Вира. Лазурный дракон

Глава 1. Синее небо

Тьма закрытых глаз отсекла внешний мир. Кожей я чувствовал тяжесть чужой атмосферы, она давила сквозь защитную оболочку и воздух, которым Храм подражал далёкой родине.

Я погружался в собственное сознание, проходя сквозь литосферные плиты ощущений и чувств, каждая из которых подчинялась своему закону. В глубине стен дышали лёгкие Храма. Его сердце отсчитывало ровно пятьдесят ударов в минуту.

На самом дне чувств, давно придавленных волей и отсечённых от действия, лежал ледник — одинокий материк, испускающий пар. Под ним замерли зародыши желания, пороков, ярости, ненависти, обиды и вожделения.

Ярость багровела подо льдом, вожделение тянулось золотыми жилами, обида темнела, как вода в глубокой трещине. Я видел их всех. Ни одному не позволял называться мной.

Мир полон иллюзий, в которые мы добровольно облачаемся. Развеять их способен сильнейший. Признать, что носил их сам, — лишь исключительный.

Чтобы открыть сагган, мало быть физически неудержимым. Надо познать собственное естество — дух и стремления, погребённые под пыльным слоем реальности.

Я найду в себе эту форму. Затем воспользуюсь Ключом времён, вернусь к первому нападению на Землю и сокрушу Иных там, где они однажды решили нашу судьбу. Но прежде должен увидеть все формы могущества, незаметные тому, кто считает точность удара единственным ответом.

Я победил дважды — существ, чья мощь оставляла обычного человека далеко позади. Оба проиграли, потому что я первым прорвался через пелену их фантазий и увидел сущность, словно она лежала на моей ладони.

Мой главный враг — самонадеянный животный мозг. Рефлексы, бросающиеся на ложный выпад. Чувства, задетые чужой трагедией. Восхищение силой, переходящее в оцепенение. Страх поражения, скручивающий живот и парализующий пальцы.

Всё это — блики, которые слепят на пути к величию.

Мир предлагает мне путь страдания.

Я сломаю его.

Я открыл глаза. Уцелевшая свеча стояла передо мной, прямая среди оплывшего воска. По стенам зала медитаций проходило зелёное сияние, принесённое из коридора. Храм продолжал затягивать пролом, оставленный Рагом, но чужой мир ещё находил щели, через которые мог смотреть внутрь.

Дух оставался неподвижен, мышцы — готовы. Сердце плотными ударами отсчитывало время до следующей битвы.

Я всё ещё не понимал, что такое сагган.

— Секма, что тебе известно о его пробуждении?

«Способ сознательного пробуждения мне неизвестен. Однако Храм сплавляет наследственные сочетания, пытаясь воспроизвести способность на уровне инстинкта».

Я поднялся на коленях.

«Оцелотль, вероятно, обладал ею именно так. Его тело менялось без видимой подготовки».

Я отвёл руки назад и положил ладони на пятки. Грудь пошла вверх, спина выгнулась. Я застыл, растягивая тело вокруг дыхания, словно оно было единственной осью.

Грудная клетка стала аркой, а позвоночник — последним камнем, удерживающим её над бездной. Свет прошёл по животу, поднялся к рёбрам и остановился на горле.

Даже неподвижность обязана была иметь форму.

— Его не собирал Храм, — сказал я, глядя на потолок. Волосы лежали на лопатках, не шевелясь. — Он родился в своём времени и стал сильнейшим. Значит ли это, что сагган рождается не из отбора организма, а из того, что воин делает с собой? Из духа и воли?

«Храм не считает эту теорию подтверждённой. Все Вира стремились к победе. Ни один из известных мне не пробудил сагган самостоятельно».

— Тогда первым буду я.

«Это маловероятно, Вира».

— Ты говоришь о вероятности так, словно я обязан ей соответствовать.

«Твоя задача — сбор ДНК Доблести. Каждый поединок может стать последним. Возвращение к первой атаке на Землю не станет спасением. Оно станет твоей гибелью».

— Я так не думаю.

Я отпустил пятки, выпрямился, затем с выдохом округлил спину и прижал подбородок к груди.

«При первом вторжении Иные объединились ради общей цели — покарать человечество за отрицание собственной природы. Сопротивление Земли было уничтожено. Храму запрещено отправлять Вира в этот отрезок времени. Как и в будущее».

— Почему нельзя отправиться в будущее?

Я выпрямился, сложил ладони перед грудью. Вдохнул, выдохнул и встал.

«Это законы Храма».

Я поднял меч и закрепил его у бедра.

В коридоре под босыми стопами скрипели новые, ещё влажные доски. Храм заделывал раны прошлой бойни.

— Среди Иных есть сильнейший?

«Есть».

— Кто он?

«Тот, кого связывают с первым вторжением. Его имя — Эко. В памяти Вира нет ни одного прямого столкновения с ним, либо никто не видел, либо никто не выжил».

— Он уже наверняка мёртв. Если только Иные не живут дольше нас.

«Они почти не изучены. Первые подтверждённые победы над Иными появились после создания Вира. Но Вира были воинами, не исследователями».

Зал церемоний был холоден. Безликая каменная комната капсулы ожидала меня открытой дверью.

— Я буду изучать великих воинов прошлого. Не только силу, но и то, что заставляет их ею распоряжаться. Так я познаю собственный сагган.

«Похвальное стремление, Гекто. Только не погибни раньше, чем получишь ответ».

Я вошёл в комнату. Поставил правую стопу перед левой, почти касаясь пальцами пятки. Левую ладонь прижал к рёбрам на противоположной стороне. Тёплая рукоять меча лежала у живота. Правую руку поднял к лицу и раскрыл пальцы.

Чёрная точка искажала мир.

Мои отражения стояли одно за другим, и каждое было уверено, что именно оно — последнее слово этой бесконечности. В их глазах жила готовность раскалённой стали, только что вышедшей из горнила и уже жаждущей схватки. Алые кончики волос повторялись в чёрной глубине, словно пространство украсили знаменами моего прибытия.

Всё сжалось в одну точку.

Новый мир встретил меня пеплом.

Дым въедался в синее небо, а запах гари становился тяжелее там, где огонь добрался до плоти. Незнакомая речь, лязг оружия, топот копыт. Крик. Плач.

И смех.

Холодный сырой воздух лёг на плечи безразличным приветствием. Стопы провалились в жирную коричневую глину с песком. Земля лежала плоская, как стол.

Разбитые поля были залиты тусклой водой. Протока уходила вдаль, унося несколько тел; мёртвое солнце ещё касалось их спин.

Позади стояли обугленные глинобитные дома. Сквозь содранную кожу стен выглядывал каркас. Дым валил из десятка жилищ, и ни одно уже не могло удержать внутри то, ради чего его строили.

Несколько солдат в широких одеждах и плохо подогнанных доспехах стояли возле лошадей, нагруженных корзинами зерна. Они избивали двух мужчин и женщину. У одного было древковое оружие с поперечным лезвием, похожим на хищный клюв.

Дальше лежали тела со стрелами в спинах. Они были обращены к выходу из деревни, за которым начиналась голая равнина. Даже земля не предложила им укрытия.

В тени заборов ещё держались грязные остатки снега, словно зима оставила здесь обломки собственных костей.

Я шёл по месиву глины и соломы, слипшихся в одну раненую плоть. Над ним ходил пепел, гонимый ветром, который мародёрствовал по деревне, не встречая сопротивления.

Глина принимала мои стопы, но не мою осанку. Белое одеяние двигалось над месивом так, словно полагалось совсем другой земле.

Из амбара с досками, торчавшими, как выломанные рёбра, доносились детский плач и старческий кашель. Огонь до него ещё не добрался. Вороны сидели на уцелевших стропилах, ожидая своего часа.

«Империя Хань. Начало 199 года. Окрестности Сяпи. Я настрою восприятие на местный язык».

Я вдохнул, распробовав гарь войны и пустоту оставленных надежд.

Над кровавыми годами лежало синее небо, не сошедшее с трона.

— Эй, ты!

Солдат указал на меня, поправил шлем и вместе с тремя другими приблизился, выставив оружие.

Порыв разметал мои волосы по плечам. Алые кончики вспыхнули среди дыма — слишком яркие, слишком чистые для места, где огонь уже закончил свою работу.

Под копотью на солдатских лицах проступали голодные скулы. Глаза перебегали с волос на бусы, с бус на меч; удивление смешивалось со страхом, превращаясь в опасную готовность ударить первым.

— Ты из Лянчжоу? Из западного войска?

— Я видел западных. Он не похож, — сказал тот, что стоял позади. — Посмотри на камни у него на груди. Может, чужой жрец? Или отшельник?

Они расставили ноги и разошлись полукругом. Древки удерживали между мной и собой одинаковое расстояние.

Они пытались заключить это расстояние в клетку.

Я смотрел, как дрожат её прутья.

— Я пришёл за сильнейшим воином вашего времени, — ответил я, слегка склонив голову.

Они переглянулись.

— Тогда он из ещё более дальних земель, — оскалился другой. — Слишком чистый. Ни кожи такой, ни волос я не видел. Не ханьский.

За их спинами женщина ползла к мужчине, волоча волосы по грязи. Положила ладони ему на грудь. Разорванная одежда открывала синяки — кровавые отпечатки чужих пальцев на смуглой, молодой коже.

Платок был в крови. Красный цвет оставался единственным украшением этого места — мазком художника, решившего выразить страдание одним цветом и заставить мир смотреть.

Она повернула голову. По щекам текли слёзы, прокладывая светлые дорожки в копоти. Взгляд просил того, чего голос уже не мог произнести.

Я закрыл глаза, но образ остался.

Деревня разорена. Люди убиты. В амбаре ещё дети и старики.

Это их время. Его порядок. Я не имею права разрушать картину мира.

Я здесь, чтобы судить силой о силе.

— Клинок на землю! — Солдат указал оружием на мой меч. — Руки вперёд. Мы отведём тебя к командиру.

Из дымящихся домов вышли ещё трое — лениво, как собаки, которым уже сообщили, что чужак окружён. Один жевал чёрствую лепёшку и осматривал меня с ног до головы, не прекращая движения челюстей.

— Кто сильнейший воин вашей эпохи? — повторил я.

Они переглянулись. Один нахмурился, словно вопрос был нелепее моего появления.

— Люй Бу. Трижды предавший ублюдок. Не слышал? — спросил тот, что жевал.

— Никогда.

— Это имя каждая собака знает. Бросай оружие. Потом решим, что делать с тобой, чужак.

Он говорил, не проглотив куска. Крошка держалась в углу рта с большей уверенностью, чем оружие в его руках.

Я подошёл ближе.

Первый солдат вскрикнул и ударил в колено. Я поднял ногу; наконечник вошёл в грязь. Стопа опустилась на древко и сломала его пополам.

Второй сделал выпад в лицо.

Я перехватил оружие у основания наконечника, не глядя на владельца, и сжал. Дерево раскрошилось в кулаке.

Жующий выбросил лепёшку и схватил оружие. Остальные отступили. Страх стянул лица, как новая кожа.

— Пригнись! Стреляю!

На уцелевшей крыше поднялся лучник. Тетива натянулась.

Стрела прошла над шлемами. Я поймал её перед сердцем.

Двое бросили оружие. Один упал в грязь.

— Что за воин…

— Кому ты служишь?!

— Прости нас!

— Не убивай!

Один опустился на колени и поднял руки.

— Мы собираем провизию по приказу господина Цао Цао. Люй Бу засел в Сяпи. Город осаждён. Мы выполняем приказ…

— Уверен, что он сильнейший? Разве такие, как вы, могли загнать его в угол?

— Так говорят: среди людей — Люй Бу, среди коней — Красный Заяц. У него алебарда. В поединке ему нет равных.

— Я спросил: как вы его осаждаете?

Солдаты переглянулись.

— Мы знаем, что говорят господа. Он непостоянен. Пьёт. Ссорится со своими. Предавал тех, кому служил. Теперь от него отворачиваются все.

Говорящий смотрел в землю.

— Отпусти нас, господин. Отведём к лагерю под Сяпи.

Я посмотрел на сожжённую деревню.

Женщина лежала лицом на груди мёртвого мужчины. Из амбара не прекращался плач. Ветер двигал обрывок ткани на пороге дома, словно там ещё кто-то пытался выйти.

Я шагнул и медленно отвёл оружие указательным пальцем.

Древко повернулось, а вместе с ним повернулась вся уверенность солдата — тяжёлая вещь, неожиданно оказавшаяся легче моего прикосновения.

«Гекто. Я слышу это в тебе. Не убивай их».

Я выпрямился. Бусы перекатились по груди и сомкнулись с тихим стуком.

«Вмешательство может иметь последствия. Помни, зачем ты пришёл».

Они применяли силу там, где не рисковали встретить ответ. Превратили преимущество в право и приняли отсутствие сопротивления за доказательство величия.

Голодные псы, сбившиеся против раненого, у которого нет стаи.

Сила, признающая только беззащитного противника, оскорбляет собственное имя. Когда кровь смешивается с гноем, гной не становится кровью.

Сильнейший не нуждается в подтверждении, пока не встретит того, кто способен оспорить его.

Эти люди не могли стоять у них на пути.

«Они уже не способны тебе ответить, Вира».

— Если ты выставил свою силу и власть на всеобщее обозрение, будь готов: кто-нибудь её оспорит.

Я смотрел солдату в глаза.

— Тогда вы оба узнаете, чего стоит твоя решимость.

Он попытался вернуть оружие между нами.

Я не вынул меч.

Мой кулак с треском пробил кожаный доспех у плеча воина. Рука обвисла, а кровь потекла по пальцам, ещё сжимавшим древко. Он кряхтел, глядя на собственную конечность, словно та предала его раньше, чем он успел понять удар. Я услышал песнь стали над головой и в мгновение ока выхватил меч. Клинок вырисовал красную нить поперёк вооружённой руки другого солдата. Он не завершил замах: оружие упало, а сам он осел рядом, прижимая рассечённую руку к груди.

Остальные ударили почти одновременно. Я не сдвинулся с места. Одно копьё прошло возле лица, другое целилось в живот. Я схватил оба древка и свёл их с треском, сломав пополам. Обломок первого ударил владельца по руке; вторым я встретил солдата, бросившегося ближе. Его плечо хрустнуло, и он упал, ещё пытаясь удержать оружие пальцами, которым больше не подчинялась рука.

Тот, что жевал лепёшку, рванул на меня с поднятым клинком. Я швырнул обломок копья. Остриё пробило его предплечье и прибило рукав к деревянному столбу за спиной. Он дёрнулся и закричал, выпустив меч. Следующий выпад я остановил ладонью, перехватив копьё. Повернул его против владельца и коротким движением пронзил руку, державшую оружие. Копьё выпало между нами, а солдат опустился на колени, уставившись на кровь.

Последний ударил сбоку. Я отвёл наконечник и сжал его кисть вместе с древком. Дерево рассыпалось в труху. Пальцы разжались, сначала их пересилил хруст, затем крик. Я отпустил его, и он упал у амбара, прижимая искалеченную руку к телу.

Лучник на крыше снова натянул тетиву. Стрела прошла между его товарищами; я поймал её и бросил обратно с птичьим, утренним свистом. Она вонзилась в руку, удерживавшую лук. Он выронил оружие, отшатнулся и сорвался с края тяжёлым ударом о землю. Он закричал, держась за голень, из которой торчала бледная кость обломком к небу.

Я стоял на прежнем месте. Вокруг лежали сломанные древки, выпущенные мечи и люди, всё ещё способные дышать, стонать и смотреть на то, чем закончилась их власть.

«Они живы, Гекто. Но ты был на грани».

— Их руки больше не будут делать здесь того, что делали.

«Это не отменяет последствий. Ты более не должен поддаваться этому чувству. Ты — Вира, ты пришёл за ДНК Доблести великого воина. Ты не можешь так просто менять ход истории, не можешь вмешиваться без последствий, которые поставят под угрозу выживание человечества и следующего Выводка. Как только ты начнёшь оставлять следы своими деяниями в прошлом, тебя могут засечь и помешать. Храм, связанный через твой Ключ Времен, могут засечь раньше, чем ты успеешь вернуться. Ведь ты связан через меня с ним напрямую.».

— Я помню.

Ветер колосил тишину, разворачивая свой визг над деревней.

Кровь легла на белый рукав тяжёлыми красными цветами. Я опустил руку, и они потянулись вниз, словно ткань не могла удержать роскоши, которую на неё возложили.

Из амбара выходили люди, пригнувшись, почти касаясь пальцами земли. Копоть забила складки лиц с дрожащими губами.

Они смотрели на меня так, словно из огня вышел человек, которому огонь уступил дорогу.

Но никто не приблизился.

Между мной и ими оставалось расстояние, которое сила не умела сократить.

Волосы закрывали половину лица. Ветер пытался отвести их, но алые пряди снова возвращались, будто даже пламя на моей голове не желало смотреть на всё целиком.

Я подошёл к лучнику.

Он попытался отползти, волоча повреждённую ногу.

— Не двигайся.

Я разорвал его накидку. Уложил возле голени ровные обломки доски, закрепил тканью. Солдат кричал, но больше не пытался вырваться.

Затем я поднял его и посадил на лошадь. Повреждённая нога повисла сбоку. Животное встряхнуло гривой и шагнуло, почувствовав чужую дрожь.

— Ты покажешь дорогу к Люй Бу.

Я сел перед ним.

— Отведу… Клянусь… Отведу…

Он смотрел на ногу.

— Из деревни направо. Дальше вдоль воды. К лагерю.

Я бросил взгляд на женщину.

Люди пытались поднять её, что-то говорили. Она лишь проводила меня глазами, давно расставшимися с жизнью.

Лошадь била копытами, отрывая от земли комья, как палач рвал плоть, уже не способную ответить болью. Грязь летела за нами. Я держал спину прямо, чувствуя, как сходятся лопатки.

По указаниям солдата я пересёк холодную равнину Хань.

Пустые поля тянулись по сторонам, израненные бороздами и забытым трудом. Они хранили былую щедрость, как человек на смертном одре хранит память о собственном молодом теле. Лазурь проступала за дымкой, не позволяющей солнцу достичь земли. Светило оставалось безликим, а его дети — без тепла.

В конце пути серость раскрыла военный лагерь перед стенами Сяпи.

Он лежал перед крепостью с тяжёлой правильностью огромного зверя. Ряды шатров держали его рёбра, дороги, знамёна показывали, куда направлен его взгляд.

Здесь сила уже не принадлежала одному телу.

У въезда двигались люди. Лошади тянули повозки; над рядами навесов поднимался дым. Солдат за моей спиной выпрямился, увидев своих, и тут же застонал.

Знамёна раскрывались на ветру, как широкие рукава властителей, чьи тела оставались невидимыми.

За ними стояла крепость.

Где-то внутри находился человек, которого называли первым среди людей.