VIOLA

Глава первая "Добро пожаловать в Лютум"

Солнце стояло в зените, нещадно выжигая сухой луг. На жесткой траве лежала девушка лет двадцати. Бледная, почти прозрачная кожа, худые плечи, пепельно-белые волосы разметались по земле. Она казалась хрупкой и безжизненной.

Внезапно ее веки распахнулись. На мир взглянули графитово-серые, матовые глаза. В них не было ни паники, ни удивления — только абсолютная, давящая пустота.

Она медленно поднялась на локтях, озираясь по сторонам. Впереди, насколько хватало взгляда, расстилался выжженный солнцем луг, переходящий в пыльную грунтовую дорогу. Вдалеке, сквозь знойное марево, темнели кривые крыши какой-то деревни, а за ней, у самого горизонта, возвышались массивные серые стены крепости. Никаких знакомых улиц, никаких домов. Только дикая, чужая земля.

Вдруг она почувствовала, как по волосам на макушке что-то тяжело шевелится. Цепкие лапки заскользили по коже. Девушка потянулась рукой, нащупала твердый хитиновый панцирь и, не поморщившись, небрежно стряхнула жука-носорога в траву.

— Хм... Я... Сплю? — спросила она.

Казалось, эти слова относились к деревьям, которые, в свою очередь, хранили молчание.

— Я помню... в последний раз я сидела на скамейке, а дальше... — она нахмурилась, пытаясь зацепиться за ускользающую нить. — Всё размывается.

Как ни старалась незнакомка вспомнить хоть что-то, в ответ пульсировала лишь тупая боль от напряжения.

Не произнеся больше ни слова, она встала. Тело слушалось плохо: руки и ноги затекли, кололи сотнями мелких игл. Она коротко размяла онемевшие мышцы и медленными, небольшими шагами направилась к деревне, темневшей вдалеке.

Она шла, внимательно оглядываясь по сторонам. Дикая трава вскоре сменилась утоптанной землей, изрезанной глубокими колеями. Дорога была плотно утрамбована сотнями копыт — тут часто проходили лошади или тяжелые повозки. В воздухе стоял резкий, въедливый запах конского навоза, пота и сырой грязи.

Вскоре показалась деревня. Это были не аккуратные дачные домики из привычной жизни, а покосившаяся кучка хижин из грубого темного дерева и высохшей глины. Соломенные крыши местами прогнили, а на пыльной улице валялись кучи мусора, между которыми брезгливо бродили тощие куры.

Вдоль дороги суетились местные жители в грубых, домотканых рубахах, сплошь перепачканных землей. Пожилой мужчина с тяжелыми деревянными ведрами медленно тащил воду из колодца, а чумазая женщина у открытого очага развешивала на веревке сырое белье.

Завидев бледную незнакомку в странном, слишком чистом для этих мест платье, люди замирали. Рабочие разговоры стихали, и крестьяне провожали её тяжелыми, настороженными взглядами.

Проходя мимо покосившегося плетня, она случайно задела рукой густые зеленые заросли. Пальцы тут же обожгло резким, впивающимся холодом. В тени забора пышно росла крапива.

Девушка машинально одернула руку. На бледной, нежной коже мгновенно проступили мелкие белые волдыри.

— Больно... — ровным, сухим голосом констатировала она, разглядывая свою ладонь. В её тоне не было ни страдания, ни испуга. Только спокойная фиксация факта.

— Как в Средневековье... — тихо вырвалось у неё. — Где же я?..

Сделав еще десяток шагов по пыльной тропинке, она заметила у колодца женщину. На вид ей было лет тридцать пять, хотя тяжелая работа и беспощадное солнце изрезали её лицо ранними морщинами. На крестьянке была добротная, но заплатная юбка и темный платок, а натруженные красные руки сжимали деревянный ворот. Она наматывала цепь, поднимая ведро.

Девушка подошла ближе, стараясь не делать резких движений.

— Простите, — ровно начала она. — Вы не подскажете, что это за место?

Женщина замерла, ворот со скрипом остановился в её руках. Она медленно обернулась и уставилась на гостью. Сначала смерила взглядом чистое, светлое платье необычного кроя, затем задержалась на бледном лице и пепельно-белых волосах.

«Странная какая, — читалось в её круглых от удивления глазах. — Не знает, где находится? Откуда она вообще взялась?»

Взгляд местной жительницы мгновенно стал настороженным.

— Это посад, — ответила она медленно, словно объясняла очевидное маленькому ребенку. — Вокруг крепости Мирабель. — Женщина выпрямилась и вытерла мокрые руки о передник. — А ты сама-то откуда? Не местная? Заблудилась, что ли?

Девушка выдержала паузу. В её графитово-серых глазах не промелькнуло и тени растерянности. Она быстро оценила латаную юбку собеседницы, её уставшее лицо, тяжелые ведра с водой. Просчитала ситуацию и выдала то, что мозг считал наиболее понятной точкой отсчета:

— Из Лондона, — ровно произнесла она.

Женщина моргнула. На её лице отразилось искреннее, почти детское недоумение.

— Откуда-откуда? — переспросила она, будто ей послышалось чужое, нелепое слово.

— Лондон, — повторила незнакомка всё тем же тихим, ничего не выражающим голосом. — Это очень далеко. Я... путешествовала. А потом потеряла все свои вещи. И документы.

Крестьянка ещё пару секунд переваривала услышанное. Слово «далеко» в её мире звучало слишком расплывчато. Но чистая ткань на девице была дорогой и тонкой, а лицо — слишком бледным для тех, кто с утра до ночи гнет спину в поле.

— Далеко, значит... — протянула она, и в голосе послышалась смесь недоверия и любопытства. — И как тебя только туда занесло?

Ответить девушка не успела. Вопрос потонул в резком, надрывном скрипе сухих колесных осей. Из-за поворота дороги показалась тяжелая крытая повозка.

Лошади тяжело храпели, оседая на задние ноги, удила были в белой пене. По бокам от повозки, увязая в глубокой пыли, шли четверо стражников в потемневших кожаных куртках. У двоих из них на плечах покоились короткие, зловещие алебарды.

«Странный конвой, — отметил мозг девушки. — Слишком много охраны для перевозки одного человека. И одежда не похожа на единую форму».

Люди у колодца тут же шарахнулись в стороны, прижимаясь к заборам. Женщина рядом с незнакомкой вздрогнула и судорожно вцепилась в свои ведра, мгновенно позабыв про странную гостью.

Внутри повозки, за толстой железной решеткой, сидел молодой парень. Его лицо было покрыто сажей и запекшейся кровью, а рубаха сгорела на плече, обнажая обожженную кожу. На шее узника красовался массивный железный ошейник, к которому стражник с козел прижимал длинную деревянную рогатину.

Воздух вокруг повозки казался плотным и раскаленным. Даже сквозь пыль пробивался стойкий, едкий запах гари.

— Манипулятор... — сдавленно выдохнул кто-то из толпы. — Огневик. Говорят, хотел подпалить архив в ратуше!

«Манипулятор? — она чуть нахмурилась. — Кукловод? Элемент психологического давления?»

— Прокламации разбрасывал, — зло сплюнул стоявший неподалеку старик. — Супротив Совета пошел! Против пошлины! Ишь, чего удумал, дуралей.

Ветер подхватил с утоптанной земли клочок грубой бумаги и швырнул его прямо к её ногам. На обрывке четко читались выведенные угольком слова: «Довольно кормить Совет нашими Окалинами! Хлеб и Волю!»

Повозка со грохотом прокатилась мимо. Один из стражников, пробегая рядом, грубо толкнул плечом замешкавшуюся женщину у колодца. Ведра опрокинулись, и прозрачная вода мгновенно впиталась в сухую грязь. Женщина сдавленно охнула, но не посмела сказать ни слова вслед конвою.

Девушка же смотрела не на вылитую воду. Её взгляд был прикован к парню за решеткой.

И в этот момент она увидела это.

Сквозь прутья решетки, прямо из-под тяжелого железного ошейника, вырвалась тонкая струйка серого дыма. Металл на шее парня тускло вспыхнул синеватым светом. Пленник зарычал от боли, дернулся, и на его обнаженной ладони на долю секунды вспыхнул самый настоящий, живой огонь.

Искры ярко блеснули на солнце и тут же погасли, словно их с силой вдавили обратно под кожу.

Незнакомка замерла.

В её голове, привыкшей раскладывать любой хаос по полочкам и параграфам, что-то с треском сломалось.

«Пиротехника? Скрытая зажигалка в рукаве? Фокусы? Скрытая камера?»

Мозг лихорадочно искал рациональное объяснение, но гипотезы рушились одна за другой. Камера не могла передать запах паленого мяса, который до сих пор висел в горячем воздухе. А фокусы не объясняли тяжелый ошейник, от которого шёл реальный дым.

— Из Лондона, значит... — тихо пробормотала женщина у колодца, с досадой вытирая забрызганный грязевыми каплями передник. — Эх, сейчас везде неспокойно. Даже тут, у самых стен.

Девушка медленно перевела на неё взгляд. Впервые за всё время в её графитовых глазах промелькнуло что-то похожее на живое замешательство.

— Что... — начала она, и её всегда ровный голос впервые дал легкий сбой. — Что у него с руками?

Женщина посмотрела на неё, как на душевнобольного ребенка.

— Так манипулятор же, — ответила она вздохнув, будто это объясняло вообще всё на свете. — Кровь у него такая. Огненная.

— Огненная? — переспросила незнакомка, пытавшаяся ухватиться хоть за какой-то научный термин. — Это как?

— А я почем знаю, милая, — женщина передернула плечами и подняла пустое ведро. — Манипуляторы они и есть манипуляторы.

Незнакомка ничего не ответила. Она просто стояла и смотрела вслед удаляющейся повозке, оставляющей за собой шлейф из пыли и едкого дыма.

В голове образовалась звенящая пустота. Ни паники, ни испуга — лишь механический перебор вариантов, который окончательно зашел в тупик.

Она медленно опустила взгляд на свои ладони. Бледная кожа, аккуратные ногти. На пальцах всё ещё саднило от крапивы. Боль была настоящей. Слишком настоящей для любого сна.

Она отвернулась от колодца и пошла дальше по улице, к видневшимся впереди массивным каменным стенам.

В голове была пустота. Не паника, не страх — просто механический перебор вариантов, который зашел в тупик.

Она медленно опустила взгляд на свои руки. Бледная кожа, чистые ногти. На ладони всё еще саднило от крапивы. Боль была настоящей. Слишком настоящей для сна.

Она отвернулась от колодца и пошла дальше по улице.

Деревня заканчивалась так же внезапно, как и начиналась. За последними покосившимися хижинами открывалась широкая, выжженная полоса ничейной земли, а за ней, перекрывая горизонт, возвышались массивные стены Крепости Мирабель.

Они казались исполинскими. Две суровые башни из серого, изъеденного временем камня сжимали створки ворот, скованные из толстых, потемневших от сырости досок и ржавого железа.

Чем ближе она подходила, тем сильнее ощущала, как гудят ноги. Обычный городской асфальт и парковые дорожки сменились жестким, слежавшимся гравием. Тонкая подошва её обуви совершенно не защищала от острых камней. Каждый шаг отзывался тупой болью в пятках, ноги кололо тысячами мелких иголок от усталости, а жара продолжала давить на затылок.

Но она продолжала идти, разглядывая всё вокруг. Мозг, не привыкший сдаваться перед непонятным, цеплялся за любые детали, пытался хоть как-то систематизировать происходящий хаос.

Перед самыми воротами выстроилась вереница людей. Обычные крестьяне в потертых, выцветших рубахах, торговцы с тяжело гружеными телегами, женщины с плетеными корзинами. Все они терпеливо ждали своей очереди.

Возле самой створки стоял стражник. На нем была потемневшая от пота и пыли кожаная куртка, а в руках он сжимал длинное древко алебарды. На поясе болтался ножны с широким ножом, а рядом на земле покоился тяжелый железный ящик с узкой прорезью на крышке.

Девушка остановилась в нескольких шагах от очереди, прислонившись плечом к шершавому камню стены, чтобы дать уставшим ногам хотя бы минуту отдыха.

Её взгляд внимательно прошелся по цепочке людей. Вот пожилой мужчина с мешком зерна протянул стражнику маленькую темную монету. Тот мельком глянул на неё, смахнул в ящик, где с металлическим звоном упали другие монеты, и черкнул что-то углем на деревянной дощечке. Крестьянин благодарно кивнул и поспешил войти в открытую калитку.

«Плата за проход, — вздохнула она про себя. — Обычная пошлина. Всё логично и вполне по-человечески».

Она плавно опустила ладонь в карман своего платья. Ткань — тонкая, чистая, совершенно не похожая на местную грубую мешковину — приятной прохладой коснулась пальцев. Но внутри было пусто. Ни кошелька, ни мелких денег, ни привычного прямоугольника смартфона.

Она постоит пару секунд, глядя на свою пустую ладонь.

Где-то глубоко внутри всё ещё жила тихая, детская надежда, что всё это — просто странный, слишком затянувшийся сон. Что сейчас она закроет глаза, посчитает до трех и очнется на привычной скамейке в парке, где так приятно пахнет липой. Но запах конского навоза, въевшаяся в кожу пыль и жгучая боль в содранных о крапиву пальцах говорили об обратном. Это не сон.

«Ладно, — мысленно сказала она себе, сделав глубокий выдох и сжав кулаки. — Паниковать нельзя. Сначала нужно просто войти внутрь и осмотреться».

Она выпрямилась и сделала шаг вперед. Не вставая в хвост длинной очереди, а направляясь напрямую к стражнику. Не из дерзости или желания пройти без очереди — просто она действительно не знала местный порядок и надеялась, что сможет спокойно поговорить.

Стражник — мужчина лет сорока с обветренным, жестким лицом и седой щетиной — заметил её сразу. На фоне общей серости и грязи она выделялась слишком сильно: необычно светлые, почти белые волосы, совсем не загорелая кожа и чистая, аккуратная одежда. Он нахмурился, смерил её тяжелым, подозрительным взглядом и с тихим сухожильным треском перехватил алебарду, загораживая проход.

— Эй, девица, — басовито окликнул он её. От него ощутимо пахло кислым элем, старой кожей и табачным дымом. — Ты куда бежишь? Очередь вон там начинается. Пошлина — двадцать Окалин с человека. Показывай монеты.

Девушка остановилась в двух шагах. Она не стала отшатываться и опускать глаза, но и вызова в её взгляде не было — только уставшая, спокойная открытость.

— У меня нет денег, — честно ответила она. Голос прозвучал ровно и тихо.

Стражник вздохнул, качнув головой, но без злобы или агрессии. Похоже, за день он видел немало бедняков.

— Тогда не задерживай людей, дочка. Иди мимо. Без Окалины в город не пустят, у нас с этим строго.

— Простите, но я правда не знаю, куда мне идти, — мягко сказала она, сделав полшага ближе. — Я заблудилась. Потеряла все вещи и документы. Пожалуйста, подскажите хотя бы, что это за город и где я нахожусь?

Стражник замер. В её словах не было привычного для нищих скулежа или лебезения. Она говорила вежливо, грамотно и прямо, смотря ему в глаза своими необычными графитово-серыми глазами. Торговцы так не просили. Крестьяне так не разговаривали.

Он оглянулся на своего напарника — молодого парня, который от вида бледной незнакомки судорожно сжал оберег на шее и отошел на шаг назад.

— Ты... — стражник снова посмотрел на неё, и в его грубоватом взгляде на смену строгости пришло легкое смятение и человеческое сочувствие, смешанное с суеверным страхом. — Ты чего такое несешь, милая? Документы какие-то... Ты умом, что ли, тронулась по такой жаре?

— Я абсолютно всё понимаю, — спокойно качнула головой она. — Просто мне действительно нужна помощь.

Стражник тяжело вздохнул, медленно опустил наконечник алебарды к земле и почесал затылок.

— Эх, бедолага... — пробормотал он уже совсем тихо, без прежней суровости. — Совсем, видать, блаженная. Или юродивая из дальних краев...

Слово «юродивая» тихо отозвалось в её сознании.

Она знала это слово. В истории так называли людей, которые казались странными, не от мира сего. Но в народной традиции их никогда не обижали — считалось, что их бережет сам Бог, и навлечь обиду на юродивого означало прикликать беду на свой дом.

Ей на секунду стало немного досадно. Вся её собранность, вся её привычка логически рассуждать и вести себя достойно в глазах этого доброго, но простого человека выглядели как обычное сумасшествие. Но она быстро погасила это чувство. Зачем спорить с человеком, который не желает тебе зла?

— Да, возможно, вы правы, — с легкой, едва заметной и совсем не злобной улыбкой ответила она. — Я правда сейчас мало что понимаю.

Стражник сразу отмяк, в его глазах проступила простая житейская жалость.

— Эх ты... Слушай меня внимательно, болезненная. Это Лютум. Страна у нас такая. А крепость эта — Мирабель. Окалина — это наша железная монета. Без неё через ворота никак, старшой меня со службы попрет.

— Лютум... Мирабель... — тихо повторила она, пробуя незнакомые слова на вкус. Они звучали непривычно, но теперь у реальности появились хотя бы названия.

— Вот именно, — стражник указал подбородком вдоль высокой каменной стены. — Ты иди вдоль посада, девица. Там, у церковного двора, кашу бесплатную раздают. Или к старосте зайди — он у нас человек богобоязненный, юродивых не обижает, у

гловой приют даст переночевать. А к воротам без денег не жмись, не надо.

— Спасибо вам, — искренне произнесла она и коротко, с уважением кивнула.

Она развернулась и медленно пошла вдоль стены.