец называл это хозяйством. Великий дом, говорил он, не выживает, спрашивая разрешения на каждую монету. Закон — стена только для тех, кто не знает дверей.

До того утра я ему верил.

— Нас не могут судить вместе с ним, — сказал я, уже тише. — Мы не участвовали в делах дома. Даже конфискация имеет предел. Родовые земли нельзя изъять целиком без решения сената. Если они приехали за новым соглашением, отец отдаст склады, доли, ещё что-нибудь. Северные земли они так просто не получат.

Элия слушала до конца. Раньше она бы, возможно, спросила, уверен ли я. Теперь только посмотрела на солдата за дверью.

— Я очень хочу, чтобы ты оказался прав.

Это прозвучало хуже возражения.

Я посмотрел на неё.

— Ты что-то знаешь?

— Нет. Но три закрытые повозки я видела не вчера. Их подогнали до рассвета.

Мы оба помолчали.

Я вспомнил коробку между нами и вдруг разозлился на комиссию сильнее прежнего. Не на статью, не на северные земли и даже не на людей с печатями. На то, что Элия приготовила мне подарок, а мы стояли над ним и считали повозки.

Она тоже посмотрела на коробку.

— Я хотела отдать его после завтрака.

— Завтрак остыл.

— Я заметила.

— Значит, после завтрака уже не получится.

Уголок её рта дрогнул. Это была почти улыбка, и мне отчаянно захотелось удержать её хотя бы на несколько мгновений.

— Сейчас не время, — сказала она.

— У меня день рождения.

Я сам услышал, как по-детски это прозвучало. Наверное, поэтому Элия всё-таки улыбнулась по-настоящему.

— Это сильный юридический довод.

— Я могу сформулировать точнее.

— Не сомневаюсь. Открывай.

Я развязал тёмную ленту.

Внутри лежал узкий учебный клинок. Тёмный металл, кожаная рукоять без золота, потёртая гарда. Баланс был смещён к острию, как у пехотного оружия: клинок не прощал красивых, бесполезных движений.

Я узнал его сразу.

— Твой.

— Был мой.

— Ты говорила, что потеряла его.

— Я говорила, что больше им не пользуюсь. Это не одно и то же, хотя с тобой я должна была понимать риск такой формулировки.

Я провёл большим пальцем по старой коже рукояти. Дед подарил Элии этот клинок, когда ей исполнилось четырнадцать. На внутренней стороне ножен была свежая царапина: две короткие линии и одна длинная — наш детский знак для вещей, которые не предназначались для слуг и учителей.

Мне понравился подарок. Не потому, что клинок был дорогим — он не был. Тёмный металл почти не блестел, гарда была потёрта, а кожа на рукояти стала гладкой там, где чаще всего лежали пальцы Элии. В нём не было ничего парадного, и мне это нравилось. Главное всё равно было другим: он был её.

Я помнил, как она таскала его на первые занятия и потом жаловалась, что рука ноет сильнее, чем после письма целого дня. Я хотел сказать ей именно это — что помню, что понимаю, почему она выбрала его, — но слова почему-то показались слишком большими для комнаты, где за дверью стоял солдат.

Элия вздохнула, однако на этот раз без раздражения.

— Возьми. Я всё равно не собиралась возвращаться к нему.

— Спасибо.

Сказать это оказалось легче. Я вынул клинок на ладонь.

Лезвие было тупым, но веса хватало, чтобы раздробить пальцы или висок. До двери — четыре шага. Солдат стоял вполоборота. Если ударить под колено, забрать меч и закрыть дверь, у нас появится несколько мгновений.

А потом войдут остальные.

— Касс.

Я поднял глаза.

Элия не смотрела на оружие. Она смотрела на меня.

— Я знаю, — сказал я.

— Хорошо.

Ни «не смей», ни насмешки. Она просто протянула руку, и я вложил клинок обратно в ножны.

В этот момент в комнату вошёл молодой чиновник. На серой тунике шёл широкий пурпурный кант судебной палаты. В руках он держал две дощечки, скреплённые красным шнуром.

— Кассиан Вирелиус. Элия Вирелия. Следуйте за мной.

Он увидел клинок почти сразу.

— Оружие оставить.

— Оно учебное, — сказал я.

— Всё равно оставить.

Я положил подарок на стол. На этот раз Элия ничего не сказала. Чиновник дождался, пока моя рука отойдёт от ножен, и посторонился.

В коридоре к нам присоединились четверо солдат: двое впереди, двое сзади. Такое построение уже не позволяло притворяться, будто нас просто сопровождают.

* * *

Двери большого зала были распахнуты.

Там, где в дни приёмов выстраивались просители, теперь стояли столы. На них лежали книги, связки писем, шкатулки, мешочки с печатями. Из высоких окон падал холодный утренний свет; в нём особенно ясно были видны пыль на каменном полу и светлые полосы на стенах, где ещё вчера висели штандарты. Их уже свернули и перевязали грубой верёвкой.

Над помостом осталось большое пустое место — портрет первого Вирелиуса унесли раньше нас. Его старую дорогу я помнил лучше, чем лицо на портрете: заставы, перевалы, шахтные поселения и подъём к родовой резиденции. Мы с Элией каждый в своё время прошли её. Теперь от человека, с которого начиналась эта дорога, остался только прямоугольник более светлой штукатурки.

Луций сидел прямо под ним.

Белая туника, тёмный плащ, волосы аккуратно зачёсаны назад, борода подровнена. На правой руке — большой перстень дома. Он выглядел так, будто через час должен был принять управляющих и потребовать от них отчёты, а не услышать, как казна делит его жизнь на приложения к договору.

За креслом не стоял солдат.

Я искал цепи и не находил их.

Справа от отца сидел глава комиссии — сухой мужчина с узким лицом. Перед ним лежал свиток, внизу которого висели три печати: имперская, судебная и отцовская.

Третью я узнал раньше подписи.

Отец посмотрел сначала на Элию, потом на меня.

— Кассиан. Подойди.

Я не двинулся.

В детстве мне нравилось смотреть, как он разбирает плохие новости. Он никогда не начинал с того, кто виноват. Сначала выяснял, что осталось: сколько людей, сколько времени, какая дорога ещё открыта, что можно спасти. Потом принимал решение. Я считал это одной из лучших его черт.

Теперь на его лице было то же выражение.

Лицо человека, который уже подсчитал потери.

Элия пошла первой. Я встал рядом с ней, но ближе к креслу не подошёл.

Глава комиссии развернул свиток.

— Кассиан Вирелиус и Элия Вирелия, вы вызваны для оглашения утверждённого соглашения между имперской казной, судебной палатой и Луцием Вирелиусом, действующим от собственного имени и как глава дома.

В чужом голосе наша фамилия прозвучала как часть заголовка.

Я дождался первой юридической формулы и перебил:

— Я несовершеннолетний. Отец не может отказаться от моих личных прав без отдельного представителя.

Чиновник, похоже, ждал именно этого. Он назвал статью сорок вторую — особый порядок при преступном использовании родовых привилегий. Наставник приводил её как пережиток времён мятежных домов. Её не применяли больше шестидесяти лет.

Я напомнил, что для неё требуется признание угрозы государственному порядку.

— Признание подписано, — сказал глава комиссии.

Он повернул свиток так, чтобы я видел нижнюю часть листа. Строки прочесть с места было невозможно, но подпись отца я узнал.

Слова, которые я собирался сказать чиновнику, исчезли.

— Кто подписал признание?

Ответил Луций.

— Я.

За окнами что-то металлическое скребло по камню. Рабочие снимали герб с главных ворот.

Я смотрел на отца и ждал, что он добавит ещё что-нибудь: условие, оговорку, объяснение. Он молчал.

— Зачем?

Глава комиссии напомнил, что оглашение не завершено.

— Тогда продолжайте, — сказал я.

Элия коснулась моего запястья. На этот раз я не отдёрнул руку сразу. Её пальцы были холодными.

Чиновник читал без торжества и без неловкости, одинаковым голосом перечисляя людей, земли и имущество. Дом Вирелиусов признавал обход имперских запретов, отказывался от спорных владений, долей в портах, караванных соглашений и прав на разработку северных земель. Казне передавалось имущество из приложений.

Для него это были отдельные строки. Я слышал знакомую цепь: разработка, дорога, перевал, склад, порт. Нас учили смотреть на владения именно так — не как на россыпь земель и прав, а как на путь, по которому должны пройти груз, деньги, люди и приказ. Теперь путь разбирали по звеньям и складывали в разные приложения.

Приложений было девять.

Луций Вирелиус сохранял жизнь, личную свободу, право проживания в пределах Империи и часть почётных прав.

Я слушал всё внимательнее, потому что нас по-прежнему не называли.

После перечня лошадей чиновник перевернул страницу.

— Для удовлетворения оставшейся части иска и в обеспечение окончательного отказа дома от оспаривания прямые несовершеннолетние потомки главы дома переходят под опеку государства с прекращением личного гражданского статуса до отдельного императорского решения. Государство получает право распределения, отчуждения и передачи указанных лиц согласно действующему порядку...

Я понял каждое слово. Именно поэтому несколько мгновений не понимал смысла целиком.

— Повторите, — сказал я.

Чиновник посмотрел на меня.

— Какую часть?

— От «прямых потомков». Громче.

Он повторил.

Ничего не изменилось. Опека государства. Прекращение гражданского статуса. Распределение. Отчуждение. Передача.

Они избегали слова «рабство» до последнего абзаца.

Там оно было.

Элия стояла рядом так близко, что я чувствовал её плечо. Она больше не держала меня за запястье. Отец смотрел на свиток, хотя его печать висела под ним.

— Соглашение вступило в силу на рассвете, — закончил глава комиссии. — С этого часа вы находитесь в собственности имперской казны. Любая попытка покинуть дом, уничтожить имущество, причинить вред служащим комиссии или себе будет рассматриваться как повреждение государственного имущества.

У меня вырвался короткий смешок.

Он прозвучал неуместно даже для меня.

— Вы составили угрозу причинения вреда себе так, будто беспокоитесь о нашем здоровье.

— Мы обязаны сохранить стоимость имущества до распределения.

Чиновник ответил без злобы. Я почему-то был благодарен ему за это. Лицемерная вежливость разозлила бы сильнее.

Я повернулся к отцу.

— Сколько?

Он нахмурился.

— Что именно?

— Какую часть иска закрываем мы с Элией?

Глава комиссии вмешался, что оценка будет проведена в сортировочном пункте. Я не отвёл глаз от Луция.

— Я спрашиваю не цену. Я хочу знать, сколько тебе списали за нас.

— Касс, — сказал отец. — Сейчас не это важно.

— Для тебя, возможно.

Он поднялся.

Луций всё ещё был выше меня на полголовы. В последние два года я несколько раз мерился с ним у дверного косяка и каждый раз оставался ниже. До этого утра мне казалось, что это временная несправедливость, которую тело скоро исправит.

Отец обратился к главе комиссии:

— Оставьте нас.

— Это невозможно.

— Соглашение подписано. Всё имущество под вашей печатью. Дайте мне поговорить с детьми.

После короткого спора нам дали десять минут. Элия сказала, что хватит и пяти.

Комиссия отошла к дальним столам. Солдаты остались у дверей. В огромном зале, где прежде даже люди сената ждали приглашения подойти к семье, нам оставили несколько шагов условного уединения.

Луций двинулся к нам.

Элия отступила.

Он остановился так резко, будто перед ним закрыли дверь.

Некоторое время никто не говорил. Я слышал скрип пера у дальнего стола и тот же металлический звук снаружи. С герба на воротах снимали крепления одно за другим.

— Я не прошу вас считать это справедливым, — наконец сказал отец. — И не стану говорить, что у меня не было выбора. Он был. Ночью мне оставили два.

Элия подняла на него взгляд.

Луций продолжил уже спокойнее, как будто необходимость назвать варианты вернула ему привычную почву.

— Я мог отказаться от соглашения. Тогда дело уходило в сенат с признанием угрозы государственному порядку, а всё, что сейчас оформлено как конфискация, становилось доказательством измены. Северные земли забрали бы в любом случае. Остальные владения — после приговора. Меня, вероятнее всего, казнили бы. Дом потерял бы права целиком, а вы остались бы детьми осуждённого изменника без человека снаружи, который ещё способен что-то исправить.

Он сделал паузу. Я впервые заметил, что голос у него устал. Не дрожал — Луций не позволил бы себе этого перед комиссией, — но в нём не было прежней лёгкости.

— Я подписал признание и отказался от большей части имущества, чтобы сохранить имя, жизнь и возможность действовать. Для вас я добился государственной опеки вместо прямого приговора и приложил документы об образовании и пригодности к службе. Это мало. Я знаю. Но это не ничто.

Я слушал его и чувствовал, как внутри растёт знакомое, почти учебное раздражение: слишком стройное объяснение, слишком правильно разложенные потери. Мысли отца всегда становились убедительнее, когда он превращал их в порядок действий.

Только на этот раз в графе «допустимая потеря» стояли мы.

— Ты выбрал, кто наденет цепи, — сказал я.

Луций не отвёл глаза.

— Да.

Элия закрыла глаза. Я ожидал от неё гнева, но она только медленно выдохнула.

Честность отца оказалась хуже любого оправдания.

Элия спросила, знает ли он, куда нас отправят. Луций ответил прямо: нет. Он пытался закрепить это в соглашении, но комиссия отказала; удалось оставить только отметку о пригодности к государственной службе и приложить наши учебные документы.

— То есть ты не договорился.

— Нет.

В её лице что-то изменилось. Не резко. Просто исчезло последнее ожидание, что за подписанным соглашением скрывается ещё один слой плана, о котором отец пока не успел рассказать.

Луций заметил это тоже.

— Государственная опека не всегда означает рудники, — сказал он. — У вас есть навыки, за которые государство платит. Элия умеет вести хозяйство и счёт. Ты готовился к Императорской школе. Людей с таким образованием невыгодно отправлять таскать камень.

— Невыгодно, — повторил я.

Слово было правильным. Поэтому я его ненавидел.

Отец подошёл к столу и налил воду в глиняную чашу для писцов. Наши кубки уже внесли в опись. Он пил медленно, и рука не дрожала.

— Они пришли не за ложками, — сказал он. — И не за портовыми долями. Им нужны северные земли и всё, что с ними связано. Я тянул девять дней, пока оставался шанс сохранить больше. Ночью этот шанс закончился.

— Не всё закончилось, — сказал я. — Сенатор ушёл через сад ещё до второго обыска. Не все люди дали показания. Если ты рассчитываешь на связи, они уже разбегаются.

Отец резко повернул голову.

— Откуда ты знаешь про сенатора?

— Я видел его.

На мгновение в лице Луция появилось то выражение, которое прежде я ловил с гордостью: внимание, почти одобрение. Он не удивился, что я заметил. Он оценил, что я сопоставил.

Раньше этого хватило бы, чтобы весь день считать удачным.

Теперь стало только больнее.

— Значит, ты понимаешь, почему я должен был остаться снаружи, — сказал он. — Пока у меня есть свобода передвижения, имя и несколько людей, которые ещё отвечают на письма, дом не закончен.

Элия посмотрела на пустое место над помостом.

— Какой дом?

Он не ответил сразу.

Снаружи снова заскрежетал металл. Разомкнутое кольцо на гербе означало открытый проход. Нас с детства учили: пока проход открыт, дом жив. За этой фразой обычно стояли не речи, а работа: расчистить перевал, восстановить мост, найти пропавший караван.

Теперь рабочие снимали кольцо с наших ворот, а наш собственный дом закрывался за нами.

— Имя осталось, — сказал отец.

— Тебе, — ответила Элия.

Луций опустил чашу.

Его взгляд остановился на мне, и я вдруг вспомнил утро.

— Когда ты подписал соглашение?

— Ночью.

— До полуночи или после?

Он понял не сразу. Элия — сразу.

— Касс...

Я не хотел, чтобы она меня останавливала.

— Сегодня оно вступило в силу на рассвете. Ты знал дату.

Отец несколько секунд смотрел на меня. Потом на Элию. Я видел момент, когда он понял.

— Кассиан.

Мне хотелось, чтобы он солгал. Сказал, что комиссия нарочно выбрала этот день. Что он спорил. Что помнил и не мог ничего изменить.

— Ты помнил? — спросил я.

Он не ответил сразу.

— Нет.

Вот и всё.

Не жестокость. Не намерение унизить меня напоследок. Северные земли, признание, сенат, возможная казнь и сохранение остатков дома просто оказались важнее даты, которую я ждал несколько недель.

Я кивнул, хотя никто не задавал мне вопроса.

— Понятно.

— Я должен был помнить.

— Да.

Отец сделал шаг ко мне. На его руке блеснул большой перстень. Я знал эту руку до мелких шрамов на пальцах. Ею он поправлял мою стойку, передвигал фигурки на военных картах, однажды держал меня за затылок, пока я учился не закрывать глаза перед ударом.

Ею он поставил печать под соглашением.

Я отступил прежде, чем он успел коснуться меня.

Луций остановился.

— Вы оба должны выжить.

Элия тихо сказала:

— Не говори это как приказ.

Он посмотрел на неё.

— Тогда как просьбу.

Несколько мгновений она молчала.

— Это уже не то, что ты можешь решить за нас.

В голосе не было злости. От этого фраза прозвучала окончательнее.

Глава комиссии поднял руку. Наше время закончилось.

Луций посмотрел на солдат и заговорил быстрее:

— Что бы ни произошло, помните, кто вы. Имя можно отнять на бумаге, но...

Я не дал ему закончить.

— На бумаге ты его сохранил себе.

Отец замолчал.

Я хотел ненавидеть его. Это было бы проще. Но передо мной стоял не трус, продавший детей ради лишнего рассвета, и не человек, которому было всё равно. Луций действительно верил, что оставил нам лучший из плохих путей. Он смотрел на нас так, будто уже собирался искать способ вернуть потерянное.

Возможно, именно поэтому я злился сильнее.

Солдаты подошли.

Старый, тот самый из столовой, держал кожаный ремень с двумя бронзовыми пластинами. На каждой был выбит номер.

Не имя.

— Руки.

Элия первой протянула левое запястье. Солдат обернул ремень вокруг её руки и застегнул пряжку. Пластина легла поверх пульса.

Я спросил, для чего они нужны.

— До сортировки, — ответил он. — Потом решат дальше.

Когда он повернулся ко мне, я не протянул руку.

— Не заставляйте, — сказал солдат негромко.

Я посмотрел на него внимательнее. Теперь он стоял ближе, чем в столовой, но ладонь не держал возле меча. После оглашения он ожидал, что я наконец понял положение.

Я действительно понял больше.

Ударить его означало дать комиссии право связать нас, избить и отметить сопротивление в документах распределения. Моё образование пока повышало ценность. Сломанная челюсть и запись о буйстве — снижали.

Я протянул руку.

Ремень был новым и жёстким. Солдат затянул его на одну дырку туже, чем мне хотелось.

Отец всё это время смотрел.

— Перстень, — сказал глава комиссии.

Я сразу накрыл его ладонью.

— Он мой.

— Он относится к знакам дома.

Вот здесь я наконец увидел правило, которое ещё принадлежало мне.

— В описи записано, что личные вещи детей переходят вместе с ними. Значит, перстень принадлежит казне в составе моего имущества, а не конфискованному дому. Полномочия скреплять сделки у него нет.

Чиновник утомлённо потёр переносицу.

— Вы хотите отправиться в сортировочный пункт с печатью Вирелиусов?

— Я хочу, чтобы ваши люди соблюдали собственный документ.

Он подозвал писца. Тот принёс дощечку, нашёл нужную строку и подтвердил, что личные украшения без права скреплять сделки в приложение о знаках не включены.

Перстень остался на пальце.

Отец едва заметно выпрямился.

Он услышал в моём споре то, что хотел услышать: я всё ещё умел находить исключение, всё ещё оставался Вирелиусом, которым можно гордиться.

Мне захотелось снять кольцо и бросить ему в лицо.

Я оставил его на руке.

Не ради Луция.

— Ведите, — распорядился глава комиссии.

Нас вывели через боковые двери. К главному входу путь был короче, но там рабочие снимали герб и перегородили ступени. Мы прошли галерею предков. Портреты ещё висели: люди в доспехах и государственных одеждах смотрели поверх наших голов. Серые писцы, видимо, пока не решили, имеют ли изображения денежную ценность.

У двери утренней гостиной я остановился и потребовал вернуть подарок. Солдат позади напомнил, что клинок считается оружием. Я сказал, что его внесли в личное имущество и что лезвие тупое. Это ничего не изменило.

— Касс.

Элия произнесла только имя. Я посмотрел на неё и пошёл дальше.

В кухонном дворе стояли три закрытые повозки, которые она видела из окна. На первой уже сидели двое домашних рабов — старый конюший и девушка из прачечной. Их руки были связаны одной верёвкой. Оба смотрели в землю. У второй ждали люди комиссии. Третья была пуста.

Нас повели к третьей. Значит, отметки об образовании и пригодности уже что-то меняли: мы ехали отдельно от домашней челяди.

Облегчение пришло раньше, чем я успел подумать, чему именно радуюсь. Когда понял, стало стыдно. Часть меня уже приняла разделение на тех, кого выгодно сохранить, и всех остальных — и обрадовалась, что оказалась в первой группе.

На ступенях появилась наша экономка. В руках она несла два плаща.

— Детям будет холодно, — сказала она старому солдату.

Молодой чиновник повернулся к ней.

— Они больше не дети дома.

Элия резко посмотрела на него, но старый солдат уже забрал плащи.

— Передайте, — сказала экономка.

Он протянул их нам. Элия взяла оба и один сразу накинула мне на плечи, поправив край у шеи привычным движением. Только после этого я заметил, что действительно замёрз.

Экономка хотела что-то сказать. Потом увидела бронзовые пластины на наших руках и опустилась на колени.

Не перед комиссией.

Перед нами.

— Встаньте, — сказал я.

Она не поднялась.

— Пожалуйста. Встаньте.

Слово вырвалось раньше, чем я успел решить, стоит ли его говорить при чужих.

Экономка прижалась лбом к собственным пальцам. Она прощалась так, как прощаются с мёртвыми или с теми, кого больше не рассчитывают увидеть.

У меня сжалось горло.

Я хотел приказать ей снова, но право приказывать внезапно стало чем-то грязным и смешным. Элия коснулась моего локтя, и я позволил чиновнику увести экономку.

В описи домашние рабы шли рядом с лошадьми и серебром. Для комиссии разница помещалась в названии строки.

Теперь и мы были строкой.

Перед посадкой нас обыскали. Сестру проверила женщина из комиссии. Меня — старый солдат. Он забрал поясную пряжку, шнурок с маленьким ключом от учебного кабинета и складной нож, о котором я забыл. Перстень оставил. Потом быстро провёл ладонями по рукавам и спине — без грубости и без намерения унизить.

Я поймал себя на благодарности за эту осторожность и разозлился уже не на него. Ещё утром такая сдержанность была бы самым малым, чего я ожидал от чужого человека. Теперь она ощущалась почти как милость.

— Внутрь.

В повозке стояли две узкие скамьи. Окон не было, только прорези под крышей. На полу лежала ещё чистая солома. Внутренняя ручка отсутствовала.

Элия села справа.

Я остался на ступеньке.

Из двора был виден конец галереи второго этажа. Отец стоял там между колоннами.

Он всё-таки пришёл проводить нас.

С такого расстояния нельзя было разглядеть лицо, только белую тунику, тёмный плащ и блеск большого перстня. Рядом с ним никого не было. Он мог вернуться в дом. Мог выйти через другую дверь. Мог идти куда хотел.

Я поднял руку с таким же гербом.

На миг мне показалось, что он ответит.

Отец не шевельнулся.

Старый солдат положил ладонь мне между лопаток — не грубо, но твёрдо. Я вошёл в повозку. Дверь закрылась, отрезав двор, дом и человека на галерее.

В темноте Элия нашла мою руку. Я сжал её пальцы. Бронзовые пластины столкнулись между нашими запястьями с коротким металлическим звоном.

Снаружи задвинули засов.

Только тогда я понял, что Луций Вирелиус не проиграл.

Он заплатил.

И мы были платой.

Глава 2 Разные дороги

Первые несколько ударов колёс я ещё слышал дом.

Грохот возвращался от стен кухонного двора — близкий, знакомый. Под аркой он на мгновение сделался громче, будто камень сомкнулся вокруг повозки, потом лошади повернули, стены разошлись, и звук больше не вернулся к нам прежним эхом.

Я не видел, как закрылись ворота.

Только почувствовал, как после прохлады арки к щели под крышей снова подступил утренний свет.

Наверное, в такой момент полагалось почувствовать боль, страх или хотя бы желание обернуться. Оборачиваться всё равно было некуда, а внутри вместо этого образовалась странная пустота. Она продержалась недолго: почти сразу я начал думать о дороге.

Нужно было понять, куда нас везут.

Элия всё ещё держала меня за руку.

В повозке было почти темно. Узкая прорезь под крышей вырезала из города случайные куски: светлую стену, край крыши, поднятую руку прохожего, ветку над оградой. Всё появлялось на миг и тут же исчезало. На поворотах свет переходил с досок на наши колени, скользил по рукаву Элии и вспыхивал на бронзовых пластинах. На ухабах они сталкивались между нашими запястьями с коротким металлическим звоном.

Я начал собирать дорогу по звуку и движению повозки.

Привычка была старой. В горах путь не всегда можно увидеть: ночью остаются уклон под ногами, ветер, камень, собственная память. Ошибка там значила больше, чем лишний поворот.

Здесь гор не было, но дорога всё равно выдавала себя. Возле нашего дома колёса мелко дрожали на крупных плитах; дальше ход стал ровнее. Один раз повозка глухо бухнула в углубление, справа прокатился шум большой улицы и вскоре остался позади. Ниже, к судебному кварталу, мостовую клали мельче, а через две улицы должны были начаться поперечные водостоки.

Их мы не пересекли.

— К западным воротам, — сказал я.

Элия кивнула.

Свет как раз поднялся с её плеча к лицу. Утром я почти не заметил теней под глазами; теперь они проступили отчётливо. Волосы всё ещё были уложены, ворот плаща застёгнут ровно, спина прямая — всё привычное оставалось на месте, но обычной она уже не выглядела.

На шестом повороте лошади замедлились. За стенкой повозки сразу стало слышно город: торговец выкрикнул цену на рыбу, кто-то засмеялся, возница ответил раздражённо. Потом в борт ударило древко, освобождая проезд.

Повозка дёрнулась и покатилась дальше. Голоса быстро отстали.

Я снова вернулся к прошедшему утру. Мысль ходила по одному и тому же кругу: что я мог заметить раньше, где ещё оставалась возможность что-нибудь изменить, в какой момент неправильное решение уже стало необратимым. Чем дольше я перебирал события, тем яснее становилось, что все придуманные задним числом планы требовали сведений, которых у меня тогда не было.

Или которые я не сумел увидеть.

Я посмотрел на Элию. Большой палец её лежал на моей ладони и медленно двигался по одному месту. Только теперь я заметил, что она делает это уже давно.

По спине прошёл холод.

— Ты знала?

Она не ответила сразу. Колесо попало на стык камней, и нас одновременно качнуло к стене.

— Нет, — сказала наконец. — Не знала. Но подозревала.

Я ждал.

— И не сказала. Решила, что ты скорее успеешь натворить глупостей, чем я — выяснить правду. А я всё ещё могла ошибаться.

Она на мгновение прикрыла глаза.

— Я видела слишком мало. Как ночью в горах: дорога есть, но дальше следующего поворота ничего не видно.

Я высвободил руку. Между ладонями сразу вошёл холодный воздух.

Элия не пыталась удержать.

— Ты поняла после того, как потребовали твою печать? Что было в постановлении?

— Тогда я поняла, что дело не только в описи.

Она подтянула плащ выше на колени и расправила складку у края. Потом провела пальцами рядом ещё раз, хотя ткань уже лежала ровно.

Её спокойствие раздражало меня, пока я не посмотрел на эти пальцы. Они никак не могли остановиться.

Элия сидела в той же запертой повозке. На её руке висела такая же бронзовая пластина.

Я мог догадаться сам. Мог обратить внимание на лишние повозки, на исчезнувшую печать, на то, как она отвечала мне утром. Теперь каждая мелочь казалась очевидной, потому что я уже знал ответ.

Тогда — не знал.

Элия посмотрела на меня.

— Мне казалось, я успею узнать больше, — сказала она. — А потом скажу тебе что-нибудь полезнее, чем «мне страшно и я не понимаю почему».

Я снова коснулся её руки.

Кожа была холодной, хотя внутри повозки становилось всё душнее.

Элия не отдёрнула ладонь. Через мгновение сжала мою.

— Ты всё равно должна была сказать, — произнёс я тише.

Она ничего не ответила.

Выбор был сделан ещё вчера, и новый спор не мог его изменить.

Бронзовая пластина ударилась о край скамьи. Я повернул её и провёл пальцем по цифрам. Одну выбили глубже остальных; край насечки цеплял кожу.

Номер сделали раньше, чем я узнал, что он мне понадобится. Пока мой завтрак остывал у окна, пока писцы считали серебро, пока я ждал Элию, чтобы открыть подарок, где-то уже лежали две полоски бронзы, предназначенные для наших рук.

Свет из прорези медленно смещался по стене.

— Отец попробует нас вернуть, — сказал я.

Слова вырвались раньше, чем я успел проверить, насколько сам им верю.

У Луция действительно оставались возможности. Сенатор ушёл до обыска. Не все дали показания. Отец сохранил свободу и часть связей. Несколько часов назад я мог бы выстроить из этих фактов убедительное доказательство.

Теперь я слишком хорошо помнил другое: он не знал даже, куда нас отправят.

— Прости. Я просто...

Продолжения не нашлось.

Элия быстро провела ладонью по лицу, на секунду прижала пальцы к глазам и тут же убрала.

— Я тоже хочу, чтобы он пришёл, — сказала она. — Но путь строй так, будто не придёт.

Я отвернулся к прорези.

По ней скользила наружная стена какого-то дома. Окна мелькали одно за другим: в одном на миг появилась женщина с кувшином, в следующем никого не было. Потом дома расступились, и вместо них показалось яркое небо.

Некоторое время мы слушали только колёса.

— Ты сердишься на него?

— Да.

— За то, что он сделал?

Элия долго смотрела себе под ноги.

— Может быть, хорошего выбора у него и правда не было. Я не знаю. Но он всё решил сам. За дом. За себя. За нас. И даже не сказал.

Она сжала пальцы на плаще.

— Вот за это я на него злюсь.

Одна тёмная прядь выбилась и легла ей на щёку. Элия дёрнула головой, пытаясь убрать её без помощи рук. Прядь вернулась. После второй попытки она оставила её.

— Он мог правда считать, что спасает нас от худшего, — продолжила она. — Думаю, и сейчас считает.

Она помолчала.

— Но простить его сейчас я не могу.

Повозка резко качнулась. Я упёрся ладонью в стену; доска была тёплой от солнца.

Перед глазами снова возник Луций: стол, глиняная чаша, знакомая рука с перстнем, его спокойное «у меня не было хорошего выбора».

Я попытался вернуться к дороге и обнаружил, что потерял последний поворот.

— Седьмой или восьмой?

— Кажется, восьмой. — Элия подумала и поморщилась. — Я тоже сбилась.

Я посмотрел на неё.

Она улыбнулась — мягко, устало.

— Не смотри так. Ты не единственный в семье умеешь считать повороты.

Я восстановил в памяти последние несколько минут.

— Восьмой.

— Значит, восьмой.

Через некоторое время изменился звук под колёсами. Исчезла мелкая каменная дрожь; теперь повозка шла мягче, временами проваливаясь в рыхлые места. Одновременно переменился воздух. Из щели потянуло прохладой, сырой землёй и лошадьми.

Я наклонился ближе.

Видеть можно было только кусками. Чёрный бок лошади прошёл так близко, что на мгновение закрыл весь свет. Потом мелькнуло колесо другой повозки, чьи-то сапоги, каменное корыто с дрожащим от копыт отражением неба. За ним показалась белая стена, и тут же всё снова заслонила проехавшая мимо телега.

Возницы перекрикивались через проход. Где-то звякнула цепь. Лошадь фыркнула и ударила копытом в землю.

Слишком много повозок стояло рядом, чтобы мы просто ехали по улице. Нас завезли в большой служебный двор.

Элия тоже прислушалась и коротко кивнула мне.

Снаружи выкрикнули номер, потом ещё один.

Не наши.

Я придвинулся к двери.

— Когда откроют, не отходи от меня.

— Не собиралась.

— Если потребуют что-нибудь подписать или подтвердить, сначала—

— Касс.

Я обернулся.

Элия протянула руку к моему плечу.

Плащ попал под ремень бронзовой пластины и собрался складкой. Она вытянула ткань, провела ладонью сверху вниз и разгладила.

Движение было настолько привычным, что тесная повозка на мгновение отступила.

Она делала так сотни раз: перед приёмами, когда я торопился и застёгивал ворот не на ту петлю; перед занятиями, если плащ мешал ножнам; перед экзаменом, хотя сама тогда была злее меня на человека, который заставил нас почти час ждать в коридоре.

Раньше я почти этого не замечал.

Теперь смотрел, как её пальцы задержались у застёжки, хотя исправлять там уже было нечего.

— Я умею выходить из повозки без твоих распоряжений, — сказала она. — Никогда не думала, что увижу тебя паникующим.

Я молча кивнул.

Элия подождала, будто была уверена, что сейчас последует возражение.

Я не возразил.

— И не забывай, что я старше.

— Разве это имеет значение?

— Для тебя никогда.

Я фыркнул.

Она ещё раз поправила воротник и наконец убрала руку.

Я поймал её за пальцы.

— Если нас разделят, в документах останется запись. Я найду её. А ты постарайся за это время не найти неприятностей.

Улыбнуться получилось плохо, но всё-таки получилось.

— Хорошо.

На мгновение мне показалось, что она ответит чем-нибудь в том же духе.

Элия вместо этого посмотрела на закрытую дверь. Снаружи лошадь снова ударила копытом, кто-то ругнулся, по крыше повозки прошла тень и остановилась.

— Я не знаю, куда нас везут, — сказала она. — Не знаю, что будет через час. Не знаю, увижу ли ещё отца.

Она сглотнула.

— И не знаю, как удержать рядом тебя, если им понадобится сделать иначе.

Последние слова прозвучали почти шёпотом.

Я хотел ответить так, чтобы хотя бы одно из её «не знаю» исчезло. Обещать, что останемся вместе. Объяснить порядок передачи. Найти условие, при котором всё ещё можно исправить.

Ничего такого у меня не было.

Я только сильнее сжал её пальцы. Элия ответила тем же.

Повозка остановилась.

За дверью заскрежетал засов, и наши руки разжались почти одновременно.

Сначала внутрь ворвался воздух — прохладнее, чем я ожидал, с запахом мокрой земли и конского пота. Потом дверь распахнулась полностью, и после полумрака свет оказался почти белым.

— Выходить.

Я спрыгнул первым.

Земля под ногами была плотно утоптана, местами потемнела от воды возле колей.

Я обернулся и протянул Элии руку.

Солдат отвёл её древком.

— По одному.

Я посмотрел на него.

Элия спрыгнула сама.

— Постарайся не злить солдат, — тихо сказала она.

Я не успел ответить.

Нас уже повели через двор.

После тесной щели пространство казалось слишком открытым. Высокие светлые стены со всех сторон возвращали солнце, и глаза ещё несколько секунд слезились. Слева под длинным навесом теснились лошади; в тени шкуры казались почти чёрными, а на свету блестели влажные спины. Справа тянулось низкое здание с зарешечёнными окнами. Между ним и воротами шли люди, катились телеги, мелькали дощечки в руках писцов.

У противоположного проезда крытая повозка пыталась разойтись со встречной упряжью. Одна лошадь пятилась, скользя подковами по влажной земле; возница кричал на неё, второй — на возницу, а очередь позади них медленно сгущалась.

Но устройство двора задавали не стены и не повозки, а столы.

К каждому тянулась своя короткая очередь. У одного подводили людей, у другого сдавали дощечки, возле третьего меняли деревянные бирки. За столами сидели писцы, и их перья почти не останавливались. Человека подводили, сверяли запись, отмечали что-то в книге и тут же передавали следующему служащему. Солдаты принимали партии у одних возниц и отдавали другим. Стоило кому-то отойти от стола, его место уже занимал следующий.

У дальнего края чиновник ел яблоко.

Хруст был слышен даже сквозь голоса. Чиновник откусывал, называл номер и жевал, пока человек отходил.

Я замедлил шаг.

Это был не конечный пункт. Здесь ничего не решалось окончательно: менялись охрана, бумаги и направление, а человек вместе с записью переходил из одних рук в другие.

По спине снова прошёл холод, хотя солнце уже нагревало плечи.

Из таких дворов грузы уходили далеко. К побережью, за хребет, на север. Дорога могла закончиться в нескольких днях пути от дома или у самого Северного моря, и сейчас я не знал даже, в какую сторону повернёт следующая повозка.

Старший чиновник сидел ближе к внутреннему проезду. Перед ним лежали три книги: тёмная, красная и серая. Возле локтя стояла коробка с деревянными бирками; крышка была откинута, внутри виднелись ровные отделения.

Старый солдат, привёзший нас из дома, положил на стол бумаги.

— Двое по соглашению Вирелиуса. Доставлены без повреждений. Личные вещи по перечню.

Я посмотрел на него.

До этой минуты формулировка была точной. Под рёбрами ещё ничего не болело, на руках не было следов, и всё же услышать её применительно к нам оказалось неприятно. Так можно было написать о двух ящиках, дошедших до склада с целыми пломбами.

Элия тоже услышала, но её взгляд уже двигался по двору.

Я проследил за ним и понял, что она смотрит не на книги. Её интересовали тот, кто принимал бумаги, молодой служащий возле ворот и женщина с пачкой дощечек, которая несколько раз подходила к серой книге, а потом возвращалась к разным повозкам.

Чиновник сверил наши пластины.

— Связанные лица?

— Брат и сестра.

Писец потянулся к коробке.

— Родственных вместе не отправлять. Разные партии.

Несколько секунд я просто не понял, зачем он это сказал.

Потом писец достал две бирки из разных отделений.

— Развести.

Вокруг ничего не изменилось. За моей спиной провели лошадь; она фыркнула так близко, что тёплый воздух коснулся плеча.

— На каком основании? — спросил я и услышал, что голос получился громче, чем хотелось.

Одновременно Элия сказала:

— Куда нас отправляют?

Чиновник посмотрел сначала на меня, потом на неё.

Не ответил никому.

— Следующие.

Солдат шагнул между нами. Он не толкнул меня и даже не коснулся — просто оказался на месте, где секунду назад была Элия.

Я сместился, чтобы продолжать её видеть.

— Мы переданы одной записью. Если вы делите её до оценки, разделение должно быть отмечено.

Писец продолжал писать. За пером оставалась влажная тёмная линия.

— Вы меня слышите?

— Кассиан.

Элия произнесла моё имя негромко.

Я обернулся.

Она даже не смотрела на меня.

— Простите, — сказала она старому солдату.

Тот повернул голову.

Элия показала на две бирки.

— Если нас отправляют разными партиями, на следующем пункте у нас останется общий номер передачи или дадут разные?

Солдат нахмурился, обдумывая вопрос.

— Разные. Номер партии назначат при отправке.

Элия кивнула.

— Спасибо.

Ответ был небольшим, но полезным. Пока окончательных партий не существовало; значит, точного маршрута здесь могли ещё не знать.

Я спорил с человеком, у которого перед глазами лежала книга. Элия спросила того, кто сам доставлял людей между пунктами, и получила от него то, чего не смог добиться я.

Писец проткнул шилом мою бирку. Сухой треск дерева почему-то услышался особенно ясно. Он продел ремешок и привязал её к бронзовой пластине. На дереве были выжжены две косые черты.

Вторую бирку передали служащему у серой книги.

Элия шагнула вслед за ним.

Я пошёл за ней.

Древко ударило под рёбра.

Воздух вышел разом. На секунду двор сузился до земли под ногами и тупой боли в боку.

Я согнулся.

— Назад.

— Её номер ещё не—

Солдат схватил меня за левую руку и развернул к стене.

Плечо дёрнуло назад. Боль прошла от запястья вверх и застряла под лопаткой.

Я попытался выдернуть руку.

Он поднял её выше.

Перед глазами оказалась светлая штукатурка. С такого расстояния она уже не выглядела гладкой: мелкие камешки, трещины, серые крупинки в извести.

— Я не мешаю передаче. Мне нужно знать, где—

Меня прижали сильнее.

— Стой.

Щека коснулась стены. Шероховатая известь прошлась по коже; на губах появился сухой привкус пыли.

Утром в нашем доме другой солдат помедлил, прежде чем коснуться меня. Теперь я понимал, что дело было не в доброте: просто тогда моё имя ещё что-то меняло в том, как люди исполняли приказ. Здесь оно уже не имело для этого человека никакого значения.

За спиной продолжали работать.

Я видел только узкую полосу земли вдоль стены, чужие сапоги и тень от стола. Перо скребло по бумаге. Возница окликнул лошадь. Где-то уронили дощечку.

Именно обычность этих звуков оказалась хуже всего. Моё сопротивление не остановило даже строки, которую дописывал писец. Элию могли увести из двора, а работа вокруг продолжалась с той же скоростью.

За соседним столом кто-то спросил, вести ли женских к южному выходу. В ответ сказали, что маршрут ещё не подтверждён и пока их отправляют к серой книге.

Я перестал дёргаться.

Хотелось немедленно превратить услышанное в маршрут: Элия шла к серой книге, речь шла о женской партии, кто-то назвал южный выход. Но это были три отдельных обстоятельства, а не доказанная связь. Если я соединю их только потому, что мне нужен ответ, потом сам же не отличу знание от надежды.

— Я понял. Стою спокойно. Просто дайте мне увидеть сестру.

Я слышал собственное дыхание — короткое, слишком частое. Слова пришлось выговаривать между вдохами.

Хватка немного ослабла, но меня не отпустили.

Через несколько секунд кто-то велел:

— Этого к стене. Проход не держать.

Меня оттащили в сторону.

Двор сразу снова сделался широким и ослепительно светлым.

Я нашёл Элию почти сразу.

Она стояла возле серой книги. Молодой служащий привязывал бирку к чужой дощечке, и Элия ждала, пока он закончит. Потом задала вопрос. С расстояния я не разобрал слов.

Он ответил.

Она спросила ещё что-то.

На этот раз служащий посмотрел на неё, затем на меня у стены и покачал головой.

Солдат рядом с Элией велел идти.

Она успела повернуться.

— Что он сказал? — крикнул я.

Элия только покачала головой.

Больше она ничего не узнала.

У ворот закричал возница.

Крытая повозка встала поперёк проезда. Лошадь пятилась, мотая головой; из-под подков летела мокрая земля. Оглобля упёрлась в каменное корыто, вода плеснула через край и потекла тонкой струёй под колёса.

Солдат остановил Элию.

На несколько мгновений проход оказался перекрыт, и она снова была совсем близко.

Теперь я видел выбившуюся прядь у её щеки, складку на рукаве и пыль на подоле, которой утром не было.

— Рука? — спросила она.

— Я в норме.

Она посмотрела на солдата, всё ещё державшего меня за левый локоть, и поджала губы.

Утром я почти теми же словами отвечал отцу.

Элия оглянулась на ворота.

— Похоже, и запись, и направление появятся позже, — сказала она тихо.

Её вдруг разобрал короткий смех. Он тут же оборвался, но я понял причину: вся наша свобода сейчас заключалась в этом «позже». Позже кто-то даст партии номер, позже выберет дорогу, позже появится запись, по которой, возможно, удастся что-нибудь узнать.

Мне тоже на мгновение стало смешно, хотя веселья в этом не было.

Солдат рядом с ней недовольно посмотрел.

— Двигаться.

Повозку почти убрали с проезда. Лошадь наконец пошла вперёд, и оглобля с неприятным скрежетом оторвалась от камня.

Солдат взял Элию за локоть.

Она сразу дёрнула рукой.

— Я иду.

Он отпустил.

Я рванулся вперёд и протянул руку, не успев решить, что собираюсь делать. Просто увидел, что расстояние между нами снова увеличивается.

Охранник поймал меня за плечо.

— Я найду тебя! — крикнул я.

Элия остановилась на полшага и посмотрела на меня.

Я ждал ответа. Хотел услышать то же самое, хотя понимал: ни она, ни я не знали, где окажемся через час, и обещание ничего бы не изменило.

Она не стала обещать.

— Не позволяй другим решать, кем ты станешь.

Солдат повёл её к воротам.

Я смотрел только на неё. Люди пересекали двор между нами, на мгновение закрывали Элию и снова пропускали дальше. Тёмный плащ, рука, профиль — каждый раз я находил её заново.

У угла здания она обернулась ещё раз.

Потом белая стена закрыла её.

Я сразу выдернул локоть из руки охранника.

Успел сделать шаг.

На втором древко ударило сзади под колено.

Нога сложилась, и земля пошла навстречу слишком быстро. Я ударился ладонью, потом боком; из влажной пыли пахнуло землёй и лошадьми. Боль отозвалась под рёбрами.

Я попытался подняться, но левую руку сразу заломили за спину и прижали меня плечом к земле.

— Пусти!

Я подтянул правое колено. Под ладонью скользнули мелкие камешки.

Давление усилилось.

— Лежать.

Даже снизу я продолжал искать способ вывернуться. Если ударить затылком и попасть солдату в лицо, он мог на мгновение ослабить хватку. Если дождаться, когда он перенесёт вес, можно было попробовать перевернуться через бок.

— Не портить, — раздражённо сказал писец. — У него служебная отметка.

Солдат изменил хватку, и мне стало легче дышать.

Тогда расчёт впервые дошёл дальше освобождения.

Даже если я сброшу его, рядом стоял второй солдат. Даже если пройду мимо обоих, Элия уже скрылась за стеной, а за стеной могли быть несколько ворот и несколько повозок. Я собирался драться за направление, которого не знал.

Сопротивление ушло из тела раньше, чем я сознательно решил остановиться.

Солдат ещё несколько секунд держал меня на земле, потом поднял.

На ладони осталась грязь. На колене ткань потемнела от влажной пыли.

— К стене.

Я встал туда, куда показали.

Колено дрожало.

Во дворе уже занимались следующим человеком.

Писец спросил его номер. Возница передал бумаги. У стола перелистнули страницу. Чиновник с яблоком выбросил огрызок под стол и потянул к себе следующую дощечку.

Наше происшествие не задержало работу даже на минуту.

До этого я знал, что больше не имею прежних прав. Теперь впервые увидел, насколько легко система обходится без необходимости даже заметить мой протест. Мне не требовалось проигрывать кому-то спор или поединок. Достаточно было поставить меня у стены и продолжить заниматься следующим номером.

Солнце уже поднялось выше. Тень от навеса отступила, и лошади под ним переступали, стараясь остаться в узкой полосе прохлады.

За воротами скрипнули колёса.

Я повернул голову.

Повозки одна за другой вытягивались из двора. Сначала крыша появлялась в проёме ворот, потом исчезала за стеной; ещё некоторое время оставался слышен скрип осей, прежде чем его забирал городской шум.

Я не знал, в какой из них могла быть Элия.

Прислушивался к цокоту копыт и голосам возниц, пытался различить голос солдата, который её увёл. Любой звук хотелось превратить в след.

— Куда её повезли? — спросил я старого солдата, когда тот проходил мимо.

Он остановился и посмотрел на меня устало.

— Мальчик, я довёз вас из дома сюда. Дальше имущество передают другие люди.

Он невольно перевёл взгляд к воротам и на мгновение задержался на людях возле серой книги.

Я проследил за его глазами.

— Спасибо.

Солдат нахмурился, будто не понял, за что именно я благодарю.

Через несколько минут один возница сказал другому, что женщин поведут на юг.

Я запомнил его слова, но не позволил себе принять их за ответ. Разговор мог относиться к другой партии; серых книг могло быть несколько; бирки ещё менялись, а окончательного номера у Элии не было. Каждая новая подробность обещала сократить число неизвестных, но пока только добавляла ещё одно условие, которое невозможно было проверить.

* * *

Меня посадили в другую повозку.

Она была меньше первой или просто казалась такой из-за троих мужчин внутри.

Один сидел у стены босиком, вытянув вперёд грязные ноги; на пятке тёмной коркой засохла кровь. У второго половина рукава была испачкана чем-то бурым. Третий, худой и молчаливый, подвинулся, освобождая место у двери.

Воздух здесь успел нагреться и пах старым деревом, потом и дорожной пылью.

Их взгляды прошлись по моему плащу, задержались на перстне, бронзовой пластине и свежей ссадине на щеке.

Никто ничего не спросил.

Я сел.

Ремень с пластиной перекрутился, край плаща попал под него и собрался складкой. Обычно я исправил бы это сразу. Пальцы даже дёрнулись к ткани, но я вспомнил, как меньше часа назад Элия разгладила там же складку, и опустил руку.

Дверь закрылась.

На мгновение через проём ещё был виден двор: белая стена, бок лошади, человек с дощечками. Потом осталась только тонкая линия света по краю.

Засов вошёл в скобу.

Не помню, сколько мы простояли перед тем, как тронулись.

Под рёбрами болело. Левое плечо ныло после захвата, колено отзывалось на каждой яме, но всё это ощущалось странно отдельно от меня, будто тело продолжало разбираться с произошедшим без моего участия.

Я начал считать обороты колеса.

Если Элия вышла из двора раньше и её действительно направили на юг, она могла ехать впереди нас. Если её партия всё ещё ждала отправки, то оставалась позади. Но слова про южный выход могли вообще относиться не к ней, и тогда оба рассуждения ничего не стоили.

Чтобы хотя бы приблизительно восстановить путь, нужно было знать скорость и расстояние до первой крупной развилки. Прежде этого требовалось определить направление, а я не знал даже, из каких ворот вышла наша повозка.

Уклон почти не ощущался. Иногда тело подавалось вперёд, иногда назад, но это могли быть просто выбоины.

Я всё равно считал.

В узкой щели у крыши двигался свет. Сначала он лежал высоко на противоположной стене, потом постепенно сползал ниже.

Повозку тряхнуло.

Я потерял число и начал сначала.

Должна была остаться первоначальная ведомость с отметкой о разделении. После неё появится номер новой партии, потом следующий пункт, следующая книга. Теоретически одной найденной записи хватило бы, чтобы выйти на другую.

Проблема начиналась со слова «найденной».

Для доступа к журналу нужен был человек, который позволит его увидеть. Можно было искать людей отца, надеяться на сенатора, на связи Луция, на ошибку в процедуре. Каждая возможность начиналась с ещё одного «если», а ни одного из этих условий я сейчас не мог проверить.

Я снова попытался считать.

Мужчина с тёмным пятном на рукаве что-то сказал.

Я не услышал.

— Подвинь ногу.

Я посмотрел вниз.

Моя стопа упиралась в его.

Я убрал её.

— Извини.

Он пожал плечами и отвернулся.

Через несколько минут я опять не помнил, на каком числе остановился.

Попытался начать с нуля, потом вместо оборотов стал считать повороты. На четвёртом засомневался, был ли второй настоящим поворотом или дорога просто огибала большое здание.

Я знал, что расчёт без исходной точки бесполезен. Именно поэтому нас учили сначала находить ориентир, которому можно доверять.

Остановиться это знание мне не помогало.

Через некоторое время ритм колёс стал почти одинаковым. Тень под крышей дрожала в такт. Голова несколько раз сама опустилась на грудь. Я поднимал её, пытался снова считать и каждый раз терял число всё раньше.

Потом закрыл глаза.

И сам не заметил, как провалился в сон.

Приснился дом — не разграбленный и не заполненный людьми в сером, а обычный, такой, каким он был ещё вчера. Утренний свет лежал на столе; мягкий, прошедший через сад, он оставлял на полированном дереве отражение окна.

Элия протягивала мне коробку с тёмной лентой.

Я открыл её и сказал спасибо.

После этого почему-то заплакал.

Проснувшись, я несколько секунд не понимал, где нахожусь. Была только тёплая доска у виска и ровная качка под телом.

Потом в щели мелькнуло небо, колесо ударилось о камень, и всё вернулось.

Я провёл пальцами по щеке.

Кожа была сухой.

Элия два года хранила этот клинок. Утром принесла его мне, положила коробку на стол и ждала, пока я смогу открыть подарок.

Я даже не поблагодарил её.

Мысль была настолько маленькой рядом со всем остальным, что сначала я разозлился на себя. Дом отнят, отец отдал нас, Элию везут неизвестно куда — какое значение теперь могут иметь два несказанных слова?

Но именно их уже нельзя было исправить.

Всё утро она была рядом. Для благодарности не требовались ни полномочия, ни правильный чиновник, ни доступ к журналу. Нужно было просто посмотреть на неё и сказать.

Я не сказал.

Горло сжалось. Глаза защипало.

Я отвернулся к стене, хотя никто на меня не смотрел.

На досках были старые царапины: короткие белёсые полосы, одна поверх другой. Я следил за ними, пока они не перестали расплываться и снова не стали просто царапинами.

Повозку качнуло.

Пластина ударилась о скамью.

На этот раз я её не придержал.

К полудню нам дали воду и хлеб.

Когда дверь открыли, внутрь вошёл такой яркий свет, что мужчины рядом зажмурились. Воздух снаружи был горячее, но после повозки всё равно показался свежим.

Я выпил воду. Она отдавала деревом от бочки, но была прохладной, и на несколько секунд холод остался во рту.

Хлеб положил на колени и отломил кусок. Корка крошилась на плащ.

Пока я держал его в пальцах, мысли снова вернулись к двору. Я перебирал молодого служащего, серую книгу, слова о южном выходе, две косые черты на моей бирке и каждый раз ловил себя на одном и том же: я пытался придать смысл любой детали только потому, что нуждался в направлении.

Может быть, черты на бирке что-то обозначали.

Но я не знал что.

На следующем пункте можно было спросить. Эта мысль снова начала превращаться в план, когда мужчина напротив что-то произнёс.

Я поднял голову слишком поздно.

Посмотрел на хлеб в руке и наконец откусил.

Он был чёрствым; приходилось долго жевать, прежде чем кусок переставал царапать нёбо.

Через некоторое время на коленях осталось заметно меньше хлеба.

Мужчина напротив ел.

Наверное, он спросил, буду ли я доедать. Возможно, я даже что-то ответил. Я не помнил.

Раньше я всегда замечал, когда брали моё.

День двигался по стенкам повозки. Сначала светлая полоса лежала высоко, потом опустилась к плечу мужчины напротив, пересекла его тёмный рукав и добралась до пола. Пыль вспыхивала в ней при каждом толчке и снова исчезала в тени.

Я перестал считать время.

Когда свет почти ушёл, повозка остановилась.

Снаружи долго сверяли бумаги. Голоса звучали иначе, чем утром: тише и ближе, без городского гула за ними. Кто-то спорил из-за количества людей.

Потом за дверью произнесли:

— Государственный сортировочный.

Назвали номер.

Он показался знакомым.

Мужчины начали выходить один за другим, и с каждым внутри становилось свободнее. Через открытую дверь я видел кусок двора, серую землю и длинную тень от барака.

Я остался сидеть.

Номер повторили.

Мой.

Я это понимал.

Просто не поднялся.

Солдат заглянул внутрь. За его плечом небо уже бледнело к вечеру.

— Эй.

Я посмотрел на него.

— Выходи.

Он коснулся моего плеча.

Тогда я встал.

После целого дня в повозке наружный воздух показался холодным. Я вдохнул глубже и почувствовал запах дыма, варёной еды и множества людей, живущих слишком близко друг к другу.

За воротами тянулись длинные бараки.

Вечерний свет падал между ними косо. Одна сторона двора уже лежала в тени, другая ещё была светлой, и бронзовые пластины на руках людей то вспыхивали, то гасли, когда они переходили из одной полосы в другую.

Одних выстраивали вдоль стены. Других уводили внутрь. Третьи ждали перед столами с дощечками в руках. Писцы принимали документы и переносили номера в новые книги.

Я по привычке отметил дверь канцелярии, оба выхода со двора, стол приёма и служащего со связкой ключей у пояса. Утром из каждой такой детали немедленно вырос бы следующий вопрос: кто хранит журналы, куда ведёт дверь, когда меняется караул, кого можно заставить ответить.

Теперь я всё это видел и ничего с увиденным не делал.

Солдат указал место у стены.

Я пошёл туда.

Писец провёл пальцем по строке и назвал мой номер.

Я не поправил его.

Глава 3 Мёртвая рыба

Номер повторили дважды. На третий я поднял руку.

Приёмный стол стоял под навесом у стены. Масляная лампа освещала книги и руки писцов, а лица оставляла в тени. Один сверял бронзовые пластины, второй переносил сведения в толстую книгу, третий складывал снятые с прибывших деревянные бирки в коробки по цветам.

Мою бирку с двумя косыми чертами отвязали от ремня и бросили к остальным.

— Мужчина. Шестнадцать. Грамотный. Предварительная пригодность к квалифицированной службе.

Писец читал строку соседу, не поднимая на меня глаз.

— Особые отметки?

— Сопротивление при пересылке. Без тяжёлых повреждений.

Писец поднял глаза.

— Жалобы есть?

Я смотрел на край стола. В дереве были вырезаны имена, но каждое потом перечеркнули так глубоко, что вместо букв остались борозды.

— Жалобы?

— Нет.

Под рёбрами тянуло при глубоком вдохе. Левое плечо ныло даже в покое.

К ремню привязали новую дощечку. На ней были только мой номер и короткая синяя полоса у края.

— Личные вещи. Руки на стол.

Я не пошевелился, пока служащий не щёлкнул пальцами перед моим лицом.

Потом положил ладони на дерево.

Он проверил швы плаща, застёжку, пояс и перешёл к перстню. Чёрный камень оказался повёрнут гербом наружу. Я не помнил, когда перестал следить за этим.

— Печать?

— Нет полномочия скреплять сделки.

Служащий коротко посмотрел на меня.

— Я не спрашивал, что ей можно скреплять.

Он взял меня за палец и повернул камень к лампе. Крылатое копьё над разомкнутым кольцом блеснуло в жёлтом свете.

— Вирелиусы, — сказал он писцу.

Тот нашёл строку в приложенной описи.

— Личное украшение. Оставить до решения оценщика.

Служащий отпустил мою руку.

На коже осталось ощущение чужих пальцев.

«Не прикасайтесь ко мне без разрешения», — сложилось в голове ровной, вежливой фразой.

Я убрал руку со стола.

Нас отвели в каменное помещение у дальней стены. Там уже ждали человек тридцать. Вдоль пола тянулись неглубокие желоба с водой, под ногами темнели деревянные решётки, скользкие от сырости. Пахло щёлоком, мокрой кожей, уксусом и слишком многими телами в тесном месте.

Люди снимали одежду, бросали её в корзины и переходили от одного работника к другому. Волосы раздвигали короткими гребнями. Тех, у кого находили вшей, тут же стригли.

— Раздеваться.

Я снял плащ и уронил его возле корзины. Человек позади наступил на край и так простоял, пока одежду не унесли. Я промолчал.

Холодная вода обожгла сильнее, чем ожидалось. Щёлочное мыло саднило ссадину на скуле и мелкие царапины на руках. Я мылся там, где велели, поворачивался, когда приказывали, поднимал руки, открывал рот.

Когда дошла очередь до меня, лекарский помощник поднял мне подбородок двумя пальцами.

— Откуда ссадина?

— Стена.

— Стена сама?

Я посмотрел на него.

Он уже тянулся за мокрой тканью и ответа не ждал. Протёр скулу, надавил под рёбрами, согнул левую руку, проверил пальцы. Потом велел присесть, разогнуть колено и пройти до стены и обратно.

— Через несколько дней пройдёт, — сказал он писцу. — К работе годен.

Писец записал.

Мне выдали серую тунику из грубой ткани, короткий плащ и сандалии, подобранные на глаз. Сандалии были велики; пятка скользила при каждом шаге. В стопке у стены лежала пара почти моего размера. Я задержал на ней взгляд, потом пошёл за остальными.

Когда нас снова вывели во двор, над крышами уже серел рассвет. Лампы погасли, хотя я не помнил, как ночь успела кончиться.

В сортировочном пункте тянулись длинные бараки; между ними стояли хозяйственный корпус, баня и канцелярия. Проходы были тесными, здания — достаточно близкими, чтобы отовсюду слышался один и тот же железный звон, которым здесь управляли днём.

Мне достались верхние нары у дальней стены. Под ними лежал мужчина с обожжёнными пальцами. Он посмотрел на синюю полосу на моей бирке, потом на перстень.

— Писать умеешь?

Я лёг лицом к стене.

— Эй, господин. Я с тобой говорю.

Последнее слово он произнёс без насмешки, скорее по старой привычке, от которой сам ещё не отвык.

— Умею.

— Тогда синий не зря повесили. Таких к книгам таскают, если место найдётся. В бараке долго не лежат.

Он потёр большим пальцем блестящую кожу на обожжённой ладони.

— Мне бы твои буквы. Этими руками уже много не заработаешь.

Куда уводят синих? Кто решает? Сколько ждать?

Я повернул голову. Мужчина всё ещё сидел внизу и потирал большим пальцем блестящую кожу на ладони.

Он ждал.

Через несколько секунд я снова лёг щекой на согнутую руку и закрыл глаза.

Мужчина посидел ещё немного, потом отвернулся.

* * *

День начинался с удара в подвешенную железную полосу.

Первый удар открывал бараки. После второго выдавали воду. Третий собирал людей на проверку. Через несколько дней я различал их ещё до того, как окончательно просыпался: длинный металлический гул проходил по двору, отдавался в досках нар и медленно затихал за хозяйственным корпусом.

На второе утро меня толкнули в спину, потому что я не двинулся вместе со строем.

На третье человек из соседнего ряда занял место у дальней стены, где ночью меньше тянуло из щели. Я посмотрел на него, потом лёг на свободные нары у двери.

Там пахло мокрой соломой и утром было холоднее.

Через день холод стал просто частью утра.

Мужчина с соседних нар начал забирать часть моего хлеба. Первый раз я подумал, что он перепутал. Во второй видел его руку и ничего не сделал. Скоро это тоже вошло в порядок дня: миска похлёбки, кусок хлеба, чужие пальцы, оставшаяся половина.

Меня называли номером чаще, чем спрашивали имя. Сначала я откликался только после повторения. Потом стал поворачивать голову с первого раза.

Каждое утро менялось только то, что клали мне в руки.

Нас посылали носить воду к бане, вытряхивать солому из освободившихся бараков, чистить желоба, складывать пустые корзины, переносить дощечки между канцелярией и хозяйственным корпусом. Если я останавливался, кто-нибудь показывал, куда идти дальше, и я шёл.

Дождь превращал двор в серую кашу между камнями. В сухие дни пыль садилась на ноги выше ремешков сандалий. По утрам от кухни тянуло жидкой кашей и дымом; к вечеру пахло мокрой одеждой, известью и водой из банных желобов.

Люди проходили через пункт так же непрерывно, как вода через эти желоба.

Одних привозили с дорог — грязных, связанных, молчащих или слишком внимательных. Их мыли, осматривали, переодевали и ставили к стене. Других вызывали по спискам, меняли им бирки, добавляли цветную нить и выводили за ворота.

Мужчину с обожжёнными пальцами однажды назвали после второго удара. Он собрал плащ, поправил ремень и ушёл вместе с партией для мастерских. Его место занял широкоплечий крестьянин, который спал на спине и храпел так, что доски подо мной отзывались. Через два дня увели и его. Потом под моими нарами поселился мальчик, выглядевший младше меня. На следующее утро писец ещё раз проверил его возраст и перевёл в другой барак.

Иногда писец называл номер, и я уже знал, из какого ряда выйдет человек. Номера цеплялись в памяти к лицам, биркам и местам у стены без всякого усилия.

Красные нити чаще появлялись у молодых мужчин без заметных увечий. Синие полосы оставляли тем, кто умел читать, считать или знал ремесло. Синих вызывали в канцелярию; красных дольше осматривали и собирали отдельными группами. Некоторые партии уходили почти сразу, другие ждали несколько дней.

Однажды писец вышел из канцелярии с красной нитью в руке, и я ещё до того, как он назвал номера, посмотрел на троих мужчин у колодца.

Двух из них действительно вызвали. Третий остался.

Если его вызовут завтра, значит, решала не только сила. Возраст? Вчерашний осмотр? Я задержал взгляд на его плече, которое он всё время растирал.

У дверей бани мне дали два пустых ведра.

Я взял их и пошёл.

На полпути до колодца остановился. Третий мужчина всё ещё стоял там, растирая плечо под мокрой туникой. Можно было остаться после проверки. Посмотреть, что будет с ним утром.

С крыши капнуло за ворот.

Я поднял вёдра и пошёл к воде.

Под рёбрами всё ещё болело при наклоне, но с каждым утром меньше. Ссадина на скуле затянулась, потом треснула после мытья и снова подсохла. Колено перестало отзываться на ступенях.

Однажды, неся пустые вёдра, я ждал привычного онемения в левой кисти. До колодца оно так и не пришло.

Я сжал пальцы, разжал и пошёл дальше.

На первом опросе меня посадили перед тремя людьми за длинным столом.

Один осматривал руки, второй задавал вопросы, третий писал. Перед ними лежали одинаковые дощечки, и от меня требовалось уместиться в несколько строк.

Возраст я назвал. На вопрос о семье промолчал; писец сразу заметил, что происхождение уже есть в деле, и велел продолжать.

Проверяющий перевернул мои ладони вверх и провёл большим пальцем по коже у основания пальцев.

— Земляных работ не было.

Это прозвучало не как вопрос.

— Нет.

— Видно. С лошадьми?

— Верхом. Упряжью тоже управлял.

— Сам запрягал?

— Да.

Он отпустил мои руки и спросил про оружие уже тем же тоном, каким до этого оценивал мозоли. Я назвал учебное владение и перечислил то, чему меня учили дома. Писец успевал сокращать каждое слово до нужной ему отметки.

Грамоту, счёт и основы ведения книг я подтвердил без подробностей.

Тогда писец поднял приложенную к делу дощечку.

— Подготовка к поступлению в Императорскую школу. Право, история, управление, военная теория.

Проверяющий впервые посмотрел на меня не на уровне рук.

— Сдавал экзамен?

— Да.

— И что получил?

Перед глазами на миг возникли высокие окна экзаменационного зала, чистые листы и проверяющий, который дважды перечитал мою работу, прежде чем унести её в соседнюю комнату.

Задачи мелькнули одна за другой. Я не удержал ни одну.

— Результат не объявили.

— Жаль, — сказал проверяющий и кивнул писцу. — Для нашей книги было бы удобнее.

Перо заскребло по дощечке.

Я не спросил, что он записал.

* * *

Дождь шёл несколько дней подряд.

Вода собиралась в швах между камнями, с навесов стекала сплошными нитями. Очереди прижимались к стенам, ругались из-за сухого места, затягивали плащи к самой шее.

Под навесами люди теснились плечом к плечу, но возле меня почти всегда оставался небольшой промежуток.

Смотрели сначала на синюю полосу, потом на перстень.

Один работник спросил, настоящий ли камень. Другой увидел герб, поклонился нарочито низко и протянул:

— Господин.

В очереди засмеялись.

Я посмотрел на него. Он продолжал улыбаться, ожидая ответа.

Я задержал взгляд ещё на мгновение и отвернул руку.

На раздаче еды женщина всё равно поймала меня за пальцы и повернула камень к свету, будто разглядывала клеймо мастера.

К концу дождей герб покрылся жирными следами чужих рук. Иногда я замечал грязь, проводил по ней большим пальцем и останавливался на полдвижения. Зачем? Через час кто-нибудь снова возьмёт руку без спроса.

Ночами меня будили команды во дворе. Иногда сквозь сон пробивался другой звук — лёгкий металлический стук совсем рядом.

Я открывал глаза сразу.

Пластина на моём запястье задевала край нар и звенела коротко, почти так же, как тогда в повозке.

После первого звона тело всё ещё ждало второго.

Несколько раз я поворачивал запястье ладонью вверх, прежде чем окончательно просыпался.

Рядом были чужое дыхание, сырая солома и темнота барака.

Иногда перед тем, как снова уснуть, вспоминалась Элия во дворе: прямая спина, рука, до которой я не дотянулся. Потом уже её голос — торопливый, сорванный страхом: не спорь с каждой строкой; не показывай им всё.

Я закрывал глаза.

* * *

Разговор об арене начался с рудников.

Нас держали под навесом у хозяйственного корпуса, пока служащий спорил с кладовщиком из-за восьми мешков промокшей муки. От ткани кисло пахло тестом. Один мешок уже лопнул по шву, и серая масса лежала на камнях мокрым комом.

Рядом ждали ещё шестеро мужчин из других бараков.

Один заметил тёмную отметку на бирке человека напротив.

— На восток тебя?

Тот прикрыл дощечку ладонью.

— Пока глядят.

— Ага. Поглядят и в шахту.

— Лучше шахта, чем арена, — сказал третий. Он стоял, прислонившись плечом к столбу, и растирал поясницу. — Там хоть не на потеху режут.

Мужчина с тёмной отметкой посмотрел на него.

— Ты кого утешаешь-то? Меня или себя?

Тот поморщился.

— Так молчать, что ли?

— Мне всё одно.

Он снова спрятал бирку под ладонью.

Кто-то рядом тихо сказал:

— Под землёй хоть зрителей нет.

На этот раз никто не ответил.

Кладовщик наконец разрешил отнести целые мешки в дальний сарай. Мы уже нагнулись к первому, когда пожилой мужчина у столба произнёс:

— На арене за бой деньги кладут. На счёт.

Один из работников рассмеялся.

— Покойнику счёт зачем?

— Кто жив — тому нужен.

— И что, выкупится?

— Цена набралась — отпустить должны. Так говорят.

— Отпускают, — передразнил кто-то. — Сам видел?

Пожилой мужчина пожал плечами.

— Одного.

Служащий хлопнул ладонью по ближайшему мешку и велел нам не стоять без дела.

Я поднял свой край.

Ткань была мокрой, мука внутри сбилась тяжёлым комом. До сарая мы шли медленно.

Пожилой сказал, что за бой что-то записывают на счёт. Сколько — не сказал. Про цену тоже говорил так, будто это вещь всем известная: набрал — отпускают.

На середине двора я едва не спросил его прямо сейчас, но наш край мешка просел, и пришлось перехватиться обеими руками.

У сарая мы свалили груз на настил. Когда я обернулся, пожилой уже шёл за следующим мешком.

Вечером я пытался вспомнить его лицо и не смог. В памяти остались седая щетина, рука на мокрой ткани мешка и сказанное про человека, которого отпустили.

Наутро при виде красных нитей я вспомнил голос.

Во время утренней проверки из строя вывели пятерых мужчин с красными нитями на бирках. Они были разными: двое тяжёлые, один жилистый, ещё один почти моего сложения. Лекарский помощник заставил каждого открыть рот, проследить глазами за пальцем и несколько раз глубоко вдохнуть. Того, кто закашлялся, вернули к стене. Остальных увели в здание без вывески.

— Куда их? — спросил кто-то в строю.

— Силовая оценка. Молчать.

Я опустил взгляд на свою синюю полосу.

Красные нити уходили за дверью вместе с четырьмя мужчинами.

Я провёл ногтем по краю своей дощечки.

Как получить красную?

В тот день нас отправили разбирать старую одежду. Целое складывали для новых прибывших, рваное резали на тряпки, заражённое бросали в яму с известью. Под навесом пахло сырой шерстью, потом и едкой пылью; от извести першило в горле.

Пожилого мужчину я узнал не сразу. У него была седая щетина и неровно сросшийся мизинец. Только когда он заговорил с соседом, я вспомнил голос из разговора о гладиаторском счёте.

Я поменялся местами с человеком рядом.

— Ты вчера про гладиатора говорил. Которого отпустили.

Он не оторвался от туники.

— Говорил.

— Сам видел?

Он наконец поднял голову. Сначала посмотрел на меня, потом на служащего у двери.

— Сам. При мне бумагу читали. Хозяин печать поставил. Писарь в книге что-то зачеркнул. Потом тот человек вышел через ворота. Один. Стражи за ним не было.

Он снова взялся за шов, как будто этого объяснения было достаточно.

— Сколько он заплатил? Сколько лет копил?

— Откуда мне знать?

— За бой сколько давали? Еду, лечение вычитали?

Пожилой отложил тунику на колени.

— Ты меня за писаря держишь? Я видел, как его выпустили. Всё.

Я сжал в руках старую ткань.

— Значит, не знаешь, он сам набрал цену или ему помогли.

— Не знаю. Может, помогли. Может, сам. Мне откуда знать?

Он снова взялся за шов.

— Утром рабом был. Потом бумагу прочли, печать поставили — и вечером один через ворота пошёл. Вот это видел.

Служащий у двери рявкнул, чтобы мы работали, а не болтали.

Пожилой сразу опустил голову к ткани.

Я взял следующую тунику. Шов под мышкой разошёлся, стоило потянуть за край. Я бросил её в кучу рваного и достал другую.

Эту можно было оставить. Я проверил ворот, потом боковой шов.

В соседней стопке пожилой уже разбирал следующую рубаху, будто разговор закончился вместе с окриком.

Я провёл пальцем по боковому шву ещё раз.

Перед глазами всё время были ворота и человек, который проходил через них один. Стража оставалась внутри.

Я дёрнул торчащую нитку слишком сильно. Она лопнула. Тунику пришлось переложить в рваное.

Вечером хлеб снова лежал у меня на коленях.

Человек с соседних нар протянул руку привычным движением, даже не посмотрев на меня.

Я накрыл хлеб ладонью.

Его пальцы остановились на полпути.

Он поднял глаза.

— Что?

Собственный голос после долгого молчания прозвучал хрипло.

— Это моё.

Он посмотрел на хлеб, потом на меня.

— А вчера было не твоё?

Я не сразу нашёлся с ответом.

— Вчера тоже.

Мужчина фыркнул без злобы.

— Так бы и сказал.

Он убрал руку и потянулся к своей миске.

Я откусил хлеб. Он был чёрствым, сухая корка больно царапнула нёбо. Всё равно доел до последней крошки.

На следующее утро в очереди за водой двое мужчин спорили о государственных мастерских. Один уверял, что там кормят лучше. Второй показал на мутный левый глаз и сказал, что возле печей хороший обед не очень помогает.

Я сначала слушал потому, что стоял между ними и уйти было некуда. Потом один заговорил про оплату, и я повернул голову.

У кухни кто-то рассказывал, что на сельских владениях иногда оставляют семьи вместе, если хозяину нужны дети. Ему тут же ответили, что это не милость, а расчёт. Про армейское хозяйство говорили, что там выдают сапоги и никогда не дают денег. Про рудники — что оттуда возвращаются в основном надсмотрщики.

Я не верил ни одному рассказу целиком.

Об арене говорили чаще всего — и почти никогда одинаково.

Одни уверяли, что долю получает каждый вышедший на песок. Другие — только победитель. Кто-то говорил, что владелец вправе ничего не начислять до первого года. Кто-то клялся, что счёт открывают сразу после покупки. Один мужчина называл гладиаторов дорогими рабами, которых берегут; другой спросил, видел ли он повозки после праздничных игр, и тот замолчал.

Но спорили они всё время вокруг одних и тех же вещей. Никто не спрашивал, бывает ли у бойца счёт; спорили о том, сколько туда кладут. Никто не удивлялся цене, записанной за человеком; ругались из-за того, можно ли когда-нибудь до неё добраться. Когда речь заходила об освобождении после выплаты, смех начинался уже с шансов дожить до этого дня.

Пока я нёс воду от колодца к бане, я отбрасывал всё, чему слышал только одно подтверждение. До двери бани осталось пять вопросов. На обратной дороге прибавилось ещё два.

У канцелярии я замедлил шаг. На бирках у людей перед дверью снова были красные нити.

Красная нить не означала арену. С такими нитями собирали партии для тяжёлых работ, охраны складов, армейских обозов и строительства. Но тех, кого служащие называли аренными кандидатами, выбирали только из красной группы. Они были молоды, не хромали и не кашляли. Большие мышцы помогали, но не решали: слишком тяжёлых и медленных иногда возвращали к общему строю.

Синяя полоса вела в другую сторону. Её владельцев сажали за счёты, заставляли переписывать строки, проверяли ремесло. Некоторые уходили в государственные службы, других покупали управляющие и торговые дома.

У дверей канцелярии двоих с такими отметками вызвали внутрь. Один ещё на ходу вытирал мокрые пальцы о тунику, будто боялся запачкать бумагу.

Я посмотрел на собственную синюю полоску.

В большом зале отец говорил, что наши знания ещё будут чего-то стоить. Я зажал полоску между пальцами и потянул. Узел только сильнее затянулся у края дощечки.

За дверью канцелярии скрипнул стул.

Меня могли посадить за такой же стол. Перо, ведомость, хозяин или государственное управление — безопаснее шахты, возможно безопаснее арены. Но за все недели в пункте я не услышал ни одной истории о том, как писец или счетовод заработал себе дорогу наружу.

Вместо этого перед глазами снова возник пожилой с кривым мизинцем: бумага, печать, ворота и человек без стражи.

Он не знал суммы. Не знал, сколько лет ушло на неё, что вычитали и кто помог. Не знал и того, каждому ли бойцу вообще дают такой счёт.

Третий человек с синей полосой исчез за дверью канцелярии. Дверь закрылась.

Я отпустил свою бирку и пошёл к бане.

На следующий день у бани я выбрал полный бак, хотя рядом стоял почти пустой.

Поднял его обеими руками и понёс через двор.

Под рёбрами уже не тянуло. Колено держало свободно, левая рука не немела. Первые шаги дались легче, чем я ожидал.

Потом вода начала раскачиваться. Пальцы свело, предплечья задрожали. На последних шагах кисти разжались сами, бак ударился о камень, и вода плеснула мне на сандалии.

Я смотрел на собственные пальцы, пока с них капало.

— Прекрасно, — сказал я.

Человек у желоба поднял голову.

Я встретил его взгляд, снова взял бак и донёс остаток до стены.

Вечером руки всё ещё ныли. На следующее утро я взял полные вёдра снова.

С тех пор я доедал всё, что выдавали, и пил воду, даже когда она пахла железом. Если на работе кто-то первым тянулся забрать тяжёлое ведро, я больше не отдавал его автоматически.

Перстень я повернул камнем внутрь ладони.

На раздаче новый работник заметил его и потянулся к моей кисти, чтобы рассмотреть. Я отдёрнул руку раньше, чем он коснулся пальцев.

Он удивлённо посмотрел на меня.

Я ничего не объяснил.

Во время вечерней проверки писец переставил меня из одного ряда в другой, не объяснив причины.

Я шагнул туда, куда он показал.

На втором шаге вспомнился двор у пересыльных ворот и Элия, которую уже тянули за локоть. «Не позволяй другим решать, кем ты станешь».

Писец раздражённо махнул, потому что я остановился поперёк прохода.

Я занял место.

Через два человека от меня на чужой бирке висела красная нить. Пока читали следующие номера, она качалась у его бедра.

Когда строй распустили, я ещё секунду смотрел ему вслед, пытаясь вспомнить, кто и когда привязывал такие нити.

* * *

О дополнительной оценке объявили после утренней раздачи.

Старший писец вышел на ступени канцелярии со списком. Через два дня названные номера должны были явиться в восточный корпус — туда отправляли тех, у кого предварительные отметки допускали несколько назначений.

Я слушал вполуха, пока не прозвучал мой номер.

— Здесь.

Писец не успел повторить.

Помощник провёл пальцем по моей дощечке.

— Двойная пригодность. Образование и предварительная физическая годность. Сначала письменная часть, потом общая физическая.

Старший писец поднял глаза.

— Вирелиус?

— Да. Отметка о государственной службе. Подготовка к Императорской школе.

Он посмотрел на меня внимательнее. Герб был скрыт в ладони, но фамилия уже лежала перед ним в книге.

— Этого внимательно. Если сведения подтвердятся, в хозяйственную канцелярию или управление.

Помощник привязал к моей бирке красную нить рядом с синей полосой и уже потянулся к следующей дощечке.

Я остался у стола ещё на секунду.

Красная нить лежала рядом с синей — грубая шерсть рядом с выцветшей полоской краски.

Через два дня на письменной части мне дадут счёты, статьи и ведомости. Я мог решить их почти без подготовки. Если отвечу так, как умею, писцы лишь подтвердят отцовские бумаги и оставят синюю отметку.

В большом зале Луций говорил, что образование сохранит нам возможность служить. Я провёл ногтем по синей полосе.

С такой же красной нитью утром увели людей на стройку и в обоз. Она не была билетом на арену. Даже если меня выберут туда, сначала придётся попасть в список бойцов, выйти на песок и пережить человека напротив. Только потом в книге может появиться первая сумма.

Во рту стало сухо. На учебном дворе противник останавливался по команде наставника. На песке никто не обязан будет остановиться раньше меня.

До оценки оставалось два дня.

Проваливать письменную часть нарочно было глупо: слишком грубая ошибка заставит проверять меня внимательнее. Нужно было сделать достаточно, чтобы не выглядеть бесполезным, и не делать больше.

Во дворе перед разлукой Элия говорила быстро, пока её уже тянули к повозке: не показывай им всё.

Тогда я ответил, что знаю.

Я представил стол в канцелярии, чужую книгу под рукой, аккуратные строки одна за другой. За другой стеной, в другой ведомости, на дороге, которой я не знаю, — Элия.

Я сжал дощечку в кулаке. Синяя полоса исчезла под пальцами; красная осталась снаружи.

После отбоя барак затихал долго. Кто-то кашлял, кто-то шептался, кто-то ворочался на досках. Я лежал и ждал, пока солдат пройдёт мимо окна в дальний конец двора.

Потом спустился с нар.

Доски пола были холодными даже через тунику. Я лёг животом, поставил ладони чуть шире плеч и попробовал подняться.

Руки задрожали почти сразу.

Я выпрямил их.

Один.

На этот раз я считал.

Глава 4 Второй экзамен

Утром я не смог подняться с нар так, как привык.

Ладони легли на доски, я перенёс на них вес — и руки сразу отозвались тупой болью от запястий до плеч. Пришлось перевернуться на бок, опереться локтем и только тогда сесть.

Несколько секунд я просидел, свесив ноги и дожидаясь, пока боль утихнет.

В бараке ещё держался сумрак. Сквозь высокие окна пробивался серый утренний свет, в котором медленно кружилась пыль. У дальней стены кто-то кашлял, рядом натягивали одежду, поскрипывали нары. Пахло влажным деревом, людьми и вчерашней похлёбкой.

Я осторожно сжал кулак. Предплечье заныло сильнее.

Две ночи упражнений не могли вернуть то, что я растерял за несколько недель. За это время тело привыкло почти ничего от меня не ждать: идти, когда ведут, поднимать, что велят, сидеть, спать. Теперь я снова потребовал от него усилия и утром чувствовал это в каждой мышце.

После первого удара железа я спустился на пол и начал разминать руки. Плечи болели, но двигались свободно, и это уже было лучше, чем могло оказаться.

Человек с соседних нар посмотрел в мою сторону, но ничего не сказал.

На раздаче я съел похлёбку до конца, подобрал хлебом то, что осталось на дне миски, и выпил всю воду.

Когда-то перед экзаменами мне приносили яйца, сыр, хлеб и сладкое вино. Я обычно заявлял, что не голоден, а Элия садилась напротив и ждала, пока я всё-таки начинал есть. Она говорила, что от волнения я не замечаю вкуса и потому спорить о еде бессмысленно.

Сегодня вкус никуда не исчез. Похлёбку пересолили, по краю миски застыл жир, хлеб был вчерашним и царапал нёбо.

Я доел и отставил миску. Элия дождалась бы этого и только потом занялась своими делами; здесь никого не интересовало, голоден я или нет.

Вскоре железо ударило второй раз, и тех, кого назначили на дополнительную оценку, вывели во двор.

Нас оказалось семнадцать. Пока солдат сверял номера, я заметил, что красные нити предварительной физической пригодности были почти у всех, а синие полосы, кроме моей, сохранили ещё троим.

Один из них был мужчина лет сорока с длинными чистыми пальцами. Едва солдат отвернулся, мужчина попробовал прочитать его список через плечо, но быстро оставил попытку.

Солдат закончил перекличку.

— За мной.

Мы прошли через восточную часть лагеря.

Корпус, к которому нас вели, я раньше видел только снаружи. Низкое длинное здание стояло отдельно от канцелярии; окна начинались так высоко, что с земли через них нельзя было заглянуть внутрь. Тяжёлую дверь обили железными полосами, хотя решёток здесь не было.

За порогом пахло старой бумагой и чернилами.

Запах оказался настолько знакомым, что я невольно вспомнил учебные комнаты дома. Сходство продержалось всего несколько шагов: здесь к бумаге примешивались пот, мокрая шерсть одежды и затхлый воздух помещения, где с утра уже успело пройти несколько групп.

Человек впереди зацепил бронзовой пластиной дверной косяк. Короткий металлический звон вернул меня в настоящий коридор; такая же пластина лежала у меня на запястье.

Слева стояли письменные столы. Справа широкая дверь выходила во внутренний двор, где я успел увидеть вкопанные в землю столбы и низкую телегу. Под навесом лежали мешки.

Я задержал на них взгляд чуть дольше, чем собирался. До физической части ещё нужно было дойти.

— Синие — сюда, — сказал писец. — Остальные ждут у стены.

Нас осталось четверо.

Каждому отвели отдельный стол. Три листа были сшиты грубой нитью, возле чернильницы лежало перо, рядом приготовили счётные косточки. Мужчина с длинными пальцами сразу придвинул их к себе; я свои оставил на краю стола.

Проверяющий медленно прошёл между нами. Он был уже немолод, с редкими светлыми волосами и въевшимся в средний палец чернильным пятном.

Когда писец закрыл дверь, проверяющий остановился у своего стола.

— На первом листе переписываете запись полностью, без сокращений. На втором проверяете ведомость и исправляете итог, если он неверен. На третьем указываете порядок распределения. Если условие непонятно — поднимаете руку. Между собой не разговаривать.

Он перевернул песочные часы, и песок тонкой струёй посыпался в нижнюю колбу.

Я начал с первого листа.

Городская мастерская передавала дорожному управлению две телеги инструментов. Писец, составлявший распоряжение, явно торопился: несколько букв слиплись, окончания почти исчезли, а одно сокращение можно было прочитать двумя способами.

Перечень груза ниже снимал сомнение. Я нашёл в нём нужный инструмент, вернулся к спорной строке и переписал её полностью.

Со стола слева уже доносился сухой стук счётных косточек.

На втором листе были перечислены четыре рабочие партии и выданное им зерно. Итоговая сумма не сходилась. Я начал складывать строки в уме, но довольно быстро заметил, что одна выдача внесена дважды. После того как я вычеркнул повтор и пересчитал остаток, цифры сошлись.

Справа от меня заскрипел стул.

— Перо не пишет, — сказал кандидат.

Проверяющий взглянул на писца.

— Дайте ему другое.

Перо заменили, и через несколько секунд в комнате снова слышались только бумага, поскрипывание столов и редкий стук косточек.

Никто не повышал голоса и не пытался нас запутать. Если забыть о бронзовой пластине на руке, всё это почти можно было принять за обычный экзамен.

Я перевернул третий лист.

Здесь уже требовалось не найти чужую ошибку, а самому выбрать порядок действий.

Обоз нужно было провести через два склада и военный двор. Первый склад прекращал приём после четвёртого удара, второй принимал только полные телеги, а предназначенный армии груз разрешалось проводить вне общей очереди. В конце требовалось указать, сколько телег успеет вернуться до темноты.

Я прочитал условие ещё раз и быстро набросал расчёт на полях.

При обычном порядке обоз сначала разгружался у городского склада, затем шёл к военным. Оставшиеся две телеги до дальнего склада уже не успевали и должны были ждать утра под охраной.

Формально этого хватало.

Я уже собирался перенести решение на чистое место, когда взгляд снова остановился на строке о военном дворе.

Груз армии имел право пройти вне очереди, а у самого двора были вторые ворота. Если завести туда весь обоз, снять предназначенный военным груз и выпустить остальные телеги с противоположной стороны, путь к дальнему складу становился короче.

Обычный груз так проводить было нельзя, но для имущества, временно принятого военным ведомством, существовало исключение, которое я хорошо помнил. Ссылка на него позволяла закончить разгрузку всего обоза в тот же день.

Я задержал перо над листом.

Несколько лет назад подобная лазейка заставила бы меня забыть обо всём остальном экзамене.

В памяти возник высокий зал Императорской школы.

* * *

Последнюю задачу нам дали ближе к полудню.

К тому времени свет из высоких окон уже бил прямо в столы. Бумага слепила, глаза устали, и в зале почти перестали двигаться — слышно было только перья да редкий скрип стула.

Нужно было до первых снегов снабдить три пограничные крепости.

Обозов хватало только на две, хотя условие требовало удержать все позиции, снабдить гарнизоны и не оставить без охраны единственную дорогу.

Я начал с расчётов, как и остальные. Вокруг шуршали листы; каждый пытался каким-нибудь способом заставить имеющихся запасов хватить на то, на что их очевидно не хватало. Сосед слева уже исписал оборот листа, уменьшая солдатские порции.

Мой расчёт тоже получился аккуратным, но зерна от этого больше не стало.

Я отложил перо и перечитал условие уже не как задачу на снабжение. Тогда стало заметно, что три крепости в нём существовали как три одинаковые отметки на бумаге, хотя на настоящей границе такими не были.

Внешний пост стоял впереди основной линии и прикрывал подход к двум внутренним. Пограничное право позволяло оставить его, если попытка удержания грозила потерей всего участка.

Я зачеркнул прежние вычисления. Если заранее вывести внешний гарнизон внутрь линии, оставшихся запасов хватало двум внутренним крепостям, а дорога продолжала оставаться под охраной. Потерянный пост можно было отбить позже; погибший там гарнизон вернуть было бы невозможно.

Так я и обосновал решение.

Когда время закончилось, проверяющий остановился возле моего стола и прочитал лист целиком. Потом, ничего не сказав, отнёс его к преподавателю у дальней стены.

Тот дочитал до конца, вернулся к началу и второй раз прошёл по тексту уже медленнее.

Они обменялись несколькими словами вполголоса; из разговора я разобрал только своё имя. После этого мою работу унесли в соседнюю комнату, а мне велели остаться на месте до конца экзамена, не объяснив причины.

Тогда неизвестность казалась мне почти приятной. Я был уверен, что нашёл именно то, ради чего в задачу заложили противоречие.

* * *

Сегодня мне хотелось обратного.

Песка в верхней колбе оставалось достаточно, чтобы записать второй маршрут и объяснить исключение, но я перенёс на лист только обычный порядок: городской склад, затем военный двор, а две оставшиеся телеги — на дальний склад утром.

Расчёт был правильным.

Под ним оставалось достаточно места для второго варианта, и именно это пустое место мешало больше всего. Я привык считать найденное решение преимуществом; теперь приходилось сознательно от него отказываться.

В школе я хотел, чтобы проверяющий задержался над моей работой. Здесь мне требовалось показать достаточно, чтобы сохранить квалификацию, но не настолько много, чтобы меня сочли особенно полезным за письменным столом.

Я отложил перо и заставил себя больше не возвращаться к задаче.

Когда песок закончился, работы собрали.

Проверяющий быстро просмотрел первые листы и вскоре отпустил двоих кандидатов. Над моей работой он задержался дольше.

Я следил за его рукой. Палец прошёл по расчёту, остановился возле последних строк и вернулся выше.

Потом проверяющий поднял голову.

— Вирелиус.

Я подошёл к столу.

Он повернул ко мне третий лист и провёл пальцем по расчёту.

— Посмотри.

Я наклонился над работой. Ошибки там не было — я проверял дважды и знал это прежде, чем снова увидел цифры.

— Что именно?

— Ты мне скажи.

По его тону невозможно было понять, нашёл он что-то или просто хотел посмотреть, как я поведу себя. Я заставил себя читать с той же скоростью, с какой читал бы чужую ведомость, хотя взгляд уже тянулся к оставленному пустым месту.

— Расчёт верный.

— Верный, — согласился он. — И две телеги ночуют у склада.

— До закрытия второго они не успеют.

Проверяющий откинулся на спинку стула.

— Вот это меня и удивляет.

Он подтянул к себе первые два листа.

— Плохую запись ты разобрал без ошибки. Повтор в ведомости тоже нашёл сразу. А здесь согласился платить за лишнюю ночь охраны.

Мне захотелось тут же показать, что лишнюю ночь я заметил. Привычка исправлять чужой неверный вывод оказалась сильнее, чем я ожидал.

Я сжал край стола и тут же отпустил.

— Порядок всё равно допустимый.

— Я не сказал, что нет.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— В документах стоят управление и право. Что именно ты изучал?

Одним осторожным словом здесь уже было не отделаться.

— Ведомости, распоряжения, право. Иногда помогал разбирать домашние бумаги.

— Разбирать — это как?

Я выбирал не ответ, а его границы.

— Проверял счета, искал записи. Иногда предлагал решение, если меня спрашивали.

— Но сам ничем не распоряжался?

— Нет.

Это было проще и безопаснее всего, что я успел приготовить заранее.

Проверяющий вернулся к третьему листу.

— Значит, на бумаге ты умеешь больше, чем приходилось делать на деле.

— Да.

Почти вся правда помещалась в этом ответе.

Он медленно провёл пальцем по последней строке, и я ждал вопроса о военном дворе. Если он назовёт его прямо, придётся либо лгать, либо признать, что второй путь я увидел и намеренно не записал.

Но проверяющий спросил другое:

— Давно не занимался?

— Давно.

Он ещё несколько секунд смотрел на меня. Под туникой между лопаток стало жарко. Хотелось добавить что-нибудь про лагерь или недели без книг, дать ему объяснение, которое можно принять и забыть.

Но любое лишнее слово становилось ещё одной вещью, которую он мог проверить.

Я промолчал.

Проверяющий наконец отодвинул лист и повернулся к писцу.

— Грамотность подтверждена. Счёт уверенный. Самостоятельно вести книги пока не готов.

Писец занёс заключение в книгу, а проверяющий вернул мне бирку.

— Дальше во двор.

Синюю полосу не сняли. Этого мне и требовалось: остаться достаточно полезным, чтобы не попасть в самую тяжёлую работу, но не выглядеть очевидным кандидатом для канцелярии.

В коридоре нам выдали воду и велели ждать.

Кандидатов без красной нити уводили по одному. Один успел спросить солдата, куда его направят, и получил короткое:

— После распределения узнаешь.

Я пил медленно и смотрел через открытую дверь во двор.

Предыдущая группа уже проходила физическую оценку. Один мужчина тащил мешок к низкой телеге, другой бежал вдоль стены к вкопанному столбу. У навеса ждали своей очереди люди со щитами.

Из коридора упражнения выглядели простыми, но по закончившим было видно, что каждое отнимает понемногу сил. Бежавший прежде меня теперь ходил вдоль стены, восстанавливая дыхание; другой растирал кисть после мешка.

За последние недели я носил воду и таскал корзины, но надсмотрщику было безразлично, насколько быстро я это делаю, пока работа закончена. Две ночи упражнений могли напомнить мышцам старую нагрузку, но не вернуть выносливость.

Нас вызвали пятёрками.

Перед выходом лекарский помощник ещё раз осмотрел глаза, руки и колени, затем надавил пальцем на моё левое плечо.

Боль отозвалась сразу, но двигалось оно нормально.

Во дворе солнце стояло выше, чем казалось из коридора. Земля высохла в середине и оставалась тёмной возле корыта, куда весь день расплёскивали воду.

Первым испытанием был мешок с песком: поднять его, перенести через двор и уложить на низкую телегу.

Мужчина передо мной взвалил груз на плечо одним рывком. Песок внутри съехал в сторону, его качнуло, но он удержался и почти бегом дошёл до телеги.

Следующий сумел приподнять мешок только до колен.

— Достаточно, — сказал оценщик.

Мужчина попытался снова, но его остановили и назвали мой номер.

Я присел, подтянул мешок ближе к ногам и поднялся вместе с ним.

Песок тут же перекатился к одному краю. Вместо того чтобы перебрасывать груз на плечо, я прижал его к груди и пошёл короткими шагами, не давая ему раскачиваться.

Ближе к телеге предплечья начали дрожать, но мешок оставался под контролем. Я положил его краем на борт и столкнул внутрь.

— Поднимать умеет, — заметил один из оценщиков.

Другой сделал запись.

— Сила средняя.

Пока следующий кандидат подходил к мешку, я несколько раз сжал и разжал пальцы.

Почти сразу нас отвели к линии для бега. Нужно было добраться до стены, обогнуть вкопанный столб и вернуться.

Широкоплечий мужчина из нашей пятёрки ушёл вперёд с первых шагов. К столбу он пришёл первым, но на повороте слишком широко поставил ногу и потерял часть преимущества. Я обошёл столб ближе и на несколько шагов сократил расстояние между нами.

На обратном отрезке он снова начал уходить. У меня тоже укоротился шаг, но темпа хватило, чтобы пересечь черту третьим.

Я прошёлся вдоль стены, приводя дыхание в порядок. Сердце ещё билось часто, ноги ощутимо налились тяжестью, однако через несколько вдохов я уже мог спокойно смотреть, как финишируют остальные.

Оценщик дождался последнего.

— Скорость нормальная. На длинной нагрузке сдаёт.

Я не возражал. Именно это я и чувствовал: начать мог хорошо, сохранить тот же темп — уже нет.

Следующими нам выдали деревянные щиты.

Мой был легче боевого, но после мешка пальцы устали держать рукоять. Я устроил её удобнее в ладони, подтянул щит ближе к себе и прошёл между четырьмя столбами. Проход оставили узким, поэтому приходилось поворачивать корпус вместе со щитом, чтобы не задевать дерево краями.

На другой стороне ждал помощник с тяжёлым набитым мешком.

— Держи.

Первый толчок пришёлся почти в середину щита и сдвинул меня назад. Я успел снова упереться ногами, прежде чем помощник качнул мешок второй раз, теперь выше. Верхний край щита неприятно толкнул в ключицу, а уставшая левая рука сразу стала тяжелее.

Я приготовился к следующему удару, но помощник задержал мешок перед собой.

Несколько секунд ничего не происходило. Щит постепенно наливался весом; стало понятно, что пауза входила в испытание не меньше самих толчков.

Когда рука начала заметно уставать, помощник ударил снова.

Я удержал щит перед собой, хотя подошвы немного проскользили по сухой земле.

— Двигается хорошо, — сказал оценщик, пока помощник отходил. — Быстро устаёт.

Щит у меня забрали, и по дороге к следующему месту я несколько раз согнул пальцы, разминая кисть.

Там лежали деревянные мечи.

Оружие было знакомым. Непривычным было брать его после мешка, бега и щита, когда руки уже успели устать.

Инструктор показал три удара по набитому столбу — сверху и с двух сторон. От нас не требовали поединка: нужно было запомнить движения, повторить их по команде и не потерять равновесие.

Мужчина передо мной взял меч двумя руками и ударил так, будто пытался расколоть столб. На третьем движении его развернуло почти боком.

— Следующий.

Я взял оружие.

Рукоять была толще привычной, отполированной десятками чужих ладоней, а клинок заметно тянул руку вниз. Я устроился удобнее, невольно отставив правую ногу так, как учили дома.

Инструктор заметил стойку.

— Тебя учили?

— Да.

— Покажи.

Я повторил три удара.

Намеренно изображать неумение не имело смысла. Тот, кто умеет держать меч, становится только заметнее, если внезапно начинает обращаться с ним как с палкой. Поэтому я просто исполнял показанное и не добавлял ничего своего.

Третий удар лёг на нужное место.

— Ещё раз. Быстрее.

Я начал сначала.

На третьем движении инструктор шагнул ближе и внезапно ткнул короткой палкой в открывшееся плечо.

Палку я увидел уже возле себя. Отдёрнул плечо, отбил её мечом в сторону и шагнул к инструктору прежде, чем успел подумать, что делаю. Клинок уже возвращался к его груди, когда я оборвал движение.

Инструктор не отступил.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. За спиной по-прежнему били в щиты и называли номера кандидатов, но я слышал всё это словно дальше, чем раньше.

Инструктор опустил взгляд на мои ноги.

— Этому тоже учили?

— Наставник бил по плечу, если я оставлял его открытым.

— И помогло.

— Да.

Угол его рта едва заметно дёрнулся.

— К черте. Ещё три и только те, что показал.

Я вернулся на место.

Теперь приходилось следить уже не столько за столбом, сколько за собственным движением. Я снова выполнил три удара и каждый закончил там, где требовал инструктор.

Он забрал меч.

— Подготовка выше начальной. Реакция хорошая. Силу и выносливость надо набирать.

Писец сделал запись, а красная нить осталась на моей бирке.

Возвращаясь к стене, я всё ещё чувствовал в ладони момент, когда пришлось остановить меч. Я хотел показать достаточно для силового отбора, но инструктору на несколько секунд досталось больше, чем я собирался показывать.

После оценки нас построили вдоль стены и начали вызывать к столу.

Слева лежали письменные работы, справа — записи со двора, а перед старшим служащим была раскрыта книга распределения.

Я стоял шестым и успел увидеть, как быстро решалась чужая судьба. Одного мужчину отправили в обозную партию, другого вернули к лекарю. У третьего сняли красную нить и велели ждать хозяйственного распределения; он начал что-то спрашивать, но солдат уже назвал следующий номер.

Когда подошла моя очередь, проверяющий письменной части меня узнал.

Он раскрыл работу.

— Читать и считать умеет. Право знает. По документам должен уметь больше, чем показал здесь.

Оценщик со двора сверился со своим листом.

— Для физической работы годен. Сила средняя, выносливость слабее. Двигается хорошо, подготовка есть.

Инструктор с мечом стоял чуть позади и мог добавить, насколько далеко зашла моя реакция на его удар, но ничего не сказал.

Старший служащий просмотрел обе записи.

— В канцелярию?

— Переписывать сможет, — ответил проверяющий. — Самостоятельно вести книги пока рано.

— А здесь его придётся подтянуть.

— Ему шестнадцать, — сказал оценщик. — Молодых спрашивают. Охрана, школы, арены — куда-нибудь возьмут.

Я смотрел на край стола.

Ещё несколько недель назад канцелярия показалась бы спасением. Чистая работа, книги, люди, умеющие читать, — всё это было куда ближе к жизни, для которой меня готовили, чем мешок с песком и деревянный щит.

Отец платил наставникам и заставлял меня разбирать право и ведомости именно затем, чтобы знания однажды дали мне больше свободы.

Теперь те же знания могли надолго посадить меня за чужой стол.

Проверяющий коснулся моего третьего листа.

— Я бы всё-таки оставил его в квалифицированной группе.

Значит, полностью убедить его не удалось. Возможно, слишком простой ответ плохо сочетался с первыми заданиями; возможно, он просто не поверил, что домашними бумагами я занимался так мало.

Старший ещё раз посмотрел записи.

— Квалификацию оставить дополнительной. Основное — частный силовой отбор. Не выберут — вернуть на хозяйственное распределение.

Писец занёс решение в книгу и протянул руку за биркой.

Я положил дощечку на стол. Он проверил синюю полосу, подтянул узел красной нити и вернул её.

— В закрытый двор. Утром вас покажут допущенным покупателям.

Отойдя от стола, я впервые за всё время оценки позволил себе глубоко вдохнуть. Канцелярии удалось избежать, и на несколько шагов этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать облегчение.

Потом пришло понимание, что именно я вместо неё получил.

Частный силовой отбор ещё не означал арену. Меня могли купить для обоза, склада, охраны ворот или поместья, где грамотному рабу доверят считать чужое зерно после того, как он весь день его разгружал.

Даже если меня выберет владелец арены, я знал слишком мало. Я не представлял, сколько можно заработать, сколько будет стоить выкуп и доберусь ли вообще до боя, за который платят. Всё, что у меня было, — рассказ человека с неровно сросшимся мизинцем и знание, что такая дорога хотя бы существует.

Канцелярия такой дороги мне не давала.

Если бы Элия сидела сейчас рядом, она наверняка потребовала бы объяснить, почему я променял более безопасное назначение на возможность, о которой почти ничего не знаю. Хорошего ответа у меня не было. Чтобы искать её и когда-нибудь самому решать, куда идти дальше, мне прежде всего требовалось перестать быть чужой собственностью. Другого пути к этому я пока не видел.

Солдат повёл меня через восточную часть пункта.

За вторыми воротами находился небольшой двор и барак без окон на нижнем уровне. У стены уже ждали молодые мужчины с красными нитями на бирках. Большинство были крепче меня; кто-то сидел на корточках после испытаний, кто-то растирал запястье, а один не сводил глаз с каждого проходившего служащего.

Я занял место в конце ряда.

Когда привели ещё двоих, служащий объяснил, что после вечерней проверки выходить из барака нельзя, а утром нас осмотрят покупатели. Тех, кого не выберут, отправят на повторное распределение.

Он ушёл, и засов щёлкнул снаружи.

Руки после испытаний всё ещё чувствовали нагрузку, особенно левая, державшая щит. К утру усталость уменьшится, но полностью не исчезнет, а я понятия не имел, кого приведут смотреть на нас и что именно им понадобится.

Из верхнего окна была видна часть двора и ворота, через которые нас должны были вывести утром.

Ещё недавно мысль о том, что незнакомые люди будут рассматривать меня как вещь и решать, на что я годен, вызвала бы прежде всего ярость. Теперь к ней добавлялось другое: я сам отказался от более безопасного назначения, чтобы оказаться здесь.

От этого ворота впереди пугали сильнее.

Глава 5 Арена Варрена

Утром ворота открылись после второго удара железа.

Нас выводили из барака по одному. Служащий сверял бронзовые пластины с коротким списком и ставил каждого вдоль стены. Ноги ещё помнили вчерашнюю проверку; в предплечьях при движении отзывалась тупая тяжесть. Я выпрямился прежде, чем успел подумать об этом.

Во дворе было прохладно. Ночная влага темнела между камнями, от крыши барака ещё падали редкие капли. Двадцать два человека стояли в серых туниках, почти у каждого на бирке висела красная нить. Синих полос было всего несколько.

Служащий прошёл вдоль строя, переставил двух мужчин местами и отступил на несколько шагов, оценивая получившийся ряд.

— Покупателям отвечать на вопросы. Без разрешения не выходить. Руки держать на виду.

Я посмотрел на собственные ладони. За последние недели кожа огрубела, но рабочих мозолей всё ещё не было. Перстень я повернул камнем внутрь.

Нас повели в крытый двор между канцелярией и складским корпусом. Под навесом уже ждали люди в дорожных плащах, управляющие владений и их писцы. Кто-то листал счета, прижимая края бумаги костяшками пальцев, чтобы их не шевелил ветер. Двое спорили со служащим о цене доставки. Возле стены стояли пустые места для тех, кого выберут.

Старший писец вызывал покупателей по списку и читал вслух заявку: сколько людей, для какой работы, какие требования. Потом из ряда выводили подходящих. Покупатель мог подтвердить номер или вернуть человека обратно; подтверждённые к нам уже не возвращались.

Первой объявили складскую охрану. Перед представителем поставили шестерых, я оказался третьим. Мужчина шёл медленно, держа раскрытое дело на ладони: у первого спросил прежнюю службу, второго заставил поднять руки. Напротив меня остановился дольше.

— Шестнадцать. Грамотный. Учебное оружие. — Он поднял глаза. — В охране служил?

— Нет.

— Караул?

— Только учебный.

Он спросил у писца мою цену и сразу скривился, услышав ответ. Сумму назвали вполголоса, так что числа я не расслышал — только увидел, как большой палец покупателя перестал держать страницу и дело начало закрываться.

— Мне завтра двоих к воротам ставить, — сказал он. — Не ученика по цене писца.

Когда он перешёл дальше, я медленно выдохнул. Заметил это лишь потому, что пришлось снова расправить плечи.

Двух взрослых мужчин с прежней службой поставили у пустой стены, остальных вернули в общий ряд. Я встал на своё место. Если бы тот человек назвал мой номер, красная нить уже ничего бы не значила.

Следующая заявка была на хозяйственный обоз. Управляющий оказался широким мужчиной с красным от ветра лицом; в дела он почти не смотрел, брал руки, выворачивал ладони вверх, спрашивал про лошадей и телеги. Когда он дошёл до меня, от его рукава пахнуло конюшней.

— С лошадьми умеешь?

— Верхом и в упряжи. Сам запрягал.

— Груз вязал? Телегу в дороге чинил? — Он провёл большим пальцем по основанию моих пальцев.

— Нет.

Управляющий отпустил мои руки и перешёл к следующему мужчине, лет на десять старше меня. На ладонях у того лежали широкие белёсые мозоли, между пальцами темнел старый след от вожжей.

— А ты?

— Пять лет с обозом. Груз вязал, колесо переберу, если ось цела.

— Этот, — сказал управляющий, кивнув писцу. Тот записал номер.

Я смотрел, как выбранный мужчина отходит к стене, ни разу не обернувшись. До моей руки управляющий больше не дотронулся.

Потом старший писец поднял следующую заявку.

— Арена Варрена. Молодые, здоровые. Предварительная силовая пригодность. Способность к обучению.

К ряду подошёл сухощавый человек с узким кожаным футляром под мышкой. На плаще не было ни герба, ни знака торгового дома. Он поздоровался с писцом так, будто они встречались уже не первый раз, передал заявку и попросил сначала показать тех, у кого отмечено оружие.

Из ряда вывели девятерых; меня — последним.

Закупщик не торопился. Он спрашивал о службе и драках, проверял плечи, локти, колени. Одному мужчине сунул деревянный меч и велел сделать несколько шагов. На третьем резко приказал сменить направление.

Мужчина перестроился не сразу. Ноги на мгновение переплелись, плечо ушло вперёд. Он восстановил равновесие, но закупщик уже протянул руку за мечом.

Следующий был заметно сильнее. Когда его попросили присесть, мышцы на бёдрах натянули ткань туники. Закупщик заставил его несколько раз быстро повернуться. На втором повороте тот начал разворачивать всё тело разом и едва не задел соседа локтем.

— Двадцать восемь, — напомнил государственный писец. — В заявке молодые.

— Зато оружие знает и суставы целые. Оставьте как исключение.

Пока номер мужчины записывали отдельно, я присмотрелся к закупщику. Он почти не задерживал взгляд на объёме мышц: следил за ступнями, за тем, как человек останавливается после команды и как быстро понимает, чего от него хотят.

Когда следующий кандидат, бывший городской стражник, начал перечислять драки при задержаниях, закупщик дослушал до конца.

— За что здесь?

— Долг, — ответил тот, запнувшись.

— Нападение при взыскании, — уточнил государственный писец, заглянув в дело.

Закупщик вернул человека в ряд, и следующим назвали мой номер. Я вышел к черте, пока государственный писец раскрывал дело.

— Шестнадцать. Рост выше среднего. Сила достаточная. Выносливость развивать. Координация и оружейная подготовка выше среднего. Квалифицированная пригодность дополнительная.

Закупщик повернул моё лицо к свету, быстро осмотрел зубы, надавил на плечо, провёл ладонью вдоль локтя.

— Руки. — Я показал ладони, и он коротко заметил: — Рабочих мозолей нет.

— Последняя конфискация, — сказал писец.

— Вирелиус? — Закупщик снова опустил взгляд в дело.

— Да.

Он снова посмотрел на меня, но на этот раз его интересовали не плечи.

— В деле меч и щит. Насколько это настоящее?

— Учился дома с наставником. Мечом и щитом больше, с копьём меньше.

Я умолчал об упражнениях левой рукой и работе против нескольких противников. Если ему нужен был человек, которого можно учить, я не собирался доказывать больше необходимого.

— Стойку покажи.

Мне протянули лёгкий, плохо сбалансированный деревянный меч. Я переставил ноги, поднял клинок и выбрал самую простую стойку из тех, которым меня учили.

— Вперёд.

Я сделал два шага. Закупщик велел отступить и, едва я начал движение, приказал уйти вправо. Команда пришла в середине шага; я перенёс вес и ушёл в сторону, не скрестив ног.

— Поставлен. С нуля учить не надо, — сказал закупщик, забирая меч.

— И грамотный. Категория выше, — напомнил государственный писец, постучав пальцем по синей полосе в деле.

Сердце ударило быстрее.

— Мне писец не нужен, — сказал закупщик.

— Вы покупаете не должность. Умение остаётся при человеке.

Закупщик перелистнул страницу, оставив это без ответа.

— Происхождение подтверждено?

— Государственная опись и печать.

Его взгляд опустился к моей руке. Перстень всё ещё был повёрнут камнем внутрь, но я не стал прятать его глубже.

— Покажи.

Я разжал пальцы и повернул руку. Крылатое копьё над разомкнутым кольцом блеснуло на чёрном камне, и закупщик коротко хмыкнул.

— Отметку о доме оставить. Если до песка дойдёт, имя пригодится, — сказал он писцу, уже снова глядя в бумагу.

Я успел почувствовать, как хочется сжать руку, и не сделал этого.

— К колонне.

Закупщик перешёл к следующему, но я остался на месте. Государственный писец поднял голову:

— Номер назван. В партию Варрена. К колонне.

Только тогда я пошёл к дальней стене и встал рядом с мужчиной, которого приняли как исключение. Писец перенёс мой номер в другую ведомость, провёл поперёк старой строки короткую черту и вызвал следующего покупателя к общему ряду. Ко мне больше никто не подходил.

Я посмотрел на красную нить у своей бирки, потом на новую строку, куда ушёл мой номер, и почувствовал, как угол рта сам дёрнулся вверх. Служащий у колонны нахмурился, словно я нарушил порядок построения, но улыбка всё равно продержалась ещё несколько секунд.

— Повернись.

Служащий сверил бронзовую пластину, ощупал узел на бирке и велел снова стать лицом к двору.

Покупатели продолжали ходить вдоль ряда: спорили о цене, заставляли людей показывать зубы. Один мужчина после короткого разговора оказался у стены, другой вернулся на прежнее место, а мой номер уже лежал в другой книге.

Я ещё раз посмотрел туда, где писец провёл черту напротив прежней строки. Потом пришлось отвернуться: закупщик Варрена вернулся к одному кандидату дважды, прежде чем подтвердил его. Четвёртого отметил карандашом, но после разговора с лекарем вычеркнул.

К полудню нас осталось трое.

* * *

Передачу оформляли у выездных ворот, в маленькой комнате, где пахло воском, кожей и пылью от дороги. Нас поставили напротив стола. Государственный писец разложил три дела в том порядке, в каком мы стояли.

Сначала он ещё раз перечислил состояние каждого: старый шрам на руке широкоплечего, два отсутствующих зуба у бывшего помощника стражи, мои недавние ушибы, уже признанные несущественными.

— Личные вещи.

У первых двоих ничего не было. Когда дошла очередь до меня, писец протянул руку, и я положил ладонь на стол. Он развернул перстень камнем вверх и прочёл из прежней описи:

— Чёрный камень, серебряная оправа, знак дома Вирелиусов. Личное украшение. Право печати отсутствует.

— Снять? — спросил человек у двери.

— Оставить, — ответил закупщик Варрена, покачав головой. — Происхождение подтверждает.

Я смотрел на перстень, пока писец дописывал строку и чужое перо определяло, зачем он мне разрешён.

Красную нить с деревянной бирки сняли, саму бирку с синей полосой вложили в дело. Бронзовая пластина осталась на ремне. Писец развернул акт передачи и начал читать: количество людей, состояние, категории, обязанность принимающей стороны кормить и содержать с момента выхода за ворота. Его голос шёл ровно, без остановок, пока не прозвучало имя:

— Марцелл Варрен.

Закупщик вынул печать из футляра. Пока он нагревал воск между пальцами, я повторял про себя имя: Марцелл Варрен.

Я не знал ни его лица, ни возраста, ни того, бывал ли он вообще на собственной арене. Зато видел, как его человек прижал овальный знак к воску рядом с моим номером.

Государственный писец поставил вторую печать и свернул наши дела вместе. Кожаный футляр закрылся на ремешок.

— Трое из распределения, — сказал писец. — Один военнопленный будет передан у западных ворот. Итого четыре.

— Если состояние соответствует записи.

— Проверите на месте.

— Когда отправление? — спросил я, посмотрев на закупщика.

— Передача завершена. Вопросы принимающей стороне, — отозвался писец, уже убиравший оставшиеся листы.

— Сейчас, — ответил закупщик, накидывая ремень футляра через плечо. — До Кальдерна три дня, если дорогу не размоет.

У западных ворот нас ждал четвёртый. Он стоял отдельно, между двумя охранниками, с короткой цепью между железными скобами на запястьях. Вместо серой одежды сортировочного пункта на нём была грубая дорожная туника с коркой засохшей грязи по нижнему краю.

Пока передавали его бумаги, я услышал: «пограничный пленник» и «боевой опыт». Он был крепче всех нас троих, но дело было не только в плечах. Он стоял так, будто даже со связанными руками заранее оставлял себе место для движения.

— Глаза вниз, — приказал один из охранников.

Пленный посмотрел на охранника без вызова, но взгляда не опустил. Тот перехватил цепь ближе к скобе и дёрнул вперёд. Пленный сделал шаг, чтобы не потерять равновесие, и снова выпрямился. Я проследил за движением его ног: если такого человека поставят напротив меня, учебной стойки будет мало.

Мы вышли за ворота вместе.

* * *

Столичная дорога ещё долго оставалась под колёсами. Каменные плиты шли ровно, по краям стояли императорские столбы, на развилках попадались посты и крытые колодцы. Мы обгоняли телеги с тканью, зерном и бочками. Почтовые всадники требовали путь ещё издали, и возница Варрена без спора прижимал повозку к обочине.

Я сидел лицом по ходу движения и смотрел назад только на поворотах. К вечеру первого дня столица давно исчезла, но дорога всё ещё была такой, будто город просто продолжался за горизонтом.

На пересыльном дворе нас пересчитали, проверили бронзовые пластины и заперли в каменном помещении рядом с конюшней. Ночью через стену били копытами лошади.

Утром я снова занял место у борта и запоминал всё, что успевал прочитать. На указателях попадались названия, которые я раньше видел только на картах; номера постов менялись. Судя по солнцу, дорога понемногу уходила в сторону от главного южного тракта.

Пока названия ничего мне не давали. Но где-то в другой части Империи Элию тоже везли по дорогам со столбами, постами и указателями. Я не знал, какое из этих названий однажды понадобится.

К середине второго дня каменные плиты стали попадаться отдельными полосами, потом исчезли совсем. Под колёсами захрустел утрамбованный щебень. Старые заплаты проваливались в выбоины, повозку качало так, что приходилось упираться ногами в противоположный борт.

Большие усадьбы встречались реже, зато чаще появлялись башни у дорог и маленькие укреплённые дворы. Возле одного поста торговали ремнями, железными наконечниками и сушёным мясом. Двое покупателей спорили у прилавка с мечами на поясах, и никто не обращал на оружие внимания.

О побеге я всерьёз не думал: не знал местности за ближайшим холмом, не имел денег и всё ещё носил бронзовый номер. На каждом посту наши бумаги проверяли быстрее, чем я успевал дочитать надписи на стенах. К тому же побег означал отказаться от единственной известной мне законной дороги к свободе прежде, чем я вообще узнал её правила.

Я посмотрел на двух мужчин напротив. Широкоплечий спал, привалившись затылком к борту. Бывший помощник стражи ковырял ногтем трещину в доске. Пограничного пленника везли в другой повозке под охраной.

На остановке у колодца закупщик проверял ремень на футляре с документами. Я подошёл, пока возница поил лошадей.

— Я думал, нас купили для боёв.

Закупщик затянул ремень.

— Для отбора. Пройдёте — пойдёте к бойцам. Нет — на арене работы хватит.

Он повернулся к вознице:

— Колесо посмотри. Слева опять бьёт.

Когда мы снова забрались в повозку, слова «для отбора» остались со мной. При покупке звучало название арены Варрена, а бойцов, список и счёт я достроил сам.

На третий день дорога пошла вверх. Сначала над дальними полями показалась двойная линия стен, потом башни, а ещё позже над крышами выросла широкая каменная дуга.

— Кальдерн, — сказал возница, заметив, куда я смотрю.

Арена была видна раньше храмов. С расстояния она казалась частью городской стены: тяжёлая, светлая сверху и почти чёрная в нижних проёмах. По мере подъёма становились видны ярусы и внешние арки; лишь за ними, дальше к центру города, появились крыши святилищ.

Справа к городу тянулся водовод на высоких каменных опорах. Его линия пересекала склон почти без изменения высоты. Уже возле стены от неё отходила более узкая ветвь и шла к резервуарам над служебной частью арены. Я проводил её взглядом до самого въезда.

Внешняя стена Кальдерна была старше верхних рядов кладки: тёмные большие камни у основания сменялись светлыми блоками, положенными позднее. Ворота пропускали две телеги рядом. На башне сидели солдаты с открытыми шлемами и лениво смотрели вниз.

В город мы въехали вместе с обозом угля. Арена скрылась за домами, затем снова появилась в конце улицы — выше крыш, ближе, чем я ожидал. Голоса вокруг неё становились плотнее: торговцы у стен, телеги, рабочие с корзинами, мальчишки, тянувшие воду. Кто-то спорил о завтрашних местах на верхнем ярусе.

Мы обогнули внешний фасад и свернули в узкую улицу, оставив зрительские входы позади. Служебные ворота были ниже и толще, без украшений и статуй; над ними висела только металлическая пластина со знаком владельца. По сторонам стояли двое с копьями.

Когда створки открылись, внутрь повозки сразу вошёл другой запах: навоз, мокрый камень, дым, старая кровь где-то под всем этим и сладковатая гниль, которую я не смог определить.

Слева тянулись конюшни. Из-за закрытой двери справа звякнула цепь. Что-то тяжёлое ударило в доски, потом коротко зарычало.

— Идти, — сказал один из охранников, даже не обернувшись на звук, и нас провели дальше.

Под ногами постоянно была вода. Она текла тонкими полосами вдоль стен, уходила по желобам под решётки, собиралась возле моечных площадок. Над хозяйственным двором виднелись каменные резервуары, к которым подходила та самая ветвь водовода.

Работник открыл затвор, и из трубы хлынула вода, смывая песок и грязь в широкий сток. Я невольно замедлил шаг: здесь её хватало на всё большое хозяйство — людям, животным, для мытья дворов, лекарям и кухне. Охранник сзади коснулся меня древком между лопаток, заставив идти дальше.

Над служебными крышами поднимались зрительские ярусы. Снизу они казались ещё тяжелее: каменные опоры уходили между складами, лестницами и тёмными проходами, будто верхняя арена стояла на другом, скрытом городе.

Из-за одной стены донёсся удар оружия о щит, следом прозвучала команда и ещё два удара — быстрых, с разным звоном.

Пограничный пленник, которого вели впереди, повернул голову на звук. Охранник натянул цепь, и пленный пошёл дальше, ещё несколько шагов глядя в ту сторону. Я тоже смотрел, но бойцов за оградой не было видно: только пыль поднялась над верхним краем и тут же осела.

У приёмного корпуса нас остановили. Навстречу вышел мужчина без оружия и украшений, с почти белыми волосами у висков. На поясе у него висели ключи и две узкие дощечки для записей. Он не стал спрашивать, как прошла дорога, и не посмотрел на нас, пока не получил футляр.

— Остий Карвен, управляющий, — сказал закупщик.

Остий уже разламывал государственную печать. Он читал быстро, не водя пальцем по строкам, лишь иногда возвращался глазами на полстраницы выше.

Широкоплечему велел поднять правую руку и несколько раз сжать кулак. Бывшего помощника стражи заставил пройти до двери, развернуться и вернуться. Когда дошёл до документов пограничного пленника, позвал второго охранника и проверял его, не снимая скоб.

— До испытания отдельно, — сказал он. — Цепь оставить.

Когда пленного увели, Остий взял следующий лист.

— Кассиан Вирелиус.

Я вышел вперёд, но он сначала дочитал до конца и только потом посмотрел на меня.

— Шестнадцать. — Его взгляд прошёл от ног к плечам. — Квалифицированная пригодность. Оружие. Выносливость средняя. Дом конфискован.

Он задержался на синей отметке в деле.

— Писец с мечом.

— Меч я держал раньше.

— Это видно. — Он взял мою левую руку, перевернул ладонь и провёл большим пальцем по коже у основания пальцев. — И видно, что лопатой ты его не зарабатывал.

Остий повернул перстень, посмотрев на герб не дольше, чем на ногти. Я перевёл взгляд на закупщика.

— Он показал меньше, чем умеет, — сказал тот.

— Вижу, — отозвался Остий, ещё раз пробежав глазами заключение.

Я ничего не сказал. Остий перевернул дощечку и поставил рядом с моим номером короткую черту.

— Мог уйти к бумагам. Вместо этого полез к красной нитке. Значит, про счёт слышал.

Я ничего не ответил.

Остий отложил перо.

— Только ты пока не гладиатор. До песка тебе ещё дойти надо. Завтра во дворе дадут меч и поставят против другого. Я хочу увидеть не стойку — её и сейчас видно. Хочу увидеть, что у тебя останется после первого настоящего удара.

Он постучал пальцем по моему делу.

— Если голова работает, оружие не бросаешь и ноги слушаются — пойдёшь дальше. Запишем в бойцы, откроют счёт. За бои туда пойдут деньги. Наберёшь выкуп — по закону отпустят.

Остий подвинул дело помощнику.

— Не пройдёшь — работы здесь много. Не понадобишься — продадут дальше. А сегодня ешь и спи. Завтра посмотрим, куда тебя ставить.

Нас отвели вниз, в помещение у тренировочного двора — камеру для новых кандидатов, а не казарму. Четыре узкие нары занимали две стены; в углу стояло ведро воды, на гвоздях висели чистые туники без знаков. Камень здесь был холоднее, чем во дворе, сырость держалась в швах между блоками.

Помощник запер дверь. Некоторое время за стеной слышались только шаги, затем кто-то дал команду, и железо ударило о щит. Совсем не так, как деревянное оружие: коротко, резко, с тонким звоном после удара.

Я сел на нижние нары. Когда раздался следующий удар, пальцы сами сжали край чистой туники, лежавшей рядом. Пришлось разжать их.

За стеной бой продолжался.

Глава 6 Пелл

Первый удар железа разбудил меня до рассвета.

Я дёрнулся на жёстких нарах и не сразу понял, где нахожусь. От камня тянуло холодом и сыростью; ноги затекли после трёх дней в повозке, во рту пересохло. За дверью отодвинули засов, затем ещё один, дальше по коридору. Послышались шаги служащих, скрип оружейной двери и стук ведра о камень.

На верхних нарах зашевелился мужчина, которого купили вместе со мной. Второй уже сидел у стены. Мы старались не смотреть друг на друга: никто не знал, кого поставят в пару.

Я опустил ноги на пол и несколько раз согнул колени. Боль после прежней оценки прошла, осталась только скованность от дороги и недостатка сна. Двигаться она не мешала.

Во дворе протащили по земле скребок, кто-то коротко приказал принести щиты. Только после этого железо ударило второй раз. Широкоплечий поднял голову, второй мужчина провёл ладонями по лицу и встал. Мы разминались в тесной камере, стараясь не подходить друг к другу. Я проверял, слушаются ли ноги, и следил, чтобы по движениям нельзя было понять, какая из них затекла сильнее. Остальные держались так же осторожно.

В дверном окошке появился служащий. Он поставил внутрь три деревянные кружки с водой и миску с ломтями тёмного хлеба.

— Есть сейчас. Остатки не брать.

Широкоплечий первым подошёл к миске, выбрал самый большой ломоть и сел у двери. На его пальцах были старые трещины и рабочие мозоли, мизинец правой руки сросся криво. Пока он ел, свободная ладонь оставалась сжатой. Второй мужчина забрал хлеб в дальний угол.

Я выпил воду, потом заставил себя съесть ломоть. Остий не назвал точных условий испытания. Я знал только, что нас проверят один на один настоящим оружием: пригодных оставят, остальных отправят на работы или перепродадут. Значит, сначала пройти отбор, затем попасть в список бойцов и получить личный счёт. Пока я думал об этом как о последовательности действий, с которой надо справиться, хлеб удавалось проглотить.

Засов снова отодвинули. Вошли двое служащих. Один держал дощечку, второй — связку кожаных ремней.

— К стене. Руки.

Нас быстро осмотрели: проверили глаза, рот и пальцы, заставили присесть и выпрямиться. Потом выдали плотные туники и привязали к левому предплечью по полосе старой кожи. От скользящего пореза она ещё могла защитить, от прямого удара — едва ли. Бронзовые пластины оставили на ремнях. Когда служащий затягивал мой ремень, широкоплечий посмотрел на перстень и отвернулся.

Пограничного пленника среди кандидатов не было. Нас вывели в коридор, где уже двигались работники: один нёс четыре щита, другой — охапку плотных туник. Из оружейной вынесли короткие мечи и положили на деревянный поднос. Кандидатам их пока не выдавали; здесь всё начиналось только после записи, проверки и команды.

По узкой лестнице мы поднялись к тренировочному двору.

* * *

Внутренний двор оказался меньше, чем я представлял. Невысокая деревянная ограда отделяла от прохода прямоугольник утоптанной земли, присыпанной песком. Слой был тонким, и местами сквозь него проступала твёрдая глина. По краю площадки провели чёткую линию.

У дальней стены стояла скамья с оружием, над ней висели запасные ремни и два щита с треснувшими краями. Рядом поставили ведро воды. Человек в сером переднике раскладывал чистую ткань и иглы; двое работников ждали у калитки.

Свежий песок не до конца скрыл старые тёмные пятна. Я посмотрел на ткань в руках человека у скамьи: раненых здесь ждали и были готовы перевязать, очистить оружие и вывести следующую пару. Зрителей не было, только несколько служащих под навесом. Остий Карвен держал дощечку, его помощник — короткую ведомость.

На площадке уже сражались двое из другой камеры. Один теснил другого к линии. Проигрывавший попытался уйти в сторону, но противник перекрыл путь щитом и толкнул его в грудь. Пришлось отступить: сначала за чертой оказалась одна ступня, затем вторая.

— Достаточно, — сразу сказал Остий.

Победитель остановился и опустил меч. Работники забрали оружие, проигравшего осмотрели и увели. Он держался за ушибленные рёбра, но шёл сам. Помощник Остия поставил отметку напротив номера победителя и велел ему ждать у другой двери.

Я запомнил, как быстро остановили бой. Проигравшего ещё можно было отправить на работы или продать; калечить его без необходимости арене было невыгодно.

Нас поставили под навесом. Бывшего помощника городской стражи вызвали первым и повели к другой калитке. Широкоплечий остался рядом со мной.

Остий раскрыл ведомость.

— Пелл.

Широкоплечий шагнул вперёд. Ни фамилии, ни прежнего занятия Остий не назвал.

— Кассиан Вирелиус.

Я встал рядом с Пеллом, и Остий объяснил условия:

— Начинаете после сигнала. За черту вышел — проиграл. Оружие намеренно не бросать. Пока не остановлю — продолжать.

— Если вытолкнули — тоже поражение? — спросил я.

— Обе ступни за линией. Как ты там оказался, без разницы.

Я ещё раз оглядел прямоугольник, прикидывая расстояния до его сторон, но Остий уже велел брать оружие.

Короткие мечи лежали без ножен: на одном клинке темнело пятно ржавчины, на другом гарду закрепили новым штифтом. Лезвия были острыми. Проверив рукоять, я выбрал меч с менее повреждённым клинком. Стоило ослабить кисть, и остриё тянуло вниз и немного вправо.

Деревянные щиты обтянули старой кожей. Мой когда-то раскололи у края и стянули двумя металлическими полосами; от ремонта одна сторона стала тяжелее другой. Я продел левую руку в ремни и подтянул их.

Пелл управился быстрее: взвесил меч, ударил плоскостью по краю щита, проверил лезвие ногтем. Он был старше меня и немного ниже, но заметно шире в плечах. Сломанный когда-то нос и белая отметина на подбородке говорили, что дрался он не впервые. Однако ни хват, ни положение ног не выдавали настоящей оружейной школы. Пелл держался так, словно впереди была драка в тесном переулке.

— Правда из знати? — спросил он.

— Был.

— Мне всё равно, — сказал Пелл, кивнув на перстень. — На работы я не пойду.

— Я тоже.

Пелл стиснул рукоять так, что побелели костяшки. Возможно, он тоже слышал о счёте и выкупе. Во всяком случае, остаться здесь хотел наверняка, а я стоял у него на пути — моложе, уже в плечах, с перстнем на руке. Вряд ли Пелл считал, что ему не повезло с противником.

Мы вошли в очерченный прямоугольник.

* * *

Пелл остановился так близко, что до него можно было достать с одного шага. Я отступил, оставляя место для меча, и услышал, как подошва прошуршала по песку. Под тонким слоем была твёрдая глина, кое-где истёртая до гладкости. За Пеллом виднелись скамья с оружием и ведро, позади меня оставался навес. Я успел оглядеть обе боковые линии и снова поднял глаза.

Он поставил ноги слишком широко, переднюю ступню развернул наружу. Щит держал высоко, открыв бок, а меч отвёл за правое плечо. На шее вздулась жила. Я видел, что следовало исправить: положение ног, хват, этот тяжёлый замах, который он ещё не сделал, а уже выдал. От знакомых ошибок мне стало спокойнее. Наставник, готовивший меня к Императорской школе, заставлял разбирать такие поединки десятки раз: найти ошибку, понять, что она даёт, воспользоваться прежде, чем противник успеет её исправить.

Я встал вполоборота, ближе подтянул щит и направил остриё ему в лицо. Он рубанёт от плеча; я пропущу клинок мимо, и на развёрнутой ступне Пелл не успеет повернуться следом. Открытый бок был совсем рядом. Я уже почти чувствовал удачный ответный удар.

— Начали, — сказал Остий, подняв руку.

Пелл спрятал голову за щитом и ударил в меня всем телом. Дерево грохнуло о дерево, железная полоса на моём щите врезалась в кожу его щита. Локоть прижало к рёбрам. Я отступил, ещё ожидая меча, но Пелл наступил мне на переднюю ступню и навалился снова. Подошву будто прибили к земле. Я рванул ногу, задняя ступня заскребла по глине — и оказалась за линией.

— Ещё шаг, господин, — выдохнул он мне почти в лицо.

Я толкнул в ответ. Он был тяжелее; щит сдвинулся к подбородку, а воздуха на второй толчок уже не хватило. Остий не подал голоса.

Пришлось уступить ещё немного, высвободить прижатую ступню и повернуться боком. Давление прошло мимо; я ударил щитом в плечо, разворачивая Пелла вдоль черты. Он пролетел два шага, едва удержался на ногах, но вместо того, чтобы выпрямиться, развернулся на ходу и махнул мечом снизу. Я отбил клинок. Звон оказался коротким и таким близким, что на миг заложило ухо.

Я видел его открытую руку, мог бы ударить — и уже не мог: Пелл вновь придвинулся вплотную. Край его щита зацепил мой, потянул в сторону. Я попытался восстановить стойку. Он толкнул раньше, чем я успел поставить ногу.

В учебном дворе после такой потери равновесия наставник остановил бы нас. Я всё ещё ждал этой доли времени, чтобы заново поднять щит, вернуть клинок перед собой, увидеть начало следующего удара. Пелл не останавливался. Он спотыкался, наваливался, цеплял меня щитом и каждый раз оказывался слишком близко. Пахло его потом и старой кожей; за собственным дыханием я почти не слышал шагов.

Он коротко рубанул, и я подставил щит чуть позднее, чем требовалось. Острие задело кожаную полосу, скользнуло выше края и рассекло левое предплечье. Сначала я почувствовал жар, потом рукав прилип к коже. Я посмотрел на руку — ненадолго, но Пелл успел снова ударить щитом. Меня качнуло назад.

Было больно. Ничего из того, что я знал о таких порезах, не помогло удержать руку ровно. Хотелось отпустить щит, прижать ладонь к ране и посмотреть, сколько там крови. Пелл уже шёл следом, увидев, как низко я держу левую руку.

Я отступил вдоль черты, затем сместился к середине, пока он ещё разворачивался. Наконец между нами появилось место. Меч Пелла прошёл передо мной, не задев, и я впервые смог вдохнуть до конца. За его плечом снова показалось ведро у скамьи. До дальней стороны оставалось несколько шагов; навес был теперь слева.

Он поднял щит и двинулся за мной. Я смотрел на меч, но он опять ударил сперва щитом. На этот раз я успел отступить на шаг. Клинок просвистел мимо. Пелл стиснул зубы, отвёл правое плечо — и я заметил, что перед новым толчком оно опустилось.

Сначала опускалось плечо, потом приходил щит. Меч шёл следом.

Я попробовал задержаться перед ним чуть дольше. Пришлось выдержать это мгновение, когда всё в теле требовало отойти: Пелл был уже близко, рука горела под ремнями. Плечо опустилось. Если сейчас он сразу рубанёт, я ещё успею разорвать расстояние. Но он снова подался щитом вперёд, и я уступил, оставив ему пустое место.

Меч пошёл следом. Я отбил его наружу, шагнул к вооружённой руке и провёл остриём над гардой. Ткань на миг задержала клинок, потом поддалась. По металлу потянулась узкая красная полоса.

Пелл отдёрнул руку. Рот у него открылся, но звука я не услышал. Я смотрел на кровь у острия, чувствуя в ладони тот короткий, мягкий толчок, с которым лезвие прошло по живому. Всё получилось почти как на занятии. Только там человек, которого я достал, не бледнел у меня на глазах.

Я чуть опустил меч. Пелл хрипло выругался и бросился вперёд, так что мне пришлось закрыться щитом и снова отступить. Он даже не взглянул на порез. Лишь перехватил рукоять, сжав её другой частью ладони; два пальца легли не сразу. Когда он замахнулся, клинок качнулся ниже прежнего.

И всё же я не мог заставить себя смотреть только на оружие. Видел его рот, мокрые волосы на виске, полоску крови на рукаве. Пелл всё время сглатывал, морщась при каждом взмахе. Хотелось сказать ему, чтобы не шевелил раненой кистью. Вместо этого я поднял остриё повыше, не позволяя подойти.

Пелл рубил слабее, но по-прежнему начинал со щита. Я поднял клинок справа от его лица, заставив прикрыть шею. Он повернул корпус. Я надавил на край щита сбоку — Пелл вернул равновесие шагом назад и влево. Я запомнил, куда встала нога, и отступил до того, как он успел достать меня.

Во второй раз он подпустил остриё ближе к щеке и только тогда закрылся. Я рассчитывал на прежний поворот, а Пелл остался передо мной; пришлось быстро отдёрнуть меч из-под его щита и отступить. Он тоже присматривался. Нельзя было ждать, что теперь он до конца будет послушно отвечать на мои угрозы.

Я ещё раз надавил на щит сбоку. Он отступил той же ногой, и этого мне хватило. При следующем сближении я отдал место, уходя влево, затем повторил отход. Мы смещались к дальней стороне площадки; Пелл теснил меня всё увереннее. Выровняться под его ударами удавалось с трудом; после каждого толчка мокрый рукав тёрся о ремни, и щит хотелось опустить хоть на мгновение.

Перед третьим сближением Пелл повернул свой щит заранее. Он закрывал мне прежний путь. Я увидел это по верхнему краю, который ушёл в сторону ещё до шага, и остался перед ним на лишнюю долю мгновения.

Он рванулся вперёд. Я ушёл вправо, дал ему пройти мимо и ударил краем щита по раненому запястью. В руку отдалось глухо; Пелл вскрикнул, пальцы раскрылись. Меч ударился о глину и лёг в песок остриём к середине площадки. Пелл потянулся было за ним, но мой клинок заставил его повернуться. Он поднял щит и замер у самой дальней черты.

Я слышал, как он дышит. Теперь, когда мы остановились, стало слышно и остальное: кто-то переставил ведро у скамьи, за оградой переговаривались работники. Я ждал слова Остия.

Тот молчал. Человек в переднике расправил ткань, которую всё это время держал в руках.

У Пелла тряслась правая кисть. Он прятал её за щитом, а глаза то и дело уходили к упавшему мечу. Стоило ему наклониться, и я успевал ударить. Пелл знал это не хуже меня. Я смотрел на его открытое плечо и пытался понять, куда надо попасть, чтобы он больше не поднялся, но остался жив. Уверенного ответа не было. А руку с собственным мечом уже приходилось удерживать усилием.

— Хватит, Пелл, — сказал я.

— Не тебе решать.

Он не опустил щита. Я повернул голову к навесу, надеясь, что хотя бы Остий сочтёт это достаточным. Управляющий смотрел прямо на меня.

— Продолжай.

Я снова поднял меч. Пелл дёрнул щит выше, и на миг открылась его шея. Мне до боли захотелось, чтобы он сам отступил, бросил щит, сделал хоть что-нибудь, после чего я больше не должен был выбирать, куда его ударить. Он только стоял, выставив левое плечо, и ждал.

За его пяткой белела черта. Я уже заставлял его отступать и знал, куда он переставит ногу под боковым давлением. Остий сам назвал условие: обе ступни за линией. Оставалось провести Пелла ещё немного — и удержать, если он рванётся обратно. Другого выхода я не видел.

Я поднял остриё справа от его лица. Пелл повернулся, прикрывая шею; я ударил щитом в его щит сбоку и сразу навалился плечом. Дерево заскрипело, левая рука отозвалась болью до локтя. Пелл упёрся. Первый толчок только развернул его вдоль линии, а мой щит начал сползать к его груди. Я поспешно переставил ногу, изменил угол и надавил снова.

Он отступил одной ступнёй за черту — и тут же рванулся обратно. Я ожидал этого движения, но не такой силы. Пятка проехала по песку. Перед глазами была его шея, совсем близко; достаточно разъединить щиты и пустить клинок вперёд. Вместо этого я прижал его щит своим, шагнул к нему и повернул корпус, уводя давление в сторону.

Пелл схватил край моего щита раненой рукой. На старой коже остался красный след; пальцы соскользнули. Он попытался ухватиться ещё раз, закачался и отставил вторую ногу, чтобы не упасть.

Обе ступни стояли за линией.

— Достаточно, — сказал Остий.

Я остановился. Пелл ещё давил на щит, словно не услышал, потом толчок ослаб. Между нами протиснулся работник. Я отвёл щит в сторону и только тогда заметил, как дрожит рука с мечом. Пальцы пришлось разжимать по одному, прежде чем работник смог забрать оружие. Другой поднял меч Пелла и помог снять с нас щиты.

Без ремней стало легче, но ненадолго. Человек в переднике отлепил рукав от пореза, и я невольно повернул руку следом за его пальцами. Он удержал её, промыл длинную неглубокую рану и наложил повязку. Я смотрел на песок под ногами. К старым пятнам теперь добавились мои.

Пеллу промыли запястье. Он стоял сам, пока работник не взял его за локоть. Тогда Пелл дёрнул рукой и посмотрел на меня. Я встретил его взгляд.

— Я не просил.

Его повели к калитке.

* * *

Остий дождался, пока помощник приготовит дощечку, и продиктовал:

— Техника выше начальной. Реакция хорошая. Дистанцию держит. Быстро перестраивается. При явном преимуществе бой не завершает. Решимость проверять.

Помощник записал заключение. Остий повернулся ко мне:

— Значит, сам выбрал, как закончить?

— Вы сказали: за чертой — поражение. Обе ступни были снаружи.

— Надеешься, что на песке всегда найдётся удобное правило?

Он не стал ждать ответа, указал помощнику на мою бронзовую пластину:

— Внести номер в список бойцов. В учебную группу. Личный счёт открыть.

Помощник достал из-под стола книгу в тёмном кожаном переплёте. В ведомости кандидатов напротив моего номера появилась короткая черта; номер и имя он переписал в новую книгу. Бронзовую пластину сняли с ремня, сверили с записью и вернули. Всё та же пластина, те же цифры — теперь в другом списке.

— Кассиан Вирелиус, — прочитал он. — Гладиатор арены Варрена. Учебная группа.

Ни приветствия, ни клятвы не последовало. Остий подписал строку, и я перестал быть кандидатом. Помощник уже открыл ещё одну книгу, нашёл свободную строку и повторил номер.

— Личный счёт открыт. Начислений нет.

— Пока нет оплачиваемых боёв, начислять нечего, — сказал Остий.

Пустая строка меня не огорчила. Счёт открыли на моё имя, при мне; до этого дня я мог только расспрашивать о нём. Теперь за номером на ремне стояла ещё и эта запись, дававшая право выкупить себя. Я смотрел на неё, пока помощник не убрал книгу.

На другой стороне двора Пелла передали двум работникам. Его запястье обмотали чистой тканью.

— Куда? — спросил один из них.

— В хозяйственный двор, — ответил Остий. — После перевязки — в тяжёлую рабочую партию.

Пелл повернул голову ко мне. Я встретил его взгляд, но он ничего не сказал и пошёл сам, не позволяя работникам поддерживать его. Мне подали чистую тунику и велели ждать у двери: отсюда меня должны были отвести к учебной группе.

Я развернул чистую тунику на коленях. За Пеллом закрылась дверь хозяйственного двора.

Глава 7 Казарма

К вечеру повязка на левой руке стала тесной. Кровь давно не шла, но ткань присохла к краям пореза и тянула кожу при каждом движении кисти. Я держал руку перед собой, стараясь лишний раз её не сгибать. Завтра опять предстояло взяться за щит, и я уже прикидывал, как устроить ремни, чтобы они не давили на рану.

Служащий, которому меня передал помощник Остия, сверил бронзовую пластину с коротким списком и вывел из испытательного двора через боковую дверь.

За дверью двое мужчин отмывали деревянные щиты от песка и крови. Целые складывали у стены, треснувшие относили в сторону; по мокрым доскам стекала розоватая вода. Чуть дальше через решётчатое окно принимали мечи. Приёмщик вытирал клинки, проверял кромки и убирал оружие внутрь. Когда два меча звякнули друг о друга, я невольно прижал раненую руку к животу. Приёмщик даже не поднял головы. Я оглянулся на запертую дверь рядом с ним и пошёл за провожатым.

В следующем дворе между двумя длинными корпусами тянулся каменный желоб. По краям белели известковые потёки, в воде покачивался забытый лоскут. Здесь стирали туники, мыли руки, меняли повязки. Из одной открытой двери пахло варёными бобами, из другой — щёлоком и мокрой тканью. Мужчина с забинтованным коленом сидел у стены и осторожно сгибал ногу, придерживая её обеими ладонями.

Я замедлил шаг. Охранника рядом с ним не было. Другие тоже ходили между корпусами, разговаривали у воды, заходили в открытые двери. Один окликнул знакомого и свернул к нему, даже не оглянувшись на караул. Я проводил его взглядом.

Служащий заметил, куда я смотрю.

— Жилая часть. Здесь казармы, столовая, мойка. До вечернего закрытия по двору ходить можно.

Я кивнул на решётку под дальней аркой. Возле неё стоял человек с копьём.

— А за решётку пускают?

— Без сопровождающего не пустят. Тебе пока туда не надо.

Он пошёл дальше. Двери вокруг двора стояли открытыми, зато каждый проход из жилой части заканчивался решёткой или запертой калиткой. За одной лестница уходила наверх; за другой, между двумя рядами ворот, мелькала улица. До внешней стены было недалеко. Я прикинул расстояние, но за первым караулом был второй, а за ним — незнакомый город, где мне не на что было даже купить хлеба. Бронзовая пластина задела повязку. Я поправил её здоровой рукой и догнал служащего.

Казарма занимала длинный каменный корпус. Из открытой двери дохнуло спёртым теплом; пахло потом, мокрой шерстью и жиром, которым натирали ремни. Я задержал дыхание и вошёл. Узкие окна под потолком ещё держали вечерний свет, но между нарами уже темнело. За общим столом разговаривали, стучали деревянные чаши, из дальнего угла донеслась ругань. Мужчина протягивал над проходом мокрую тунику. С верхних нар свесилась рука и нащупала кувшин; сидевший внизу придержал его за дно, помогая поднять.

Нары стояли вдоль обеих стен, большей частью в два яруса. Между рядами тянулся длинный стол; по сторонам от него оставались узкие проходы. На крюках висели плащи и полотенца, под нижними койками стояли сандалии и небольшие ящики. Я поискал глазами оружие — его не было и здесь.

Двое мужчин посмотрели на меня: один задержал взгляд на перстне, другой — на повязке. Затем оба вернулись к своим делам, а человек с туникой остался поперёк прохода. Я остановился, ожидая, что он посторонится. Он расправил ткань, встряхнул её и потянулся к верёвке. Пришлось обойти. Я постарался сделать это так, словно с самого начала собирался пройти сбоку.

— Вирелиус. Нижнее место у второй колонны, — прочитал служащий.

На матрасе лежало свёрнутое одеяло, под койкой было пусто. Я нажал здоровой рукой на край нар. Дерево тихо скрипнуло, но не подалось. На грубой наволочке виднелись короткие чужие волосы. Я перевернул подушку, пока служащий смотрел в список. Хотелось спросить, дадут ли чистую, однако, оглядев соседние постели, я промолчал. Одеяло хотя бы было целым; его длины хватало, чтобы подвернуть край у ног.

— Своё держишь здесь. — Служащий показал на нишу в стене. — В проходе ничего не оставлять. За оружием без вызова не ходить. Красные двери служебные, за решётки не лезть.

Остальное он проговорил, не отрываясь от списка. Столовую открывали после сигнала, лекарь принимал через двор, во второй арке справа. Воду можно было брать свободно. После вечерней проверки казарму запирали до первого утреннего сбора.

— Ночью станет плохо с рукой — стучишь в дверь. Понял?

Я кивнул, и он свернул список.

— Тогда живи.

Служащий ушёл, оставив дверь открытой. Я ждал скрежета засова, но во дворе всё так же плескалась вода. Я даже шагнул следом, чуть не спросив разрешения выйти, и остановился: он ведь только что сказал, что можно. До желоба было несколько шагов, и теперь я мог пройти их сам, умыться и вернуться, когда захочу. Я ещё немного смотрел во двор, прислушиваясь к воде.

— До закрытия успеешь выйти.

На нижних нарах напротив сидел пограничный пленник, ехавший с нами из столицы. Он затягивал ремень сандалии, широко расставив ноги. Ростом он был ниже меня, зато заметно шире в плечах. Непривычно было видеть его без железа на запястьях: теперь, наклоняясь к ноге, он свободно опирался одной рукой о нары, а другой тянул ремешок.

Бежать мне было некуда. Оставался выкуп, ради которого я добивался места на арене, но пока у меня был только пустой счёт.

— Я пока не вижу пути отсюда.

Он поднял голову и посмотрел на дверь.

— Вон же. Ты через неё вошёл.

Я задержал на нём взгляд, пытаясь понять, издевается он или действительно не понял.

— Не про дверь он, Скарен, — вмешался мужчина с повреждённым ухом. Он сидел за общим столом и продевал ремень в пряжку. — Южные дома так говорят. У них жизнь — дорога через горы. Дело не ладится — пути нет. С женой поругался — опять через перевал лезть.

За столом хмыкнули. Слова «пути нет» мужчина нарочно протянул жалобно, будто передразнивал кого-то знакомого. Я поправил плащ. Мне совсем не хотелось слушать, как потешаются над речью моего дома.

— Я о том, как выйти свободным, — сказал я Скарену.

— Этого пока не знаю. Я думал, ты во двор собрался.

Он ответил без усмешки и снова наклонился к сандалии. Я кивнул, но продолжать при остальных уже не хотелось.

— Ремм, кувшин передай, — попросили за столом.

Мужчина с повреждённым ухом подвинул кувшин соседу и вернулся к ремню. Я сел на свои нары, снял плащ и начал складывать его в ногах. Матрас промялся почти до досок, под бедром хрустнула слежавшаяся солома. Сверху капнуло. Над постелью сушилась туника, и на одеяле уже расползалось тёмное пятно. Я успел отдёрнуть плащ; Скарен показал на нишу в стене. Я убрал его туда, а одеяло отодвинул подальше.

Мужчина, который повесил тунику, спокойно разговаривал за столом. Дома мокрую вещь унесли бы прежде, чем я её заметил. Здесь следовало попросить перевесить её самому. Я подбирал слова, поглядывая на Ремма. Потребовать убрать тунику было проще всего, но послушают ли? Можно было спросить, не мешаю ли я чужому белью, — тогда за столом опять засмеялись бы. Ещё одна капля упала на одеяло, и я сдвинулся. С Остием спорил при всех, а теперь не мог попросить человека убрать тряпку.

Ремм выругался и упёр пряжку в край стола. Стоило ему потянуть ремень, как она соскальзывала, а расправленный край кожи снова подворачивался. Он переложил всё на колено, попробовал зажать пряжку и потянул ещё раз.

— Давай придержу, — сказал я, подходя к столу.

Ремм вернул пряжку на стол и подвинул ко мне. Я прижал её правой рукой, а он расправил складку и протянул кожу. На этот раз край лёг ровно.

— Во. Теперь отпускай.

Я убрал руку. Ремм несколько раз дёрнул ремень, проверил пряжку и повернулся к соседу, продолжая разговор. Я вернулся к нарам. Приятно было хотя бы ненадолго заняться понятным делом. Поблагодарить он, впрочем, мог бы.

На другом конце стола парень попросил иглу. Сосед сперва закончил шов и только потом протянул её.

— Последняя. Смотри не сломай, как вчерашнюю.

Парень забормотал, что та сломалась сама, но иглу взял осторожно и больше спорить не стал.

Кувшин переходил из рук в руки, но чашку каждый доставал свою. Мужчина, которому не хватило места за столом, остался стоять, хотя рядом пустовали нижние нары. Я запоминал такие мелочи: пока меня оставляли в покое, лучше было смотреть, как поступают остальные.

Парень с иглой сбросил сандалии посреди прохода. Ремм велел убрать их под койку. Тот открыл рот, встретился с ним взглядом и молча наклонился за обувью. Я ещё смотрел на них, когда машинально опёрся на левую ладонь. Под повязкой дёрнуло, и я отнял руку.

— К лекарю сходи, — сказал Ремм, заметив это. — А то к утру разнесёт — щит не поднимешь.

У двери как раз вставал мужчина с перевязанным плечом. Я вышел вслед за ним и направился ко второй арке.

В лекарской никто не спрашивал, кто меня прислал. Я дождался свободного места и сел перед помощником. Тот размочил присохшую ткань и снял повязку. Я следил за его пальцами, заранее напрягая руку, но он уверенно придерживал кожу по краям. Потом промыл порез водой с резким горьким запахом. Защипало и в ране, и в носу; я выдохнул сквозь зубы.

Помощник велел согнуть кисть и сжать его пальцы. Я послушался, а он ещё раз осмотрел порез и взял чистую ткань.

— Неглубоко. До утра не мочи. Если распухнет или станет горячей — придёшь.

— Завтра начинается обучение. Щит этой рукой удержу?

— Удержишь. Только смотри, чтобы ремень рану не тёр.

Он закончил повязку и дал мне согнуть руку ещё раз. Новая ткань почти не тянула; хотелось повторить движение, чтобы убедиться. Но у скамьи уже стоял следующий человек, и я поднялся, освобождая ему место.

Солнце освещало только верхний край стены. Внизу двор посинел от тени, и вода в желобе казалась почти чёрной; там, где струя разбивалась о камень, вспыхивали бледные пузырьки. Я умылся правой рукой, стараясь не забрызгать повязку, затем провёл мокрой ладонью по шее. Холодная вода стекла за ворот. Я не сразу вытер её.

К дальней решётке подошёл работник с корзиной белья. Караульный проверил дощечку на корзине, отпер калитку и пропустил его. Замок защёлкнулся сразу за спиной. За стеной прогрохотала телега, и ещё некоторое время среди голосов слышался скрип колеса.

Я поднял голову, хотя видеть мог только залитую солнцем крышу соседнего дома. Прежде такой скрип мешал читать: я закрывал створку и возвращался к книге. Сейчас прислушивался, пока звук не затерялся вдали, пытаясь угадать хотя бы, удаляется телега от арены или сворачивает вдоль стены.

Работник скрылся за следующими воротами. Караульный остался у калитки, а я вытер мокрые пальцы о тунику и вернулся к казарме.

Тунику над моими нарами уже сняли. Я расправил одеяло, оставив влажный край свешиваться наружу, и успел только сесть, когда прозвучал сигнал к ужину.

Ремм выходил вместе с остальными и махнул мне рукой:

— Пошли, а то потом со дна соскребать будешь.

Столовая находилась через двор. Над раздачей висел пар, пахло хлебом и разваренными бобами. Мне выдали миску густой похлёбки и хлеб. Я пристроил хлеб на край миски и понёс её правой рукой, поддерживая снизу пальцами левой. У длинного стола оставалось свободное место. Едва я поставил туда миску, Ремм подвинул её в сторону и показал на соседнее место.

— Здесь Харн сидит. Ты чуть дальше садись.

Я переставил миску и сел. Через минуту пришёл крупный мужчина с распухшими костяшками и молча занял оставленное место. Лавка скрипнула под его весом, и мне пришлось подвинуться ещё немного.

Похлёбку пересолили, но первые несколько ложек я проглотил почти не жуя. Потом тепло разошлось по груди, и я позволил себе опереться локтём о стол. Хлеб был свежим; я отломил мягкую середину, обмакнул в миску и подождал, пока она пропитается. За соседним столом спорили так громко, что Харн оглянулся, но я продолжал есть. Впервые за день мне не хотелось торопить то, что происходило сейчас.

Чуть дальше мужчина водил ногтем по зарубкам на короткой костяной палочке. Дошёл до конца, выругался и перевернул её. В ответ на вопрос соседа он показал две зарубки.

— Тут за щит содрали, тут за лекаря. А вчера опять. Говорю писарю: за что? Он мне книгу суёт — вот, мол, записано.

Я наклонился, чтобы рассмотреть палочку.

— А что именно записано?

Мужчина накрыл кость ладонью.

— А я почём знаю? Мне её хоть вверх ногами сунь. Говорит, должен, и всё.

— Лок, ешь, остынет, — сказал Ремм. — После ужина ещё поругаешься.

— Я-то поем. Он с меня второй раз за одно сдерёт — ты вернёшь?

Ремм пожал плечами и подвинул ему хлеб. Лок не взял. Я откинулся, перестав заглядывать ему под ладонь. Уже собирался посоветовать потребовать прежнюю запись, но вовремя остановился. Ему и новую-то читал тот же писарь.

Я спросил у Ремма, сколько нужно накопить на таком счёте, чтобы выкупиться. Он проглотил хлеб и смахнул с пальцев крошки.

— Сколько Варрен за тебя отдал — столько ему десять раз верни, тогда отпустят. С боёв понемногу оставляют. Только щит расколол — плати. За лекаря тоже могут снять. Бывает, после боя прибавят, а к вечеру глядишь — опять почти ничего.

Я опустил ложку в миску. О счёте и праве выкупить себя я слышал ещё в сортировочном пункте, но десятикратной цены никто не называл. Я даже не знал, сколько за меня заплатили.

— А сколько начисляют за один выход, до удержаний?

— По-разному, — ответил Ремм. — Бывает, два боя выиграешь, а за один больше положат, за другой меньше. Сколько тебе запишут, я не скажу.

Лок снова повернул ко мне палочку, на этот раз другим концом.

— Вот выходы мои. Каждый раз тут режу. За что забирали, тоже помню. Не дурак ещё. А в конторе всё равно другое говорят.

Я мог различить зарубки, но не проверить его счёт: для этого требовалась книга. Пока я не знал даже, позволят ли мне посмотреть собственную запись. Лок убрал палочку, и я спросил, менялась ли хотя бы цена, за которую его купили.

— Мне всё ту же называют. Только ты сам у писарей спроси. Я за них обещать не буду.

С края стола спросили, собирал ли кто-нибудь все десять цен.

Ремм покачал головой.

— При мне — нет.

Кто-то вспомнил человека, который будто бы ушёл свободным много лет назад. Другой тут же заявил, что слышал о двоих. Они заспорили об именах, путались, называли разные арены, но никто не сказал, что видел освобождение сам. В сортировочном пункте я разговаривал с человеком, который видел. Мне хотелось напомнить об этом, однако он не знал ни суммы, ни того, сколько лет ушло на её выплату. Я вернулся к похлёбке. Она уже остыла, хотя мне казалось, что я только сел.

Я всё возвращался к десяти покупным ценам. Прежде чем считать что-нибудь дальше, нужно было узнать, сколько за меня заплатил Варрен.

Я посмотрел на свежую повязку, ещё влажную с краю. Лекарь промыл руку, и завтра она сможет держать щит — до сих пор только это меня и занимало. О цене я не спросил. Сегодня мне открыли пустой счёт, но чистая ткань и чужая работа уже могли оказаться в расходах.

После ужина Остий пришёл в казарму с помощником. В проходе зажгли лампу. Огонь качался, когда мимо проходили люди; тени от стоек нар скользили по стене. Помощник сверял бронзовые номера и менял дощечки возле постелей, а Остий объявлял завтрашний порядок. Первую учебную группу ждали во втором дворе после утренней проверки. Побывавшим у лекаря следовало отметиться отдельно.

Я дождался, пока они дошли до моих нар.

— Мне сказали, что для выкупа нужно собрать десять покупных цен, — начал я. — Эта сумма остаётся прежней, сколько бы я здесь ни провёл? И после выплаты меня обязаны отпустить?

— Сумму закрепляют при внесении в список бойцов и потом не повышают. Когда на твоём счёте будет достаточно, владелец обязан оформить освобождение.

Остий протянул руку к моей пластине, и я подал запястье. Пока помощник сверял номер, управляющий добавил:

— Только с тех пор, как я веду эти списки, здесь никто полной суммы не набрал.

Я спросил, давно ли он здесь служит. Остий ответил, что не первый год, и указал помощнику на мою повязку. Я сообщил, что уже был у лекаря, и подождал, пока помощник сделает отметку. Прежде чем они отошли, я успел спросить, где можно узнать покупную цену и посмотреть свой счёт.

— В конторе. После занятий подойдёшь к моему помощнику — он тебя проводит. Писарю назовёшь номер, и он найдёт твою запись.

Помощник кивнул, и Остий перешёл к следующим нарам. Я остался стоять, повторяя про себя его ответ. Сколько лет он вёл списки, я так и не узнал. Но после полной выплаты меня обязаны отпустить — это он подтвердил. Хотелось добраться до конторы прямо сейчас и увидеть собственную запись, однако пришлось оставить это до завтра.

* * *

Когда Остий с помощником ушли, снаружи задвинули засов. Я поднял голову, хотя знал, что казарму запирают на ночь. Остальные даже не посмотрели на дверь. Ремм продолжал разговаривать за столом; наверху вытряхнули одеяло, и в свете лампы поплыла пыль. Я прикрыл лицо ладонью. Днём здесь можно было хотя бы выйти к воде. Теперь до утра мне предстояло слышать каждый разговор, каждый скрип, чужое дыхание над головой.

Дома вечером я закрывал дверь своей комнаты. Если Элия приходила разговаривать, иногда притворялся, что сплю, и слушал, как она ещё некоторое время говорит через дверь. Потом шаги удалялись, и я возвращался к книге. Теперь я бы ответил сразу, даже если бы она опять пришла объяснять, как мне следовало себя вести.

Я потёр лицо и посмотрел на Скарена.

Он вернулся от воды ещё перед проверкой. Теперь сидел напротив и перевязывал содранную кожу у основания большого пальца. Я спросил, сильно ли ему досталось на испытании.

— Щит плохо сидел, ремень тёр. К концу боя кожу содрал.

Скарен расправил ткань и рассказал о противнике. Тот оказался здоровым левшой: меч держал плохо, зато дважды вдавил ему щит в грудь. Скарен дождался, когда противник слишком широко развернётся после удара, свалил его и удерживал на земле, пока не остановили бой.

— Твоего потом видел, — добавил он. — В рабочий двор повели.

Я назвал Пелла и рассказал, как прошёл наш бой. Скарен перестал возиться с повязкой и слушал, глядя на меня. Когда я дошёл до того, как выбил меч, мне захотелось объяснить остальное подробнее.

— Он остался у черты, без оружия. Остий велел продолжать, но по правилам бой заканчивался, если обе ноги оказывались за линией. Я вытолкнул его и победил, не нанося нового удара.

Скарен кивнул и потянул за конец повязки. Я добавил, что Пелл ещё до испытания говорил, как хочет остаться бойцом. Теперь его отправили на работы, а я всё вспоминал, что он сказал мне после поражения.

— «Я не просил». Я сохранил ему жизнь, а он даже смотреть на меня не хотел.

«Не поблагодарил» я всё-таки не произнёс. Пока слова оставались в голове, они казались справедливыми; вслух сказать их было труднее.

— Он на работы не хотел, — отозвался Скарен. — Затем и бился.

— Работы ему назначал не я. Я мог ударить ещё раз — в плечо, в шею. Только не знал, сколько он после этого проживёт.

Скарен прижал край повязки зубами и затянул узел. Я ждал, но он только проверил, не слишком ли туго стянул ладонь. Я не выдержал:

— Ты считаешь, надо было добить?

— Нет. Я своего тоже не убил. Только не знаю, чего ты от Пелла ждал. Он бойцом хотел остаться. Его уводят на работы, а ты хочешь, чтобы он ещё и доволен был.

Я смотрел на его перевязанную руку. У края площадки уже ждали работники, готовые вынести Пелла. Я сделал так, чтобы он ушёл сам. Вспомнилось, как он выдернул руку у человека, который хотел его поддержать. Тогда я только радовался, что он может идти.

Скарен убрал остаток ткани под изголовье и потянулся к одеялу. Я задержал его:

— Остий решил, что мне не хватает решимости. Ты тоже так думаешь?

— Нет. Ты после пореза продолжал биться и меч у него выбил. А чего Остий ещё хотел, я не знаю.

Он лёг на бок, оставив перевязанную ладонь поверх одеяла.

— Ложись уже. Завтра ещё намаешься.

Я остался сидеть, устроив больную руку на колене. Наверху кто-то повернулся, и доски над головой протяжно скрипнули. Из-за стола донёсся смех: Ремм что-то рассказывал соседям. Скарен уже закрыл глаза, а я всё ещё подбирал слова, которые следовало сказать ему раньше.

Я лёг, осторожно устроив левую руку поверх одеяла, и снова стал подбирать слова для Пелла. Он ведь ушёл с площадки своими ногами. На работах будет тяжело, но пока он жив, ещё может представиться случай что-нибудь изменить. Нужно было объяснить ему это позже, когда он перестанет злиться. Я представлял, как он наконец выслушивает меня, и понемногу успокаивался.

«Вы оба должны выжить», — вспомнился отцовский голос.

Я стиснул зубы. Вспомнилось, как отец потянулся ко мне, а я отступил, не дав ему коснуться себя. Даже теперь хотелось отвернуться от этой руки. Он говорил с нами, и от знакомого голоса было так обидно, что я готов был слушать кого угодно — солдата, чиновника, только бы не его.

Надо мной темнели доски верхних нар; за столом всё ещё разговаривали. Некоторое время я вслушивался в чужой спор, стараясь разобрать каждое слово, но мысли возвращались к Пеллу. Он стоял за чертой и не хотел меня слушать. Я попытался снова начать с того, что он остался жив, и замешкался.

Повернувшись к стене, я подтянул одеяло к плечу. Утром нас ждали во втором дворе, нужно было спать. Я ещё долго лежал с открытыми глазами, время от времени пытаясь придумать для Пелла другое начало.

Глава 8 Не показывай всё

Утром, пока нас пересчитывали у решётки, я всё ещё пытался прогнать сон. Умывание помогло ненадолго; теперь хотелось прислониться лбом к прохладному камню и закрыть глаза. Скарен стоял рядом, придерживая под мышкой плащ. Я не знал, как вернуться к вчерашнему разговору при остальных, а он молчал и ждал, когда откроют решётку.

Служащий провёл девятерых во второй двор. Здесь было просторнее, чем возле казарм. Вдоль стен тянулась утоптанная дорожка, середину засыпали песком; на нём ещё виднелись полосы от грабель. Под длинным навесом стояли шесть столбов, потемневших там, где их годами били оружием. Работник открывал двери низкого склада, и в полумраке постепенно проступали стопки щитов.

Солнце пока освещало только верх стены. Двое мужчин уже упражнялись под навесом. После каждого удара с дерева сыпалась мелкая труха, а звук ненадолго заполнял весь двор. Я следил за их руками. Хотелось тоже получить меч и заняться чем-нибудь, в чём можно было отличить правильное движение от неправильного.

Возле склада нас ждал невысокий сухой старик с короткими седыми волосами. На поясе у него висела бронзовая пластина. Принимая список, он придержал его левой рукой: два пальца правой оставались полусогнутыми и не ложились на край дощечки.

Он вызвал меня первым и посмотрел на повязку.

— В лекарской был? Что сказали про руку?

Я объяснил, что вчера помощник промыл порез и разрешил держать щит, только велел следить за ремнём. Старик попросил сжать кулак, затем отпустил меня на место и продолжил перекличку. Следующим оказался Скарен. Чуть дальше отозвался Тавен — узкоплечий парень, которого я вчера видел за столом с чужой иглой.

Когда служащий забрал список, старик оглядел нас.

— Гален Орс. Пока вы в учебной группе, занимаетесь у меня. Кого поставлю следить за упражнением — слушаете так же, как меня. Не поняли, что делать, спросите до начала. Особенно если держите оружие.

Он указал на дорожку у стены.

— Для начала шесть кругов. Без гонки. Выберите такой темп, чтобы последний пробежать не медленнее первого.

Тавен всё равно ушёл вперёд почти сразу. На повороте он оглянулся, и мне захотелось прибавить: бегать я умел, не стоило с первого утра плестись за человеком, который всю дорогу до двора жаловался на ранний подъём. Но Скарен рядом не ускорился. Я остался с ним.

После первого круга стало теплее. Сонная тяжесть понемногу проходила. На каждом повороте я видел Галена возле склада: он разговаривал с работником, иногда поглядывая на нас.

К четвёртому кругу мы догнали Тавена. Тот попытался удержаться впереди, но вскоре отстал. Я услышал за спиной его неровное дыхание и больше не думал об обгоне. К концу шестого у меня взмокла спина, однако дыхание выровнялось, пока мы шли к навесу.

Гален задержал Тавена возле себя.

— Теперь ещё два, но ровно. Первые ты пролетел, последние еле дотащился.

Парень начал было говорить, что шесть уже пробежал. Гален дождался конца и снова показал на дорожку. Тавен посмотрел на нас, не нашёл поддержки и побежал.

Нам начали выдавать щиты. Мой был шире домашнего, с потёртой кожей по краям и заметно тяжелее. Я просунул предплечье в ремень, проверил, не задевает ли он порез, и взялся за рукоять.

Гален прошёл вдоль ряда, одному заменил щит, другому помог ослабить крепление. У меня попросил поднять защиту и надавил ладонью на верхний край. Пришлось податься плечом назад.

— Руку не вытягивай. Подвинь локоть к себе.

— Дома щит был легче, — сказал я, исправляя положение.

— С этим так долго не простоишь. Ноги оставь, как привык, только сам щит приблизь.

Он снова надавил. Теперь локоть остался возле рёбер, и я удержал щит, не отшатываясь. Гален проверил ремень над повязкой и перешёл к Скарену.

Тот объяснил, каким щитом пользовался раньше, показал его ширину руками. Гален велел несколько раз поднять и опустить выданный, затем поправил хват. После короткой пробежки со щитами я успел оценить лишний вес: больше всего хотелось опустить левую руку. Скарен держал свою защиту до тех пор, пока работник не подошёл с деревянными мечами.

Я отвёл взгляд. Выносливостью я и дома не отличался, а после лагеря и дороги сравнивать себя со Скареном было особенно неприятно. Всё же хотелось думать, что с оружием разница окажется другой.

Гален показал работу у столба: удар сверху, возврат меча, боковой удар и прямой укол.

— По двадцать каждого. Не надо бить изо всех сил. Мне нужно увидеть, как вы возвращаете оружие, а не сколько дерева сумеете расколоть.

Я занял столб у края навеса. Деревянный меч тянул кисть вперёд сильнее привычного учебного клинка. Первые удары ложились хорошо, с плотным коротким стуком. Я успевал вернуть оружие и начать снова, не поправляя ноги. Чем дольше работал, тем меньше оглядывался на остальных.

Потом при возврате меч стал опускаться чуть ниже. Я заметил это и исправил, но через несколько повторений начал опускать щит. Пришлось замедлиться. Между лопаток стекал пот, а на предплечье натянулась влажная ткань повязки.

Гален остановился рядом как раз тогда, когда я собирался закончить.

— Ещё пять. В том же темпе.

Я выполнил их, стараясь не показать, как хочется разжать пальцы.

— Кто учил?

— Наставник отца. Прежде служил в легионе. Я занимался у него с восьми лет.

Гален попросил повторить боковой удар.

— Поставлено хорошо. Только смотри: возвращаешь меч, а щит уже ползёт вниз. Пока руки свежие, успеваешь поднять. Сейчас не успеешь.

Я повторил ещё раз и удержал защиту. Он кивнул, разрешил смениться и пошёл дальше. Мне хотелось добавить, что наставник менял партнёров, ставил против старших, заставлял работать после бега. Но Гален уже показывал соседу, как не выворачивать кисть.

Я отнёс меч на стойку. Его замечание было справедливым, и всё же, пока пил воду, я вспоминал главным образом первые два слова.

К работе в парах нас поставили, когда солнечная полоса добралась до ног ожидавших под навесом. К нашей девятке присоединились люди из соседней группы. Моим партнёром стал мужчина с короткой бородой, который молча показал, где мне встать.

Обмен был задан заранее: один атаковал сверху, другой принимал удар щитом и обозначал ответ в плечо. Несколько раз мне открывалась кисть партнёра, но бить туда не полагалось. Я возвращал меч и ждал следующего удара. К концу серии следить за собственным щитом оказалось труднее, чем замечать чужую ошибку.

Тавен в соседней паре после каждого ответа отскакивал назад. Гален подошёл и провёл носком по песку между его следами.

— Ты отходишь, потом оба идёте друг к другу начинать заново. В этом упражнении разрывать расстояние не надо. Закончил ответ — останься в защите. Попробуй без лишней беготни.

Тавен со второй попытки удержался на месте. Мой партнёр покосился на них и поднял меч. Пришлось снова смотреть перед собой.

Когда Гален отпустил нас, Тавен догнал меня у стойки.

— У тебя тоже руки отваливаются?

— Будто весь день в гору шёл, а до перевала так и не добрался.

Он помолчал, разжимая пальцы.

— Ещё ведь после еды.

Гален как раз велел работнику оставить часть щитов снаружи. Я отдал свой и пошёл за Тавеном.

* * *

В столовой Тавен сел напротив Ремма и спросил, всегда ли Орс так гоняет учеников.

— Ты вначале бодро бежал, — заметил Ремм. — Мимо шёл, видел. Думал, тебя кормить отдельно придётся, чтобы остальных не объел.

Тавен поморщился и взялся за ложку. Рядом с Харном сидел незнакомый мне мужчина с двумя перевязанными пальцами. Пока остальные рассаживались, он уже успел наполовину опустошить миску.

— Сразу поменьше рвись, — сказал он Тавену. — Гален тебя всё равно раньше не отпустит, хоть первым прибеги, хоть последним.

Харн наклонился к его миске.

— Дорен, а мясо тебе за больную руку дают? Мне с утра показывал — кружку не поднять, а ложка так и ходит.

Дорен прикрыл миску ладонью.

— Ложку левой держу. Ты тоже попробуй, пока не остыло.

Я поставил свою миску на стол. Свободное место оставалось возле длиннолицего бойца, сидевшего боком к скамье. Его колено мешало пройти.

— Подвинься, пожалуйста.

Он посмотрел на меня, затем неторопливо убрал ногу и поднялся.

— Прошу, господин.

Я успел кивнуть, прежде чем он отвёл руку в сторону и согнулся в преувеличенном поклоне. За столом засмеялись. Тавен тоже улыбнулся, ещё держа ложку возле рта.

Я сел. Боец опустился рядом, положил локти на стол и заглянул в мою миску.

— Не слишком грубо кормят? Ты скажи, мы на кухню передадим.

— Я попросил дать мне сесть.

— Так сиди. Кто ж мешает?

Он отвернулся к соседу. Я взялся за хлеб, стараясь не торопиться. Больше всего раздражало, что я поблагодарил его кивком: он наверняка заметил и теперь мог повторять свой поклон сколько угодно.

Харн потребовал передать кувшин, Дорен продолжил есть. Разговор понемногу вернулся к утренним занятиям, но я ещё долго слышал, как прозвучало это «господин», и не сразу заметил, что держу над миской один и тот же кусок хлеба.

После обеда помощник лекаря сменил мне повязку. Порез не разошёлся, но мокрая ткань начала натирать кожу рядом. Он промыл руку, перевязал свободнее и велел прийти снова, если под ремнём появится кровь.

Когда закончились дневные занятия, я напомнил помощнику Остия о конторе. Он ещё собирал дощечки; пришлось дождаться у выхода, пропуская людей, сдававших оружие. Затем мы прошли через решётку в короткий крытый проход.

От двора тянуло нагретой пылью, но в конторе пахло чернилами и старой кожей. У открытого окна лежала стопка листов, прижатая плоским камнем. Помощник объяснил писарю, зачем привёл меня, и остался у двери.

Писарь попросил номер, нашёл запись и развернул книгу. Возле моего имени стояла покупная цена, рядом — сумма выкупа. Я проверил, что второе число ровно вдесятеро больше первого, и запомнил оба. Ни одного начисления ещё не было. Ниже уже появилась запись о вчерашней перевязке.

Я прочитал её дважды. Потом снова посмотрел на цену покупки.

Вчера мне казалось, что, узнав её, я наконец смогу что-нибудь посчитать. Теперь число было передо мной, но рядом оставалась пустая графа заработка.

Писарь подождал ещё немного, затем спросил, всё ли я посмотрел. Из соседней комнаты ему уже принесли новую связку дощечек. Я кивнул и отошёл от стола.

На обратном пути помощник остановился у караула, а я ждал рядом, повторяя про себя сумму. За решёткой люди умывались после занятий. Кто-то зачерпнул воды обеими ладонями и вылил себе на голову; я вспомнил прилипшую к спине тунику и перестал смотреть в сторону конторы.

* * *

Первые дни ещё различались по тому, что нам выдавали. Когда появились копья, под навесом стало тесно и часть группы отвели на середину двора. В другой день мы почти не брали мечи: учились двигаться со щитом, выдерживать давление и снова поднимать защиту после толчка.

К вечеру на дальнем краю желоба вода оставалась прохладной. Я научился подходить туда раньше, чем собиралась вся казарма. Можно было наклониться, подставить шею под струю и некоторое время не слышать ничего, кроме плеска возле ушей. После этого даже липкая туника казалась терпимой.

Тавен больше не пытался обогнать всех на разминке. Зато за ужином охотно объяснял новому человеку, как распределять силы. Ремм дослушал его однажды до конца и напомнил про лишние круги. Они спорили об их числе до самого закрытия, хотя оба прекрасно знали ответ.

На шестой день помощник лекаря снял мою повязку. Порез стянулся красной линией. Мне разрешили уйти без новой перевязки, предупредив не натирать это место ремнём. В тот вечер я впервые после испытания умылся обеими руками и долго смывал со здоровой кожи тёмные следы ткани.

К свободным учебным схваткам нас стали допускать чаще. Здесь мне было легче, чем на длинных упражнениях у столба. Не требовалось двадцать раз подряд возвращать тяжёлое оружие в одну точку. Можно было заставить другого промахнуться, выбрать короткий удар и закончить обмен прежде, чем руки начнут уставать.

Мужчину с короткой бородой я уже знал по заданным упражнениям. Тогда он медленно возвращал меч; теперь держал его возле бедра и ждал, прикрыв щитом грудь. Я приблизился на полшага. Он отступил, сохраняя расстояние.

Я поднял остриё, ещё не собираясь бить. Верхний край его щита сразу пошёл следом, закрывая лицо. Бедро осталось открытым, но меч справа не двигался: стоило мне потянуться вниз, и он ударил бы сверху.

Я опустил руку и немного прошёл в сторону. Мужчина повернулся за мной. Щит он снова держал на прежней высоте.

В следующий раз я приблизился вместе с угрозой. Остриё пошло к лицу, щит поднялся, и я коротко ударил ниже его края. Ответный меч стукнул по моей защите, которую я оставил между нами. Мой коснулся бедра. Я сразу вернул его перед собой и отошёл.

Мужчина посмотрел на ногу, затем поправил щит. Теперь он держал его ниже.

Мы начали снова. Я не стал искать прежнего места: он следил за моим мечом и явно ждал повторения. Я задержался перед ним, чуть ближе, чем до этого, и дождался, когда он нападёт сам.

Плечо выдало удар раньше клинка. Я отступил ровно настолько, чтобы дерево прошло перед грудью, и шагнул обратно, пока он ещё возвращал руку. Меч коснулся его открытого плеча; я остановил движение, не вкладывая силы.

Бородатый резко выдохнул и отвёл моё оружие своим.

— Давай ещё.

Теперь он шёл осторожнее. Не поднимал щит вслед за каждым движением острия, коротко отвечал, несколько раз попробовал прижать мой меч сверху. Приходилось работать внимательнее, но спешить я не чувствовал нужды. Когда его оружие давило на моё, я поворачивал кисть, позволяя ему соскользнуть, и успевал вернуть клинок раньше, чем он приближался.

После очередного такого движения он потянулся за моим мечом слишком далеко. Я убрал его из-под нажима и обозначил удар в предплечье.

На этот раз мужчина не попросил начать немедленно. Отошёл, перехватил рукоять и несколько мгновений смотрел на меня, уже не отвлекаясь на соседнюю пару.

Мне нравилось это внимание.

Мы работали дальше. К концу рука начала уставать: после сильного столкновения приходилось крепче сжимать рукоять, чтобы вернуть меч ровно. Я перестал затягивать обмены и чаще отходил после собственного ответа. Противник пытался идти следом, но теперь ему самому приходилось считаться с тем, что я успею сделать, пока он сокращает расстояние.

Гален остановил нас и поменял пары. Я опустил щит и несколько раз разжал пальцы. Бородатый вытер лицо рукавом и пошёл к следующему человеку, а Гален поманил меня к Скарену.

Тот привык к широкому щиту и охотно сближался, когда я оставлял ему место. Дважды за одну тренировку упёр свою защиту в мою, заставил отступить и обозначил удар в бок. Я видел, с чего он начинал: короткий шаг, щит чуть вперёд, меч близко к плечу. В третий раз решил пропустить его мимо.

Стоило Скарену поднять щит, как я сместился в сторону и отвёл свой, освобождая место для ответа. Но он остановился, едва поставив переднюю ногу, и достал мечом открытое плечо. Дерево стукнуло по нему раньше, чем я вернул защиту.

Мы разошлись. Я потёр место удара.

— Я хотел уступить тебе дорогу и зайти сбоку.

— А зачем щит убрал? Я ещё не подошёл.

Он сказал это без насмешки и снова поднял меч.

Я посмотрел на его ноги. Даже когда щиты сталкивались, Скарен не наваливался всем телом: задняя ступня оставалась близко, и он мог остановиться, не спасая равновесие. Я ждал от него движения, которому сам же придал слишком много силы.

В следующем обмене я сохранил щит перед собой и отступил короче. Скарен пошёл следом. Пока он только приближался, ничего делать не стоило; когда выдвинул вооружённую руку, я попытался коснуться её сбоку. Он успел убрать меч, и мой удар прошёл мимо. Зато на этот раз я не раскрылся и принял ответ на щит.

Мы продолжили. Мне пришлось перестать смотреть только на его плечо: Скарен уже дважды шевельнул им, не начиная атаки. Я следил за расстоянием между нами и ждал, когда он действительно окажется близко.

Одно касание я всё-таки вернул. Скарен потянулся за мной чуть дальше, чем прежде, и я достал его руку, прежде чем он спрятал её за щитом. Он отдёрнул меч, проверил пальцы и кивнул, готовый начинать снова, но Гален уже менял пары.

К концу занятия плечо ныло. Я отнёс оружие к стойке и задержался возле бородатого. Он спросил, успел ли я заметить начало его последнего удара. Мы ещё немного поговорили; мне нравилось, что он слушает ответ, а не только ждёт, когда освободится место для следующей пары.

У воды стоял длиннолицый боец из столовой. Я положил тунику на сухой край желоба и нагнулся умыться. Когда выпрямился, он уже держал её за ворот.

— Подать господину? Или сначала высушить?

Я забрал тунику из его руки.

— Мои вещи не трогай.

Он легко отпустил ткань и поднял ладони. Двое рядом засмеялись; один повторил мои слова с той отчётливостью, с какой я произносил их перед чужими.

Я смотрел на длиннолицего ещё несколько мгновений. Он продолжал улыбаться, ожидая, что я скажу дальше. Туника намокла возле шеи, и, натягивая её, я никак не мог попасть рукой в рукав. Пришлось отвернуться и расправить ткань.

До казармы я шёл медленно. Разговор с бородатым всё ещё радовал, но теперь хотелось вернуться к желобу и заставить того человека убрать улыбку. Подходящих слов я так и не нашёл. Когда сел на нары, увидел, что надел тунику швом наружу, и стянул её через голову резче, чем следовало.

* * *

Шахматы стояли у караульного поста, с внутренней стороны решётки. Низкий стол придвинули к стене, чтобы не загораживать проход. Рядом с доской лежали книга смены, закрытый кожаный футляр и кружка с засохшим ободком.

Я заметил фигуры, возвращаясь после ужина, и остановился у стены. Они были вырезаны из разного дерева; у тёмного всадника не хватало головы, а на его основании кто-то прорезал крестик.

Служащий напротив караульного каждое утро приносил Галену списки. В ожидании хода он подпирал подбородок рукой, но стоило сопернику потянуться к фигуре, как наклонялся ближе.

Караульный долго смотрел на доску, затем положил короля набок.

— Всё. Хватит с меня. Найди другого.

Он заметил меня и сразу показал на освободившееся место.

— Вирелиус, садись. Вас к Императорской школе готовят — должен же кто-нибудь у него выиграть.

Служащий начал расставлять фигуры.

— Играешь? Мы без денег.

Я сел, ещё не ответив. Доска местами стёрлась, белые фигуры потемнели от чужих рук, но держать их было приятно. Я давно не играл. Когда служащий предложил мне белые, захотелось закончить партию так, чтобы караульный перестал говорить о школе.

Первые ходы мы сделали быстро. Потом служащий начал задерживаться: проверял защиту, осторожно выводил фигуры, охотно менялся, если после этого возле короля становилось спокойнее. Я готовил нападение, не мешая ему укрепляться. Он тесно собрал защитников, и теперь они загораживали собственному королю выходы.

Караульный отошёл к решётке. Я уже видел, как можно закончить партию. Сначала заставить короля отступить, затем перекрыть последний выход. Служащий только что потратил ход на другую часть доски и, кажется, ещё не заметил опасности.

Я потянулся к всаднику.

— Подожди немного.

К столу подошёл работник с дощечкой. Служащий раскрыл футляр, нашёл запись и назвал двух человек, которых утром переводили в соседнюю учебную группу. Работник уточнил, кто их поведёт.

— После проверки заберёшь. Остий уже подписал, только оружие пусть сдадут здесь.

Я оставил руку возле доски. Эти двое, возможно, узнают о переводе только утром. Я узнал сейчас, потому что оказался за столом, когда принесли дощечку.

Служащий отпустил работника, убрал запись и снова посмотрел на фигуры. Никто не попросил меня отойти.

У меня возникло знакомое чувство, будто в горной стене, вдоль которой долго идёшь, обнаружился уступ. Снизу его принимал за трещину, а теперь видел: там можно пройти. Дальше тропа скрывалась за скалой, но уже хотелось узнать, куда она выведет.

Я посмотрел на футляр. Через руки этого человека проходили назначения, которые нам зачитывали готовыми. Возможно, он знал и о будущих противниках, и о том, кого собираются продать. Сейчас спрашивать было рано. Для начала стоило вернуться сюда ещё раз.

Служащий нахмурился, разглядывая положение своего короля. Я мог выиграть быстро, но мне было нужно, чтобы после поражения он захотел снова сесть напротив меня.

Найденная атака всё ещё соблазняла. Я ещё раз прошёл её в уме, затем поискал обход — подлиннее, без такого крутого спуска. Пусть ему тоже покажется, что дорога проходима.

Я отвёл фигуру от его короля и позволил ему забрать пешку, которую легко мог сохранить. Служащий взял её не сразу: сначала проверил, не последует ли за этим удар. Я дал ему убедиться, что немедленного ответа не будет.

Он поставил пешку возле локтя и придвинулся к столу.

Следующую возможность я тоже не отнял. Он начал наступать увереннее и вскоре забрал вторую пешку. Я отвечал медленнее, выбирая, где уступить место, а где уже нельзя. Своих людей на другой стороне доски оставлял близко к его королю.

Мне виделась застава в узкой долине. Её передовые посты уже пали. Чёрные шли по дороге, и за последним поворотом перед ними должны были открыться ворота.

Я отступал к ним, но всё ещё видел верхнюю тропу. Там стояли мои всадники; ниже, у чужой заставы, ждал второй отряд. Прежде чем уступить ещё немного, я каждый раз проверял, смогут ли они добраться до неприятельского короля.

Один раз служащий задержался над этой частью доски. Я ждал, не придётся ли менять намерение. Он потянулся к защитнику, передумал и снова продолжил наступление.

Караульный вернулся, когда до моего короля оставался последний удар. Некоторое время молча смотрел через плечо служащего, затем тихо присвистнул.

Я подпёр лоб ладонью.

Ворота заставы содрогались под натиском. За ними толпились отступившие люди; собственная охрана загородила королю выход. Чёрные готовились ворваться во двор. Ещё немного — и защитников у входа сомнут.

На другом конце долины мои всадники всё ещё стояли над чужим убежищем. Оттуда до короля было ближе, чем тем, кто уже ушёл к моим воротам, обратно на помощь. Я проверил продолжение ещё раз, убрал ладонь со лба и передвинул всадника.

— Шах.

Служащий посмотрел на своего короля. Его пальцы остановились возле фигуры, которой он собирался закончить нападение.

Чёрные у моих ворот больше не двигались. Возле их собственной ставки с тропы спускалась конница.

Служащий проверил, чем можно отбить нападение, и наконец передвинул короля в угол. Там, у стены, его не доставали копья, но всадники уже перекрыли дорогу назад. Снизу подошёл второй отряд. Последний заслон перед ним не удержался, а уходить из тесного двора стало некуда.

Я передвинул ладью и отнял руку.

Служащий долго рассматривал положение. Проверил один выход, другой, потянулся к королю и оставил его на месте.

— Мат, — сказал я.

Он выдохнул и откинулся на скамье. Потом снова наклонился над доской.

— Ещё один ход. Ты бы уже не выбрался.

Я посмотрел на своего короля. Угроза была настоящей; ещё одну уступку я уже не мог себе позволить.

Служащий восстановил последние движения и попробовал другой ответ. Я молча наблюдал. Пальцы потянулись к фигуре, которой можно было продолжить нападение, но я положил руку на колено.

— Вот так надо было, — решил он. — Не торопиться.

Мне хотелось показать ему всё: и раннюю атаку, и пешку, которую я мог защитить, и тот момент, когда следовало перестать смотреть только на мой край доски. Он говорил о своей ошибке так, словно мне оставалось лишь воспользоваться подарком.

Я сжал пальцы под столом. Служащий тем временем вернул ещё одну фигуру и спросил, не осталось ли у меня другого продолжения.

— Пришлось бы искать обход, — сказал я.

Он ещё немного посмотрел на доску, затем начал расставлять фигуры заново.

— Теперь я белыми. Успеем?

Караульный оглянулся во двор.

— Закрывать скоро. Завтра садитесь раньше.

Служащий недовольно посмотрел на решётку, но оставил фигуры в начальном положении.

— Приходи после ужина. Только подожди, пока с дощечками закончу.

Я кивнул и поднялся. Он придержал стол, пока я задвигал скамью, а потом снова потянулся к всаднику, с которого началось последнее нападение.

Уходя, я услышал, как он сказал караульному:

— Чуть-чуть не хватило.

Мне хотелось обернуться. Вместо этого я пошёл к казарме, стараясь запомнить, сколько света ещё оставалось во дворе. Завтра стоило закончить ужин пораньше.

* * *

На следующий вечер служащий позвал меня сам, когда убрал дощечки. Доска уже стояла так, чтобы белые достались ему. Мы успели сыграть до закрытия, и, возвращаясь в казарму, я впервые за долгое время думал не только о том, что мне предстоит утром.

Занятия продолжались. Плечи больше не ныли при каждом движении, хотя к концу длинной работы щит по-прежнему тяжелел. Гален поправлял меня всё реже. Иногда я замечал его приближение и успевал исправиться сам; иногда он заставал меня за слишком длинным шагом или опущенной защитой.

На девятый день занятий служащий принёс список посреди тренировки. Гален остановил пары и велел отнести оружие к стойкам. Одного человека переводили в другую учебную группу, второму запрещали брать копьё, пока не осмотрят запястье. Потом вызвали меня.

— Вирелиус, допущен к публичным боям. Готовят назначение в ближайшую программу, один на один. День и противника объявят отдельно. До этого занимаешься как обычно.

Я посмотрел на Галена. Он стоял у стойки, держа под мышкой два деревянных меча, и слушал следующую запись.

Скарена не вызвали. Он подвинулся, чтобы я мог взять щит, а я вдруг обнаружил, что улыбаюсь. Хотелось спросить, слышал ли он, хотя он стоял рядом всё время.

В следующем упражнении я зачастил ударами. Первые получились хорошо, потом меч начал возвращаться ниже, и Гален велел остановиться.

— Бой не сегодня, Вирелиус. Не надо сейчас наверстывать всё, чему ещё не научился. Передохни и повтори медленнее.

Я отошёл к воде. Даже замечание почти не испортило радости. До этого я знал, что рано или поздно меня выпустят; теперь кто-то уже подбирал мне противника. Я пытался угадать, из нашей ли он казармы, видел ли я его во дворе, и всматривался в проходящих бойцов.

Когда занятие закончилось, Гален подошёл сам.

— Техники для первого выхода хватит. Только длинного боя пока не ищи: устанешь, начнёшь тянуться за человеком и опускать щит. Как назначат день, последние занятия сделаем короче.

Я кивнул. Хотелось спросить, кого он считает для меня подходящим противником, но Гален продолжил:

— И на крики не отвлекайся. Во дворе я тебя окликну — услышишь. Там каждый будет орать, как тебе драться. Особенно те, кто на тебя поставил.

Он забрал у работника треснувший щит и понёс к складу. Я остался возле стойки. До этой минуты человек напротив представлялся гораздо отчётливее, чем люди вокруг площадки. Теперь попробовал вообразить их всех сразу и не смог: получался только шум, который иногда доносился из-за стены.

За ужином Тавен рассказал о допуске раньше, чем я поставил миску. Харн велел ему подвинуться и спросил, назначили ли день.

— Пока нет. Сказали, ближайшая программа.

— Значит, недолго ждать, — отозвался Ремм. — Ешь, пока ещё спокойно лезет.

Тавен посмотрел на меня уже без прежней торопливости.

— Страшно?

Я не сразу ответил. После двора всё ещё хотелось поскорее узнать противника; опасность представлялась чем-то, к чему надо будет подготовиться, когда назовут имя.

— Пока больше интересно.

Харн хмыкнул.

— Мне тоже интересно было. До ворот.

Дорен отложил ложку и посмотрел на него.

— Тебя ещё по дороге два раза вывернуло. Я рядом шёл.

— Второй не считается, — сказал Харн. — Там уже нечем было.

Тавен прыснул, чуть не расплескав похлёбку. Харн дождался, пока тот перестанет кашлять, и потребовал хлеб. Дорен подвинул ему кусок; разговор перешёл на еду перед выступлениями, потом на человека из соседней казармы.

Я слушал, продолжая есть. Харн сидел рядом, отламывал хлеб, сердился, когда Тавен перебивал. Мне трудно было представить его согнувшимся у ворот от страха, но Дорен, похоже, помнил это очень хорошо. Я посмотрел на широкую спину Харна и доел похлёбку.

В казарме я снял тунику и повесил её сушиться. Скарен уже лежал. Я сел напротив и провёл пальцами по красной полосе на предплечье. Она почти не болела.

Наверху кто-то ворочался. Харн ещё разговаривал с Дореном, пока Тавен не потребовал тишины и сам же не добавил что-то про второй раз у ворот. В его сторону полетела свёрнутая ткань.

Я лёг, но ещё долго не закрывал глаз. Хотелось уже услышать своё имя у входа на песок и вместе с тем получить ещё несколько таких утренних занятий. Когда за столом погасили лампу, я всё ещё прислушивался к шагам в проходе, словно кто-нибудь мог принести мне имя противника раньше утра.

Глава 9 Первый выход

Имя противника я узнал за четыре дня до боя.

К тому вечеру Феликс уже убрал дощечки в ящик под столом. Имя служащего я услышал от караульного несколько вечеров назад; с тех пор обращаться к нему стало проще, хотя днём он по-прежнему проходил мимо нас со списками, не задерживаясь. Возле шахмат остались кружка и огарок свечи. Феликс придвинул подсвечник за кружку, чтобы пламя меньше колебалось, и повернул доску белыми к себе.

После первой партии он охотно звал меня снова. Сначала я уступал лишь настолько, чтобы ему хотелось отыграться. Потом однажды он заговорил о перепутанных ведомостях. Я начал расспрашивать, узнавая, кто составляет списки и кому их передают, и заодно позволил ему забрать фигуру, которую мог сохранить. Когда он поставил её возле доски, я замолчал посреди вопроса и нахмурился, будто только теперь заметил потерю. В тот вечер он выиграл.

На следующий день рассказ нашёлся снова — как раз когда Феликсу стало трудно защищаться. Он говорил, поглядывая на доску, а я поднимал глаза на него и возвращался к игре после напоминания. Сведения меня действительно занимали; слабый ход я выбирал заранее. Иногда всё-таки побеждал, чтобы он не решил, будто окончательно меня раскусил.

Теперь я уже замечал, когда он собирался заговорить. Феликс переставал трогать фигуры, оглядывался во двор, брал кружку и припоминал что-нибудь как будто случайно. Чем дольше я слушал, тем внимательнее он следил за моей рукой.

Сегодня мы сначала играли молча. Я заставил его отвести фигуру, которой он рассчитывал напасть, и приготовил следующее продолжение. Феликс некоторое время рассматривал доску, потом потянулся к кружке.

— Кстати, через четыре дня выходишь. Тебя в программу поставили.

Он отпил, не глядя на меня. Я оставил руку возле доски. Этой новости ждал с самого допуска, но теперь захотелось переспросить, не перепутал ли он строку.

— Уже назначили противника?

— Брант, из второй группы. Почти год здесь. Дважды выходил: один бой выиграл, во втором обоих сняли. Всё ждали друг друга, пока народу не надоело.

Феликс поставил кружку и посмотрел на мою руку.

— Ты ходи. Я так, к слову вспомнил.

Я перевёл взгляд на доску, словно с трудом возвращаясь к прерванной мысли. Продолжение, которое заставило бы его снова защищаться, видел ещё до разговора. Вместо него передвинул пешку и сразу спросил:

— Ты сам видел тот бой?

Феликс сначала передвинул фигуру, занимая оставленное мной поле, и только потом откинулся на скамье.

— Последний видел. Брант всё дожидался, когда другой полезет. А тот тоже не дурак, не лез. Так до конца и проходили.

Имя ничего мне не говорило. Во дворах я видел десятки людей и некоторых уже различал по походке, но не знал, как их зовут. Феликс помнил скучный бой; мне предстояло встретиться с человеком, который дважды вышел на песок и оба раза вернулся. По одному этому рассказу судить о нём не стоило.

Я спросил об оружии. Феликс подтвердил: короткие мечи и обычные щиты, одинаковое вооружение. Окончательную программу вывешивали утром в день выхода, но в списке пока стояло так.

Он снова наклонился над доской. Отвечая на его ход, я оставил фигуру без защиты и спросил, что было после остановки боя. Когда наконец посмотрел вниз, Феликс уже забрал её.

Я посмотрел на отнятую у меня фигуру.

Феликс потёр подбородок, прикрывая рот.

— Мешаю? Могу потом рассказать.

— Нет, договаривай. Что распорядитель им сказал?

Он охотно продолжил. Про сам бой говорить было больше нечего, зато выяснилось, как долго потом ругались у выхода. Я слушал до конца и только после этого вернулся к игре. Феликс тоже не торопил: он уже видел, что сможет забрать ещё одну мою фигуру.

Когда я снова начал отбиваться, преимущество у него было настоящее. Пришлось заставить его несколько раз подумать, чтобы поражение не выглядело подарком. К закрытию я положил короля набок.

Феликс посмотрел сначала на доску, потом на меня.

— Ты сегодня что-то не собрался.

Я начал расставлять фигуры, чуть сильнее, чем требовалось, стукнув одной о дерево. Раздражение не пришлось придумывать: проигрывать всё равно было неприятно.

— Завтра ещё одну, — сказал я.

— Приходи. Постараюсь поменьше болтать.

Он произнёс это почти виновато. Я кивнул, не поднимая глаз. Когда встал, Феликс всё ещё улыбался, глядя на доску; хотелось показать ему, где он мог бы проиграть, но я пожелал доброй ночи и ушёл.

По дороге к казарме я пытался вспомнить, не слышал ли имени Бранта возле соседнего двора. Теперь у ожидания была дата, и четыре дня представлялись то долгим сроком, то временем, за которое я ничего не успею.

* * *

В день боя программу вывесили у казарменной двери. Напротив моего имени стояло имя Бранта, ниже — вторая учебная группа. Нас поставили третьей парой дневных поединков. Феликс не ошибся ни в дне, ни в противнике.

Я ещё читал остальные строки, когда за спиной произнесли:

— Господин идёт развлекать город.

Длиннолицый боец стоял с миской в руке. Он отступил от двери и отвёл локоть в сторону, освобождая мне дорогу с той же нарочитой почтительностью, что в столовой.

Я остался у доски. Не хотелось ни пользоваться проходом, который он мне с таким видом уступал, ни отступать, чтобы он ещё и это обратил в шутку. Пришлось сделать вид, что меня занимает следующая пара.

— Печатку-то покажи, когда выйдешь, — добавил он. — А то не узнают.

Кто-то в казарме засмеялся. Я убрал руку от края доски: перстень был как раз на свету. Длиннолицый заметил движение и улыбнулся шире. Я уже собирался ответить, когда его окликнули изнутри. Он ушёл, не дожидаясь моих слов.

Скарен подошёл позже, когда возле программы осталось меньше людей. Я спросил, знает ли он Бранта. Он покачал головой и постоял рядом, читая остальные имена. Потом со двора позвали нашу группу, и мы пошли вместе со всеми.

Четверых из нашей группы, которым предстояло выступать, Гален снял с длинного бега. Мы размялись и сделали несколько коротких серий. Затем он поставил меня с одним из учеников.

Тот держал щит высоко и ждал моей атаки. Я успевал приблизиться, показать удар в лицо, заставить его поднять защиту ещё выше и коснуться открытого бока. После второго такого обмена Гален остановил нас.

— Ты стоишь и смотришь, как он подходит, — сказал он моему партнёру. — Встреть мечом раньше, не давай спокойно выбирать, куда ударить.

В следующий раз остриё двинулось мне навстречу, едва я начал сближаться. Пришлось остановиться, отвести клинок и только потом искать место для ответа. Прежней возможности уже не было. Мы закончили ещё несколько обменов, после чего Гален отправил нас четверых в баню.

Я смыл песок с рук и шеи и сел на каменную скамью возле выхода. В горячую комнату перед выступлением не пускали; из-за её двери тянуло паром и слышались голоса. По желобу у стены медленно шла вода, унося клочки пены.

За перегородкой тяжело стукнуло дерево. Поток возле моих ног усилился. Сидевший рядом мужчина подтянул ступни к скамье, чтобы не забрызгало, и я тоже убрал ноги. Когда вода снова пошла тише, нас позвали одеваться.

После бани нас отвели под трибуны. У каждого был свой поединок и время вызова; ждать велели порознь.

Меня провели в небольшую комнату со скамьёй и кувшином. На сложенной ткани лежали меч, щит и подобранная по росту защита. К рукояти и ремням были привязаны деревянные ярлычки с выжженными номерами. Оружейный служащий сверил их со списком вещей, выданных мне на этот бой, и подал меч рукоятью вперёд.

Я проверил, крепко ли сидит рукоять, посмотрел вдоль клинка. Кромку недавно точили, на гарде оставались старые насечки. Ремень щита прошёл выше красной полосы на предплечье. Надев защиту корпуса и поножи, я поднял руки и повернулся: нигде не тянуло и не цеплялось.

Служащий отвязал ярлычки, убрал их вместе со списком и забрал меч до вызова. За дверью ещё называли номера, передавали снаряжение, вели кого-то дальше по коридору. Затем эти голоса стихли, и до меня дошёл гул сверху.

Я сел со щитом возле колена, налил воды и стал пить понемногу, чувствуя губами прохладный ободок кружки. Потом снова проверил ремень. Всё сидело как надо, исправлять было нечего, но руки сами искали работу.

О Бранте я знал немного. Год на арене не говорил, чем он занимался до неё, а два выхода не объясняли, как он встретит первый удар. Я старался представить разные возможности, однако всякий раз получался человек, который стоит за щитом и ждёт моей ошибки.

Наверху затопали. Гул усилился, перешёл в крик и ещё долго не стихал. Я смотрел на закрытую дверь, пытаясь понять, закончился ли первый бой. Ждать так оказалось тяжелее, чем стоять с оружием напротив кого-нибудь во дворе. Там хотя бы было видно, чего нужно остерегаться.

* * *

За мной пришли после второй пары. Служащий вернул меч и повёл к последней решётке.

На площадке ещё работали. Двое сгребали верхний слой песка там, где остались тёмные пятна, третий рассыпал свежий из корзины. У барьера сняли решётку с узкой канавы. Работник крикнул, чтобы открыли верхний затвор; за камнем глухо стукнуло, и по дну побежала вода. Он провёл скребком, протолкнул сгустившийся песок к стоку и велел закрывать.

Пока внизу убирали следы боя, зрители пользовались перерывом. Мужчина в первом ряду развернул на коленях ткань с едой и отломил хлеба соседу. Дальше передавали кувшин, стараясь не пролить на сидящих рядом. Некоторые поднялись с мест и спускались к столам возле нижнего прохода.

Там принимали ставки на следующий поединок. Подошедший зритель называл бойца и выкладывал монеты; писец пересчитывал их, делал запись на восковой дощечке и подзывал следующего. Один мужчина уже отошёл от стола, но вернулся, достал из кошелька ещё денег и добавил к прежним. Писец поправил запись, а мужчина поднялся к своему месту, на ходу затягивая кошелёк.

Чуть в стороне от столов сидел человек в просторной запашной одежде. Широкий рукав свешивался почти до сиденья, показывая охристую подкладку; пояс был завязан сбоку, с неровными концами. Под соломенной шляпой торчали непричёсанные пряди, доходившие до воротника. Одно поле провисло так низко, что закрывало ему глаз, другое было прихвачено маленькой застёжкой.

Когда молодой писец наклонился к нему с дощечкой, человек приподнял край шляпы двумя пальцами и прочитал запись. Потом что-то сказал. Писец заговорил в ответ, указывая на строку, но человек лишь постучал по ней ногтем. После короткого колебания писец стёр часть написанного.

Я ещё смотрел на нелепую шляпу, когда глашатай назвал Бранта. С противоположной стороны открыли ворота. Его встретили несколькими криками; из-за плеча провожатого я увидел щит и ноги, проходившие по светлому песку.

Потом голос глашатая прозвучал снова:

— Кассиан Вирелиус!

Я знал, что сейчас назовут меня, и всё-таки вздрогнул. Фамилию повторили возле самого выхода, затем подхватили дальше. Где-то выкрикнули имя отца. Я невольно повернул голову на голос, но различить человека среди поднявшихся лиц не смог.

Служащий посторонился. Решётка пошла вверх, дребезжа в каменных пазах. Я следил за нижним краем, дожидаясь, когда под ним можно будет пройти, и шагнул из тени.

Солнце ударило в глаза, горячий воздух коснулся лица. Первые мгновения я видел главным образом песок — яркий, почти белый после полумрака коридора. Потом проступил барьер, а над ним открылись ряды людей. Из-под свода мне была видна только часть трибун напротив; теперь они уходили вправо и влево, поднимались выше, чем я ожидал. Над головами колыхались полотнища навесов. Между ними синело небо, и от этого открытого пространства я на миг почувствовал себя совсем маленьким.

Я продолжал идти к распорядителю. Шума стало больше, но собственных шагов я уже не слышал. Казалось, двигаюсь слишком медленно. Хотелось поскорее пересечь пустой песок и встать напротив Бранта, однако я удержал прежний шаг: не хватало ещё спешить под эти крики.

В первых рядах лица были совсем близко. Мужчина с хлебом на коленях перестал жевать и смотрел на меня. Его сосед указал на мою правую руку, что-то сказал, и оба наклонились вперёд. Я чуть не спрятал перстень за щит. Вместо этого выпрямился, хотя и без того шёл прямо.

Мне вдруг стало важно, как я держу голову, не слишком ли высоко поднято левое плечо, не видно ли, как крепко сжимаю рукоять. Во дворе я почти не замечал этих вещей. Здесь любое движение хотелось сперва обдумать, и от этого идти становилось только неловче.

Кто-то махал мне, кто-то смеялся. Невозможно было понять, кто желает мне победы и кто ждёт, когда я упаду. В комнате под трибунами я представлял, как выйду, спокойно подниму меч и встану напротив противника. Теперь хотелось прежде всего, чтобы никто не заметил, насколько я растерян. Они ещё не видели ни одного моего удара. Скорее бы добраться до середины и дать им другую причину смотреть.

Брант ждал возле распорядителя. Он был ниже и тяжелее меня, лет двадцати пяти или немного старше. Короткие тёмные волосы, давно сломанный нос; на защите корпуса виднелись следы ремонта. По виску сползла капля пота. Он не вытер её, только перехватил меч и перевёл взгляд с моей руки на лицо.

Я остановился напротив. Смотреть на него оказалось легче, чем на трибуны. Я видел, как он стоит, где держит остриё, насколько близко прижимает локоть. Всё это было знакомым. Пока распорядитель осматривал оружие, я немного ослабил хват и заново устроил рукоять в ладони. Пальцы уже ныли, хотя бой ещё не начался.

Под подошвой песок подался. Я переставил ногу и придавил его носком, находя опору. Брант поднял щит, скрыв за ним нижнюю часть лица. Он тоже ждал сигнала. Теперь, даже отвлекаясь на шум, я возвращался взглядом к его вооружённой руке.

Распорядитель поднял жезл. Я выдохнул, опустил плечи и приготовился встретить первый шаг.

Когда жезл опустился, Брант приблизился, прикрывая щитом грудь. Я встретил его меч и хотел ответить сверху, но он сразу сократил расстояние. Щиты столкнулись; под нажимом пришлось отступить, и пятка глубоко ушла в песок. Брант не погнался. Вернул оружие к плечу и остановился, дожидаясь моего приближения.

Он встречал меня коротким ударом, а когда клинки сходились, старался навалиться щитом. Несколько раз я отступил, так и не успев ответить. Вплотную он был сильнее, и после каждого столкновения левая рука напоминала об этом.

Я начал уходить в сторону раньше, чем он успевал подойти. Брант поворачивался следом, но меч возвращал медленнее, чем переставлял ноги. Дождавшись такого поворота, я достал его правое плечо и отступил до ответного удара. Кровь выступила тонкой полосой. Брант прижал локоть ближе к боку, а над площадкой поднялся рёв.

Я удержал щит перед собой, но внутри всё ликовало. Теперь они откликались на мой удар. Хотелось немедленно повторить, ещё раз заставить их вскочить с мест, однако Брант уже изменил защиту. Прикрыл руку и больше не позволял так легко заходить сбоку.

Некоторое время мы только сталкивались оружием и расходились. Он перестал тянуться за мной, заставляя подходить самому, но я уже различал начало его ударов и всё чаще успевал ответить. После нескольких угроз поверх щита Брант стал раньше прикрывать лицо. Я дождался очередного движения защиты и ударил ниже, задев левое бедро над поножей.

Он резко втянул воздух, однако не дал мне приблизиться снова. Меч прошёл перед моим лицом, и я отступил.

Теперь Бранту мешала нога. Он короче шагал, медленнее поворачивался; мне всё чаще удавалось выбрать, с какой стороны подойти. Первоначальная скованность прошла. Казалось, я уже вышел на перевал и увидел всю дорогу вниз.

Я собирался выбить у него меч. Нужно было поймать вооружённую руку прежде, чем он успеет спрятать её за щит, и я начал выжидать удобный случай. Торопиться будто бы уже не требовалось.

Брант ударил, когда я задержался перед ним чуть дольше обычного. Я отвёл клинок, шагнул в сторону и оказался возле открытого бока. Вместо короткого удара под рёбра развернул меч плашмя и хлопнул по кожаной защите. Брант дёрнулся и резко обернулся, а я уже отступил.

Внизу засмеялись, и я улыбнулся. Вот бы длиннолицый сейчас стоял у барьера.

Пока Брант снова устраивался напротив, я поднял меч в приветствии и чуть склонил голову.

— Прошу. Попробуй ещё раз.

Я произнёс это с той вежливостью, с какой приглашал бы гостя пройти первым. Улыбку скрывать не стал.

Брант не двинулся сразу. На щеке у него напряглась мышца. Он смотрел мне в лицо, крепко сжав рукоять.

— На колени тебя поставлю, господин.

Я отвёл остриё чуть в сторону, оставляя ему место для атаки. Хотелось показать, что и после предупреждения он ничего не сможет сделать.

Но Брант не бросился вперёд. Подошёл за щитом, загородил ту сторону, куда я привык уходить, и заставил меня сменить направление. Его следующий удар пришлось принять на защиту. Он тут же толкнул щитом, не давая спокойно отступить.

Я удержался и ответил по руке, пока она оставалась снаружи. Порез над запястьем оказался глубже прежних. Брант отшатнулся; остриё его меча качнулось к земле, но он удержал рукоять.

Я не пошёл следом. Подождал, пока он перехватит оружие, и позволил себе опустить щит, давая отдохнуть плечу. Ещё один такой обмен — и удастся разоружить его.

Брант сжал пальцы. Кровь стекала по ним к рукояти. Он поднял меч, уже не отводя от меня глаз, а я поправил свою защиту и приготовился к новому сближению.

Он сделал короткий шаг. Я подал остриё вперёд, рассчитывая остановить его, как останавливал прежде. Брант посмотрел на клинок. Я ждал, что он прикроется щитом, но он поднял меч для удара мне в голову и пошёл навстречу.

Я выпрямил руку. Перед остриём открылась шея; в последний миг я довернул клинок наружу, в правое плечо. Железо вошло в тело. Брант вздрогнул, но его меч уже опускался, и отступать он не стал.

Выдёргивая оружие, я вскинул щит. Удар скользнул по верхнему краю, следом в защиту врезался Брант. Я попытался отойти, но нога поехала по рыхлому песку. В падении нижний край щита упёрся в землю; предплечье осталось в ремнях, а тело потащило дальше.

Плечо вывернуло прежде, чем я ударился спиной. Воздух вышел разом, и несколько мгновений я не мог вдохнуть.

Бранта тоже вынесло вперёд. Он споткнулся, согнулся над раненой ногой, удерживая равновесие. Я успел откатиться вправо и подтянуть колено. Щит волочился следом; попытка поднять его отозвалась такой болью, что пришлось прижать локоть к боку.

Я ещё стоял на колене, когда Брант выпрямился. Он посмотрел на меня сверху вниз. Уголок его рта дрогнул, и я поспешно поднялся, выставляя меч перед собой. Мне нужны были хотя бы несколько мгновений, чтобы понять, что случилось с рукой. Брант уже приближался.

Первый удар я отвёл и отступил. Он двинулся следом, заставил прикрыть мечом открытый бок, затем снова направил оружие мне в лицо. Раненая рука слушалась его хуже, но теперь одним клинком мне приходилось защищаться с обеих сторон.

Щит тянул плечо вниз. Я прижал его к телу, чтобы не раскачивался при ходьбе, и попытался разорвать расстояние. Брант не отпустил: шёл к опущенной защите, вынуждая меня поворачиваться. Кровь стекала по его нагруднику. Он морщился, поправляя хват, и опять поднимал меч.

Я помнил, как он посмотрел на моё остриё. Он видел, что получит удар, и всё равно продолжил свой.

За спиной приблизился барьер. Я заметил камень сбоку и ушёл вдоль него, когда Брант занёс меч. Удар пришёлся в щит, который я уже не мог удерживать. От боли я согнулся и едва успел выставить клинок, не позволяя навалиться на меня ещё раз.

Над головой шумели люди. Я слышал их, но больше не пытался различить слова. Смотрел на меч Бранта и ждал следующего движения, боясь не успеть.

Брант пытался прижать меня к камню. Я отступил ещё на несколько шагов вдоль барьера, прежде чем удалось обойти его и выйти на открытый песок. Он повернулся следом, но раненая нога подалась. Пока он восстанавливал равновесие, я мог бы приблизиться, однако его щит уже закрыл вооружённую руку. Пришлось ждать нового сближения.

Когда Брант снова подошёл, я встретил его меч и ушёл в сторону, вынуждая повернуться на повреждённом бедре. Нога подогнулась. Его щит качнулся, и я ударил по кисти, прежде чем он успел её прикрыть. Рукоять дёрнулась в пальцах. Я подошёл ближе и коротко ударил гардой, не давая ему восстановить хват. Меч выпал в песок.

Брант нагнулся за ним, но я прижал клинок подошвой и подвёл остриё к его горлу. Он замер, тяжело дыша. Кровь с руки капала возле моей сандалии.

— Добей! — донеслось из первых рядов.

Брант поднял на меня глаза. Пустая рука медленно разжалась, левая всё ещё удерживала щит.

Я ждал распорядителя, не двигая остриё. Когда Брант приподнял щит, пробуя отвести мой меч, я убрал клинок из-под края и снова направил к горлу. Отойти и позволить ему забрать оружие было нельзя, но наносить удар я не собирался.

Распорядитель подошёл сбоку и велел остановиться, просунув между нами жезл. Я отступил. Работники подхватили Бранта; один сразу прижал ткань к его плечу. Брант попытался высвободиться, но нога подломилась, и ему пришлось опереться на тех, кто его держал.

От центрального навеса подали знак. Распорядитель опустил жезл и повернулся ко мне. Он взял меня за правое запястье и поднял руку. Я стоял, прижав левый локоть к боку, и ждал, пока отпустят. Глашатай назвал моё имя. В ответ хлопали и свистели, кто-то всё ещё требовал добивания.

Когда мою руку наконец освободили, я опустил меч остриём к песку.

Бранта укладывали на носилки. Он попытался сесть, и работнику пришлось придержать его за грудь. Несколько мгновений он смотрел на меня поверх прижатой к плечу ткани. Я не знал, что сделать под этим взглядом, и отвернулся к выходу.

У столов с дощечками снова увидел человека в соломенной шляпе. Теперь он сидел прямо и слушал писца, придерживая широкий рукав, чтобы тот не ложился на запись. Распорядитель показал мне на выход, и я перестал смотреть в их сторону.

* * *

За решёткой стало тише. Оружейный работник забрал меч и попросил снять щит. Я потянулся к ремню, но не смог даже удобно повернуть предплечье.

— Стой. Сам сниму. Только руку придержи.

Я подхватил её правой ладонью. Он поддержал щит снизу, ослабил крепление и осторожно высвободил руку. Без лишнего веса стало легче, хотя боль никуда не ушла.

Рядом пронесли Бранта. Он лежал с открытыми глазами, придерживая ткань на плече; возле поворота носилки качнулись, и он стиснул зубы.

Навстречу вели следующую пару. Один из бойцов был из нашей казармы. Он посмотрел на мою руку, потом на окровавленный меч у оружейного работника.

— Выиграл, Вирелиус?

— Прошёл. Только тропа оказалась уже, чем я думал.

Он ещё раз посмотрел на плечо и посторонился, пропуская меня. Следом окликнули его самого, и он пошёл к решётке, поправляя щит.

Я продолжил путь, ища глазами место, где можно было бы сесть и наконец положить руку.

У следующего прохода стоял Гален. Рядом ждали двое бойцов; он увидел, как я поддерживаю локоть, и сразу подошёл.

— К лекарю. Не двигай плечом, пока не посмотрят.

Я кивнул. За его спиной назвали следующую пару, и ему пришлось повернуться. Служащий показал мне идти за ним и повёл через двор.

Перед лекарской сидели двое раненых. Мужчина с разбитым носом держал ткань у лица, второму уже перевязали кисть. Я опустился на край скамьи и осторожно устроил левое предплечье на коленях. Из комнаты пахло горькой промывкой и мокрой тканью. Там занимались Брантом.

Сначала я возвращался только к падению. Нужно было раньше отступить, быстрее выдернуть меч после укола, не пытаться удержать щит, когда нога уже поехала. Я перебирал движения, словно на следующем занятии можно будет повторить всё правильно.

Но перед падением Брант ещё смотрел на мой клинок. Я видел это и не отступил: был уверен, что он сам остановится.

Меня снова разобрала злость. Мы могли оба погибнуть. Он ведь понимал, что не успеет ударить, не получив удара сам, — и всё равно пошёл.

Я попробовал переменить положение руки. Боль заставила согнуться, и я замер, глядя на песок, приставший к сандалии. Вспомнилось, как Брант стоял надо мной, пока я поднимался с колена. Он обещал поставить меня на колени. Я только улыбнулся ему в ответ.

Мне казалось, я могу закончить бой, когда захочу. Не собирался его убивать, старался не калечить — и почему-то от этого сам чувствовал себя в безопасности. Даже когда он перестал защищаться, я ждал, что вид моего меча заставит его остановиться.

Я ведь оставлял себе выбор: ранить, отойти, ударить плашмя. Он всякий раз пытался достать меня по-настоящему. А я ещё поклонился, предложил попробовать снова.

От воспоминания стало стыдно. Хотелось вычеркнуть этот поклон и сразу перейти к следующему обмену, где я уже дрался всерьёз. Но Брант видел и то и другое. Для него бой не начинался заново каждый раз, когда я решал перестать дурачиться.

Я посмотрел на закрытую дверь. Нужно было извиниться. Начав подбирать слова, я почти сразу поймал себя на том, что собираюсь объяснить, почему не хотел причинять ему тяжёлых ран. Словно он должен был обрадоваться, узнав, насколько бережно я намеревался его победить.

Я опустил голову. Можно было сказать проще: я не должен был над ним смеяться. Произнести это вслух пока казалось труднее, чем мысленно разобрать весь бой.

Когда дверь открылась и Бранта вынесли, я выпрямился. Повязка на его плече уже темнела. Он лежал бледный, с закрытыми глазами, но возле скамьи поднял веки и увидел меня.

Я открыл рот. Его взгляд скользнул по моей руке и ушёл в сторону; носилки пронесли мимо.

Я так ничего и не сказал. Остался сидеть с готовым извинением, которое следовало произнести, пока он ещё смотрел на меня.

Помощник позвал меня по фамилии. Пришлось подняться, перехватить локоть и войти в комнату.

У стола стоял седой мужчина в серой одежде. Сначала я заметил его широкую спину, когда он наклонялся над тазом. Старик выпрямился и повернулся, и я невольно задержался возле двери. Он был массивен — с тяжёлыми плечами, толстой шеей и крупными руками. Таз он отставил одной рукой, затем вытер ладони и отложил ткань.

Лицо, шея над воротом и открытые до локтей предплечья были совершенно белыми. Нигде не видно следа загара. За последние недели у меня самого потемнели руки, хотя большую часть дня мы занимались под навесом. Даже писари в конторе успевали обгорать на здешнем солнце.

Когда он поднял глаза, я невольно всмотрелся. Такой густой, чистой синевы я прежде не видел: она оставалась различимой даже в тени под бровями. На совершенно белом лице глаза казались неправдоподобно яркими. Я задержался на его взгляде дольше, чем следовало.

Он посмотрел на перстень. Рука, которой отодвигал сложенную ткань, ненадолго остановилась.

— Вирелиус.

Я ждал вопроса. Старик вместо этого показал на край стола, и я сел, стараясь не качнуть больным плечом.

Он подошёл и подхватил мой локоть. Ладонь была такой большой, что предплечье сразу получило надёжную опору. Я осторожно убрал правую руку: больше не нужно было самому удерживать весь вес левой. От облегчения выдохнул.

— Руку пока не двигай.

Помощник закрыл дверь.

Глава 10 Сверин

Старик поддерживал мою левую руку под локтем. Простая льняная туника натягивалась у него на широких плечах; из закатанных рукавов выступали тяжёлые кисти, и ладонь почти целиком охватывала мой локоть. Я следил за его пальцами, ожидая, что сейчас он возьмётся покрепче и потянет. Но он лишь чуть переместил ладонь, принимая вес руки. Предплечье можно было отпустить, а я всё равно придерживал его здоровой рукой. Стоило ослабить хват, как глубоко в плече начинало тянуть, и я снова прижимал руку к телу.

— Попробуй убрать правую руку, — сказал старик. — Пока ты прижимаешь левую к боку, я не могу её осмотреть.

— Как только отпускаю, начинает тянуть.

— Я держу её, она не повиснет. Убери понемногу; если станет больнее, скажешь. Спешить нам сейчас незачем.

Я убрал правую руку, выдохнул и попробовал расслабить плечо. Старик подождал, затем медленно опустил предплечье мне на колени. Боль вернулась сразу, но терпимая, уже не та, что сбила дыхание на песке.

— Теперь нужно снять тунику. Начни со здоровой руки, а с левой я помогу. Только через боль не тяни.

Пояс я развязал одной рукой и стянул правый рукав. Дальше ткань пришлось тянуть через голову. Ворот зацепился за подбородок; я попробовал освободиться, и в левом плече резко дёрнуло. Так и остался сидеть с туникой на голове. Слышно было, как старик открыл ящик, потом возле лица холодно звякнул металл.

— Не надо, — сказал я, поняв, что он взял ножницы. — Она мне нужна.

— Она ещё послужит. Разрежу по шву, потом зашьёшь; сейчас так будет легче, чем вытаскивать больную руку из рукава. Подбородок чуть подними и сиди спокойно.

Он разрезал шов у ворота. Я освободил голову и сердито посмотрел на него, но старик был занят рукавом. Он наклонился так близко, что аккуратно подстриженная борода почти коснулась моего плеча. Она была совершенно белой, как и короткие волосы: ни желтизны, ни серых прядей. На широком лице я разглядел глубокие морщины у рта. Прежде чем вести ножницы дальше, он поднял глаза и подождал, пока я выпущу ткань. Я задержал взгляд на его лице. Такой яркой синевы я у людей ещё не видел; она оставалась ясной даже здесь, в стороне от окна. Старик перевёл взгляд на мою руку, и я разжал пальцы. Он довёл разрез до конца и снял тунику, почти не шевеля моей рукой.

Только тогда я увидел плечо. Крови не было, и после Бранта это на мгновение успокоило. Но под ключицей проступала незнакомая впадина, а ниже, там, где уже наливался синяк, сустав выпирал под кожей. Я перевёл взгляд на здоровую сторону. Левая рука будто начиналась не там, где должна. Осторожно тронул плечо и тут же отнял пальцы.

Старик ощупал ключицу, провёл пальцами по плечу к лопатке. Теперь я следил за ними спокойнее: прежде чем надавить, он находил место лёгким прикосновением, а другой рукой всё время поддерживал локоть. Там, где я ждал боли, её почти не было. Зато одно короткое нажатие спереди заставило резко втянуть воздух. Он сразу убрал пальцы.

— Расскажи, как это случилось. Мне важно понять, что удерживало руку, когда ты падал.

Я рассказал о щите. Нижний край застрял в песке, ремни удержали предплечье, когда меня уже потащило вниз. Старик выслушал, не перебивая, затем велел сжать его пальцы. Проверил, шевелится ли кисть, провёл тупым металлическим стержнем по ладони и предплечью. Я чувствовал прикосновения везде. Некоторое время он держал пальцы у меня на запястье.

— Плечо вышло из сустава. Кость, похоже, цела, пальцы слушаются, прикосновения ты чувствуешь — пока это хорошо. Сейчас вернём сустав на место, а потом посмотрим, что ещё повреждено.

Дома я видел вывихи, чаще после падений с лошади или с высоты. Один из людей отца сорвался с мокрой стены возле старой заставы. Всю дорогу вниз он держал руку так же, как я сейчас. Я вспомнил, что было потом, и перестал смотреть на плечо.

Старик позвал помощника. Тот принёс широкую полосу плотной ткани и подвинул табурет. Я следил за ними, пока они готовились.

— Насколько это…

Спросить, насколько больно, я всё-таки не смог. Старик посмотрел на мою правую руку: я уже вцепился в край стола.

— Больно будет, — сказал он, дождавшись, пока я посмотрю на него. — Скрывать это от тебя незачем. Если понадобится остановиться, скажи: я подожду. Только не выдёргивай руку и не пытайся помочь мне рывком. Чем спокойнее ты дашь мне работать, тем меньше придётся её тревожить.

Помощник встал за моей спиной и обернул ткань вокруг груди. Старик сел напротив, принял предплечье на ладони и начал осторожно менять его положение. Первые движения давали только неприятное натяжение. Я успел подумать, что всё окажется легче, чем помнил, — и он отвёл локоть немного дальше.

Боль прошла через всё плечо. Я вцепился в стол, и под ногтем застряла мелкая щепка. Старик остановился, удерживая руку, пока я снова не смог вдохнуть. Не разжимая пальцев, я принялся скрести ногтем по старой зарубке. Дерево вокруг неё было гладким, словно за этот край хватались задолго до меня.

— Дальше, — сказал я.

Я старался смотреть на стол, но всё тело всё равно знало, где находятся его руки. Плечо сопротивлялось каждому движению; мышцы сами подтягивали локоть к боку. Старик снова остановился.

— Отпусти плечо. Ты снова тянешь руку к себе, а мне приходится ждать. Я держу, не уроню.

Мне казалось, что я давно отпустил. Потом заметил, как напряглась шея, как высоко поднялось плечо. Выругался про себя и попытался дать руке обмякнуть на его ладонях. Получилось ненадолго, но он успел продолжить. Тихо сказал что-то помощнику, тот поправил полотно за моей спиной.

Я закрыл глаза. Меня учили держать дыхание на длинном подъёме: не думать о вершине, только о следующем шаге. Здесь я старался дотерпеть до следующего вдоха. За закрытыми веками всё равно стояли руки старика и мой локоть, который он медленно отводил от тела. Мне хотелось, чтобы он сделал это быстрее, и одновременно было страшно, что сейчас он послушается.

На какое-то время движение прекратилось. Я уже собирался спросить почему, когда глубоко в плече что-то коротко толкнулось и встало на место. Боль на мгновение стала такой сильной, что я услышал собственный голос, — и сразу ослабла. Старик медленно вернул локоть к телу.

Я сидел, боясь пошевелиться. Рука больше не тянула сустав; оставшаяся боль будто утихла настолько, что я почувствовал мокрое полотно на груди. Когда помощник снял его, по коже прошёл холодок. Я попробовал разжать правую ладонь, но сведённые пальцы ещё держали край стола. Пришлось отцеплять их по одному.

— Всё?

— Вправили. Теперь посиди спокойно, я ещё раз проверю руку. Потом закреплю её, чтобы тебе не пришлось всё время держать локоть.

Внешне левая рука снова начиналась там же, где правая. Только кожа наливалась синевой. Старик ещё раз проверил пальцы и пульс, потом осторожно приподнял локоть. Я напрягся прежде, чем почувствовал боль.

— Не зажимай заранее. Я подниму совсем немного; как только почувствуешь боль, скажешь.

Он подождал и повторил движение. На этот раз боль пришла позже — тяжёлая, глубокая, совсем другая. Старик опустил руку.

— Сустав теперь на месте, но вокруг него всё ещё повреждено. Сегодня оставь руку в покое, а поутру придёшь ко мне снова. Посмотрим, как она перенесла ночь, и решим, что можно разрешить.

— А щит? Я понимаю, что не завтра, но мне нужно знать, сколько пропущу. Гален не будет держать меня на скамье до тех пор, пока я сам решу, что готов.

Старик взял с полки широкую полосу ткани и начал складывать. Несколько мгновений я ждал привычного ответа: лекарю виднее, а мне следует делать, что велено.

— С Галеном я поговорю, — сказал он. — А срок тебе назову, когда увижу, как заживает плечо. Пока могу сказать, чего ждать: сперва будешь двигать рукой без груза, потом понемногу вернём работу. Со щитом погодим, пока плечо снова не сможет удерживать его вес; в бой пойдёшь ещё позже. Если боль стихнет раньше, это не повод перескакивать через всё остальное.

— Я умею терпеть.

Он расправил ткань у себя на коленях.

— Уже заметил. Только здесь мне нужно, чтобы ты говорил о боли вовремя. Я ещё не знаю, какую работу выдержит это плечо, и узнавать ценой второго вывиха не хочу.

Так было лучше. Я хотя бы мог представить, что будет дальше, хотя ответ насчёт терпения мне не понравился. Дома это обычно считалось достоинством. Старик помог надеть тунику, оставив разрезанный рукав свободным, потом подложил мягкую ткань под предплечье и закрепил руку поперёк живота. Помощника он уже отпустил; с повязкой справился один, и она нигде не тянула. Перевязь заодно удерживала тунику, которая иначе сползла бы с плеча. Глядя на разошедшийся шов, я пытался вспомнить, у кого в казарме видел иглу.

Потом он открыл небольшую банку. Мазь пахла смолой и горькими травами; от неё холодило в носу, как возле горной воды. Старик втер её в кожу вокруг сустава, не надавливая на самое больное место. Прохлада постепенно ушла глубже, и плечо стало ныть меньше.

Закатанный рукав сползал ему на кисть. Старик подтянул его повыше, и я заметил, что закрытая обычно кожа ничуть не светлее руки. Даже люди, редко выходившие из дома, успевали загореть хотя бы по дороге. На нём солнце словно вовсе не оставляло следа. Когда он наклонился над банкой, я посмотрел на его лицо: та же бледность над воротом льняной туники. Старик поднял голову и поймал мой взгляд.

— Ты хотел что-то спросить?

Вопрос уже был готов, но вслух я сказал только «ничего». После того как он держал мою руку и ждал, пока я снова смогу дышать, расспрашивать его о коже почему-то оказалось неловко. Я посмотрел на банку, делая вид, что следил за мазью.

За дверью заскрипели носилки. Один из носильщиков попросил другого идти медленнее, и в ответ кто-то хрипло выругался. Я узнал голос Бранта и повернул голову.

Я прислушался, стараясь разобрать слова за дверью. Брант снова выругался, теперь тише.

— Это его принесли? Он будет жить?

Старик закрыл банку и поставил её на стол.

— Бранта, да. Крови он потерял немало: плечо пробито, рука и нога порезаны. Сейчас опасности для жизни я не вижу, но до утра он останется здесь. Нужно следить, чтобы раны не начали кровить снова.

Я ослабил правую ладонь, которой опять сжимал край стола. Брант будет жить. Можно было перестать прислушиваться к каждому звуку за дверью, но я всё ещё видел, как он смотрел на меня после поклона. Тогда я ждал, что он уступит; вместо этого он пообещал поставить меня на колени. Даже теперь я помнил его голос лучше, чем шум трибун.

Хотелось спросить, можно ли к нему войти. Фраза почти сложилась, и я уже представлял, как скажу, что не хотел его убивать. Что собирался выбить меч. Что не думал… Брант лежал где-то за стеной с пробитым плечом, а я опять готовился объяснять ему, что собирался сделать.

— Если он захочет меня видеть, передайте, что я спрашивал.

— Скажу ему, что ты хотел поговорить. Только пускать тебя к нему стану, если он сам согласится.

Старик убрал банку на полку. Ни о чём больше не спросил, и я был рад, что не придётся сейчас подбирать слова. Осторожно слез со стола. Правой рукой уже не нужно было поддерживать левую, но первый шаг отдался болью под лопаткой. Я замедлился и пошёл к двери.

— Скажи, кто сейчас старший у Вирелиусов?

Я остановился. Старик по-прежнему стоял у стола и опускал металлический стержень в чашу с водой.

— Мой отец. Луций Вирелиус.

Он кивнул и вернулся к инструментам. Имя отца, кажется, ничего ему не сказало. На арене зрители кричали «Вирелиус» ещё до того, как я успел выйти на песок; здесь старик спокойно выслушал ответ и опустил в воду следующий инструмент. Я задержался у двери, глядя на его белые волосы. Может, он помнил кого-то из старших и теперь пытался понять, кем я ему прихожусь?

— Вы знали кого-то из нашей семьи?

Старик повернулся ко мне, но в дверь уже стучали. Помощник просунул голову внутрь.

— Сверин, у Бранта опять пропиталась повязка.

Сверин. Я только теперь узнал его имя. Он уже оставил инструменты и шёл к двери.

— Прижмите поверх чистым полотном. Старую повязку пока не снимайте, я сейчас подойду.

Помощник исчез. Сверин прошёл к двери, и я отступил, освобождая ему дорогу. Выпрямившись, он оказался выше, чем я думал. Двигался тоже легко: мне до двери пришлось добираться осторожными шагами, а он уже взялся за ручку, даже не посмотрев под ноги.

— После завтрака придёшь на осмотр. На ночь руку оставь в перевязи, не снимай её ради того, чтобы проверить плечо.

— А про нашу семью? Вы спросили об отце, но так и не сказали, кого знали.

Сверин задержался у двери.

— Я помню твой вопрос. Поговорим, когда у нас будет время, только сейчас мне нужно остановить кровь у Бранта. Он ждёт за стеной.

Я отступил ещё на полшага. Остановить кровь было важнее; спорить с этим я не мог.

Он прошёл мимо, и я услышал, как за соседней дверью помощник заговорил с Брантом. Ждать здесь дальше было нечего.

* * *

До казармы я добирался медленнее, чем хотел. Боль после вправления изменилась, но каждый шаг по-прежнему отдавался тупым толчком возле лопатки. Стоило ускориться, как приходилось снова беречь руку. Возле желоба я пропустил людей с корзиной мокрого белья. От ткани тянуло щёлоком; несколько холодных капель упало мне на сандалию.

В желобе дрогнуло моё отражение. Из разрезанной туники торчал край перевязи, и, чтобы поправить его, я потянул ткань здоровой рукой. Получилось только хуже: ворот съехал набок. Прилипшие ко лбу волосы тоже требовали, чтобы я ими занялся, но свободная рука была одна. Я оставил всё как есть и отвернулся от воды. Хорошо, что с трибун меня уже не видели.

В казарме ужин уже заканчивался. Скарен сидел на своих нарах с миской на коленях. Он посмотрел на перевязь и спросил, что случилось с рукой.

— Плечо вышло. Вправили, — ответил я, садясь напротив.

Он кивнул. Ремм из-за стола спросил, сломано ли что-нибудь. Услышав, что нет, кто-то заметил, что мне повезло. Длиннолицый, сидевший дальше, громко предложил отдать господину его ужин: сам господин теперь не может держать миску двумя руками. Несколько человек засмеялись.

«Не знал, что мне полагается прислуга». Я уже повернулся к нему, собираясь ответить с вежливым поклоном, и вспомнил Бранта на песке. Улыбка исчезла раньше, чем я открыл рот. Я потянулся за миской. Длиннолицый ещё немного смотрел на меня, потом отвернулся к соседу.

— Ешь, — сказал Скарен и положил возле меня кусок хлеба.

Я чуть не ответил, что могу сам. Вместо этого взял хлеб. Скарен уже вернулся к своей миске. Одной рукой есть оказалось неудобно: приходилось удерживать миску коленями, пока работал ложкой. Он не помогал и не смотрел, и понемногу я перестал ждать, что за каждой неловкостью последует замечание.

После ужина меня начали расспрашивать о бое. Первое время даже нравилось отвечать. Я рассказал, как Брант наваливался на щит, пользуясь своим весом; на вопрос о руке поспешил объяснить, что повредил её при падении, а не от его меча. Говоря это, можно было ненадолго забыть, как я возвращался через двор и останавливался после каждого слишком быстрого шага.

Когда дошли до падения, пришлось объяснять, почему Брант оказался так близко. Я сказал, что неверно оценил сближение. Это было правдой, и всё же я старательно обошёл ту часть боя, о которой теперь думал чаще всего. Дорен спросил про последний удар; я ответил короче. Ремм заметил это и заговорил о другом бойце из дневной программы. Через несколько минут меня уже не слушали.

Я лёг раньше остальных. На спине плечо затекало, на правом боку перевязь тянула шею. Пришлось свернуть край одеяла и подсунуть его под локоть. Колючая шерсть царапала кожу, зато рука наконец легла удобнее. Я перестал двигаться, боясь потерять это положение.

Шум понемногу стихал. Снаружи закрыли засов, у дальних нар ещё шептались, потом замолчали и там. Я лежал с открытыми глазами и снова видел, как край щита зарывается в песок. Каждый раз хотелось убрать ногу чуть раньше, ещё до того, как Брант подошёл вплотную. Я мысленно отходил в сторону, находил место у барьера — и тут же вспоминал, что мог вообще не доводить до этого.

После удачного пореза Брант открылся. Я помнил, куда мог направить клинок, если бы продолжил движение; вместо этого дал ему снова прикрыться щитом. Потом ещё раз смягчил удар, повернув меч плашмя. Я никуда не спешил: собирался победить, не убивая его, и почему-то решил, что времени для этого будет столько, сколько мне понадобится.

Отказываться от прежнего решения я всё равно не хотел. Неужели теперь надо было калечить каждого, кто не отступает сразу? Но Брант видел остриё не хуже меня и продолжал идти. Я счёл, что он остановится там, где остановился бы я. И успел ещё поклониться ему, довольный тем, как веду бой.

«Я не должен был над тобой смеяться».

Я закрыл глаза и представил, как скажу это. Фраза была короткой; хотелось добавить, что я не понимал, насколько он разозлится. Потом я вспомнил, что ударил плашмя, хотя мог ранить, и тоже решил об этом сказать. Получалась всё более убедительная речь. Бранту оставалось только согласиться, что сердился он напрасно.

Пришлось начать заново. «Прости». Я представлял, как Брант смотрит на меня после этого слова, и не знал, что делать, если он промолчит. Наверное, опять начну объяснять. Мне хотелось получить от него ответ, после которого можно будет перестать возвращаться к поклону. Он ничего такого мне не был должен.

Я попробовал повернуться на правый бок. Плечо отозвалось болью, и пришлось лечь обратно. До сна я так и не выбрал фразу.

* * *

Утром кто-то спрыгнул с верхних нар, и я проснулся от тяжёлого удара ступней о пол. Обычно вставал раньше общего шума; сегодня сначала не понял, где нахожусь. Попытался повернуться, перевязь натянулась — и всё вспомнилось разом.

Плечо болело, но иначе. Вчера любое движение корпуса тянуло сустав; теперь боль оставалась в самом плече и расходилась при неловком повороте. Пальцы не немели. Я осторожно сжал и разжал их, согнул локоть внутри перевязи. Это оказалось легче, чем ожидал, и я попробовал ещё раз.

Скарен уже обувался. Заметив, как я сижу, спросил, стало ли лучше.

— Да. Насколько — пока не понял.

— Так не проверяй.

Он показал подбородком на мою руку. Я уже начал приподнимать локоть и только теперь это заметил. Опустил его обратно на ткань. Скарен затянул ремень сандалии и встал; я пошёл за ним на утренний сбор.

Гален увидел перевязь ещё до того, как мы построились. Подошёл и спросил, что сказал лекарь.

— Плечо было вывихнуто. Сверин вправил. После завтрака снова осмотрит.

На имени Гален кивнул и указал на скамью под навесом.

— Тогда пока садишься.

— Бегать я могу. Ноги не повреждены.

— Споткнёшься — выставишь руку. Сиди, пока Сверин не разрешит.

Я открыл рот. Перед глазами неожиданно возник Брант: он тоже видел мой клинок и всё равно решил, что риск стоит того. Я закрыл рот. Гален, кажется, ждал продолжения; не дождавшись, велел пока смотреть.

Через четверть часа я уже жалел, что не поспорил. Группа закончила ровные круги, взяла щиты, и Гален поставил пары на короткие обмены. Скарену достался Тавен. В первом сближении Тавен слишком рано отвёл переднюю ногу и потерял опору. Я почти почувствовал в собственной стопе, что у него пошло не так. Хотелось встать и показать; вместо этого пришлось смотреть, как Гален останавливает их и объясняет то же самое другими словами.

В следующей паре один из бойцов слишком широко повёл меч. Я увидел открывшийся бок, и правая кисть сжалась, словно рукоять уже лежала в ней. Он успел прикрыться щитом, дерево гулко стукнуло о дерево. Я подался вперёд, левая рука дёрнулась вслед за чужим движением — и плечо потянуло. Пришлось придержать перевязь здоровой ладонью. Дальше я смотрел, стараясь не двигаться, но к концу обмена уже знал, на каком шаге вошёл бы сам.

Когда остальные ушли умываться, я остался под навесом. Работник с граблями добрался до вытоптанного места, где стоял Скарен; после первого прохода ещё оставались глубокие следы подошв, и он вернулся, чтобы разровнять их. Гален тем временем убрал деревянные мечи на стойку и подошёл ко мне.

— Первый выход всегда чему-нибудь учит.

— Вы видели бой?

— Конец. Почему не закончил раньше?

Я ждал замечания о ноге или щите. К такому вопросу не подготовился. Посмотрел на пустой двор, на грабли, которые уже стирали следы у барьера.

— Думал, что могу позволить себе не торопиться.

— Значит, теперь знаешь, что не можешь.

Гален повернулся к стойке. Мне захотелось задержать его: он ведь не видел, как я несколько раз мог закончить бой. Брант сам пошёл на клинок, понимая, чем рискует… Я уже начал подбирать слова, когда понял, что всё это только подтверждает замечание Галена. Я остался сидеть и смотрел, как работник выравнивает песок.

После завтрака снова пошёл к лекарской. В открытой двери чувствовался знакомый горький запах. У окна стоял Сверин и наматывал тонкую кожаную полоску на рукоять небольшого ножа. Закончив последний виток, он провёл большим пальцем по стыку, приглаживая край. Вчера под этими пальцами было моё плечо. Я задержался на пороге, и он, не поднимая головы, велел входить. Нож положил на подоконник и подошёл ко мне.

Я сел на край стола. Перевязь он снял сам. Лишившись опоры, предплечье потянуло вниз, и я приготовился к боли.

— Опять держишь, — заметил Сверин, подхватывая локоть. — Отпусти понемногу, как вчера. Посмотрим, насколько легче стало за ночь.

Я попытался расслабить руку. Вокруг плеча расплылся большой синяк: тёмный возле сустава, желтоватый ближе к груди. Вчерашняя выпуклость исчезла. Но я ждал, что плечо распухнет, а отёка почти не было.

Сверин ощупал сустав. В одном месте я поморщился, в другом почти ничего не почувствовал. Потом он медленно поднял мою руку вперёд. Я ждал, что боль остановит её сразу, но локоть дошёл до груди, поднялся ещё немного. Только там возникло сильное натяжение.

— Здесь, — сказал я.

Он сразу опустил руку. В сторону удалось отвести меньше: боль пришла раньше. Сверин кивнул и отпустил кисть, оставив локоть на своей ладони.

Я смотрел на плечо, стараясь вспомнить, как выглядел тот человек с заставы на следующий день. Рука у него висела неподвижно, и он морщился даже тогда, когда садился за стол.

— Это нормально? Вчера я не мог держать руку без поддержки, а сейчас вы подняли её почти до плеча. У людей, которых я видел после вывиха, так быстро не проходило. Вы всегда так лечите?

Сверин взял банку с мазью и открыл крышку.

— Не всякий вывих одинаков, и заживает у всех по-разному. У тебя сустав стоит хорошо, отёк небольшой, кисть работает; за ночь хуже не стало. Но сейчас руку поднимал я и всё время её поддерживал. Сам так делать пока не пробуй: если плечо не удержит, подхватить его будет некому.

— Значит, дело только в том, что вы её держали?

Он посмотрел на руку, которую я уже собирался приподнять. Я оставил её на коленях.

— Это значит, что сегодня я разрешу тебе немного больше, чем вчера. О том, насколько удачно прошло лечение, поговорим, когда сможешь пользоваться рукой без моей помощи. Сейчас радоваться рано.

Он говорил спокойно, и спорить с ним о нагрузке было трудно. Только я спрашивал о том, чем он лечит, а этого так и не узнал. Сверин уже набрал мазь на палец. Глядя на открытую банку, я попытался сообразить, как спросить ещё раз, не показавшись неблагодарным: вчера мне стало легче, сегодня рука поднималась почти свободно, а я всё равно лез с расспросами. Он успел нанести состав, пока я выбирал слова. На этот раз холод был едва ощутимым.

Он показал, как сгибать и разгибать локоть, не поднимая плечо, потом позволил самому чуть подать руку вперёд и вернуть обратно. Едва возникло натяжение, остановил меня.

— Если рука затечёт, повтори то, что мы сейчас сделали, несколько раз. До боли не доводи; здесь не нужно ни тянуться дальше, ни стараться сделать больше.

— Несколько раз утром и вечером? Мне проще, если я знаю, сколько положено.

Сверин поправил край ткани, который сбился возле локтя.

— Когда затечёт, тогда и сделаешь. Сейчас эти движения нужны для того, чтобы руке стало удобнее. Ежечасно проверять, не прибавилось ли силы, не надо. Плечо не успеет за твоим любопытством.

Я кивнул. Он уже успел понять, что последнее следует добавить. Перевязь сложил свободнее прежнего, и я ощутил, как рука удобно легла на ткань: теперь локоть можно было чуть отвести, не натягивая узел на шее. Сверин проверил край повязки. Я смотрел на его белые волосы и вспоминал, как вчера пришлось назвать ему отца.

«Кто сейчас старший у Вирелиусов?» Обычно я ответил бы, не задумавшись. Но здесь любой, кто узнавал фамилию, уже знал и о падении дома; Сверин спросил так, словно ничего этого не слышал. Я собирался напомнить о вчерашнем разговоре, когда за стеной кашлянул другой больной. Вспомнил, о чём так и не спросил с порога.

— Брант согласился меня видеть? — спросил я.

Сверин закончил узел и убрал остаток ткани.

— Пока видеть тебя не хочет. Сказал, если ты пришёл благодарить его за урок, можешь оставить благодарность себе. Я объяснил, что ты, похоже, собирался говорить о другом, но он не передумал.

Я на мгновение закрыл глаза. В этих словах легко узнавался Брант. Ночью я представлял, как он будет молчать или ругаться, но почему-то не подумал, что он вообще не захочет меня впускать.

— Я действительно хотел поговорить о другом. Но вам-то откуда знать? Вчера я не сказал.

— Ты спрашивал, будет ли он жить, и всё слушал, что происходит за дверью. Я решил, что благодарить за урок ты не собираешься. Мог ошибиться; потому и сказал ему, что лучше выслушать тебя самого. Но заставлять его я не стану. Если хочешь что-нибудь передать, скажи — я передам, когда снова зайду к нему.

Я опять представил Бранта за соседней дверью. Утром мне казалось, что самое трудное — подобрать слова и произнести их перед ним. Теперь выяснилось, что он может просто не пустить меня. Оставалось только то, что Сверин согласится передать.

— Скажите ему, что я не должен был над ним смеяться.

Сверин подождал. Мне хотелось добавить, что поклон значил не совсем то, что Брант подумал. Я сжал здоровую руку, удерживая её на колене, и промолчал.

— Передам так, как ты сказал, — отозвался Сверин. — А потом уже он решит, захочет ли с тобой говорить.

Я спустился со стола. У двери остановился и впервые обратился к нему по имени.

— Сверин.

Он поднял голову. Я хотел вернуться к разговору о семье, но на скамье у стены сидел следующий пациент — мальчишка с распухшей ступнёй. Он держал ногу перед собой, стараясь не опираться на пятку, и всё это время молча ждал. Когда Сверин обернулся, мальчишка поспешно отвёл глаза от его рук.

Вчера я смотрел на них так же.

— Спасибо, — сказал я. — Я вчера не сказал.

Сверин посмотрел на меня, потом на перевязь.

— Вчера тебе было не до того. Приходи после завтрака, как сегодня. Если ночью станет больнее, попроси меня позвать, не жди утра.

Я кивнул и посторонился. Мальчишка попытался встать, опираясь на здоровую ногу; Сверин подхватил его под локоть и помог добраться до стола. Уже с порога я услышал, как он спрашивает, давно ли распухла ступня. Голос был тот же, каким он вчера говорил со мной, пока я сидел с туникой на голове и боялся ножниц.

Во дворе пришлось прищуриться. После прохлады лекарской солнце припекало даже сквозь ткань; с тренировочной площадки тянуло нагретой пылью. Я поправил перевязь и по привычке подставил под левый локоть правую ладонь. Несколько шагов шёл так, пока не заметил, что рука и без неё лежит удобно.

Хотелось проверить, насколько высоко я смогу её поднять сам. Сверина рядом не было, и никто не помешал бы мне попробовать. Я даже чуть подался плечом, но вспомнил, как вчера отцеплял сведённые пальцы от края его стола, и оставил руку в перевязи.

О Вирелиусах я всё-таки спрошу. Если он помнил деда, отец наверняка слышал о нём; странно, что за все годы я ни разу не встретил этого имени. Дома можно было бы зайти в кабинет и узнать. Я так ясно представил дверь, отцовский стол и кресло напротив, что замедлил шаг. Потом поправил узел на плече и пошёл дальше.

У казармы я потянулся к двери правой рукой и только тогда заметил, что всё это время не поддерживал левую. Плечо ещё ныло, но впервые со вчерашнего дня я успел о нём забыть