Винсент

Глава 1

Наше метро, ну как метро - несколько перепутанных линий трамвая с проходами в холмах, соединяющих левый и правый берег Рево, - его не сравнить с лондонским андеграундом или Metro de Paris, но для нас это метро с буковкой "М" на входе, так же, как у жителей портового города маленькие пассажирские калоши - водные трамваи. Мы и гости нашего города имеем право на некоторую изюминку и оригинальность передвижения в старинных красотах современного средневековья, как-будто искусно вплетая тонкую оптоволоконную нить в старый ажурный абажур бабушкиного торшера, придавая ему изысканный блеск технического прогресса.

Нам-то зачем скоростные поезда в небольшом городе с небольшими амбициями и огромной любовью? Но проходить под эМкой утром и в конце трудового дня, садясь в простые трамвайчики-гармошки весьма приятно; нырять и выныривать из тоннелей, меняя день на ночь, инь на ян - волнительно; любоваться красотой былых времён и не очень испорченной окружающей природой, оборачиваясь то в левое, то в правое окно - восхитительно! То есть от простого и оригинального решения транспортного сообщения все оказались в выигрыше, даже муниципалитет, что случается нечасто в современном градоуправлении, если говорить о транспорте.

Трамвайчики одели в строгие красно-белые костюмчики, выделив каждый лишь своей тонкой цветной линией ниже окна, чтобы и узнаваемо и без попугайства. Жители знали всех "вагоновожатых", имели своих трамвайчиков-любимчиков и с обажанием возили в них своих гостей и гостей нашего города, рассказывая о нём им.

Самым любимым и узнаваемым был жёлтенький "Саша" на маршруте №3, который водили, сменяя друг друга, Саша и Шура, - две "водительницы", являвшиеся не то чтобы антиподами, но яркими противоположностями друг друга, особенно антропометрически. Так, если случалось, что стрелку нашего трамвайного метро, в случае отказа автоматики, нужно было переключать вручную с помощью вездесущего и незаменимого в хозяйстве лома, то крохотная Саша, пытаясь провести этот рабочий финт, выглядела девочкой на пилоне, болтаясь на ломе, как туфелька Золушки, и всякий прохожий считал своим долгом помочь девочке переключить стрелку и слезть с лома; в то время, как Шура - очень хороший и добрый человек, а хорошего человека должно быть много.., при своей не по размерам чрезмерной торопливости впопыхах могла согнуть не только лом, но и рельсу, и ремонтники просто умоляли её прикладывать усилие не одной руки, а тем более двух, но исключительно двух дамских пальчиков, которых достаточно и для переключения стрелки, и для покоя ремонтной бригады. Девушки работали по два дня, стало быть и трамвай два дня ездил весело покачиваясь на рельсах, а два дня занимался бодибилдингом, упражняясь с Шурой. Шура же, пытаясь впрыгнуть в трамвай, как Чингачгук на коня, постоянно угрожала перевернуть технику, от чего у приезжих к нам гостей часто просто замирало сердце и хотелось на улицу, в безопасность. Сашенька же вызывала совершенно иные чувства: её всем хотелось подсадить, посадить на ручки и дать шоколадку, а трамвай пусть ведёт кто-то другой.., или сам.., или вообще никуда не ехать! Шуре тоже хотелось на ручки. Шоколадку она могла отобрать и у любого прохожего, а вот "на ручки"… "На ручки" - это исключительный порыв души, ничего общего не имеющий с самоуничтожением индивидуума, а потому её просто любили за милое лицо, белые волосы и прыть прыгуна с шестом. В общем, ей было что показывать, а пассажирам было на что смотреть. То есть опять гармония в даосских традициях инь и ян: Саша - Шура, Шура - пассажиры, пассажиры - Саша, и где-то между ними мелькает вездесущий лом.

Маршрут №3 пролегает от начала старой части правобережного города до конца парка Винсент, что на левом берегу Рево. На карте метро он выглядит, как счастливая подкова, проходя через два холма и мост между ними, подчёркивая свою уникальность и приглашая любого, имеющего глаза и чувство прекрасного, на незабываемую прогулку по городу, который приметил с небес сам Шива.

Парк Винсент был заложен ещё при Гюнтере Мансе. Хотя слово "заложен" является весьма громким. Просто Манс не спилил свой лесок и не вывез его в Западную Европу на спички - это его основная заслуга перед лесом. Расцвёл же лесок и стал парком в правление городом его позднего потомка Винсента, который оформил лесок в парк с дорожками, озером и прочими прелестями, надлежащими быть в приличном парке XIX века. Однако наши экскурсоводы, рассказывая про парк утверждают, что своё название он обрёл в большей степени от Ван Гога - тоже Винсента, но художника без уха, любившего гулять и творить в этом парке. Кстати, и потерявшего ухо от огорчения в несостоятельности передать красоту природы нашего парка, а вовсе не из-за разлуки с Полем Гогеном. В подтверждение этой версии туристам показывают жёлтый домик на краю парка, весьма похожий на домик-студию Ван Гога в Арле, подчёркивая несравненную его красоту в осенних оттенках засыпающей природы, которую невозможно передать на холсте, а коей можно лишь наслаждаться воочию. Всяк расписывает гармонию взаимоотношений парка и художника по-своему ярко, проверять достоверность сказанного никто не пытается, как не пытается никто проверить подлинность факта просветления принца Гаутамы под деревом Бодхи, - то есть, есть и есть. Всё красиво, а значит неоспоримо.

Солнышко появилась в нашем городе пол года назад, а стало быть, безусловно, каталась этим маршрутом, но у неё не было такого повествователя, как я. Я конечно не Ганс Христиан Андерсен, и в первую очередь не потому что не сказочник, а потому что родился немного позже и слегка юго-восточней. Однако, не являясь уроженцем этих краёв и перебравшись в город романтики с юга Украины, но проведя здесь неполные пятнадцать лет, оброс корнями и любовью к городу. Наличие же хорошей корневой системы и коры головного мозга давало мне неограниченные возможности в повествовании истории города.

Выходной ещё был далеко впереди и ждать его не было сил уже в среду, а потому мы решили день трудового экватора закончить на ноте "до"- до выходного гораздо ближе чем от… Вот такая формулировка звала нас в осенний вальс по маршруту №3 от площади Трёх слонов до конечной у парка, где при любой погоде хорошо, если держишь за руку любимого человека, прогуливаясь по змейкам парковых дорожек и болтая о всякой несуразице, дурачась и наслаждаясь дыханием нежных чувств, так неожиданно подкосивших наше сознание. Мы отвели друг другу час на сборы и в шесть вечера уже стояли на кольце метро у Старой часовни. Большая часть людей разъезжалась в руки Шивы, - туда, где новые постройки с ужином, телевизором и шумящими детьми. Мы же ждали №3. Вагончик подошёл, мы сели в среднюю гармошку, умостились и накрыли друг другу ладошки:

- Уютненько! - сказала Солнышко.

- Ещё бы! Кто-то однажды сумел убедить целые этажи власти и сделал из дырявого транспортного хозяйства такую конфетку.

- Балда, я не об этом! Я о нас в вечернем городе!

- А, так и я о том же, ведь нежная начинка конфетки - это мы!

- Юла! Ты где научился так выкручиваться?

- Ничуть не бывало… Всё искренне от сердца! Просто рассредоточенность разума сужает потоки мышления, в следствии чего…

- Стоп! Стоп-стоп! Сейчас ты и меня закрутишь так, что я забуду зачем мы встретились.

Тут вагон всколыхнуло, как-будто трамвай попал на волну от проходящего мило линкора.

- Что это? - ахнула Солнышко.

Я взглянул в окно - в сторону диспетчера резвой походкой, покачиваясь, словно копна на волах, шла Шура:

- Это наш кучер на сегодня вышел из вагона.

- Вышел?

- О, пардон! Вышла.

- Вышла? Так ещё хуже! - Солнышко устремила взгляд в окно:

- Это эталон доброты?

- Почему?

- По размерам. Плюс, она не идёт подобно слонихе, а летит как бабочка, переевшая нектара, очень переевшая!

- Это Шура - наша достопримечательность.

- Ваша? В смысле и твоя тоже? Помнится, в театре ты говорил, что это не твой калибр!

- Ты про аборигеншу? Не можешь забыть? Я тоже… Вот где броня!..

- Ах, ты ж!.. - она отвесила мне щелбан.

- Да, шучу я! Шура - достопримечательность города, муниципалитета и метро. А я просто здесь живу. Кстати, Шура - достопримечательность в комплекте с Сашей, напарницей и подружкой, размером с брошь для Шуры. Они в паре выходят в свет и поодиночке возят по "счастливой подкове" таких, как мы.

- По "счастливой подкове" - это где?

Я подвёл Солнышко к карте на стенке вагона:

- Вот, смотри, - и обвёл пальцем наш маршрут, - это линия счастья, но не на ладони, а на теле нашего города, похожего на индуистского бога Шиву. Наш маршрут проходит через анахату - чакру любви. Я тебе потом расскажу и покажу. Так уж запримечено, что на этом маршруте люди находят своё счастье.

- Да, ладно! Кому ты рассказываешь про чакры!

Мы встретились взглядами и обнялись. В окне на обратном курсе Шура, подходя к трамваю сделала наклон вперёд, ускорилась и прыгнула на подножку, ухватившись за поручень. Нас опять качнуло. Поручень скрипнул и со свистом улетел в сторону диспетчерской.

- Г-х! Г-х! - прокашлялась Шура, - как-то неловко вышло. Но ты давно напрашивался.

Из диспетчерской донеслось:

- Шура, ты обалдела? Весь ремонтный цех на тебя работает!

- Крепите по-людски, а не на канцелярские кнопки! Зато теперь людям ходить можно, а не втискиваться!

Пассажиров разрывало, но культура поведения не позволяла изобразить волну смеха. Все просто весело смотрели вперёд.

- Я что, не права? - поинтересовалась Шура, глядя в салон.

- Права! - хором ответили мы и расслабились. Трамвай залился смехом.

Шура улыбнулась, провела ладонью по роскошным белым волосам, села в кабину, закрыла двери, и мы тронулись.

Солнышко оживилась:

- Я услышала историю об образе Шивы в первый день приезда от болтливого таксиста. А кто вообще придумал такую легенду?

- Почему легенду? Гюнтер Манс выбрал эту местность скорее по душевному порыву. Дальше город развивался вроде бы и сам собою, но, явно, не без участия божественной руки. А в эру воздухоплаванья некий барон фон Гратт, который знал об индуизме гораздо больше других, пролетая над холмами, Рево и окрестностями города, обнаружил удивительное сходство увиденного с четырёхруким Шивой. К эре сверхзвуковых самолётов Шива стал уже восьмируким, так как город неуклонно рос, а вместе с ним множились и магистрали, ведущие к Рево.

- В запасе осталось две, чтобы довести количество рук до десяти максимальных - заметила Солнышко.

- Да, но руки можно растянуть далеко за горизонт, а потомки могут сделать и все двадцать… Правда, они будут расти из ног.

- Ты хочешь Шиву или сушёного осьминога?

- Я хочу красиво! Вот, посмотри в окно.

- Остановка "Восточная магистраль", - послышалось в громкоговорителе.

- У неё приятный голос, - заметила Солнышко.

Я вопросительно взглянул:

- Ты понимаешь, что как собеседник я должен сказать: "Да, конечно!", но как мартовская сосулька, тающая при каждом твоём вздохе, хочу произнести: "Неужели? Никогда не замечал…". Как быть?

- Будь природным.

- Никогда не замечал.., - и увёл взгляд в синеющее небо.

- Лис! Тебе нужно перекраситься в рыжий цвет - это будет природно.

- Мой природный цвет - лысый.

- Ты себе льстишь!

- Ну, надо же! В твоих глазах я даже лысого цвета не достоин!

На углу Восточной магистрали, которая уходила в сторону последних новостроек и символизировала седьмую руку, стоял трёхэтажный дом в стиле барокко.

- Вот, пожалуйста, дом купца Сергея Ивановича Щукина - ценителя прекрасного.

- Ёмко! И красиво, но я здесь-таки не первый день - любовалась.

- Да, я догадывался, но я не о том! Наш город избирали в прошлом для наслаждения жизнью так же, как сейчас Монмартр. Вот, тот же Щукин, живя здесь скупал картины Гогена, Ван Гога, Моне и многих-многих, но мы об этом ещё поговорим, а город наш - как перекрёсток талантов и их ценителей. И если бы не Октябрьская революция, то бог знает, стояла бы ещё в Париже Эйфелева башня или её давно бы сдали на металлолом, потому что центр прекрасного сам собой определился бы здесь. Там башня оказалась бы не нужна, а в наш пейзаж она не вписывается ну ни каким боком.

- Ой! Ваша телевышка на холме вписывается…

- Наша вышка - символ прогрессивных форм в инженерии.

- И ты в это веришь?

- Нет, но так считается.

- Стало быть ты на этом перекрёстке тоже не случайно?

- Не-е-ет, что ты! Я же рисую для души! А вон там слева через два квартала "Хрусталик". И расположен он на Шиве в чакре Манипура.

- Да, брось!

- П-ф! Это же не я придумал. Так придумали архитекторы, сами того не ведая. Все эти чудеса вовсе не потому, что у нас индийское подданство.

- Это точно?

- Определённо! Только небеса…

- Зная тебя, подозреваю, что ты рисуешь сказку в голове просто на ходу.

- По ходу, по ходу трамвая…

- То есть на "Мосту любви" выплёскиваются во Вселенную страсти и желания, рождённые в первых двух чакрах? С ума сойти, какой поворот! Мы что, живём в предместье Калькутты?

- Слушай, родная! Тот, кому сие близко и интересно, поражается каждодневно, кто-то же просто в этомживёт, вернее цветёт. Все прикрыты небесной ладонью, независимо от впечатлительности.

На остановках в вагон заходили и выходили люди. Влетела к нам и стайка говорливых студентов, сказали всем: "Здрасьте-здрасьте!", повернулись в сторону кабины с радостным: "Здравствуйте, Шура!" и умчалась в конец вагона.

- До чего же тепло становится при виде бойкой молодёжи! Так и хочется вместе с ними побегать и пошалить, - промурчала Солнышко.

- Если они в Винсент, то у нас получится пошалить! Почти уверен… - Вот смотри, мы проезжаем базилику де Бар. Говорят, её строили иллюминаты ещё при своём главном теологе Адаме Вейсгаупте.

- Чего у вас?

- Ну, не у нас, а тогда ещё у них. А строили, как наследники тайн тамплиеров, своё орденское гнездо. Но ввиду крайне страстного желания управлять всем миром, были объявлены вне закона.

- И? - Солнышко заглянула мне в мозг заинтересованным взглядом.

- Что, и… У меня как-то не сложилось с тайными обществами. Я пытался однажды. Нашёл канал связи с масонством…

Она начала приоткрывать рот.

- Опуская подробности. Меня, конечно, как положено, завели в "комнату размышлений" - чёрную комнату со столом и стулом того же жизнеутверждающего цвета. Там необходимо было изложить на бумаге трактат своего видения мира и бытия, а мне было о чём поведать. Я, понимая, что торопиться мне некуда, так как еда и ночлег казённые, начал писать. Писал много (писарь трижды бегал за бумагой) и, вероятно, слишком умно, потому что на третий день три мастера в чёрных мантиях с капюшонами (я заподозрил, что они и не выходили из комнаты, а слились на три дня со стенной занавесью) и сказали, что Орден не в силах быть мне полезным, ибо я и так знаю один больше их троих. Развернулись и растворились в стене. То есть, кастинг я не прошёл. Кому нужна конкуренция…

Моя слушательница откинулась к окну с широко открытыми глазами.

- Да шучу я! Построили, да и построили. Не выбрасывать же! Католическая церковь ведёт там службы, а есть ли связь с иллюминатами - кто знает! Говорят, что масонство всецело переплетается с иллюминатами, но здесь ли, на острове Борнхольм или в Лондоне, не ведомо.

- Да, ну тебя!!! - замахала ручками Солнышко, - я уже было поверила и собиралась бежать через окно!

- Помни! У масонов руки длин-н-ные, - загудел я трубным голосом.

- Вот, балда… А чего де Бар? Алкогольный? - она подхватила нотку юмора.

- Нет, как все католические храмы, безалкогольный. А имя носит магистра Эврара де Бара, по рассказам знавших его, в том числе и Людовика VII, честнейших правил человека и храброго крестоносца. Имя базилике дали иллюминаты, а Церковь не стала изменять имя, потому что заслужил и перед Землёй Обетованной во Втором крестовом походе и самой Папской Церковью.

- Фу-ух! Уморил ты своим чёрным юмором. - Умею. Масоны научили.

- Так!.. - я получил удар по плечу кулачком, размером с тефтельку.

Тем временем с галёрки послышались звуки музыки. Мы обернулись: на задней площадке играли девочка на укулеле и парень на бандонеоне, в народе именуемом аргентинской гармошкой. Это были нотки французского шансона.

- О боже! Дети и французский шансон! - Солнышко просто таяла на глазах.

Девочка запела, и тут растаял я и весь спаянный вагон. Такого праздника среди недели никто не ожидал, - голос лился, словно ручей, и он очень подходил образу рыжей девочки в короткой клетчатой юбке и куртке "Lee Loco", просто Париж на выезде.

- Так похоже на маленький Du Soleil, - отметил я. Ты знаешь, когда Канада была на грани распада на англоязычную и франкоязычную, то, по признанию самих канадцев, главным мостом и воссоединителем в раздоре оказался Цирк дю Солей! Вот так, ни политики с обещаниями, ни церковники с молитвами, а клоуны с бандонеоне и жонглёры с булавами.

- Похоже на историю из райского сада! - умилялась Солнышко, - или это тоже шутка из Масонского ложе?

- Нет-нет! Это истинная правда, красивая и романтичная, как ты любишь!

- А можно ещё, как я люблю?

- Конечно, сколько угодно! Однажды, сидя на пригорке райского сада Ева сказала себе: "Да, сколько же можно! Авокадо, персики, манго, этот невыносимый дуриан, лонган с рамбутаном! А хочется простой вареной картошки под селёдочку или… Она обвела взглядом округу. О, яблочка!.. Яблочка хочу!!!"…

- Вот ты! Опять? А я уже уши развесила! Ладно, дай послушать.

Она села коленками на сидение, поставила локти на спинку сидения и подперев голову окунулась в музыку. Я делал два дела, как все Цезари: слушал музыку и любовался этим чудом, свалившимся мне на радость с какого-то белоснежного облака с оттенком космического латте, и не иначе. За ней можно было наблюдать, как за немым кино: все краски музыки и шум природы, рождение звёзд и увядание роз - всё читалось в эмоциях её лица. Мне нравилось. Мне даже на некоторое время перехотелось говорить говорительным говором, а просто сидеть и любоваться ею!.. Я тоже устремил свои уши в конец вагона. Ребята пели и играли: во-первых хорошо, а во-вторых негромко, благодаря чему вызывали улыбки умиления на лицах пассажиров и обволакивали их мысли воспоминаниями и мечтами о хорошем, по крайней мере я это читал, глядя по сторонам - все смотрели в окна так, как дети возле желанной игрушки в магазине игрушек. Я снова окунулся в милование Солнышком:

- Сандаликов не хватает…

Она повернула ко мне непонимающие глаза:

- Каких сандаликов?

- В советских обувных магазинах продавались сандалики унисекс, такие плоские аскетичные штуки одной модели, но разного оттенка: мальчикам синие и коричневые, а девочкам красные и голубенькие. Ты сейчас похожа на советскую девочку, но без сандаликов социализма.

- А так, всё во вкусе моей мамы, да? - она опять игриво заершилась.

- Нет! Я не знаком с твоей мамой, но ты откровенно не дотягиваешь.

- Перед мамой выплясываешь? Она бы оценила, подхалим! Но я ей не передам, хотя нет, передам, что ты её себе представляешь в старых сандалях! Не сандалиях, а именно сандалях!

-Не-не-не! Всё не так! Это ребята навеяли мне, как и всем пассажирам детские воспоминания, вот я и любовался тобой, как маленькой девочкой. Умиление детства!

- Х-м, похоже на правду. Ладно, умиляйся, - поцеловала и обернулась к музыкантам.

Вагон остановился:

- Ворота рая, - сказала Шура.

Остановка и улица "Ворота рая" получили своё название благодаря случайным раскопкам, при которых в этом месте обнаружили место для обрядов погребения древних германцев. Раскопки окультурили и сделали маленький выставочный зал, а жители улицы совершенно неожиданно переехали с улицы I-го съезда РКП(б) на улицу Ворота рая, то есть практически с полюса Бесправного безбожия на полюс Безысходного боголюбия.

- Пятая рука Шивы, - обратился я к милой.

- Да, я знаю, я же на ней живу.

-Да, я на ней живу, - пробубнел я, - словно чихнула. Такое ощущение, что ты со студентами едешь в парк, а не со мной.

- А с чего ты взял, что они в парк?

Я провернулся на сидении:

- Ребята, вы в Винсент?

- Да-а! - хором ответили они.

- Вот, пожалуйста! Так что выбирай: или я, или они… Хотя нет, не выбирай. Всё-равно "все в сад", как говорил Харрис из "Трое в лодке, не считая собаки".

Вагон-гусеница метро свернул налево к холмам-грудям, а справа осталась третья рука Шивы, ведущая в район именуемый Городок. Дальше к северу за холмом была первая рука, ведущая к месту обособленного проживания меннонитов. Я не очень понимаю их принципы жизни, но понимаю, что они неслучайно избрали это светлое место на Земле. К тому же, люди отрицающие не только технический прогресс, но и всякое насилие, так же безобидны для окружающих, как и кузнечики, мирно пасущиеся на лугу, не претендующие ни на ваш кусок хлеба, ни на ваш квадратный метр, ни на мою девушку.

Солнышко повернулась ко мне:

- Ну, ладно… Или нет, о боже, милый! Мы снова вместе!..

- То есть между молодецкой бесшабашностью и зрелой мудростью ты выбрала второе…

- Нет, между мечтами о будущем и воспоминаньями о детстве я выбрала первое.

Я нескрываемо расплылся:

- Ладно, мне понравилось! Можешь дальше меня обожать.

Она тепло, но скромно поцеловала меня в щёку:

- Я так счастлива! Такой замечательный вечер! А всё же странно вышло с вашим метро - оно не похоже на то, что я видела до переезда сюда.

- Да, мы не Москва и не Берлин, но оно не страннее других. Вот, к примеру, метро в Глазго состоит всего из одного кольца в центре города, а протяжённость метро в Хайфе всего 1 800 метров и поезд проезжает это расстояние за 6 минут.

- И всё же?

- Наше метро стало называться так громко, получив две большие буквы М именно благодаря этим холмам, плюс главная М-ка на железнодорожном вокзале, объединившем под своими сводами и Railroad, и Metro, опустив последнего на нижний уровень, но не по статусу, а по необходимости, исключающей альтернативы. Вот и вышла одна полноценная ветка метро в форме подковы. Линию было решено проложить от вокзала по центру города и далее сквозь холмы, что требовало ещё двух полноценных станций с вестибюлями, эскалаторами и турникетами, а так же новый мост, соединяющий два берега Рево. Пускать по этой линии классический поезд метро не было смысла, а потому власти города просто обновили трамвайный парк до ультрасовременного. Линия пересекается по всей длине с другими трамвайными линиями, уходящими от центра к тем самым домам-гнёздам жителей города.

- А откуда это Регер и Редер?

- Издревле, при проживании в этих местах наганарвалов холмы были священными и носили название Алки-у по имени богов-близнецов, охраняющих это племя. В начале XX века их окрестили Маркса и Энгельса, чем поглумились и над холмами, и над Шивой, виртуально нарисовав бороды там, где их не должно быть физиологически. После изменения политической карты Европы в конце века решением граждан города им дали имена Регер и Редер в память о немецких композиторе и гросс-адмирале, к тому же сыграв в шутку с палиндромами, потому что древнее название холмов Алки-у в современном мире путало бы ориентацию в пространстве. Это название закрепилось за районом города у подножия холмов.

- Вот теперь мы приближаемся к анахате. Это будет там, за Редером, а сейчас смотри на интересную часть застройки Алки-у: справа дома, построенные пленными немцами, а слева - дома построенные освобождённо-осуждёнными пленными русскими. Вроде дома одной эпохи, но и стили разные, и смотрят друг на друга через улицу, словно на Курской дуге. - Жуть, мрачновато. Я была здесь поздним вечером с подружкой. Вроде и людно, и подсветка зданий, а не спасает от угрюмости.

- Сейчас мы проедем и всё озарится. Вот, смотри! - я щёлкнул пальцами.

- И? - Солнышко вопросительно посмотрела на пальцы.

- Осечка.., - повторил ещё пару раз,- огниво стёрлось. Похлопал ладошками и дома засветились лёгкими салатовыми огоньками, которые с приходом ночи постепенно перерастут в факелы, стремящиеся вверх.

- О, боже!!! Как здорово! У тебя знакомый электрик в муниципалитете?

- Чего так серо и банально? Может это у меня способности от прапрадеда - кельтского отшельника!

- Ученика Мерлина? Так, что там знакомый электрик? - Сантехник… У сантехника - плотник, а у плотника - электрик.

- Как в "Репке"?

- Да, только это немецкая "Репка-Rube", где тянут-потянут кабель подсветки.

Она улыбнулась, - а серьёзно? - Серьёзно неинтересно! Время включения на закате знаю от того же электрика.

- Через сантехника?

- Через него, - я расплылся в улыбке. - Когда ты научишься говорить так же честно, как и серьёзно?!

- Как Бендер, "всегда"…

- Болтун! Но приятный… - она ответно расплылась в улыбке.

Улица осветилась бледными зелёными точками на зданиях вплоть до въезда в тоннель. Может кому-то из приезжих и казалось, что подсветка включается неоправданно рано, но мы, живя здесь, с восхищением и одобрением встречали розовые закаты Солнца и белый восход Луны в плавном погружении в салатовый цвет здесь и синий на том берегу, символизирующие зелень лугов и синеву Рево на флаге города. Это происходило мягко, словно мама укладывает ребёнка медленно и аккуратно в кроватку, боясь потревожить его сон.

Мы ехали в сторону тоннеля, дома постепенно редели, мельчали и поднимались на холм, растворяясь в его зелени.

- Остановка "Кинотеатр "Закат", - прозвучало из кричалки.

Там за "Закатом", ещё выше врос в холм "Рекс", переходя в стены "Авроры" и создавая ансамбль развлечений для всех веселящихся и скучающих жителей и гостей города. Для пеших гуляк вверх тянулась дорога, а для спешащих и экономящих ресурс ног, шёл вагончик №3 с нами на борту, собираясь нырнуть в огромную нору и вынырнуть уже в бело-розовом зале метро внутри холма.

В трамвайчик зашло прилично люда, и мы тронулись. Через две минуты въехав в нору мы не успели налюбоваться мелькающими фонариками, как перед нами открылся зал Редера в светло-зелёных тонах . - Редер, - снова заговорила Шура, - выход к "Рексу" и замку "Аврора". Хорошего вечера.

- Спасибо, - дружно сказало пол трамвайчика и вышло из вагона. Облачко желающих отдохнуть в замке и театре устремилось к эскалатору, мы приняли на борт новых пассажиров и отправились на левый берег.

- Знаешь, как Редер называют в народе?

- Как?

- Чиполлино. По названию мрамора для облицовки.

- Откровенно говоря, гораздо мягче немецкого "Редер". - Согласен. Так что ты хотела сказать про анахату? - напомнил я Солнышку.

- Это было вечность тому назад, ещё у Трёх слонов. А как народ называет Регер?

- У его мрамора красивое название. И всё же?

- Ну, о главном, хотя в ней всякий смысл и всякое начало - главные, так вот, анахата - есть связующее звено между тремя верхними чакрами ума, чувства, мудрости и тремя нижними: силы, здоровья, желания, страсти. Сама анахата, отвечающая за любовь, управляет ею в отношениях с остальными шестью чакрами, всеми помыслами и поступками.

- То есть "Хрусталику" место здесь?

- Не балуй! Ты же знаешь, что он на своём месте, если всё в городе Шивы действительно созвучно с его чакрами. Манипура отвечает за будущее, за выбор, за связь с окружающими людьми, духовность зависит от неё же. Поэтому туда и тянутся влюблённые, ища друг друга и общее в себе любимых.

- Не понял! Кто из нас рассказчик? Я аж заслушался!

- Я же даже не успела расправить крылья. Только пёрышки поправила.

- Ха! А я что буду рассказывать?

- Ой ли?! Кризис жанра? Что-то я сомневаюсь… Однако всё очень сказочно выглядит на карте города: Шива, руки, чакры.

- Перстом божьим помечен город-то!

- Ты сейчас на сваху похож! Я и так люблю этот город. А если в твоих рассказах о нём есть десятая часть правды, то я его люблю в десять раз больше после встречи с тобой!

- Что-то я не улавливаю себя в восхищении городом. А не от того ли хорош город, что в нём живу я? - мои губки искусственно надулись в форму обиды.

- От этого он ярче! А хорош он от Клода Моне и Винсента Ван Гога, плюс Щукин… - она залилась смехом, глядя на мои раздутые губы, - ну до чего прекрасно огромны!

Трамвай выехал из тоннеля на мост. Небо озарялось закатом Солнца, лучи которого подсвечивали ярко-оранжевым склоны холмов и металлический ажур моста. Солнышко от восхищения вскочила, закрыла глаза, набрала полную грудь воздуха, желая вдохнуть и лучи уходящего ко сну Солнца; расставила руки в желании обнять закат, и замерла так на несколько секунд: "О, Боже!!!". Все обернулись.

- Мы солнцееды, - успокоил я пассажиров, - пять минут светило кормящее не видели.

Люди прилично отвернули взгляды. Солнышко собралась и села на сидение.

- Вон, вон внизу камень, - ткнул я в стекло, желая его продырявить и упереться в сам артефакт, торчащий из воды, - считается, что анахата расположена именно там!

Люди снова развернули к нам только что успокоенные взгляды.

- Мы и камнееды… тоже..! Простите, голод… Мы будем более сдержанными впредь.

Улыбки хорошей глупости продолжили нашу беседу. Ребята с задней площадки добродушно захихикали, мол свои.

- Анахата? Почему там, а не на мосту?

- Ну, во-первых мост не пешеходный, а во-вторых, паломничество к камню длится не одно столетие до моста и столько же будет после. Хотя, надеюсь, что и эта железяка простоит не полвека.

- Но воздушность и возвышенность этой чакры так природна! А в чём секрет камня?

- В том, что это именно камень - огромный камень на нашей равнине, где нет ни намёка на скалу или базальтовый пласт. Легенда гласит…

Трамвай въехал в тоннель Регера и снова замелькали фонарики на его стенах. Далее развернулся зал Регера в голубоватых оттенках мрамора Bleu Fleuri. Шура открыла двери трамвая, вещая:

- Регер, выход в парк отдыха.

- А этот парк тоже творение герцога? - поинтересовалась моя непоседа.

- Нет, это уже современный вид парковой культуры с ресторанами, смотровой площадкой с видом на город, серпантином дороги и телевышкой в качестве городского громоотвода. У герцога, за отсутствием телевизора, не сложилось со вторым холмом. Говорят там была его сторожевая башня, растаявшая в веках.

Маршрут №3 вышел на улицу Муслин в левобережье реки, освещённую нежно-голубыми огоньками зданий более ранней постройки, нежели сталинки правобережья, что в Германии и России именовалось неоклассицизмом первой половины XX века. Здесь дышалось легче. Здесь и гулялось свободней, нежели вдоль сталинок, пропитанных кровью и потом обречённых. Вспомнился Гюго: "У обеих были крылья, но у одной - ангела, а у другой - гусыни". Как точно, говоря об этих противоположностях двух улиц.

- Библиотека "Семь гномов", - раздалось в громкоговорителе. Вышли люди и в трамвай вскочил рыжий парень средних лет. Это был Борис Диц - бывший мой сослуживец и искатель приключений по натуре и призванию. Коренастый, с крупной головой, похожий на бабушкин немецкий шкаф из виргинского дуба, он идеально подходил под стереотип немецкого солдата Второй мировой. Оно было и не дивно, ибо Борис был выходцем из поволжских немцев, но по воле судьбы перебравшийся на развилку двух культур и двух своих родин, то есть аккурат посередине, чтобы не забывать свою и помнить о родине предков.

- А почему "Семь гномов"? - поинтересовалась Солнышко.

- Да, как-то повезло с реставраторами. Во время войны при бомбёжке обвалился балкон, который подпирали семь атлантов. При восстановлении города это дело доверили специалистам с большой буквы, но то ли они были пьяны, то ли были немцами и мстили за дедушку, то ли были прихожанами Церкви свидетелей Великого Пабло - неизвестно, но с пропорциями атлантов они не совсем угадали, вернее не угадали совсем. Комиссия, глядя на балкон в упор снизу вверх, перекоса не заметила. А народ, который по большей части ходил и ходит по противоположной стороне улицы, где множество магазинчиков и ни одного учреждения, быстро нарёк здание библиотеки, а в царские времена дома Шуваловых, точнее, Петра Андреевича - директора департамента общих дел Министерства внутренних дел и российского посла в Англии, хлёстким и быстро прилипшим к библиотеке прозвищем - "Семь гномов".

Тем временем меня, желавшего остаться сегодня незамеченным для всех, увидел Борис и двинулся на только что освободившееся место впереди:

- Привет старина! Давно не видел! - он протянул руку.

Я пожал его большую пятерню: "Ой ли! И месяца не пошло."

- Ты куда?

- В Винсент.

- Можно с тобой?

- Нет, я с леди.

- … Я следи за леди… - задумчиво проговорил он переводя взгляд на мою спутницу.

- Да, познакомься. Моя прекрасная знакомая для тебя незнакомка.

Он опустил подбородок вместе со взглядом в знак уважительного приветствия к даме, как подобает штандартенфюреру:

- Борис Диц! Ваш покорный слуга и давний знакомый этого неприветливого эгоиста. Так, я с вами?

- Да, с нами, но до 2/4-х. Ты же домой, на Перелесок.

- Собирался, но здесь передумал, однако ненадолго - вижу, что ты настаиваешь на обратном…

- Мы любим одиночество для двоих. Особенно сегодня. А ты опять в библиотеке копался?

- Да, по-прежнему ищу следы захоронения Великого Донарволфа.

- Под камнем не роешь?

- Я похож на идиота? Простите, леди! Столько столетий там рыщут, да всё без толку.

Солнышко улыбнулась: "Ничего."

Вагончик подъезжал к перекрёстку 2/4-х.

- Твоя остановка, - напомнил я с неучтивой настойчивостью.

- А, ну да! Спасибо, до встречи! Хорошего вечера! И Вам, леди… не услышал Вашего имени.., - и выскочил в собиравшуюся закрываться дверь.

- Спать нужно дома и на работе, а не в транспорте, - бросила ему во след с кричалки Шура.

- Почему 2/4-х? А ты действительно был неприветлив.

- Я в меру упитанный и в меру приветливый, но он липкий, я знаю. А 2/4-х, потому что перекрёсток дорог сразу в две руки Шивы, то есть районы: Перелесок и Старый монастырь. Вон, там справа стоит Отдел муниципального градостроения. Можно было и так назвать остановку, но 2/4 проще, ярче и информативней.

- Ты себе прибавил с два десятка килограмм. Ты в меру неупитанный - это чтобы не произносить "стройный", - с игривостью сказала Солнышко.

Я потеплел, а то перспектива прилипшего третьего лишнего в виде офицера Ваффен СС меня немного напрягала - будет ходить рядом, болтать про поиск сокровищ и шелестеть своими галифе.

На перекрёстке трамвай повернул на Большую Парковую, опоясывающую парк Винсент от Западных до Восточных ворот и прижимая его к берегу Рево.

- А что этот Борис ищет?

- Да он всегда ищет. В детстве и юности был "чёрным копателем" - в местах крупных боевых действий искал всякую всячину от тубусов и медальонов, до автоматов и снарядов. Абсолютно всеядный. Но у советских солдат ничего ценного не было, а вот с немцами всё гораздо интересней было тогда, а сейчас и подавно.

Вот, сидим мы в карауле и обедаем. Он ест и свои истории строчит, как из МР-40, только уши подавай:

- Собрались мы как-то с друганом по скуке взорвать пару снарядов, найденных в раскопанном окопе. Дело нужное, интересное, но поднадоевшее. Решили этот взрыв сделать особенным: одели немецкую форму, каски, , кое-какое оружие; нарядили младшего его брата в красноармейца; взяли топор, лопату и айда за деревню. Зашли далековато - на трассу между деревнями. Трасса на возвышенности, по ту сторону рожь, по нашу кукуруза, вокруг ни души, в общем то, что надо - взрывай, не хочу. Подрыли склон для направленного взрыва, разожгли костёр, положили снаряды и залегли за трассой - ждём. Лежим себе в ожидании салюта, тут вдруг из-за леска с пригорка выскакивает на мотоцикле председатель колхоза! Откуда взялся, куда носило? Мы давай дёру с места преступления по кукурузному полю. А сзади: "Бабах! Бабах!". Председатель на подъезде к взрыву в кювет - "на!". Коляска в сторону, мотоцикл в другую, "на!"..

Караул сидит лыбится. Тут вскакивает Емельян - бывший егерь, аж стреляет по профессиональной привычке не прожёванной картошкой во всех:

- Ах, чтоб же вас лось забодал! Столько лет прошло! Я рассказываю, а мне никто не верит! Я думал - грибов объелся, а оно-то было!

Сидим все в недоумении: "Чего всполошился?".

Рассказывает:

- Открытие охоты. Мы с рассвета отстрелялись и, как положено, на обед собрались на шурпу. Понятное дело грибы, водочка, байки. Но вскоре меня как-то стало мутить. Ну, думаю, не буду мучиться, пойду домой к жене и, напрямик через поле кукурузы. Шёл-шёл. Мутит. Присел… Вдруг слышу топот приближается, шум кукурузы, потом "Бабах!", "Бабах!"… Я на землю, прикрыл голову руками, слышу топот совсем рядом… Поднял голову, а через меня один фриц перескочил, потом второй, за ними красноармеец и вдаль!.. Что такое? Война! Грибы! Палёнка! Ничего не пойму!.. Вскочил и бегом к врачу!

Все со смеху по лавкам. Он:

- Чего ржёте? Я сутки с клизмы не вставал! А он тут байки сидит травит! Олень…

- Но это было в юности. Потом любовь к оружию "поставила под ружьё", а сейчас кроме работы ищет место погребения Великого Донарвольфа.

- А что за волк? - Солнышко с поворотом заглянула мне в глаза.

- Камень посреди реки. По древнегерманской легенде, на месте, где при отходе в мир иной опустился под воду вождь наганарвалов, и был опущен камень, чтобы никто и никогда не посмел потревожить покой Великого Донарвольфа. Так ли это, не знаю, но искателей счастья здесь за века побывало великое множество. И всё даром.

- Как интересно! А чакра анахата?

- Это странное, но совпадение. Ведь древние германцы едва ли ходили по Шёлковому пути в Индостан за пряностями и после поменяли своих богов на индуистских. Так срослось на земле и на небе. Только-то и всего.

- Только и всего? Так не может просто срастись, неужели ты этого не понимаешь? - она оживилась, ведь вопрос сути Бытия её тревожил давно, я же так же давно себе на всё ответил и в какой-то степени потерял к тому интерес.

- Понимаю, но упростил ответ на невероятное очевидным для понимания.

- Ф-ффффффффф! - она выдула эмоции в одном звуке, - хорошо, потом поговорим.

За разговором мы приближались к конечной остановке маршрута №3 "Восточные ворота". Светило на западе практически опустилось за горизонт, но безоблачное осеннее небо ещё освещало наш вечер достаточно, чтобы начать прогулку по парку с визуальным пониманием того, где мы находимся и зачем нам это счастье среди рабочей недели. Стайка студентов, попрощавшись с Шурочкой, выскочила из трамвая и умчалась хохоча в арку парка, а мы не спеша ступили на мостовую площади перед входом в Винсент, оглядывая его, словно прилетели с Марса. Нам хотелось делать всё не торопясь, чтобы и день задержался вместе с нами, понимая наше желание.

- Туристы? - послышалось сзади.

Мы обернулись. Из вагона вышла бабушка из когорты тех, которым нужно всё про всех знать, а можно и не узнавать, потому что онии так заранее всё про всех знают.

- Да, бабуля! - ответил я с улыбкой, - прилетели издаля поглядеть на красоту.

- Хороший город! Не ровня вашему!

- С чего Вы взяли, что наш хуже?

- А как не взять, коли на вас глянула! Ну, наслаждайтесь красотой, только не балуйте!.. - сказала бабуля, отходя для пересадки на другой трамвай.

- Поняла! Не баловать! - повторил я Солнышку бабушкино наставление.

- Как тут забалуешь, если за нами и старушки следят.

Я взял Солнышко за руку и мы пошли к парку. На площади остались люди, машины, трамваи, огромная клумба роз, изогнутое здание музыкального училища, ещё одна рука Шивы, уходящая в ещё одну "маленькую спальню" и суета. Мы шли в мир спокойствия и тишины - не буквальных, но приятных для души и ожидаемых ещё со вчера. Люди мигрировали из парка и в парк, - не колонами, но к семи вечера у входа было ещё людно.

От Восточных до Западных ворот по парку лёгким изгибом шла центральная аллея. Такая задумка была для того, чтобы сохранять некое таинство Винсента, а не просматривать весь парк напрямую от входа до входа. У арки Восточных ворот аллея начиналась фонтаном в форме четырёх лебедей на взлёте, соединённых крыльями. Его зеркальным отражением у Западных был фонтан в виде лилии, по форме созвучный с лебедями, тянущими шеи к небу. Посредине аллеи стоял Гермес для удачи и счастья семьи Винсента Манса, а между тремя этими фонтанами располагались два небольших фонтана с ангелами, куда деться. Эта аллея разделяла парк на две разные по видению герцога половины: северную, высаженную как дикий лес, но с немногочисленными дорожками для прогулок и южную - культурную и тематическую, изрезанную дорожками, мостиками и площадками, вливающуюся в Рево своими каналами. На берегу стояли три ротонды: по краям парка две маленькие купольные и центральная в виде колоннады. На центральной ротонде постоянно играли классическую и джазовую музыку. Здесь не было каких-либо ограничений или приоритетов, всё демократично - любитель, профессионал: "Умеешь - играешь.". И что стоило отметить в негласном правиле - это неофициальное табу на выступление здесь прочих музыкальных культур, которым необходимы совершенно иные площадки и иная атмосфера. Как говорил мой знакомый звукорежиссёр: "Рок в цирке - это клоунада, рок в театре - это комедия! И только стадион да дворец спорта могут с достоинством принять его!".

Наша влюблённая парочка, а тогда мы надеялись именно на это в тайне от себя и друг друга, направилась в восточную оконечность парка, где в окружении буков стоял тот самый домик садовника, напоминавший всем о мучениях Ван Гога в желании изобразить красоту Винсента. От входа домик не просматривался за стеной кипарисов, которые за окружностью площадки фонтана переходили в туи смарагд, уходящие дугой на запад. Там они примыкали к такой же оконечности пирамидальных кипарисов, упирающихся в ограждение парка. Держась за руки, вероятно, не успев насладиться этим ощущением в детстве и пытаясь компенсировать утерянную радость во взрослой жизни, так, как нам нравилось это делать всегда, мы переступили через вечнозелёную стену и очутились в желтеющей тишине для романтиков. Мы стояли на дорожке: за спиной было продолжение суеты, а впереди величие этих красавцев, окутанных пятнами позолоты.

- Как у Алисы в зазеркалье! - восхитилась Солнышко, - там серость будней, здесь яркость сказки! Буки… Хочется с ними поговорить.

- Где-то я это наблюдал, - не сдержался я в своём добром ироничном замечании, окунувшись в недалёкое прошлое.

- Ты о чём?

- Да, так… Красиво! А ты знаешь, что английское и "проче-европейское" book произошло именно от названия этого дерева, потому что первые руны писались на буковых палочках ввиду его твёрдости и плотной структуры?

Солнышко начала оглядываться.

- Ты что, - с непониманием закрутил я головой по сторонам. Что-то случилось?

- Ищу студентов.

- Каких? Тех, что из трамвая?

- Нет. Тех, которым ты читаешь лекцию…

Я покраснел. Действительно от восхищения прекрасным я нечаянно переключился на энциклопедическую тираду:

- О-о! Извини, занесло, - а сам подумал: "Какая золотая женщина, ведь иная устроила бы сцену борьбы эмоций обиженного интеллекта с грубостью нудного энциклопедиста. А она всё перевела в шутку."

- Да, ничего. Тем более, что о рунах я знаю немножко больше чем ты, - она улыбнулась.

Мы двинулись по дорожке в бучину.

- Ого! Откуда такая уверенность? Может я потомок друида и у меня дома на стене висит шаманский бубен?

- Может, но скорее, ты просто красивый болтун с хорошей речью, что мне определённо нравится.

- Х-м… И опустила на землю и подняла до небес в одном выражении. Хорошо, я красивый.

- Болтун!

- Да, будь по-твоему, красивый болтун. Но всё же, руны?

- Руны… А тебе от души или по книге?

- Это укол?

- Нет, это ранение… Я полюбила руны в поиске понимания религии и места Бога на земле, во мне. Не Бога - Иисуса Христа, Яхве, Ахурамазды и прочих его ипостасей, а Бога, как сущности того, что меня окружает, ведёт меня, живёт во мне. Вот и приглянулось мне язычество, как то, что можно по крайней мере понять без всяких религиозных глупостей. Ты можешь понять разумом триединство или слепость Бога даже после беседы со священником?

- Я в те места не вхож! Не то, чтобы я об этом не думал, но судачить с батюшкой на богопротивные темы я бы вряд ли стал.

- А я бы стала, но это как разговор глухого со слепым. А в язычестве всё просто и, к тому же, очень красиво. Меня интересуют руны в первую очередь, как способ гадания.

- Я бы удивился, если бы они интересовали тебя, как письменность!

- А ты знаешь, что по одной из версий у рун и северносемитского алфавита - прародителя современной письменности, был один родитель - праруны?

- П-ф! Конечно, знаю. Я же криптологией с яслей занимаюсь! Индиану Джонса с меня писали, ясельного…

- Точно, а я то думаю, где я могла тебя видеть, - подхватила Солнышко.

- Не руны ли привели тебя в наши места?

- Я думала об этом. Да, возможно. И мне здесь уютно, словно это место моего рождения. Так чудно…

-Странно всё…

Среди больших буковых стволов, на лужайке, просматривался жёлтый домик. Он мало походил на тот, что стоял на площади Ламартин во Франции, но был аккуратен и строг: этаж с мансардой и балкончиком, много окон, немного белой лепнины и две полуколонны у входа. Во времена Винсента Манса в нём жил управляющий садом садовник, отвечавший за ухоженность парка. С тех времён ничего не изменилось и в домике не жил, но работал садовник Михаил Филиппович, а попросту Михал Филипыч, чьим особым искусством была художественная стрижка всего, что имело зелёный цвет и состояло из целлюлозы. Его детище - сад бонсай, расположенный ближе к центру парка, покорил не одного японца. Мы же были просто влюблены в него - в сад, женщины ещё и в Филипыча. Он был просто хорош: не громила, но крупный, с голубыми глазами старик, которого стариком не хотелось называть и из-за стройности, и из-за статности, и из-за подвижности. Он был просто юн в свои не знаю сколько лет. А ещё у него была роскошная белая седина, сводящая с ума всех женщин. Она, перемешанная с доброй улыбкой, не давала шансов на внутреннее отторжение ни у кого. Дядя Миша был похож на пожилую панду. И будь у меня на голове хоть какая-то перспектива на поросль, я бы мечтал именно о такой белёсости к закату жизни. А так придётся жить вечно…

- Жаль, что мы не приехали сюда на закате, когда лучи, пробиваясь сквозь листву, обжигают этот домик. Именно этот момент, говорят, нравился Ван Гогу. А желтизна буковых крон просто вплетается в переливы заката, согревающего этот домик.

- Ты сам-то веришь в возможность приезда сюда Гогена, Ван Гога?

- Понятное дело, что ухо он себе чикал во Франции. Но красивые легенды любят все жители своих городов. Я люблю свой город. Ты представляешь, какие у Ван Гога были чувства к Гогену, как другу или не совсем другу, чтобы так творить в эти девять недель совместного проживания в Арле. Ухо Винсента - это такой же бренд в живописи, как ухо Холифилда в боксе. Но ухо - не самое главное в их взаимоотношениях. Ван Гог просто завешал комнаты жёлтого домика своими работами, желая то ли понравиться Полю, то ли удержать его рядом, как художника с потенциалом - сие гораздо важнее уха. А "Подсолнухи"! Ведь они написаны именно там и именно для Гогена. А в нашем городе они вполне могли быть проездом, к примеру, в Чикаго.

- Когда ты будешь серьёзным? - усмехнулась Солнышко.

- А сейчас я каким был?

- До поездки в Чикаго серьёзным.

Подойдя к домику мы присели на лавочку.

- Смеркается, - вздохнула Солнышко, - всё же, если смотреть на закат, то внутри становится и грустно, и воодушевляюще одновременно. Грустно, потому что уходит ещё один день жизни, а радостно, потому что ожидаешь счастливого завтра.

- Дай руку.

- На, - она протянула, - ты же её отпустил две минуты назад.

Я взял её правой рукой:

- Повернись к закату, закрой глаза и расслабься. Доверься мне.

Она выровнялась, закрыла глазоньки и обмякла. Тоже самое сделал и я… Мы взлетели над парком и … Солнышко испугано отдернула руку и отшатнулась:

- Что это было?

- Полёт души.

- Чьей?

Мне казалось, что от ударов её сердца дрожит кофточка:

- Твоей и моей. Извини, наверно я тебя должен был подготовить, но хотелось сюрприза.

- Сюрприза? Я чуть не умерла от страха! Но, это такое!.. - она была приятно ошарашена, - как ты это делаешь?

- Я не знаю, - смущение за её испуг значительно перекрывало восторг от совместного парения, - я не знаю, как это работает, но это работает. Я никогда не летал с кем-то на пару.

- Не летал на пару? - она захлёбывалась в эмоциях, - а в одиночку ты пикируешь над Рево, и полями подобно F-15 ежевечерне?

- Нет, нет же конечно! Очень редко, когда душа желает лететь.

- Б-бб! Вы слышали, - казалось, она обращается к букам, людям, гуляющим вдали и возможным невидимым свидетелям происходящего одновременно, - он летает не когда вздумается, а когда душа того желает! Это мне говорит художник и поэт, который в принципе творит на полёте души! Но у нормальных людей это "un jeu de mot"! А этот просто летает для… Для чего?

- Милая, я не знаю как и для чего, потому и не чащу. Тем более полёт не то, чтобы вымаривает, но забирает силы - эмоциональные силы из глубины, незаметные даже во внутренней наружности.

- Ты себя слышишь? Внутренняя наружность! Это где у земных людей?

- Это то, что можно ощутить в переживаниях моментально. Но есть силы внутри совершенно иной природы и потенциала. Наверно в полётах работают именно они.

- Всё. Я поняла. Ты точно с Марса! Ты точно Марса и хочешь меня украсть.

- Ладно-ладно. Я с Марса. Хочешь ещё попробовать?

- Б-бб! - вторила она пожимая плечами, вместе с тем крутила головой и расширяла глаза одновременно, - нет, конечно, это же так банально и скучно - летать над деревьями, городом, над ничего не подозревающими прохожими!

- Дай руку.

Мы взялись за руки и снова повернулись к закату…

Взлетев в одно мгновение вертикально здесь же над жёлтым домом, мы понеслись вперёд над парком, сначала чуть снижаясь, а у холмов свернув к Рево и потянувшись ввысь. Я не видел Солнышко, как впрочем и себя, но ощущал её присутствие и касание руки. Мы не чувствовали движения воздуха, но свежесть его на вдохе при подъёме или снижении ощущалась от горла до полости внутри нас таких, которые сейчас летели над землёй. Сумерки не мешали. При внутреннем состоянии полёта включались непонятные мне чувства, которые нивелировали понятие дня и ночи - Рево и город были не в таких ярких красках, как в реальности, но четкими и прекрасно видимыми. По реке ещё изредка попадались прогулочные лодочки, стремящиеся к берегу; набережная приглашала необременённых домашними заботами в уличные кафе; в стороны от Рево по улицам в обе стороны тянулся свет транспорта и фонарей, просыпающихся после дневного отдыха. У Хрусталика мы снизились, свернули к парку, замедлили ход и свалились на лавочку, где о чём-то мечтая сидели закрыв глаза он и она, устремлённые к закату.

Мы открыли глаза и на этот раз она уже плавно отвела руку и опьянённо-восхищённым взглядом посмотрела на меня:

- Это!.. Б-бб!.. А кто-то об этом знает?

- Нет, ты что!

- Но…

- Смотри, Солнышко! Мы очень символично сидим: позади нас жёлтый дом, а впереди закат, ведущий к ночному покою и завтрашнему дню. Ты знаешь значение словосочетания "жёлтый дом" в старину? Так именовали дурдом. Кому я об этом расскажу?

- Но ведь мы сейчас…

- Да, мы сейчас. Но это необъяснимо и не понимаемо даже нами. И если бы сию минуту здесь оказались "люди в сером" с вопросом: "А не вы ли только что порхали там, над Рево, нарушая общественный порядок и законы мироздания?", то я бы твёрдо ответил: "Нет!".

- Но, почему?

- Потому что это невозможно. Потому что так не бывает. А потом, я даже сам боюсь думать, как это происходит. К тому же отделение души от сознания и тела, равно, как и отделение сознания от души и тела весьма чревато, потому что нарушается их согласованность существования, что может плохо закончиться для них всех. Поэтому мы сделали это единожды, без повтора в будущем. Взгляни вперёд: там реальная жизнь, настоящие люди, огни парковых фонарей, приглашающих нас на прогулку. Всё так, как должно быть. Пошли, родная? - я встал и протянул ту самую руку, которой сопровождал её в полёте.

- Пойдём! Я спала?

- Ты спала. Будем считать это гипнозом.

- Но…

- Солнышко! Я знаю о гипнозе немного меньше, чем о роли рибонуклеиновой кислоты в хранении наследственности. А об этом я не знаю ничего кроме самой формулировки. Но мы сочтём наши ощущения гипнозом, чтобы оставаться здоровыми и вменяемыми землянами.

- Простыми землянами, как серые мышки?

- Не простыми, но землянами. А то начнут бабушки цепляться, как та, что повстречалась на площади. Оно нам надо?

От домика садовника в парке начиналась сеть каналов. Мы перешли через кованый и одетый в белое мостик. За мостиком в две стороны от бука Энглера, которому было отведено особое место за каналом ввиду его особо раскидистой кроны, расходились дорожки. Этот гигант создавал вместе с мостиком красивый переход от бучины в берёзовую рощу. Так же само парк выглядел и с запада, но заканчивался не буками, а дубовой рощей с выделенным каменным дубом. К чему такая условная симметрия? Говорят, что это создавало домашний уют герцогу, с какой бы стороны он не входил в парк.

- Вот, опять распутье. Всё, как в жизни. Куда пойдём? Ведь от выбора зависит история нашей прогулки, - заметил я, возвращая Солнышко к нормальным мыслям.

- Пойдём вправо, ближе к Рево - там уединение и спокойствие, там можно просто отдохнуть.

Всё так же соединившись руками мы пошли по тропинке с размазанными жёлтыми пятнами света. По сторонам начали появляться яркие лимонные огоньки просыпающихся лунных цветов - рапунцелей.

- О, боже! Взгляни! Как я это люблю, - она подбежала к одному из цветов и притаилась.

Бутон, свёрнутый в тоненький кулачок, напрягся и в одну секунду развернулся в ещё один огонёк. Такие же огоньки выстреливали дальше и дальше по обе стороны дорожки, направляя моё внимание на лавочку с ребятами. Солнышко перебегала от цветка к цветку, я торопился вслед за ней, умиляясь её непосредственностью, а от лавочки всё громче доносилась нежная мелодия.

- Это те ребята, из трамвая, - наконец наигравшись с рапунцелями, спросила моя леди.

- Да, я же говорил, что мы встретимся.

- Заказанная тобой массовка? Я же знаю, как у тебя это получается.

- Нет, ты что! Я не мэр и не местная звезда. Это обыкновенные случайные совпадения.

Она прищурила глаза в недоверии: "Ой ли! А Серёга в "Татуаже"?"

- Чистейшей воды совпадение. Я же рассказывал.

- Ладно, - протянула она, подчёркивая сомнение и переключаясь на музыку.

Мы подошли к студентам и Солнышко слегка присела в поклоне:

- Можно мы послушаем?

- Да-ааа, - обрадовались ребята.

Благодарный слушатель ещё никому не мешал. А мы были именно такими. Особенно тот, который приседает в поклоне так, как все диснеевские принцессы вместе взятые. Девочка спела что-то из португальского фаду, но не страдания морячки, а, вероятно, её радость по поводу отплытия мужа, изрядно поднадоевшего своим брюзжанием в спокойном без него доме.

Я под конец песни уже топтался на месте, а по окончании тихо спросил:

- Можно, я?

- Да, конечно, - откликнулся парень с аргентинской гармошкой.

- Нет, спасибо. Мне бы укулеле, я аккуратно, - и достал из кармана губную гармошку.

Солнышко заглянула в мои глаза: " Не массовка?"

- Да, нет!

- Как у классика: и да, и нет… Хорошо.

Мы подошли из темноты в пятно фонаря. Девочка дала гитарку.

- Подержи, пожалуйста, вот так, - я вложил гармошку в руки Солнышку и заиграл на укулеле.

Это была "Музыка под снегом" Макаревича. Моя особая любовь к ней не прошла и поныне. Слова? Нет, не столько они, сколько сама мелодия - она была прекрасной даже тогда, когда Андрей Макаревич наигрывал её не зная, о чём говорит музыка. Когда же полотно было написано полностью, то получился шедевр!

Губная гармошка в умелых руках… а, и губах тоже.., была ярким дополнением и аккомпаниатором. Я это любил, потому всегда носил её с собой. Мы пели, а Солнышко роняла слёзы восхищения на дорожку. Они падали хрустальными шариками, отражая в полёте по сторонам отблески фонаря и разбивались у земли, дополняя гармонию нежности в песне своим звоном.

Я закончил на ноте "ля". Ребята захлопали:

- А можно ещё?

Я взглянул на Солнышко:

- Можно?

- Ты что, хочешь, чтобы я вся здесь вытекла в слёзы, как Снегурочка у Островского? Конечно можно! Я готова…

- "Бабье лето". Вольная трактовка "All The Wold Is Green" Тома Уэйтса, - представил я песню.

- Боженьки! Ещё и бабье лето! Ты нарочно?..

- "По парку ветер кружит опавшую листву,

Из листьев строит замки, склоняясь к колдовству.

И шлёпая по лужам слезинками дождя,

С улыбкой смотрит лето, в былое уходя."

Я пел тихо. Парень начал подыгрывать на бандонеоне, включившись в проводы лета. Девочка взяла одного из парней и закружила в кругу фонаря.

Чёрт побери! Было здорово! Всё закончилось всеобщим ликованием и пожиманием рук, как у старых друзей, в надежде снова свидеться. Мы с Солнышком откланялись и пошли дальше в темноту. Она шла и вытирала слёзы:

- Я же могла умереть от обезвоживания! Как ты мог?

- Хотел и порадовать и приятно удивить.

- Удивил. И приятно порадовал, - всхлипывая мурчала Солнышко. Потом словно пробудилась, - и что, это не тот самый "рояль в кустах"?

- Какой рояль?

- Ребята в трамвае и на лавочке? Все - твои племянники и внебрачные дети?

- Вот так поворот. Ты меня раскусила. Признаю, все. И это только старшие…

- Ах, ты ж!.. - она начала снова вонзать в меня маленькие кулачки, имитируя обиду. Мы забегали по дорожкам, окунаясь в ощущения детства.

Лавочка с ребятами осталась позади, а мы забежали в ротонду отдышаться и полюбоваться огнями набережной. Ночная набережная переливалась жёлтыми и голубыми огнями, которые бежали по Рево к нашему берегу.

- Мой жёлтый цвет! - вскрикнула Солнышко.

- Естественно, какой ещё. Тогда мой голубой, хоть я и не в восторге…

- Отчего же? Посмотри, как бирюзовые искорки перепрыгивают по водной ряби, заигрывая с моими огоньками.

- Оно-то так, но мой любимый - салатовый.

- Прелестно! Тебе осталось только вкрутить салатовые лампочки на том берегу.

- У меня же есть знакомый электрик. Или ты забыла?

- Если ты сейчас хлопнешь в ладоши, как это было в трамвае, и твой электрик молниеносно вкрутит на столбах зелёные огоньки, то я забуду наш полёт, потому что он померкнет в сравнении с таким чудом, - Солнышко игриво повернулась ко мне, - так да, или нет?

- Ты сама нашла решение вопроса в мою пользу. Едва ли я смогу забыть этот полёт и захочу, чтобы его забыла ты. Поэтому электрик пусть отдыхает.

- Да, если откровенно, то я весь наш путь от домика садовника вспоминаю это чувство полёта. Не знаю, как у тебя вышло такое волшебство, но так я летала только в детских снах. А сегодня я не спала. Сегодня я не спала.., но так не хотелось просыпаться.., - она задумчиво и несколько отрешённо подняла голову к звёздам.

Нежность, красота, открытость и непосредственность, весёлость и мудрость - всё в одном человеке в свете луны. Я её поцеловал… Я не смог сдержаться и робко поцеловал её в щёку.

- Приятно… Не скажу, что я готова к этому, но было тепло и искренне, - сказала она после паузы, опустила взгляд, потом встала и прошла по ротонде, - ты веришь в чудеса?

- Ты задаёшь вопрос о чудесах человеку, который ответил себе на все вопросы мироздания, кроме самых простых человеческих. Я верю в доброту - это главное чудо.

- Странно. Ты такой приземлённый и необычный одновременно. Я не знаю чего в тебе больше. Не знаю, что из этого меня больше настораживает и что больше притягивает, но мне хорошо, - она протянула мне руку и мы вышли на тропинку, ведущую к центральной аллее.

Люди потихоньку возвращались из сказочного парка к его выходу в мир суеты и обычной жизни - не сказать, что плохой, но другой - с заботами и ответственностью за каждый сделанный шаг. И если Гоген с Ван Гогом действительно были в этом парке, то все истории о них не выглядят абсолютной выдумкой, а реальной влюблённостью в покой, умиротворённость и красоту до смятения чувств.

- Славный вечерок. Ты знаешь, с того момента, как я облюбовала ваш городок, то так долго никогда не гуляла. Не могу обозначить себя социопатом, но я как белочка - поближе к домику и всё в домик, всё в домик.

- Орешки?

- Нет, себя. Себе дорогой там комфортнее.

Мы вышли на центральную аллею.

- Предлагаю пойти против течения! - предложил я.

- О-ооо! Бунтарь?! А так и не скажешь…

- Нет, не в бунтарстве дело, хотя конечно, Че Гевара - моё второе… или какое там, имя.

- Я уже со счёта сбилась в Ваших вторых именах, господин Непостоянство!

- Х-м, такого имени у меня ещё не было. Но оно мне заранее не нравится. Так что же по поводу прогулки по центральной аллее? Мы выйдем у Западных ворот и поедем домой, если ты, конечно, не устала.

- Я - "за"! Идём против течения, что не может меня не радовать самой сутью.

Наша прогулка продолжилась туда, где за холмами спряталось Солнце. На небе уже проснулись все звёзды, но голубоватый и яркий свет центральной аллеи прятал большинство их за пеленой своего дыхания. Мы одновременно задрали головы вверх:

- Красота… Никогда не надоедает.

- И мне тоже. А вот шее надоедает быстро.

- Эка ты быстро перевалил всё на шею! И не придраться. Кто виноват? Шея…

- Шея? Да, бог с ней, с шеей! Вон, видишь над головой букву М? - я ткнул пальцем в небо.

- Да, вижу.

- Это Кассиопея. А в срединке звезда Нави.

- Приятно звучит. А почему именно её показываешь?

- Наверно нравится. Я всегда упираюсь в неё взглядом, когда смотрю на небо. По сторонам от неё и смотреть не хочется.

- А что ты думаешь о других планетных системах? - Солнышко перевела взгляд со звёзд на меня.

- Ничего. То есть, без сомнения, есть звёзды, подобные Солнцу, но, понимаешь ли, какая штука: до ближайшей от нас звезды aЦентавра почти триста тысяч астрономических единиц, то есть расстояний от Земли до Солнца. А потом, любая планета со своим свечением просто теряется в пламени звезды, вокруг которой вращается. И если астрономами обнаруживаются планеты, то это газовые гиганты, подобные Юпитеру. Песчинка же, похожая на Землю в космосе фактически незаметна. Исключение составляют крохотные пульсары, но их затруднительно отнести к земной группе.

- Ты что, живёшь в обсерватории?

- Почему?

- Откуда столько информации?

- Сама же говорила, что я с Марса. Дальше вижу, больше знаю.

- А сколько до Марса?

- Дней или километров? В афелии или перигелии? От Земли или Солнца?

- Фу-уух! Наверно я погорячилась… Верю!

Мы шли не замечая людей, которые просто расходились по сторонам от нас, наверно, боясь помешать этой парочке экспрессивно машущей руками и прыгающей друг перед другом, как зайцы.

- Я часто вспоминаю свою первую учительницу. Когда она нам рассказывала, что совсем скоро мы будем летать в космос на экскурсии так же, как сегодня на кондитерскую фабрику, то ни у кого даже мысли не могло возникнуть что будет иначе. Ведь так всё стремительно закрутилось сначала: собаки, первый человек, высадка на луну, орбитальная станция, челноки… А потом бац: мы взрослые и из вышеперечисленного осталась только орбитальная станция и экскурсии на кондитерскую фабрику. Как так вышло?

- Звезда!!! - закричала Солнышко и затрясла меня, едва ли не подбрасывая к той самой звезде, - ты видел, вот такая, - она развела руки, как рыбак с тридцатилетним стажем впечатлительной восприимчивости. - Нет, у меня расфокусировка произошла со смещением. Верни всё назад. Где земля? О, ноги! Твои ноги! Да, дорогая, - я заглянул с улыбкой в её восхищённое лицо.

- Балда! Ты всё пропустил!

- А ты желание загадала?

- Нет! Пока я тебя приводила в чувство, она подарилась другой счастливице. Не спи, когда смотришь на небо!

Мы уходили в свете фонарей к кованному выходу Западных ворот. Голубой оттенок аллеи заменял нам Млечный путь, нивелированный им же на небе. Мы так же болтали и прыгали друг перед другом, рассказывая всякую всячину о звёздах и нас, летящих между ними - счастливых и радостных, верящих в красивое будущее, знающих всё наперёд и светлых, светлых, светлых…