Винсент Иванович 2

Глава 1. Краткое содержание предыдущих серий

Игорь Ковалев снова сидел передо мной и сжимал подлокотники кресла так, будто собирался не просто встать, а разнести этот кабинет к чертовой матери. Костяшки пальцев побелели, челюсть ходила ходуном – классический случай плохо подавляемой агрессии. Только теперь я смотрел на него не глазами петербургского интеллигента в четвертом поколении, а взглядом Винни «Мозгоправа» Ла Руссо, прошедшего школу нью‑йоркских улиц 1970‑х.

Я сделал пометку в блокноте психолога. Но на этот раз нарисовал не сову, чем развлекался раньше, а схему подчинения в мафиозной семье Феррара. Забавно, как много меняется, когда за спиной – опыт выживания среди тех, кто не признает компромиссов.

– Геннадий Иванович, – Надежда Юрьевна, жена Ковалева, теребила кружевной платочек, уже достаточно намокший от ее слез. – Может, хватит на сегодня? Игорь устал, он весь день работал...

Но Игорь ее перебил:

– Я не устал!

А я мысленно усмехнулся. Вероятность выброса отрицательной энергии – девяносто пять процентов? Сейчас она была гораздо ближе к ста!

– Я просто не понимаю, на кой черт мы сюда ходим! Три месяца уже! А толку ноль! – негодовал клиент.

Не буду долго описывать, как за окном моего кабинета на Петроградке играло лучами солнце, в очередной раз бередить рану, вспоминая белые ночи и разводные мосты. Раньше этот вид напоминал мне о прекрасном мире за стенами психологической консультации. Теперь я видел в нем лишь элемент игры – в одном ряду с воспоминаниями о Нью‑Йорке, где каждый закат мог стать для меня последним.

Впрочем, эти люди мне платили. Хорошо платили. Как говорим мы, в мафии, каждый доллар должен работать на тебя.

– Игорь Владимирович, – я снял очки и протер их краем свитера. Раньше это помогало выиграть несколько секунд на обдумывание. Теперь это был просто жест – я итак знал, что скажу в следующую секунду: – Давайте вернемся к тому моменту, когда вы упомянули секретаршу. Светлана, кажется?

Надежда Юрьевна подавленно всхлипнула. А Игорь Владимирович побагровел и вскочил на ноги.

– Какая, на хрен, Светлана?! Что ты себе позволяешь?!

Метр восемьдесят пять роста, вес килограммов сто двадцать, руки как у грузчика. Раньше я бы сглотнул и инстинктивно прикрыл лицо. Но не сегодня. Теперь я сидел, выпрямив спину и смотрел ему прямо в глаза. В Нью‑Йорке меня научили одному простому правилу: если показываешь страх – ты уже проиграл.

– Игорь, сядьте, – мой голос звучал твердо, без тени заискивания. – Или, может, предпочитаете, чтобы я вызвал полицию?

Он замер, явно не ожидая такого поворота. Надежда Юрьевна открыла рот, но тоже не издала ни звука.

– Ты издеваешься?! – буйный клиент наконец очнулся и сделал шаг к моему столу. Но я не сдвинулся с места.

– Нет, – я лишь откинулся на спинку кресла, причем сделал это нарочито медленно, демонстрируя буддийское спокойствие. – Я просто предложил выбор. Вы все еще можете сесть и договорить нормально. А если продолжите устраивать здесь сцены, я не стану с этим мириться. У меня нет времени на истерики.

Игорь замер, снова сбитый с толку. Раньше я пытался его успокаивать, переводил внимание на что‑нибудь материальное – чай, кофе, не относящийся к делу вопрос. Теперь я играл по другим правилам.

– Что у вас в руке? – спросил я, глядя на бронзовую статуэтку Фрейда, которую он успел схватить со стола. Подарок от коллеги на юбилей. Восемнадцать сантиметров венской бронзы, старик Зигмунд с сигарой. И масса килограмма полтора, не меньше.

– Что у меня в руке?! – клиент потряс массивным артефактом. – Ты три месяца доводишь меня своими вопросами! Лезешь в душу! А теперь еще и про Светку!

Раньше я бы испугался. Начал бы ходить вокруг да около. Теперь я не сюсюкал и не заискивал.

– Положите это немедленно, – мой голос звучал, как в Бруклине, когда я объяснял местным хиппи‑гопникам, что будет, если они не прислушаются к моим словам. – Или я вызываю полицию прямо сейчас. И поверьте, в отделении еще меньше настроены на разговоры по душам.

Он моргнул, все еще не соображая, что происходит:

– Ты что, угрожаешь мне?

– Нет, – я улыбался, но улыбка выходила какой-то жесткой, – это констатация факта. А у вас есть еще секунд пять, чтобы принять решение. Либо мы продолжаем разговор, либо он продолжится в другом месте. Я работаю только с адекватными людьми...

Все это время Игорь сжимал в руках металлическую статуэтку. Словно хрустальную вазу, которая может упасть на пол и разлететься на кучу мелких осколков. Его лицо все еще было багровым от напряжения. Я видел, как он борется с собой: с одной стороны была ярость, с другой – что‑то новое, что он вдруг увидел во мне.

– Ну? – я поторопил его с ответом. – Время поджимает!

Победила ярость.

Ковалев метнул в меня бронзовым Фрейдом. Я едва успел среагировать – отпрянул назад вместе с креслом, но все равно ударился спиной о книжную полку. Книги посыпались на пол. А Фрейд разбил стекло мини-бара в том же шкафу.

Затем клиент рванул вперед сам, обеими руками схватил край массивного стола и с силой толкнул его на меня. Я только в последний момент отскочил куда-то вбок.

– Игорь, остановись! – заверещала Надежда Юрьевна.

Но он уже никого не слышал. С диким рыком бросился ко мне через стол. Тогда пришлось вспомнить и Бронкс, и Манхэттен, и немного Куинс. Главное не бояться и использовать инерцию противника против него самого. Потому, когда Игорь нанес размашистый удар правой, я уклонился, чуть развернулся в сторону и тут же сделал подсечку – как научил шустрый ирландец во время подпольных боев в клубе у Константиноса. Ковалев, не ожидавший сопротивления, потерял равновесие и рухнул на колени.

– Ты что творишь?! – снова заорал он, пытаясь подняться.

Но я не дал ему этого сделать. Быстрым движением обхватил сзади за шею, зафиксировал локтевым захватом и слегка надавил – ровно настолько, чтобы обездвижить, но не причинить фатального вреда.

– Успокойся, – тихо, но твердо сказал ему на ухо. – Успокойся и послушай меня. Ты злишься не на меня и не на жену. Ты злишься на себя. Потому что знаешь: ты сам все разрушил. И теперь только ищешь, на кого свалить вину.

Клиент замер, тяжело дыша. И на секунду даже показалось, что он готов подчиниться. Правда, в следующий миг Ковалев рванулся в сторону, высвобождаясь из захвата. Резко развернулся и нанес ощутимый удар в челюсть.

Теперь уже я с трудом устоял на ногах. А в голове пронеслось, что в Нью‑Йорке за такую оплошность могли бы уже и похоронить.

В ответ я отступил на шаг назад, пригнулся и ответил коротким, четким ударом в солнечное сплетение – не со всей силы, но достаточно, чтобы сбить противнику дыхание. Игорь Владимирович охнул и согнулся пополам. Бой был окончен.

– Полиция! Полиция! – в тот же момент завизжала Надежда Юрьевна, размахивая смартфоном, как будто в ее руках был топор. – Я уже вызвала! Они едут!

Женщина закрывала собой путь к выходу и стояла насмерть. Мы с Ковалевым оглядели разгромленный кабинет: опрокинутый стол, разбросанные книги, Фрейд в осколках стекла. Все это мало напоминало обычный прием у специалиста.

– Ты... ты совсем с ума сошел, – констатировал мой последний клиент. – Ты не психолог. Ты...

– ...Мозгоправ, – закончил я за него. И у самого пробежал холодок по коже.

Тем вечером я окончательно понял, в чем отличие между психологом и Мозгоправом. Петербургский интеллигент Геннадий Рябов остался в прошлом. Слабообразованный качок Винсент Ла Руссо стал моим будущим.

Правда, пришлось еще немного повозиться с формальностями.

– Полиция! Открывайте! – Из коридора послышался топот ног. Затем громкий стук в дверь. И вход без приглашения.

Двое в форме сотрудников российского МВД на самом деле мало отличались от офицеров нашего отделения на Манхэттене. Лениво окинули взглядом поле боя. Поржали над моей подбитой губой и раскрасневшимся лицом Ковалева.

– Что здесь происходит? – строго спросил старший.

– Он напал на него! – воскликнула жена Ковалева и указала куда-то в нашу сторону.

– Это он начал! – перебил Игорь Владимирович, указывая на меня. – Он угрожал мне!

Полицейские перевели взгляды на психолога, то есть на меня. И поначалу как будто не поверили, что в этом достаточно тщедушном теле с интеллигентным лицом в очках может укрываться виновник происшествия.

– Вы оба, собирайтесь, поедете с нами! – отрезал старший. – Разберемся на месте.

Я вздохнул и ударил себя рукой по лицу. В голове мелькнуло: ну вот, прямо как в Нью‑Йорке 1978‑го. Хотя за окном тлело слабое питерское солнце и нависало воспетое русскими классиками свинцовое небо. Весь мир – поле битвы, это я уже понял...

Потом мы сидели в «обезьяннике» – тесной камере с зарешеченной дверью, куда уже заселилась пестрая компания из местных отморозков. Парни в спортивных костюмах будто были проездом из 90-х, шумели, ругались, лениво перекидывались какими-то несмешными приколами. Рядом, привалившись к стене, дремал бывалый сиделец со шрамом в пол-лица и наколкой «Не забуду мать родную» на запястье. В углу курили, выпуская дым в вентиляционную решетку.

Я огляделся и внутренне содрогнулся. Все это слишком напоминало нью‑йоркские каталажки 70‑х – тот же запах пота, табака и безысходности, те же лица, в которых смешались наглость и отчаяние. Только вместо итальянских гангстеров –русские гопники.

– Рееебзя, гляньте, – протянул один из них, лысый парень с массивным крестом на шее, – фраера пожаловали...

Его приятель, с гигантской татуировкой в виде славянских рун, хрипло рассмеялся:

– Вот это они попали!

Ковалев весь сжался и опустил глаза. Я же, напротив, выпрямился и посмотрел на сокамерника в упор.

– Слушай, – произнес я твердо, но без агрессии, – мы здесь не по своей воле. И нам не нужны проблемы. Так что давай без этих твоих шуточек.

Татуированный сощурился:

– А то что?

Я выдержал паузу, вспоминая, как в Бронксе учил молодежь уму-разуму.

– Ничего, – ответил я спокойно. – Просто всем будет проще, если мы не будем мотать друг другу нервы. Мы посидим тихо, вы продолжите заниматься тем, чем занимались до этого. Все останутся довольны.

Лысый хмыкнул:

– Слышь, очкарик, ты че, крутой, да?

Я медленно встал, подошел ближе. Не слишком угрожающе, но так, чтобы он почувствовал: я не боюсь.

– Крутые бывают только яйца, – сказал я. – А я человек, который попал сюда по недоразумению. И я очень хочу, чтобы следующие несколько часов прошли спокойно. Для всех.

Лысый рассмеялся.

– Ладно, ладно, мир, – он поднял руки. – Сидите себе спокойно.

Татуированный тоже отвел взгляд.

А я вернулся на скамью рядом с Ковалевым. Тот смотрел на своего психолога с нескрываемым удивлением:

– Ты... ты откуда так умеешь?

Я пожал плечами:

– Жизнь научила.

Но внутри грызло не особо приятное чувство. Я смотрел на этих людей, на Ковалева, на грязную стену камеры – и вдруг осознал: я стал тем, от кого когда‑то бежал и шарахался. Петербургский интеллигент, семейный психолог Геннадий Рябов, который ни разу даже не повысил голоса ни на одного из своих клиентов, теперь регулярно применял приемы рукопашного боя и огрызался на матерых уголовников.

Я не лучше тех буйных, которых иногда можно было встретить на моих сеансах. Я хуже. Они хотя бы не притворяются нормальными. А я...

Через час дверь камеры снова открылась. Вошел коп. Хотя здесь их обычно называют ментами. Кивнул моему соседу, не мне:

– Свободен!

И добавил, хотя и не обязан был, отвечая на общий немой вопрос:

– За Ковалева внесли залог.

Мой клиент тут же вскочил на ноги. Бросил на меня быстрый взгляд, в котором одновременно читалось как облегчение, так и злорадство. Напоследок процедил:

– Ну, Рябов, видимо, не всем везет так, как мне.

Где-то читал, что в России под залог выпускают примерно в 0,2% случаев. Не то, что в Штатах, где это общепринятая практика. Значит, Игорю Владимировичу действительно повезло. В том числе с Надеждой Юрьевной, которая и внесла за него необходимую сумму.

А я остался сидеть. У меня не было своей Надежды. Я давно в разводе. И даже секретаршу недавно уволил. За какую‑то ерунду, которая скорее отражала недостатки моего характера, чем ее.

Вот и все. Психолог без практики, без семьи, без поддержки. И с опытом мафиози, который нафиг никому не сдался. Я даже всплакнул! Впервые, наверное, лет за десять.

Пытался сдержаться, даже отвернулся к стенке. Но слезы текли и текли, и я не мог их остановить.

Что со мной? Почему я плачу? Из‑за того, что сижу в изоляторе временного содержания? Из‑за того, что некому внести залог? Или из‑за того, что стал тем, кем даже в страшном сне не планировал становиться?

Рядом кто‑то кашлянул. Я поднял глаза – лысый с крестом и татуированный с рунами смотрели на меня как будто даже с сочувствием.

– Эй, – тихо сказал язычник, – ты это... не раскисай. Все норм будет.

Я кивнул и вытер слезы рукавом.

– Все мы там будем, – добавил его приятель и пырнул меня ножом...

Короче говоря, в Питере меня уже ничего не держало.

Я резко сел на скрипучей кровати и еще с минуту хватал ртом воздух. Сердце колотилось так, будто сдавало экзамен в секцию барабанщиков. Пот струился по вискам, рубашка прилипла к спине. В ушах все еще звучали чужие голоса: Ковалева, полицейского, татуированного, лысого...

А потом – тишина.

Не гул полицейского отделения, не голоса уголовников – а просто тишина. И запах. Запах старой штукатурки, прогорклого масла вперемежку с подгоревшим тестом и подзасохшими кружочками пепперони, а также сигаретного дыма, намертво въевшегося в обои.

Я огляделся. Маленькая, грязненькая квартирка в «Маленькой Италии» на Манхэттене. Ноябрь 1978‑го. Узкое окно, напоминающее средневековую бойницу, за ним глухой двор с мусорными баками. На стене выцветший плакат с изображением Сицилии. На тумбочке недопитая бутылка виски, пачка «Мальборо», пара патронов и фотография Анджелы, перевернутая лицом вниз.

Все это было не сном. Не кошмаром.

Кошмар остался там, в Петербурге 2026‑го. А здесь – какая-никакая реальность.

Я провел рукой по лицу, вытер пот. Все еще ощущались фантомная боль от удара в челюсть, слезы в КПЗ, стыд за то, кем стал. Но то был сон. А вот это – настоящее.

Я Винсент – Мать его – Ла Руссо!

И я уже полгода живу в Нью‑Йорке. Уже не как психолог, не как интеллигент в энном поколении, а как мафиози. Бандит. Гангстер. Человек, который не просто угрожает, но действует. И иногда даже убивает других людей.

Я встал и подошел к зеркалу. В отражении расплылось лицо моей новой личности: резкие черты, шрам над бровью, взгляд уверенный и немного кровожадный. Изначально не мой взгляд. Но теперь вполне мой.

В голове снова пронеслись воспоминания – короткие, рваные, как кадры старого фильма с зажеванной пленкой. Моя предыстория. Мои полгода в теле итальянского отморозка.

Я отошел от зеркала, взял пачку сигарет. Руки все еще дрожали после сна. Глаза немного слезились.

Питер... Гена Рябов... Все это было. Но это больше не мое. Новые воспоминания пропитаны запахом нью‑йоркских улиц и привкусом итальянской крови на губах.

Все началось с первоначального шока – я очнулся в чужом теле летом 78‑го и долго не мог поверить, что это не сон. Винсент Киркпатрик Ла Руссо – 28‑летний итало-ирландо-американский гангстер с темным прошлым и долгами перед мафией. Его жизнь, его проблемы, его ошибки теперь стали моими.

Первое время я действовал на автопилоте, пытаясь уцелеть в мире, где правила диктовали кулаки и стволы. Семья Пистолоцци, перед которой у Винни накопились долги, не церемонилась: меня бросили в самую гущу, заставили выбивать деньги у букмекеров и мелких коммерсантов, запугивать, угрожать. Я не знал местных правил, но быстро понял простую истину: здесь либо ты, либо тебя.

В те дни я впервые убил человека. Представителя противоборствующей (на тот момент) группировки – он напал первым, я защищался. Но факт остается фактом: я переступил черту. В памяти до сих пор звук выстрела, запах пороха, взгляд умирающего. С этим мне теперь жить.

Параллельно рушилась и моя личная жизнь. Анджела, подруга гангстера, чье тело я позаимствовал, не приняла «нового Винни». Раньше он был горячим и безрассудным – бросался в драку без раздумий. Теперь же я действовал иначе: взвешивал риски, искал обходные пути, старался решать проблемы без лишней крови. Она смотрела на меня сначала с недоумением, потом с обидой. «Ты уже не тот Винни, которого я знала!» – сказала она перед уходом, оставив после себя лишь фотографию на тумбочке – ту самую, перевернутую лицом вниз.

Да, мои нестандартные методы не остались незамеченными. Семья Феррара обратила внимание на «умного Винни». Лука Сантини – правая рука дона Витторио – оценил мою способность решать проблемы без лишнего шума. И после нескольких максимально опасных приключений мне предложили перейти к ним. Вернее, сделали предложение, от которого нельзя отказаться. Посвящение в «солдаты» Феррара стало поворотным моментом в моей гангстерской биографии: я официально стал частью их структуры, получил как защиту, так и новые обязанности.

А потом была встреча с Айгерим. На Брайтон‑Бич я оказался случайно, в тот момент, когда на нее напали несколько недо-мафиози – желторотых итальянских хулиганов, по которым еще недавно плакала «детская комната полиции». Они окружили девушку в темном переулке и отняли сумку. Я разобрался. А она посмотрела на меня так, как будто увидела кого‑то родного. «У тебя глаза нездешние», – сказала она.

Айгерим и сама могла бы стать островком чего‑то родного в этом чужом для меня мире. Всего за одну прогулку вдоль океана она успела рассказать мне многое о Советском Казахстане, вместе мы перекусили странными блюдами со специями, которых я никогда раньше не пробовал, смеялась она тоже по‑особенному – тихо, но заразительно. После расставания с Анджелой меня все сильнее влечет на Брайтон‑Бич, к ней. Она сказала, что в выходные работает на местном рынке – если я захочу увидеться, это легче всего будет сделать там.

А вместо того, чтобы наказать хулиганов, я предложил им сделку. «Вы тупые и невоспитанные малолетние ублюдки, но я еще не поставил на вас жирный крест, вы все еще можете принести пользу, если не обществу, то лично мне», – примерно так рассуждал я. Они согласились, и на завтра у нас назначена встреча. Я собираюсь дать им первое серьезное задание...

Но прежде, чем я туда пойду, мне нужно на работу.

Я затушил сигарету, надел пиджак и проверил пистолет в кобуре.

Я работаю на семью Феррара.

Они занимаются рэкетом и сутенерством, крышуют ставочников и мелких торговцев в Бронксе и на Манхэттене. Я – их человек. Винсент Киркпатрик Ла Руссо. Бандит.

Глава 2. Не Феррари, но Феррара

Мясная бойня на северной окраине Бронкса пахла теплой кровью, чьими-то кишками и почему-то железом. Слышал, что оно выделяется как раз из крови недавно освежеванных животных и может создавать специфический металлический привкус.

Мы стояли среди десятков свисающих с крюков туш – говяжьих, свиных, бараньих. Холод пробирал до костей, но я почти его не чувствовал. Все мои мысли были о том, как бы не проколоться. Как с самого начала поставить себя правильно. Фактически, это был первый рабочий день «солдата» Винни «Мозгоправа» Ла Руссо, перешедшего на «службу» в «семью» Феррара.

Рядом со мной, поигрывая шипованным металлическим кастетом, стоял мой новый напарник – Тито «Дымок» Ривера. Кажется, латиноамериканец. С хитрыми неевропейскими глазами и вечной ухмылкой, обнажавшей золотые коронки. Он был лет на пять старше Винни, с татуировкой «Vida Loca» («сумасшедшая жизнь») на запястье и репутацией человека, который любит свою работу даже больше, чем следовало бы.

– Ну что, Винни, – Тито сплюнул на бетонный пол, где образовалась уже небольшая подернутая инеем лужа от его предыдущих плевков, – долго еще будем возиться или перейдем к делу?

Он кивнул на связанного предпринимателя, сидящего на стуле посреди холодильного отсека. Тот дрожал – то ли от холода, то ли от страха. Но вероятнее всего – и от первого, и от второго. Его костюм еще с утра был дорогим, но теперь казался безнадежно измятым и заляпанным пятнами пота. Второй раз такой уже не наденешь. Если вообще когда-нибудь выйдешь отсюда.

– Давай без спешки, – предложил я. – Босс велел получить информацию, а не превращать его в фарш.

Тито расхохотался:

– Ох уж эти твои джентльменские замашки, Винни! Ты точно итальянец? Может, на самом деле ты еврейский раввин под прикрытием?

Смешно. Немного.

Но я пропустил шутку мимо ушей.

Предприниматель смотрел на нас с отчаянием. А я видел его в первый раз. Говорят, владелец сети прачечных в Бронксе. Вроде как, семья Феррара давно положила глаз на его бизнес. Но он каким-то чудом умудрился дожить до сегодняшнего дня.

– Мистер Гаррет, – я подошел ближе, стараясь говорить четко и жестко, как подобает говорить мафии: – Вы не выполнили свое обещание. Еженедельные взносы прекратились три недели назад. А дон Витторио не любит, когда его обманывают.

– У меня... это... случились некоторые проблемы! – голос предпринимателя дрожал. Каждая фраза давалась с трудом: – Проблемы с поставщиками... Налоговая проверка...

– Нас меньше всего интересуют твои проблемы, – вмешался Тито. Он подошел к Гаррету вплотную и вдруг резко дернул его за волосы. – Нас интересует, где наши деньги.

Я видел, как расширились глаза бизнесмена. Он был близок к обмороку. И тут во мне что‑то щелкнуло. Петербургский интеллигент Геннадий Рябов, которого я так старательно хоронил все последнее время, вдруг подал внутренний голос: «Нет, так нельзя. Есть другие способы...»

Но кодекс мафии был непреклонен. Я должен был демонстрировать жестокость. Хотя бы для своих. Иначе Тито заподозрил бы неладное. Настучал ребятам или сразу нашему «капо». Тот наябедничал бы «консильери». А уж Лука Сантини с доном Витторио спустили бы с меня шкуру без особых душевных терзаний.

– Ладно, – я вздохнул, будто сдаваясь. – Раз ты не хочешь говорить по‑хорошему...

Я подошел к мистеру Гаррету и с размаху, смачно, ударил кулаком по лицу. Не со всей силы – но ровно настолько, чтобы появилась кровь и чтобы Тито остался доволен.

Предприниматель вскрикнул. И наверняка схватился бы за лицо, если бы не связанные за спиной руки.

– Видишь? – Тито одобрительно хлопнул нашу жертву по плечу. – С нами шутки плохи.

А потом обернулся ко мне:

– Вижу, и ты начал понимать, как у нас тут все устроено, Винни «Джентльмен» Ла Руссо!

Я сжал кулаки. Внутри все кипело, но я как мог сохранял маску хладнокровия. Покерфейс, как говорим мы – психологи.

А в голове тем временем созрела уже следующая часть плана:

– Послушай, Дымок, – теперь уже я похлопал по плечу напарника, – я не люблю работать, когда на меня смотрят... Выйди на пять минут. Проветрись. Нам всем не помешало бы глотнуть чистого воздуха. Но я как-нибудь потерплю. А пока тебя не будет, попробую решить наш вопрос с этим несговорчивым идиотом.

Тито нахмурился. Нотка подозрения пробежала по его ухмыляющейся физиономии:

– Ты чего, Винни? Босс велел не спускать с него глаз. Нам обоим.

– Да ладно тебе, – я смягчил голос. – Куда он без тебя денется? А я за всем прослежу.

Тито колебался. Наяривал шипованным кастетом в руке. Я уже понял, что когда он нервничает или даже просто о чем-то думает, эта деталь его гардероба приходит в движение и описывает круги вокруг правого запястья.

Я видел, как в глазах гангстера борются профессиональная подозрительность, амбиции и нотка здравого смысла.

Тогда я сделал свой следующий ход.

Когда мистер Гаррет о чем-то замычал, сделав это для меня очень даже кстати, я с разворота вдарил ему кулаком в живот так, что он отлетел на пару метров и опрокинулся вместе со стулом на спину.

Мой напарник окончательно удостоверился в том, что я не буду развязывать предпринимателя и утирать ему слезы.

– Ладно, – Тито махнул рукой. – Но только на пять минут, понял? Если не расколется, уже я применю свой джентльменский набор...

Он вышел, хлопнув железной дверью.

Я дождался, пока шаги стихнут в коридоре, и повернулся к Гаррету.

– Слушай меня внимательно, – прошептал я, наклоняясь к пленнику. – У тебя два выхода. Первый – возвращается мой напарник и делает из тебя отбивную. Потом ты либо умрешь и повиснешь на одном из этих крюков вместе с остальными тушами, либо останешься инвалидом на всю жизнь. Но есть и второй выход – ты соглашаешься на все наши условия. Обещаешь найти недостающую сумму до конца недели. А сверху выделяешь еще десять процентов своего бизнес‑бюджета на регулярные взносы в пользу семьи Феррара. И тогда все будут довольны, ты уйдешь отсюда на своих двоих, и ни у кого никогда больше не будет проблем.

Гаррет поднял на меня глаза. В них читалось недоверие. Вперемежку с жалостью к самому себе.

– Вы... вы предлагаете мне сделку?

– Именно так, – я ослабил веревки на его руках. – Но запомни: это наш маленький секрет. Если ты хоть кому‑то расскажешь, что я был с тобой мягок, я стану самым жестоким человеком в твоих кошмарах. Я найду тебя, где бы ты ни прятался. Ты понял?

Предприниматель судорожно кивнул.

– Да... да, я согласен. Я буду платить. Каждую неделю. И никому не скажу...

– Умный выбор, – я поднял предпринимателя с земли и последнюю фразу сказал максимально громко, так, чтобы услышал Тито за дверью: – Ну что, Гаррет, ты наконец осознал свою ошибку?

– Да, мистер Ла Руссо! – бизнесмен с чувством закивал головой. – Я все понял. Я буду сотрудничать!

В этот момент дверь распахнулась и вошел Тито. Подозрительно оглядел говяжьи и свиные туши вокруг. Как будто за время его отсутствия мы могли употребить их в пищу. Смерил взглядом и меня, и нашу жертву.

– Ну что, клиент прозрел? – напарник ухмыльнулся.

Я кивнул:

– Жизнь оказалась дороже денег.

– Ясно, – Тито снова сплюнул. – Значит, Винни «Мозгоправ» Ла Руссо научился работать по‑нашему...

А я лишь пожал плечами:

– Просто объяснил ему, что к чему.

Затем мы вывели Гаррета из холодильника. Я незаметно посмотрел ему в глаза, когда Тито отвернулся. Коммерсант едва заметно посмотрел в ответ. Пока все получалось.

На улице ноябрьский ветер резко ударил в лицо. Особенно дуло с Гудзона. Это почти как с Финского залива, только с Гудзона. Тито закурил, выпуская клубы дыма, которые причудливым образом летели куда-то в сторону Атлантики.

– Знаешь, Винни, – он похлопал меня по плечу. И эта не слишком дурная привычка уже начала меня раздражать, – из тебя выйдет толк. Ты учишься.

Я промолчал. Внутри меня боролись два человека: Винсент Ла Руссо, солдат семьи Феррара, и Гена Рябов, русский психолог. Один знал лишь как выживать в этом мире. Другой еще старался сохранять человечность.

Я избиваю людей ради того, чтобы спасти от еще большей крови. Теперь так меня успокаивал собственный внутренний голос. Я – бандит с остатками совести петербургского интеллигента...

Тито бросил окурок на асфальт и раздавил ботинком. Потом – плевок под ноги, ставший уже традиционным. Также, как похлопывание по плечу.

– Куда теперь? – спросил я.

– В бар, – он улыбнулся.

– Правильно. Нужно отметить успешное завершение дела, – заключил я.

– Вот это я понимаю! – Тито обрадованно... хлопнул меня ладонью по спине. – Ты заговорил как настоящий член семьи!

Мы зашагали куда-то по улице. А я думал о том, сколько еще подобных сделок мне придется заключить, прежде чем Рябов окончательно исчезнет, а Ла Руссо станет единственным хозяином этого тела.

В баре «У Чарли» я оказался в первый раз. Во всяком случае, тело с сознанием психолога не помнило этого места. Южный Бронкс. Штаб‑квартира семьи Феррара в этом «микрорайоне». Заведение не столько для деловых переговоров, сколько для жизни.

Уже с порога в нос ударял запах жареного чеснока, кофе и недорого виски. За столиками сидели разные люди – кто‑то играл в карты, кто‑то обсуждал личные проблемы или мелкие правонарушения, кто‑то просто пил и курил. Здесь кипела обычная жизнь не столько мафии, сколько Нью-Йорка образца 1978 года. А единственное, что бросилось мне в глаза, по сравнению с забегаловками «под семьей Пистолоцци» – здесь было многовато не сицилийцев, не итальянцев. Встречались даже индейцы. Не говоря уже о латиноамериканской диаспоре, к которой принадлежал и мой напарник.

Тито снова хлопнул меня по плечу. Надо будет как-нибудь поговорить с ним об этом.

– Ну что, Мозгоправ, пора представить тебя ребятам. Ты теперь не какой‑то там Пистолоцци, а настоящий Феррара! – он поискал куда сплюнуть, но в этот раз не нашел для плевка достаточного места и сглотнул слюну обратно.

Я усмехнулся. Переход из семьи Пистолоцци в семью Феррара действительно изменил многое, если не все. В прежней банде я бы до конца жизни оставался мальчиком на побегушках. Они чтили чистоту крови и все до единого были коренные сицилийцы. А я итальянец лишь наполовину, на другую – ирландец. Для них это было несмываемым пятном. И наверное хорошо, что так все в итоге сложилось.

Феррара – другое дело. Здесь ценили не родословную, а умение работать. Среди них были итальянцы, латиноамериканцы, черные, даже парочка греков. При определенном раскладе почти любой посетитель бара «У Чарли» смог бы у них работать. Главное – преданность семье и готовность выполнять приказы.

Тито подвел меня к угловому дивану, где расположились дон Витторио «Феррари» Феррара и его консильери Лука «Опасность» Сантини. Верхушка банды по традиции все еще комплектовалась потомками древних римлян.

Дон Витторио – не старый мужчина с орлиным носом и достаточно тонкими чертами лица – поднял глаза, когда мы подошли. Сантини с ровной спиной сидел рядом – сдержанный, с редеющими волосами, зачесанными назад и слегка проглядывающим шрамом из-под челки, почти как у Гарри Поттера. Именно они проводили надо мной обряд посвящения, принимая в солдаты Феррара.

– А, Винни, – дон Витторио улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. – Рад снова видеть тебя. Надеюсь, ты помнишь свою клятву?

В этом доне мафии было что-то театральное. Если бы его жизнь сложилась чуть по-другому, не удивлюсь, если бы он блистал на Бродвее.

– Конечно, дон Витторио, – я принял правила его игры и склонил голову в рыцарском жесте. – Я верен семье Феррара до конца.

– Хорошо! – он кивнул. – Лука, представь его капо и остальным ребятам. Пусть уже начнет работать.

Лука Сантини встал. В его взгляде ничего не читалось. Но, вероятно, в этот момент он думал примерно следующее: «Мозгоправ уже работает. Просто босс еще об этом не знает».

Вслух правая рука дона Витторио сказал:

– Пойдем, Ла Руссо, познакомлю тебя с твоим новым капо и остальными.

Мы поднялись на второй этаж. Был здесь и такой. Подошли к группе мужчин, которые составили вместе два стола и что-то бурно отмечали. При появлении Сантини все как один примолкли. Лука представил их по очереди:

– Это Рамон Эспиноза. Но чаще мы зовем его Молоток, – консильери указал на крепкого мужчину лет сорока с темной, хотя и не черной кожей и совершенно белыми, седыми волосами примерно до плечей. По фамилии что-то испанское. Внешне скорее мексиканец, вряд ли индеец, но, возможно, метис.

– Он твой капо, капитан южной бригады. Отвечает за операции в этой части Бронкса и сбор долгов там, где скажем. Бывший боксер, выступал в полутяжелом и тяжелом весе. В спарринг вставать не советую.

Рамон молча протянул сильную волосатую руку – ладонь была широкой и глубокой, с загрубевшей кожей, как на подошве ботинка и несколькими старыми шрамами от разных колющих и режущих предметов.

Я пожал руку. При этом вспомнилась фраза из 90-х: рукопожатие крепкое. А он больше ничего не сказал.

Следующим был Франко «Крапленый» Маркони. Кажется, единственный итальянец, кроме меня, на низших позициях в банде. Кудрявый. Похожий на еврея.

– Игорный бизнес, – коротко пояснил Лука.

Маркони протянул мне сначала правую руку, потом передумал и подал левую. Левша. Хитрый левша. Именно так и должен выглядеть карточный шулер.

– Только не вздумай обыгрывать меня в покер – я не люблю проигрывать! – новый знакомый сам пошутил и сам посмеялся своей шутке.

Майки «Шустрый» Марло был неизвестного происхождения. Америка – страна возможностей и мигрантов. Моложавый блондин, немного похожий на Леонардо Ди Каприо. Но в профиль – больше Мэтт Дэймон. Главный по угонам.

– За пять минут разберет машину на запчасти и соберет обратно, – представил его Сантини.

Майки щелкнул пальцами:

– Винни, да? Если понадобится что‑то угнать – обращайся! Сделаю все быстро и чисто.

– Я люблю медленно и грязно, – не сдержался я.

– Это уже к Джамалу, – подхватил Лука Сантини, при всей своей опасности не лишенный остроумия.

Джамал «Гром» Абдул. Лука кивнул в сторону высокого чернокожего мужика с бритой головой и татуировкой в виде краба вокруг всей шеи. – Охрана складов, сбор долгов. Если кто‑то не хочет платить, Джамал убедит его в обратном.

Бритоголовый молча кивнул, но его взгляд был тяжелым, оценивающим.

– С этим ты уже знаком, – Сантини кивнул на Тито Риверу, который все это время как тень стоял за моей спиной.

А тот... снова похлопал меня по плечу.

В этот раз я еле сдержался. В следующий уже не буду таким терпеливым.

– Мозгоправ умеет решать дела без лишней крови. Хотя и с кровью тоже умеет. Он уже понял, что кулак иногда убедительнее слов, – рекомендовал меня новый напарник. Из его уст это прозвучало примерно как «отличник боевой и политической подготовки».

После этого консильери семьи Феррара оставил нас познакомиться поближе. Я улыбался всем и шутил, запоминая новые лица и клички. Но в какой-то момент почувствовал чей‑то пристальный взгляд сзади. И не от ухмыляющегося Риверы. Его дыхание в спину я уже успел выучить.

А обернувшись, я увидел незнакомца в темном плаще, сидящего в дальнем углу бара, возле уборной. Он был бледен, с резкими чертами лица и холодными голубыми глазами. Его пальцы нервно постукивали по столу. Если не сказать – отбивали на нем дробь.

– Кто это? – тихо спросил я у Тито.

Тот ненадолго обернулся.

– Казик. Казимир Ковальски. Поляк.

– Он не очень рад моему присутствию?

– Как видишь.

– Почему?

– Он помнит, что в больнице Линкольна ты завалил нескольких наших ребят, в том числе одного насмерть, – Тито «Дымок» Ривера был сейчас предельно откровенен. – Тот парень был его другом. Казимир вряд ли сможет его забыть.

Я вздохнул:

– Меня тоже чуть не убили ваши ребята. Дважды, если не трижды. Но я не пытаюсь никому отомстить!

– Это ты, – Тито понизил голос, – Винни «Джентльмен» Ла Руссо. Но есть еще омерта. Кровь за кровь. Знаешь такую?

– Какая, к черту, омерта? – я уже с трудом сдерживался. – Он – поляк!

– Он считает, что ты должен ответить, – спокойно констатировал Тито. Но потом улыбнулся своей привычной латиноамериканской улыбкой. – Ладно, проехали, не порти себе настроение. Надо уже накатить!

Пока разливали, Казимир Ковальски встал и спустился мимо нас вниз по винтовой лестнице. Я наблюдал за ним краем глаза. Только такого человека мне сейчас и не хватало!

Но вскоре помещение бара уже содрогалось от звона посуды:

– За Винни! За Мозгоправа! За Джентльмена Ла Руссо! За нового солдата семьи Феррара!

А когда Тито Ривера в крайний раз задумал похлопать меня по плечу, я не стал подставлять ему второе. Вместо этого смачно ударил по нему. Едва не забив напарника в пол, как гвоздь в деревянную доску.

На секунду в баре воцарилась тишина. Что мне ответит бывалый гангстер семьи Феррара?

В ответ Тито рассмеялся:

– Ну ты даешь, Винни! Руку не отбил? В следующий раз подумаешь, прежде чем так дубасить по плечу!

Я тоже посмеялся.

Кажется, мы поняли друг друга.

Хотя опасность по-прежнему подстерегала меня повсюду.

Те же люди, кто ржал сейчас над моими шутками, какое-то время назад пытались меня убить, причем несколько раз, по приказу дона Феррара, когда я был еще за Пистолоцци. Но кто поручится, что они не попытаются сделать это снова?

Нет, доверять нельзя никому. Во всяком случае, никому из присутствующих.

Я спустился вниз, расплатился с барменом и поспешил на улицу.

Ноябрьский мороз в Нью-Йорке хоть и был теплее питерского, но все равно защекотал по щекам. Я поднял воротник и зашагал к такси. Или к метро. Никто из Феррара еще не заплатил мне ни копейки, точнее ни цента!

Что дальше?

Дальше – встреча с шайкой отморозков, которым я сдуру пообещал работу. Потом – Брайтон‑Бич и загадочная Айгерим. Потом – новые приказы от новых боссов.

Где‑то внутри меня, под маской мафиози, все еще жил Геннадий Рябов. И он задавал вопросы. Много вопросов. Может, однажды я найду на них ответы.

А пока...

Пока я – Винни «Мозгоправ» Ла Руссо.

И у меня много дел.

Глава 3. Лекция для начинающих

Декабрь в Нью-Йорке пах жареными каштанами и выхлопными газами.

Уличный торговец на углу Тремонт и Уилис жарил их прямо в металлической бочке, пробитой гвоздями для тяги, дешевая конструкция, которую в этом городе давно возвели в ранг традиции. Дым шел в сторону надземки, и когда очередной поезд «IRT» прогрохотал над головой, весь квартал на секунду потонул в этом дыме и металлическом лязге, после которого тишина возвращалась медленно, как вода после волны.

Я стоял на углу и курил. Без двадцати двенадцать.

Продавец каштанов поглядывал на меня без интереса, видел таких каждый день, людей, которые ждут на углах и курят. Нью-Йорк 1978-го был городом, где никто не задавал лишних вопросов.

Рядом у стены аптеки был приклеен рекламный плакат, Траволта в белом костюме, реклама переиздания «Saturday Night Fever». На нижней части плаката кто-то нарисовал усы и написал что-то неприятное красным маркером. Плакат держался на честном слове, один угол отклеился и загибался на ветру.

Они пришли в двенадцать десять.

Серджио шел первым, засунув руки в карманы кожаной куртки, с той особой развинченной походкой, которая в этом городе означала одно из двух: человек никуда не торопится или очень старается выглядеть так, будто никуда не торопится. Рядом второй, которого я про себя назвал Широким – крепкий, на полголовы ниже Серджио, с воротником свитера, задранным почти до ушей. Оба делали вид, что опоздание это нормально.

А за ними третья.

Я узнал ее сразу, несмотря на то, что в прошлый раз видел только в профиль, и только затылок. Те же стоптанные кеды «Converse» с оборванными шнурками. Те же джинсы с дыркой на правом колене.

Поверх мужская куртка цвета хаки, слишком большая, явно с чужого плеча.

Волосы темные, короткие, без претензии на прическу. Во рту жвачка. Жевала медленно, без спешки, и смотрела на меня так, как смотрят на незнакомый предмет: непонятно пока, опасный или нет.

Серджио кивнул мне, как старому знакомому:

– Пришли.

– Вижу, – сказал я. И добавил, глядя на пацанку в мужской куртке. – Нас четверо.

Девушка вынула жвачку изо рта, посмотрела на нее и снова отправила обратно.

– Она идет с нами, – буркнул Серджио, кивнув в ее сторону. – Или никак.

– Как ее зовут?

– Роза, – коротко ответил Серджио.

Роза ничего не сказала. Только посмотрела на меня, потом на Серджио, и судя по этому взгляду, вовсе не Серджио здесь принимал решения, тем более о том, чтобы прийти сюда. Интересно, очень интересно.

– Хорошо, – сказал я. – Идем.

Кофейня «Эспрессо Рома» на Артур-авеню существовала, судя по выцветшей вывеске и устойчивому запаху обжаренного зерна, лет тридцать без малого. Внутри тепло, накурено и шумно, за двумя столиками в углу четверо пожилых итальянцев резались в карты, что-то выкрикивая и хлопая ладонями по столу с такой силой, что дребезжали чашки.

Бармен, плотный мужик в фартуке с бурыми пятнами неторопливо вытирал стойку и с видом человека, который все в этой жизни уже видел и больше ничему не удивляется.

Я занял стол у окна, спиной к стене. Привычка, выработанная за последние месяцы.

Серджио сел напротив. Широкий плюхнулся рядом с ним и сразу потянулся к меню, затрепанному и ламинированному, которые в таких кофейнях не меняют годами.

Роза села на отдельный стул с краю стола, немного наискосок, так чтобы видеть всех и одновременно не быть в центре. Снова жвачка и непрерывное молчание.

Я заказал четыре кофе, не спрашивая, хотят ли они. Потом закурил.

Серджио следил за мной с тем видом, с которым молодые люди смотрят на человека, у которого, судя по всему, есть деньги и связи, внимательно и без лишней враждебности, но и без той открытости, которую надо еще заработать.

– Значит, ты обещал работу, – сказал он.

– Обещал, – согласился я. – Но сначала поговорим.

– О чем?

Кофе принесли быстро, четыре крохотные чашки на металлическом подносе. Широкий уставился на свою с выражением человека, ожидавшего чего-то большего.

Роза свою не тронула.

Я сделал глоток и поставил чашку.

– О том, что такое хорошо и что такое плохо, – сказал я.

Серджио усмехнулся. Широкий поднял голову от меню. Роза перестала жевать ровно на секунду, потом продолжила.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

На улице за мутным стеклом прошла женщина с коляской. За ней, отставая на шаг, мужчина нес бумажный пакет с продуктами, из которого торчал батон итальянского хлеба. Пожилые итальянцы в углу затеяли громкий спор о чьей-то карте, один из них стукнул ладонью по столу с таким выражением, будто только что поймал лжеца.

– Мелкое хулиганство, – начал я, – это хорошо только для тех, кому нечего терять. Для вас это не так. Вам есть что терять.

– Что же именно? – спросил Серджио.

– Время. Которое вы тратите впустую.

Широкий переглянулся с Серджио. Тот посмотрел на Широкого, мол, подожди, послушаем.

– Через полгода вас кто-нибудь заметит, – продолжил я, – возьмет на нормальную работу или вы загремите в тюрьму. Это две дороги, и вы сами выбираете, по какой идти.

– Ты говоришь, как священник, – сказал Серджио.

– Нет. Священник расскажет вам про ад после смерти. Я же говорю про ад при жизни. Это гораздо ближе и конкретнее.

За окном прогромыхал грузовик с рождественской елкой, привязанной к крыше. Хвоя торчала в разные стороны, несколько ветвей уже сломались и болтались на проводке. Водитель этого не замечал.

Роза взяла свою чашку и сделала маленький глоток. Все также не произнеся ни слова.

– Вы знаете, кто такой Кармине Галанте? – спросил я.

Серджио пожал плечами:

– Не слышал.

– Босс семьи Бонанно. Сигара. Его так называют, потому что он никогда не расстается с сигарой, – рассказал я. – Если спросить любого на этой улице, то скажут, вот человек, который сделал себя сам. Вышел из ничего, добрался до вершины.

– И что с ним не так?

– В следующем году он будет обедать в ресторане на Кнаппа-стрит в Бруклине. Это будет его последний обед.

Серджио посмотрел на меня внимательнее.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – сказал я. – Убьют средь бела дня, при свидетелях, с сигарой во рту. Фотография попадет во все газеты. Красивый финал для человека, который думал, что он неприкасаемый.

В кофейне было шумно, пожилые итальянцы продолжали свой вечный спор, бармен сменил тряпку на другую такую же. Широкий обернулся, посмотрел на картежников, потом снова на меня.

– Почему его убьют?

– Потому что он думал, что правила для него не писаны, – сказал я. – Привез с Сицилии своих людей. Так называемых «зипов», молодые ребята прямо с острова, острые, опасные, никому здесь не обязанные. С ними он контролировал наркотики. Не делился ни с кем. Семьи терпели, пока могли, а потом перестали.

Серджио помолчал. Потом спросил:

– Эти «зипы», они что, отдельная банда?

– Это называется Сицилийская связь. Звучит красиво, правда? – я стряхнул пепел. – На деле это параллельная структура. Сеть людей с Сицилии, которые работают в Нью-Йорке, в Монреале и в Милане. Они не подчиняются местным боссам. Они подчиняются только своим. Кланы, которые существуют со времен Муссолини, когда фашисты выдавили их с острова и они рассеялись по всему миру. Идея простая, наркотики производятся там, продаются здесь, деньги оседают на обоих концах.

– И полиция ничего не знает? – спросил Широкий. Первый раз открыл рот не ради кофе.

– Полиция знает достаточно. Но знать и доказать это разные вещи. Через несколько лет ФБР запустит операцию. Назовут ее «Пицца Коннекшн». Потому что героин идет через сеть обычных пиццерий. Ресторанчики по всему Нью-Йорку, Нью-Джерси, Иллинойсу. Зашел поесть пиццу, вышел с пакетом. Красиво придумано.

– Серьезно? – Серджио наклонился чуть вперед.

– Оборот несколько сотен миллионов долларов. ФБР накроет всю схему в восемьдесят четвертом году. Потом в восемьдесят пятом будет дело Комиссии. Это уже суд над всеми боссами разом. Пять семей. Всех посадят. Конец целой эпохи.

За столом стало тише. Даже картежники в углу вдруг снизили голос, словно почуяли что-то, хотя никакого отношения к нашему разговору не имели.

Роза смотрела на меня. Не с восхищением или скептицизмом, просто смотрела, словно взвешивала мои слова на предмет достоверности.

– Ты говоришь об этом, как будто сам там был, – сказала она. Первый раз за весь разговор.

– Нет. Просто умею считать на несколько шагов вперед.

– И что из этого следует для нас?

Она спрашивала именно так, «для нас», а не «для меня». Я отметил это, не подавая вида.

– Следует то, что люди, которые сейчас наверху, скоро окажутся в тюрьме или на кладбище. Это создаст свободные места. И эти места займут те, кто к тому моменту будет достаточно умным, чтобы не попасться на том же самом.

– На чем именно?

– На жадности. На недальновидности. На привычке думать, что правила – это для других.

Бармен поставил на стойку транзистор и покрутил ручку настройки. Нашел радиостанцию, там играла рождественская мелодия, «The Christmas Song» в чьем-то исполнении, бархатный голос поверх приглушенного оркестра. Странное сочетание с запахом сигаретного дыма и чужого кофе.

Серджио смотрел в чашку. Потом поднял взгляд:

– И что ты предлагаешь?

– Сначала проверю вас в деле, – сказал я. – Небольшое задание. Без риска и крови. Если справитесь, поговорим о серьезном.

Широкий перестал есть.

– Что за задание? – спросил Серджио, также демонстрируя элемент любопытства.

– Слежка. Есть один человек на Тремонт, держит ремонтную мастерскую у третьей станции метро. В последние две недели к нему зачастили люди, которых раньше там не видели. Мне нужно знать, кто приходит, когда, как выглядят его гости, на чем приезжают. Три дня. Записываете в блокнот. В конце третьего дня передаете все что накопали, мне.

– И все?

– И все.

Серджио переглянулся с Широким. Тот медленно кивнул, но больше для порядка. Вряд ли от него что-то зависело.

– Никаких контактов с этим человеком, – добавил я. – Никаких разговоров. Вы не должны привлекать внимания к себе. Просто следите за ним.

– Понятно, – сказал Серджио. – А деньги?

– После того, как принесете мне результаты ваших трудов.

Серджио недовольно оскалился, но все же промолчал в знак согласия и встал. Широкий поднялся следом, оглянулся на нетронутое пирожное, которое бармен поставил на стойку, по принятой здесь привычке, и с сожалением отошел от стола.

Только Роза не встала.

Она посмотрела на Серджио, и тот что-то прочитал в ее взгляде. Сказал только:

– Мы будем снаружи.

Они с Широким вышли. Дверь за ними хлопнула, впустив на секунду декабрьский холод и обрывок рождественской мелодии с улицы, где неподалеку устроили праздничное представление, слышались голоса и звон колокольчика Армии спасения.

Роза по-прежнему сидела на своем стуле, немного боком ко мне, одна рука в кармане куртки. Она достала жвачку, завернула ее в бумажку и положила на блюдце рядом с чашкой. Аккуратно, как будто это имело значение.

– Они выполнят твое задание, – сказала она. – Серджио хочет доказать, что он не дурак.

– А ты?

– Я уже знаю, что не дурак.

На это я ничего не ответил. Смотрел на нее. Она выдержала взгляд без труда.

– Ты не из этих мест, – сказала она. – Говоришь по-итальянски, как американец. Но иногда думаешь на другом языке. Видно по паузам.

– Откуда такие наблюдения?

– Мой отец сидит, – ответила она просто, не жалуясь, будто мы говорили кто где будет отмечать Рождество. – Я привыкла внимательно наблюдать за людьми.

За окном кофейни Артур-авеню жила обычной предрождественской жизнью. Гирлянда на витрине соседнего магазина мигала с перебоями, одна лампочка явно умирала, и весь ряд моргал в агонии.

Мальчик лет десяти прилип носом к стеклу кондитерской напротив, где были выставлены торты с белыми сахарными ангелами. Мать тянула его за руку, он сопротивлялся.

– Ты ими управляешь, – сказал я. – Серджио и этим, вторым. Это они думают, что что-то решают. На самом деле ты решаешь за них.

Роза посмотрела на меня без удивления.

– Зачем тебе это нужно? – спросил я.

– С ними безопаснее, – сказала она. – Одна девушка в нашем квартале – это мишень для нападения. Девушка с двумя парнями за спиной – уже другой разговор.

– Разумно.

– Знаю, – сказала она.

Она встала. Застегнула верхнюю пуговицу куртки, готовясь к декабрьскому холоду, который ждал снаружи. Взяла со стола завернутую в бумажку жвачку и положила в карман.

– Ты говоришь, что умеешь считать на несколько шагов вперед, – сказала она.

– Да.

– Тогда скажи, зачем ты тратишь время на нас троих, когда у тебя есть целая семья за спиной?

Она спросила это без издевки, по-деловому. Как спрашивают о цене товара, прежде чем решить, покупать его или нет.

– Потому что семья за спиной – это люди, которым не всегда можно доверять, – ответил я откровенно. – А вы пока еще ничем не обязаны никому, кроме себя.

Роза смотрела на меня недолго, потом кивнула.

– Посмотрим, – сказала она. И вышла.

Дверь тихо закрылась. Бармен убавил радио. Пожилые итальянцы в углу наконец договорились о чем-то своем и разложили карты заново, с нуля. Из кухни запахло чесноком и оливковым маслом, там начали готовить обед.

Я допил уже давно остывший кофе, и закурил вторую сигарету.

За окном торговец каштанами закрыл бочку листом жестяного железа и начал считать мелочь, высыпав монеты прямо на ладонь. Считал долго, методично, шевеля губами. Потом закрыл кулак и спрятал деньги в карман фартука.

Рядом на фонарном столбе кто-то прибил рождественский венок из пластмассовых еловых веток с красным бантом. Ветер трепал бант в разные стороны, и он никак не мог успокоиться.

Я расплатился за кофе и тоже вышел наружу. Мои молодые собеседники уже исчезли из виду.

Снега в Нью-Йорке не было и не предвиделось. Небо над городом висело низкое, серое, набухшее влагой, так и не решившей, падать дождем или все-таки остаться тучей до следующего утра.

Температура плюсовая, и это казалось нарушением базовых правил, канун Рождества, без белой простыни и скрипа снега под ногами. Просто сырой декабрьский день на Атлантическом побережье, пахнущий морем и мокрым асфальтом.

Я отправился на Брайтон-Бич, куда меня тянуло безостановочно. Снега там тоже не было, зато проходила ярмарка.

Она начиналась прямо под надземкой, там, где Брайтон-Бич-авеню расширялась на пару лишних метров перед въездом на стоянку. Кто-то натянул гирлянды между столбами надземки и фонарными опорами, и они горели там постоянно, не мигая, просто желтый свет среди серого дня. Наверное они не выключаются с ночи и уже так и будут светить до Нового года.

Прилавки стояли в два ряда. На одних лежало то, что принесли из дома.

Советские вещи, перевезенные через океан в чемоданах, матрешки, эмалированные кружки, значки с изображением олимпийского мишки, которого нарисовали заранее к московской Олимпиаде восьмидесятого. На других уже местные, американские товары, рождественские венки из живой ели, связки корицы, фигурки Санта-Клауса из папье-маше с облезшей краской.

Рядом с ними соседствовали бублики с маком и ярко-оранжевый лосось на блюде со льдом, над которым тонкой струйкой вился пар. Странная смесь, но на Брайтон-Бич таких необычностей не замечали.

Айгерим стояла у дальнего прилавка, третьего от угла.

Я увидел ее раньше, чем она заметила меня. На ней было длинное темно-синее пальто с большими пуговицами, немного великоватое в плечах, явно купленное в местном секонд-хенде.

Волосы убраны под шерстяную шапку с помпоном, такие носили советские школьники на физкультуре. Она что-то объясняла пожилой женщине в меховой шапке-пирожке, показывая на ряд расписных деревянных коробочек на прилавке, и говорила быстро, переходя с русского на английский и обратно через каждые два слова, так что граница между языками совершенно стерлась.

Пожилая женщина кивала, потом качала головой и снова кивала, почти без перерыва. Они торговались.

Я подошел ближе и остановился в стороне, чтобы не мешать.

Женщина в конце концов взяла коробочку, отсчитала монеты и ушла, бережно прижав покупку к груди обеими руками. Айгерим убрала деньги под прилавок, подняла взгляд и увидела меня.

Глава 4. Рождество без снега

– Ты пришел, – сказала Айгерим и широко улыбнулась.

– А куда мне деваться, – согласился я.

– Подожди десять минут. Сейчас придет Нина, я отдам ей прилавок.

Я ждал. Надо мной прогрохотал поезд. Потом еще один.

Запах жареных каштанов здесь тот же, что на Тремонт-авеню, у всех уличных торговцев Нью-Йорка одинаковые бочки и каштаны в них. Из открытой двери кафе напротив доносился знакомый голос, на этот раз не Высоцкий, а Пугачева,

«Арлекино», немного хрипло, будто пленка уже порядком вытерлась. Кто-то принес с собой кассету.

Нина оказалась круглолицей женщиной лет сорока пяти в пуховом жилете поверх свитера. Она появилась с термосом в руке, кивнула мне без особого интереса и встала за прилавок с видом человека, который знает свое место и доволен этим знанием.

Айгерим завязала шарф и застегнула верхнюю пуговицу пальто.

– Пойдем, – сказала она.

Мы шли вдоль ярмарочных рядов в сторону набережной. Она останавливалась у некоторых прилавков, не чтобы купить, а просто посмотреть.

У одного задержалась дольше, там продавали советские пластинки, в картонных конвертах с кириллицей. Несколько штук лежали поверх стопки обложкой вверх. Айгерим взяла одну, посмотрела, поставила обратно.

– Это моей маме нравится, – сказала она. – Клавдия Шульженко.

– Возьмешь?

– Она у нас есть. Папа привез, когда уезжали.

Торговец пластинками, мужчина с бородой и в вязаной шапке до ушей, смотрел на нас поверх очков. Мы пошли дальше.

На выходе из-под надземки ярмарка заканчивалась и начинался просто квартал, ряд жилых домов, угловой гастроном с надписью «Delikatessen» на витрине, маленький цветочный магазин, где через стекло виднелись пуансеттии в красных горшках, расставленные в три яруса.

Рядом с цветочным стояло деревце в кадке, живая ель ростом примерно по пояс, украшенная несколькими шарами и мишурой, которая уже слегка облезла от декабрьской сырости. Табличка рядом гласила «Merry Christmas from Brighton Deli».

Кто-то прикрепил к ветке маленькую бумажную звезду, написав на ней по-русски «С Новым Годом» синей шариковой ручкой.

Мы остановились.

– Хочешь каштанов? – спросил я.

– Я бы не отказалась.

Я купил два пакета у торговца на углу набережной, это уже другой торговец и бочка, но все те же каштаны. Мы пошли по деревянному настилу вдоль пляжа.

Океан был серый и тяжелый, волны шли невысокие, но упористые, с белыми гребнями, которые разбивались о берег без особого шума. Пляж пустой, только у самой кромки воды стоял мужчина в длинном пальто и смотрел в сторону горизонта, сунув руки в карманы. Больше никого.

Айгерим достала каштан из пакета и подула на пальцы.

– Горячие, – сказала она.

– Потому и каштаны.

Она съела один и посмотрела на меня.

– Расскажи мне что-нибудь про себя, – сказала она. – Ты всегда спрашиваешь меня, а сам ничего не рассказываешь.

– А что именно тебя интересует?

– Что ты делаешь? В смысле, чем занимаешься. Как живешь? Откуда у тебя деньги?

Последний вопрос она задала без особого нажима, просто в ряду остальных, но именно он повис в воздухе чуть дольше, чем остальные.

– Занимаюсь посредничеством, – сказал я. – Импорт, экспорт, разные операции. Свожу людей, которым нужно договориться. Беру за это процент.

– Процент с чего?

– С договоренности.

Она подумала над этим несколько мгновений. Потом кивнула, не потому что поняла, а потому что решила принять как ответ. Пока что принять.

– Это прибыльно?

– По-разному бывает.

– Но ты живешь нормально.

– На кусок хлеба с маслом хватает, – согласился я.

Волна дошла до деревянного настила и ушла обратно. Мужчина в длинном пальто у воды достал из кармана хлеб и начал бросать чайкам, которые немедленно появились из ниоткуда и закружили над ним с криками.

Айгерим смотрела на них.

– У нас дома сегодня вечером будут гости, – сказала она. – Небольшая компания, соседи и пара знакомых с работы отца. Ты мог бы прийти, если хочешь.

– Ты уверена?

– Мама сказала, что можно позвать друзей. Я сказала, что есть один человек, которого хотела бы пригласить.

– Что ты им про меня рассказала?

– Что ты итальянец, – сказала она. – Наполовину. И что ты говоришь по-русски.

– Этого им достаточно чтобы позвать меня в гости?

– Для начала хватит, – ответила она. – У нас принято звать гостей.

Дом, где жила Айгерим с родителями, стоял в двух кварталах от набережной, это была шестиэтажная кирпичная постройка пятидесятых годов с пожарными лестницами по фасаду и почтовыми ящиками в подъезде, у половины из которых отломаны дверцы.

Лифт не работал, и мы поднимались пешком на четвертый этаж по лестнице, где уже пахло чьим-то ужином, жареным луком и краской из квартиры на третьем, откуда сочился свет под закрытой дверью.

Айгерим позвонила. Дверь открыл мужчина лет пятидесяти.

Он был невысокий, плотный, с темными волосами, уже тронутыми сединой у висков. На лицо то особое выражение лица, которое встречается у людей, привыкших работать руками и много молчать.

Серый домашний свитер с вытянутыми локтями. Тапочки. Он посмотрел на меня спокойно, без улыбки, но и без настороженности, просто оценивал.

– Папа, это Винни, – сказала Айгерим.

– Аскар, – сказал мужчина и протянул руку.

Рукопожатие крепкое и твердое. Он отступил в сторону, давая войти.

Квартира была небольшой: прихожая, из которой открывались две двери, кухня направо и гостиная прямо. Из кухни шло тепло и вкусный запах, что-то варилось на плите, с тестом и мясом, незнакомое, но хорошее.

Стены в прихожей голые, только один маленький коврик висел у двери, яркий, с геометрическим орнаментом, явно привезенный из Алма-Аты.

– Раздевайся, – сказал Аскар и пошел обратно в гостиную.

Я снял пальто, повесил на крючок рядом с несколькими другими пальто и куртками, остальные гости уже пришли. Айгерим ушла на кухню, крикнув что-то по-казахски. Оттуда ответил женский голос.

В гостиной было тесно и людно. Диван, два кресла и несколько стульев, принесенных с кухни, образовывали неправильный круг вокруг низкого столика, на котором стояли тарелки с нарезанной колбасой, черным хлебом, соленьями в банке и блюдом с пирожками.

Посреди этого пиршества высились бутылка «Столичной» и несколько бутылок кока-колы. Телевизор включен, но звук убран, и на экране в полной тишине шел какой-то американский рождественский фильм, дети у камина, снег за окном, толстый мужчина в красном костюме. Никто на него не смотрел.

Гостей было четверо. Двое мужчин примерно ровесников Аскара, один в пиджаке, другой в свитере с оленями, который в этом году носила половина Нью-Йорка.

Еще пожилая женщина в праздничной блузке с брошью, с вязанием на коленях. Молодой парень лет двадцати, который при моем появлении оторвался от разговора и посмотрел с тем интересом, с которым смотрят на что-то непривычное.

Аскар произнес несколько слов по-казахски, жестом показав на меня. Женщина с вязанием кивнула. Мужчина в пиджаке сделал приглашающий жест в сторону дивана.

– Садись, – сказал он по-русски. – Гость это хорошо.

Я сел.

Мужчина в пиджаке налил рюмку и поставил передо мной без вопросов.

– Аркадий, – представился он. – Работаю с Аскаром на заводе. Упаковочные линии. Не романтично, но платят.

– Винни, – сказал я.

– Странное имя для русского.

– Я не русский. Итальянец и ирландец наполовину.

– Ты неплохо говоришь по-русски.

– Мне приходилось работать с людьми из России.

Аркадий посмотрел на меня с тем выражением, с которым советские эмигранты смотрели на любую аномалию, с легким недоверием и одновременно с готовностью принять, потому что в Нью-Йорке аномалии были нормой.

– Ну ладно, – сказал он и поднял рюмку. – С наступающим. Из кухни вышла женщина с большим блюдом в руках.

Она была невысокая, круглолицая, с темными глазами и с тем особым видом человека, который одновременно несет блюдо, думает об еще трех вещах и при этом успевает оценивать обстановку в комнате. Она поставила блюдо на стол, оно оказалось заполнено горячей самсой, с запахом зиры и бараньего жира, и посмотрела на меня.

– Гульнара, – сказала она. – Мама Айгерим. Ешьте, не стесняйтесь.

– Спасибо. Я Винни.

– Да, я знаю, – сказала она и опять ушла на кухню.

Айгерим появилась следом с тарелкой соуса и встала рядом с матерью в дверях кухни, они о чем-то говорили вполголоса. Гульнара показывала на стол, а Айгерим что-то объясняла, и это продолжалось минуты три, пока Аскар не сказал что-то коротко и обе не замолчали.

Потом Гульнара снова ушла на кухню, Айгерим принесла соус и села рядом со мной.

Аркадий разлил еще по рюмке.

Аскар взял свою, посмотрел на меня и спросил:

– Вы католик?

Вопрос прозвучал без предисловия, прямо и без вызова, просто интерес, как спрашивают о профессии или откуда приехал человек.

– Наполовину, – сказал я.

Аскар кивнул с тем видом, с которым люди принимают ответ, который их устраивает, хотя непонятно почему.

– Хорошо, – сказал он и поднял рюмку.

Остальные тоже подняли. Женщина с вязанием добавила по-русски: «На здоровье». Выпили.

Самса была горячей и рассыпчатой, тесто ломалось на пальцах и оставляло жирные следы, которые Аркадий деловито вытирал о хлебную корку.

– Чем занимаетесь? – спросил он меня.

– Посредничество. Коммерция.

– Понятно, – сказал Аркадий тоном человека, который ничего не понял, но решил не уточнять.

Мужчина в свитере с оленями оказался Виктором, бывшим инженером-механиком из Ленинграда, теперь работавшим в авторемонтной мастерской в Бенсонхерсте. Он рассказывал про машины с такой точностью и страстью, с которой обычно говорят о чем-то жизненно важном, и Аскар его слушал так же внимательно. Молодой парень, Рустам, племянник Аскара, в основном молчал и ел.

Телевизор на экране тем временем показывал снег. Крупными хлопьями, густо, как полагается в рождественском фильме.

Дети бегали по двору, взрослые смотрели из окна и улыбались. Такой снег на экране выглядел как насмешка над декабрьским дождем за окном.

Гульнара вышла из кухни с кастрюлей, из которой поднимался пар.

– Бешбармак, – объявила она и поставила на стол.

Я знал, что такое бешбармак, и не стал спрашивать, в этом доме вопросы о еде задавать незачем, достаточно просто смотреть. Гульнара сняла крышку, и из кастрюли поднялось облако пара с запахом вареной баранины и лука.

Она начала раскладывать по тарелкам, сначала широкие плоские полосы теста, сваренного в мясном бульоне, поверх них крупные куски баранины, потом лук, распаренный до прозрачности и пропитанный жиром. Бульон лился отдельно, в пиалы.

Аркадий наклонился ко мне и сказал вполголоса:

– Бешбармак это по-казахски «пять пальцев». Потому что едят руками. Хотя здесь уже с вилкой, не переживай. Я взял вилку и попробовал.

Тесто было мягким и плотным одновременно, баранина разваливалась без усилий, лук отдавал в бульон что-то сладкое и теплое. Простая еда, без украшений, без лишнего, но именно такая, от которой сразу становится немного лучше, и непонятно почему, просто становится.

– Как вам? – спросила Гульнара, не оборачиваясь от плиты. – Понравилось?

– Очень, – искренне ответил я.

Она кивнула с видом человека, который не сомневался в ответе, но все равно был доволен.

После ужина гости постепенно разошлись. Виктор с Аркадием ушли вместе, оживленно споря о чем-то, уже в пальто, прямо в дверях.

Женщина с вязанием долго одевалась в прихожей, пока Гульнара помогала ей с пуговицами. Рустам исчез незаметно, как и появился.

Гульнара убирала посуду. Аскар переключил телевизор, нашел какую-то передачу, где двое мужчин в студии обсуждали рождественский концерт

Нью-Йоркского филармонического оркестра. Теперь он смотрел со звуком, но спокойно и без эмоций, как смотрят на огонь в камине.

Айгерим принесла из кухни бутылку калифорнийского вина, с этикеткой, на которой была нарисована долина в закате. «Gallo Hearty Burgundy», семьдесят девять центов за бутылку судя по ценнику, еще приклеенному сбоку. И еще взяла два бокала.

Мы сели на диван. Аскар посмотрел на нас и встал.

– Пойду помогу маме, – сказал он.

Это прозвучало как разрешение уединиться.

По телевизору оркестр продолжал усиленно играть, скрипачи двигали смычками, дирижер махал руками во все стороны. Айгерим налила вино, поджала ноги под себя и поставила бокал на колено.

– Ты сегодня молчал больше обычного, – сказала она.

– Я слушал вас.

– И что же ты услышал?

– Я понял что твой отец спокойный человек. А также то, что Аркадий никогда не замолкает, хотя это не особо раздражает. И еще помню про то, что твоя мама всю дорогу сюда подсчитывала, сколько осталось еды и хватит ли до конца пути.

Айгерим посмотрела на меня со смесью удивления и радости.

– Однако ты точно подмечаешь характеры людей, – сказала она.

– Это такая привычка.

– Откуда интересно такая привычка у человека, который занимается просто импортом-экспортом?

Она спросила это легко, почти весело, но в вопросе было что-то острое. Не подозрение, скорее любопытство, которое просто ждало своего момента.

– Это полезно в любой работе, – сказал я. – Понимать, что человек хочет, прежде чем он сам это скажет.

Она подумала, потом кивнула и отпила вино.

На экране дирижер взмахнул палочкой. Скрипачи снова задвигали смычками, музыканты играли на трубе.

– Тебе нравится здесь? – спросила Айгерим. – В Нью-Йорке?

– Я уже привык. Не могу сказать, что приехал сюда по своей воле.

– Это не то же самое, что нравится.

– Далеко не то же самое, – согласился я. – Но когда судьба выкидывает карты, приходится играть ими.

За стеной на кухне Гульнара что-то говорила Аскару, он коротко ответил, потом звякнула посуда и стало тихо.

– У тебя есть семья? – спросила Айгерим. – Я имею в виду родители, братья, сестры.

– Да, есть, – сказал я и вспомнил родителей. Это была правда Винни, вернее то немногое, что всплывало из его памяти. – Они тоже живут здесь, но мы встречаемся не так часто. Мы не очень близки.

– Почему?

– Так уж вышло.

Айгерим смотрела на меня с удивлением.

– Ты никогда не рассказываешь о себе, – сказала она. – Спрашиваю тебя как будто открываю дверь, а там оказывается еще одна дверь.

– Дверей много, – сказал я. – Я закрыл, чтобы не заходили кто попало.

– Это нормально?

– Не знаю. Так есть. Но для тебя я открою многие двери.

Она некоторое время молчала. Потом взяла бокал и снова поставила на колено, не выпив.

– Мне это не мешает, – сказала она наконец. – Просто говорю, как есть.

Из кухни вышел Аскар. Остановился в дверях гостиной, посмотрел на телевизор, потом на нас.

– Поздно уже, – сказал он не обращаясь ни к кому конкретно, просто в пространство.

Айгерим убрала ноги с дивана и поставила бокал на столик.

– Я провожу до лестницы, – сказала она мне.

В прихожей было темно, лампочка мигала и не разгоралась до конца. Я надел пальто и застегнул пуговицы. Айгерим стояла у двери в джемпере с высоким горлом, без шапки, со слегка растрепавшимися волосами.

Она открыла дверь. В подъезде холоднее, чем в квартире, и этот холод сразу вцепился в меня.

Мы вышли на лестничную площадку. Дверь осталась полуоткрытой, полоска теплого света из прихожей лежала на ступеньках.

– Спасибо, что пришел, – сказала она.

– А тебе спасибо, что позвала.

Снизу донесся чей-то разговор, соседи возвращались домой, они медленно поднимались по лестничному пролету и вскоре затихли за дверью этажом ниже. Айгерим смотрела на меня.

– Моя мама спросила, кто ты такой, – сказала она. – Я сказала, что не очень хорошо тебя знаю.

– И что она на это ответила?

– Что это временно.

Она стояла в полуметре, в полосе теплого света из квартиры. Где-то внизу хлопнула дверь. Подъезд замолчал.

Я сделал шаг вперед, она не отступила. Я взял ее за подбородок, она позволила, и мы поцеловались. Сначала тихо, почти вопросительно, потом она сделала маленький шаг навстречу, и стало ясно, что никакие слова уже не нужны.

Ее руки оказались у меня на груди, не отталкивая, а просто держась, как держатся за что-то надежное. Она пахла зирой и вином и еще чем-то своим, теплым, и этот запах был совершенно не похож ни на что в этом городе.

Я не знал, сколько это длилось. Достаточно долго, чтобы подъезд вокруг перестал существовать.

Полоска света из квартиры, мокрый декабрь за дверью внизу, чужие голоса этажом ниже, все это куда-то ушло и осталось только теплая девушка под моими руками, ее дыхание и ощущение, что вот здесь, на четвертом этаже кирпичного дома на Брайтон-Бич, что-то началось.

Потом она отступила на полшага. Щеки чуть порозовели. Она смотрела на меня секунду, не отводя взгляда.

– Иди, – сказала она. – Уже поздно.

Я пошел вниз по лестнице. На втором этаже оглянулся. Айгерим стояла у перил, смотрела вниз, полоска света за ее спиной.

– С Рождеством, – сказал я.

– С Рождеством, Винни, – ответила она.

Дверь подъезда выпустила меня на улицу.

Декабрьский воздух был сырой и холодный. Где-то на авеню еще горели гирлянды ярмарки, желтые точки мерцали в темноте, все та же надземка над ними, неподвижная в отсутствие поездов. Мокрый асфальт отражал свет фонарей длинными размытыми полосами.

Я остановился и закурил. Постоял на месте, размышлял как быть дальше.

Рядом на столбе висела афиша рождественского концерта в Карнеги-холле, Бах, «Рождественская оратория». Кто-то поверх нее налепил другую афишу, поменьше: «Blondie, January 12, Bottom Line». Оба листа намокли и пошли волнами.

Я затянулся и посмотрел на темное небо над Брайтон-Бич. Снега не было. И не предвиделось.

Глава 5. Психи

Ветер свистел между стальными балками, словно уговаривая нас поскорее сорваться вниз. Пятьдесят этажей назад – туда, где крошечные машинки ползли по улицам похожего на игрушечный Манхэттена, а мелкие людишки и вовсе казались размерами с муравьев. Недостроенный небоскреб торчал над городом, как гнилой зуб, и мы находились в эпицентре кариеса – там, где еще не было стен, только каркас и зияющая пропасть по краям.

Я, Винни «Мозгоправ» Ла Руссо, солдат семьи Феррара, держал за грудки худого парня в дешевом легком пуховике из синтепона, надетом явно не по сезону. Впрочем, совсем скоро пуховик и вовсе мог ему не понадобиться! Незнакомое лицо уже опухло от моих ударов – весьма и весьма болезненных, пусть пока и не смертельных. Скажу больше, я ведь специально бил его так. У меня была своя тактика.

– Я же говорил, – прошипел ему в самое ухо. – Я предупреждал. Слушай меня, делай, что я скажу, и все будет нормально! Но ты не услышал. Русского языка вообще не понимаешь, да?.. – тихонько выругался я.

А он что‑то пробормотал на своем наречии – английском, кажется. Но язык заплетался от страха, и я почти ничего не разобрал. Глаза тоже – стеклянные, полные ужаса и предвкушения скорого конца.

Позади меня уже нервно переминался с ноги на ногу Майки «Шустрый» Марло, похожий одновременно на Ди Каприо и Мэтта Дэймона. Тот еще гангстер.

– Винни, ну чего ты возишься? – его голос дрожал в унисон манхэттенскому ветру и выдавал в нем психотип истероида. – Босс велел пробить башку этому симпатяге. И чтобы мокрого места от него не осталось!

Я обернулся и зыркнул на Шустрого. Думаю, он меня понял. И заткнулся. Как минимум, на время.

Однако еще один мой напарник по этому заданию был явно не в себе. Джамал «Гром» Абдул, высокий чернокожий мужик с бритой головой и татуировкой в виде гигантского членистоногого вокруг шеи, отвечал в нашей бригаде за силовое сопровождение. Он действительно был силен и довольно страшен. Но только там, внизу.

А здесь, на высоте пятидесятиэтажного дома без стен, мог лишь сидеть на корточках, обхватив колени руками. Его обычно тяжелый, давящий взгляд сменился детским выражением абсолютного ужаса, как будто маленького ребенка заперли одного в темной комнате и в следующий момент из-под кровати должно было выползти какое-нибудь чудовище. Джамал даже не смотрел в нашу сторону – только в пропасть, которая разверзлась перед ним.

– Джамал! – позвал я несколько раз. – Гром! Посмотри на меня!

Он медленно поднял глаза, в которых до сих пор читался лишь чистый, ничем не замутненный животный страх. Он и в обычной-то жизни не сильно коммуникабельный. Что уж говорить о диалогах на такой высоте.

– Пошли все к черту! – только и сумел выдавить он. – Черт... Чертово задание...

Майки тоже выглядел болезненно бледным. Но больше не от высоты, а от страха перед нашими боссами.

– Если мы не выполним приказ, – зашептал он снова, – ты знаешь, что будет, Винни. Дон Витторио и Сантини не любят, когда их приказы игнорируют.

– Может, ты сам хочешь пробить башку этому парню? – я указал на жертву и выразил готовность отойти в сторону. – Чуваку, который задолжал нам пару сотен баксов. И вернул уже в десять раз больше.

Мое предложение повисло в воздухе. Мокрые дела не были в компетенции Майкла Марло. Даже при большей вине несчастного. Майки отвечал в банде за угоны и...

– ...Я вожу нашу тачку! – взвигнул он.

– Вот и води, Майки! – огрызнулся я. – Ты же не хочешь, чтобы мы поменялись ролями. Ведь правда?

Шустрый лишь засопел в ответ. Молчание – знак согласия. Молчание – золото. Тем более, на высоте пятидесятиэтажного небоскреба.

Наконец, я отпустил и парня в синтепоновом пуховике – тот сразу же осел на бетонный пол, привалившись спиной к стальной балке. С его лба медленно стекала струя крови, но он был жив. Пока что.

А я сделал несколько шагов и присел рядом с Джамалом.

– Послушай меня, брат. Это просто высота, – сказал я спокойно, как профессиональный психолог, хотя почему «как»? – Она не может тебя убить, пока ты стоишь, ну или сидишь на твердой поверхности.

Я бросил взгляд на его странную позу. Чернокожий гигант по-прежнему не мог ни заговорить толком, ни пошевелиться.

– А вот разговор с доном Витторио и Лукой Сантини – может, – добавил я. В смысле, может и убить.

Черный гигант моргнул.

Майки посмотрел на меня жалобно.

– Тогда слушай сюда, Джамал. И ты, Майки, тоже слушай, – Мозгоправ взял ситуацию в свои руки. – Я разберусь с боссами. Скажу, что парень сопротивлялся, пришлось его хорошенько отделать. А потом он покинул нас. Насовсем. Поняли?

– Покинул нас? – Майки Марло не понял.

Посмотрел вниз, где из-за тумана сложно было разглядеть и машинки на дорогах, и людей, похожих на муравьев.

– В смысле, растворился в тумане? – уточнил водитель. В его словах читалась любовь к дешевым эффектам.

– Именно, – формулировка мне и самому понравилась.

Джамал молчал. Майки все еще сомневался.

– А если проверят? – предположил он.

– Кто будет проверять? – ответил я вопросом на вопрос. – Кто еще кроме нас полезет на этот недострой? Сюда никто не ходит. А если и найдут чье-то тело внизу – кто скажет, что это мы? Сам сорвался. Несчастный случай.

Майки все еще не до конца мне доверял:

– Ты... ты возьмешь это на себя? – прохрипел он.

– Ага, – я кивнул. – Поговорю с боссами. Скажу, что все сделано. Что мокрого места не осталось.

Напарники впервые переглянулись.

– А пока... – Я обернулся к недоубитому. Тот пытался подняться, но ноги не очень-то слушались. Потому я придал ему ускорение ощутимым тычком в плечо. – Вставай и иди. Быстро. Спускайся по лестнице, выходи на улицу и беги. Беги так далеко, как сможешь. Лучше, до самой канадской границы. И больше никогда не попадайся на глаза семье Феррара! Потому что сегодня тебе подарили вторую жизнь. И все мы понимаем, что третьего шанса у тебя уже не будет.

Обладатель пуховика посмотрел на меня недоверчиво, потом на двух бандитов за моей спиной. Но все же поднялся и действительно заковылял куда-то в сторону от нас.

А когда исчез в проеме между двумя железобетонными блоками, я повернулся к напарникам.

– Ну что, – и даже хлопнул в ладоши, – теперь можно и обратно. Майки, ты идешь первым. Потом Джамал. Шаг за шагом, не глядя под ноги. Просто идите. Майки, ты страхуешь спереди. А я прикрою тыл.

Джамал кое-как поднялся, все еще дрожа, но уже не так панически. Марло тяжко выдохнул.

– Винни, – тихо сказал он, – ты точно – Мозгоправ! Как ты это делаешь?

– Жизненный опыт, – я впервые улыбнулся. – И немного психологии.

Мы начали медленно спускаться. Ветер все также свистел в стальных балках и бетонных блоках, но теперь он казался не таким угрожающим.

Где‑то внизу гудели машины, кричали люди, город жил своей жизнью. А мы возвращались в него – с историей, которую расскажем боссу. Историей, в которой все прошло по плану. Хотя на самом деле все было совсем не так.

Но кто об этом знает? Только я, Майки «Шустрый» Марло и Джамал «Гром» Абдул, которые и сами повели себя не очень, а потому вряд ли будут сильно болтливыми. И, может еще, тот парень, который должен был ковылять по улицам Нью‑Йорка, спасая свою никчемную жизнь. Он тоже вряд ли найдет время на откровения.

Я остановился и прислушался. Если упадет с сорок какого-то этажа сам, это вряд ли будет на моей совести. Я избил его не настолько. Хотя... достаточно, чтобы казаться крутым для остальных. Я – Винни «Мозгоправ» Ла Руссо!

Иногда, чтобы спасти кого‑то, нужно сначала хорошенько его отделать и напугать до полусмерти. Странный мир. Странные правила. Но я как‑нибудь разберусь.

Кстати, обоих моих напарников тоже не мешало бы сводить к психологу. Но это уже другая история. Пока выдохнем и будем жить дальше.

Бар «У Чарли» снова встретил меня ароматами лука, дешевого пойла и сигаретного дыма. Последний въелся в стены так глубоко, что, казалось, даже пожар не вытравит его отсюда. Почему местные бандиты проводили время в этой грязной забегаловке? Для конспирации? Так исторически сложилось? Ок, в следующий раз выберу для себя банду почище.

А пока я толкнул перед собой тяжелую дверь и вошел, чувствуя, как каждый шаг эхом отдается в затылке. То ли накопившееся напряжение, то ли предчувствие будущих неприятностей. Скорее, все вместе.

Как и договаривались, я взял разговор с боссами на себя. Бедолага Джамал после экскурсии на пятидесятый этаж был никакой. А Шустрый истерил с самого начала.

Рамон Эспиноза, он же Молоток, он же мой капо, сидел на своем любимом месте на втором этаже. Свет из окна падал ровно так, чтобы его лицо оставалось в тени. Перед ним стояла выпитая (наверняка, не первая) кружка пива и пепельница, уже полная окурков. Его глаза воззрились на меня даже из тени. Взгляд у Рамона был тяжелый, как свинцовая гиря. Недаром, бывший боксер. Как у Джамала Абдула в лучших кондициях, только сейчас еще страшнее.

– Винсент, – голос капо звучал низко и угрожающе. Когда все было хорошо, я был просто «Винни», – давно ли ты решил, что можешь сам решать, как выполнять приказы дона?

О-па, кто-то уже донес...

Я остановился в паре шагов от столика, стараясь не показывать, как внутри все сжалось. Петербургский интеллигент Геннадий Рябов шептал: «Спокойно, Гена, не провоцируй его лишний раз, анализируй ситуацию». Солдат мафии был чуть посмелее: «Винни, не дай ему увидеть твой страх».

– Капо, – я заговорил ровно, глядя прямо в темноту, откуда на меня смотрели его глаза, – что бы тебе ни донесли, но я действовал в интересах семьи.

– В интересах семьи?! – Рамон резко хлопнул ладонью по столу, отчего пивная кружка подпрыгнула, перевернулась в воздухе, а потом еще и разбилась об пол на кучу мелких осколков. Хорошо еще, она была пустой. – Ты ослушался прямого приказа! Боссы велели пробить башку тому парню и оставить его там, на стройке. А ты что сделал?

Работники бара пока не решались подойти к нашему столику. Грязь на полу казалась меньшим из зол.

А я продолжал пытаться говорить спокойно, несмотря на напряжение в воздухе:

– Я спас семью от лишних проблем. Если бы мы убили его там, тело рано или поздно нашли бы. Стройка – все же не кладбище, она предназначена для другого. Началось бы расследование, копы, вопросы. А так – он сбежал, еще и выплатив семье неустойку, чтобы никогда уже не вставать на пути Феррара.

Рамон прищурился. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак – старый боксерский рефлекс. Я знал, что он может сломать мне челюсть одним ударом. Лишить жизни... тоже одним.

Но я должен был закончить:

– Подумай сам. Формально мы выполнили задание. В самом деле пробили тому парню башку и оставили его там. Но так, чтобы никто уже не связал его смерть, когда бы она ни наступила, с семьей Феррара. Разве это не лучше, чем заголовки об очередном трупе у небоскреба в «Нью-Йорк Таймс» или «Нью-Йорк Пост»?

Он помолчал. Его кулак все еще угрожал мне. Но драгоценные секунды были выиграны. Капо начал понемногу остывать.

– Ты слишком много на себя берешь, Винни, – наконец произнес он. – Ты не консильери. Ты солдат. И должен выполнять приказы, а не придумывать свои схемы.

– Мы выполняли приказ, – чуть склонив голову, я продемонстрировал уважение, но не покорность. – Просто выбрали лучший способ. Чтобы не подставлять семью.

Рамон вздохнул и провел рукой по седым волосам:

– Ладно, допустим, ты прав. Допустим, твой способ был лучше. Но ты должен был сначала посоветоваться.

– Времени не было, – я пожал плечами. – Ситуация требовала мгновенного решения. Я взял ответственность на себя.

Он снова помолчал. Потом резко встал, обошел стол и остановился рядом со мной. Я напрягся, но он лишь положил руку мне на плечо. Не похлопал, как Тито, еще один мой подельник по банде, а именно положил. Но с нажимом.

– Винни, – произнес Рамон тихо, почти шепотом, – ты умный парень. Слишком умный. И это может быть плохо. Для тебя. И для меня. И для нас всех.

Я кивнул:

– Понимаю, капо.

– Поэтому, – он «слегка» сжал мне плечо. Но я едва не взвыл от боли, – отправлю тебя к дону. Пусть он решает, что с тобой делать.

Внутри все похолодело. Встреча с главными боссами после такого проступка – это как игра в русскую рулетку.

Но я выпрямился и сказал:

– Как скажешь, капо.

Интересно, кто же меня сдал? Кто из этих троих? Вечно зашуганный Майки «Шустрый» Марло? Наш костолом и дуболом Джамал «Гром» Абдул, который на вершине недостроенного небоскреба неожиданно превратился в собственную тень? Или неизвестный мне житель Нью-Йорка, которого я спас от верной смерти, нанеся ему многочисленные побои, которые через несколько недель, максимум месяцев, скорее всего заживут?

Одно было понятно – доверять здесь нельзя никому!

Дон Витторио еще недавно принимал в клубе «Дон Страпон» на Тремонт-авеню в Бронксе. Но после того, как меня взяли в банду, а клуб был объявлен ничейной территорией на границе зон влияния семей Феррара и Пистолоцци, босс вернулся в прежнее логово на 119-й Восточной улице Манхэттена – в «Каццо Россо», что в переводе с языка моих итальянских предков «красный петух».

Это место куда больше соответствовало представлению о штаб-квартире уважающих себя гангстеров, чем тот же «Дон Страпон», и уж точно не шло ни в какое сравнение с занюханной забегаловкой, где квартировала южная бригада семьи Феррара под руководством психованного Рамона Эспинозы.

Когда-то здесь была пожарная часть, возможно, построенная еще до провозглашения американской независимости, и уж точно до обеих мировых войн. О тех временах сейчас мало что напоминало. Возможно, лишь пожарный брандспойт, приделанный для красоты на кирпичную стену. Или то, что мои ладони становились все более влажными. Но это от предвкушения ожидавших меня разборок.

Вместо огнеборцев в «предбаннике» стояли двое загорелых вышибал. Я знаю их. Они знают меня. Один с каким-то вытатуированным органом на лысой башке – все-таки Феррара значительно лояльнее не только к происхождению, но и к внешнему виду своих солдат. Второй вроде поумнее. Во всяком случае, вести какой-никакой диалог было доверено ему.

– Дона сейчас нету, – сказал он без тени радушия. Лишь заиграл желваками на скулах, не ради эффекта, просто как часть собственной внешности.

– Когда вернется? – спросил я.

– Не твое дело, Мозгоправ, – голос вышибалы остался ледяным. Но желваки задвигались быстрее. – Вернется, когда вернется.

Ага, как Портос в «Трех мушкетерах»: «Я дерусь, потому что я дерусь».

Я сжал кулаки. Искать Луку Сантини? Консильери семьи – человек умный, но очень опасный. Да, скорее всего он меня выслушает. Но, вполне вероятно, что после этого разговора моя участь станет еще драматичнее. Нет, лучше дождаться Витторио Феррара. Он чуть попроще, шансов выжить будет побольше.

– Ничего, я подожду, – сказал я вслух.

А второй вышибала, с татуировкой, оскалился:

– Ага. Только свет нам тут не закрывай. Иди, попасись на улице, – оказывается, он тоже умел разговаривать.

После чего я без лишних слов уселся в единственное кресло у стены, аккурат напротив единственного окна, достал последнюю сигарету из пачки и закурил.

Вышибалы переглянулись: выбить из меня все дерьмо прямо сейчас или лучше не связываться? Посовещавшись одними глазами, выбрали второе.

Окно выходило на улицу, где гудели машины, кричали продавцы краденых часов и другой мелочи, которую можно сбагрить прохожим. Оттуда же доносилась музыка нью-йоркских подворотен. Тогда еще не рэп. Что-то похожее на диско, но даже еще не «Модерн токинг», и уж точно не «Ласковый май».

Бандиты на входе и сами немного двигались в такт. Это было забавно и немного отвлекало от мыслей о возможной скорой кончине. Подобное ожидание уже входило в привычку. Я думал больше не о том, что встреча с доном может стать для меня последней, а о том, как объяснить боссу свою логику. Даже умирать приятнее, когда тебя понимают, знаете ли.

Повторял про себя одно: мы поступили правильно, спасли семью от лишних проблем. Если дон Витторио с нами согласен... А если нет, то... в Нью‑Йорке конца 70-х люди исчезают каждый день. И не всегда по своей воле.

Я затянулся сигаретой в последний раз. Винни «Мозгоправ» Ла Руссо умеет убеждать. Главное, чтобы у дона Витторио нашлось время выслушать.

Не нашлось. Уже немного зная официального главу нашей семьи, могу предположить, что он неплохо проводил это время с моделями из числа красивых женщин либо с красивыми тачками из модельного ряда 1978 года. Это были два главных его увлечения, из-за которых бандой фактически управлял его первый зам, Лука Сантини.

Правда, оставался призрачный шанс застать Витторио Феррара на старом месте – в «Дон Страпоне». И я решил им воспользоваться.

Только напоследок открыл окно нараспашку, впустив в помещение дух Рождества, который еще не улетучился с улиц Нью-Йорка.

– Мужики, не простудитесь, – на всякий случай предупредил вышибал.

Пожалуй, это было даже нагло. Мужики или парни («гайз») не нашлись, что ответить. Пусть боятся. Пусть знают, кто такой Винсент «Мозгоправ» Ла Руссо.

«Дон Страпон» гудел, как улей: начиная примерно с полудня, в большем зале уже звенела посуда, из‑за столиков доносились голоса, на сцене распевалась негритянка с хриплым контральто. Дым сигар уже повис в воздухе плотным туманом – это был зал для курящих. А неоновая вывеска над входной дверью уже мигала в полную силу, будто вот‑вот перегорит.

Я пробирался между столиками, высматривая кого-то из знакомых бандитов. Но прежде всего меня, конечно, интересовал дон Витторио. И тут, метрах в двадцати от себя, я заметил... Казимира «Казика» Ковальски. Его мне только и не хватало.

Он стоял у стойки, спиной ко мне, в неизменном сером плаще и с бокалом чего-то горячительного в руке. Высокий, жилистый, с коротко стриженными волосами – это точно был он.

На секунду я замер.

Так, Гена, спокойно. Винни, без паники!

Но тут Казик сам будто почувствовал, что я на него смотрю. Чуть повернул голову, бросил короткий взгляд через плечо – и тут же отвернулся обратно. А потом, не допив виски, резко поставил бокал на стойку и двинулся к выходу, почти бегом.

Я проводил его глазами: не простил, точно не простил.

Говорили, что Казик дружил с тем бандитом, которого я прикончил несколько месяцев назад, когда еще служил Пистолоцци – нашим главным конкурентам на улицах Бронкса. И хотя боссы Феррара взяли меня в свою семью – мол, все разборки остались в прошлом – Казик, похоже, своего мнения не поменял.

Я подошел к бару, заказал скотч. Пальцы слегка дрожали – не от страха, но от раздражения.

Ковальски... Ковалев...

Мысль ударила, как ток. Я едва не разлил на себя выпивку.

Ковальски и Ковалев. Две фамилии, почти близнецы. Случайность? Или что‑то большее?

Игорь Ковалев – мой последний клиент в России, тот самый, что отправил меня на тот свет, а точнее – сюда, в Новый Свет. Человек, из‑за которого я теперь Винни «Мать его» Ла Руссо, а не Геннадий Рябов!

Может, они родственники? Дальние, близкие – неважно. Или тот Ковалев как‑то связан с польской диаспорой в Америке? А Казик знает об этом? Вряд ли. Какая-то чушь, честно говоря. Такое могло прийти в голову только психологу.

Я сделал глоток скотча, чувствуя, как горечь растекается по языку.

А что касается Ковальски... С психологической точки зрения, избегание – не менее плохой знак, чем открытая конфронтация. Если бы он сразу мне в рожу плюнул или ножичком попробовал пришить в одном из коридоров клуба, я хотя бы знал, чего от него ждать. А так...

Он прячется. Наблюдает. Ждет. И это куда опаснее.

– Винни, – рядом возник бармен. Нико, кажется. Он буднично протирал стойку тряпкой. – Казик достает?

Я не стал делать вид, что не понял:

– Он меня избегает.

– Ну, после того случая... – Нико пожал плечами. – Ты же его завалил, да?

– Это был честный бой, – я поставил бокал.

– Для нас – да. Для него – нет. Поляки такого не прощают. Особенно, если дело касается вопросов крови.

Я задумался, разглядывая узор на стойке – темное дерево, исчерченное царапинами от сотен бокалов.

– Думаешь, он что‑то замышляет?

– Казик тихий, но злопамятный, – Нико хорошо было так говорить, его это не касалось. – Я бы на твоем месте не расслаблялся.

Я кивнул.

Это я и сам уже понял.

Доверять здесь нельзя никому. Ни старым знакомым, ни новым. Ни даже этому бармену, который максимум через полчаса доложит о моей реакции кому следует. Ни даже отражению в бокале, если в нем проявляется не Геннадий Рябов, а какой-то Мозгоправ.

– А что думаешь про Майка Марло? – тем не менее, спросил я бармена. Своему подельнику по заданию на пятидесятом этаже небоскреба я доверял не больше других. – В последнее время он какой-то беспокойный.

– Про Шустрого? Да ничего не думаю. Язык только не умеет держать за зубами.

– Это точно, – подтвердил я. – Но что-то в последнее время нервы стали подсдавать даже у Джамала или мне показалось?

– У Грома? У него есть нервы? Не замечал.

Тут я бы поспорил с барменом. Но в другой раз.

А претенденты на тех, кто сдал меня капо, оставались те же: Шустрый, Джамал и парень, которого мы отоварили. Ладно, которого я хорошенько избил.

Я допил алкоголь, бросил на стойку пару купюр и направился к выходу.

Надо было подумать. Продолжить собирать информацию обо всех. В том числе решив, что делать с тенью Казика, которая тянулась за мной по улицам Бронкса и Манхэттена – длинная, молчаливая и очень опасная.

Фух, когда уже все это закончится?..

Я притащился домой, еле переставляя ноги. Усталость навалилась такая, будто я не просто переходил из одного бара в другой, но отработал несколько смен на стройке. Да еще и таскал там мешки с цементом все это время. Психологические проблемы выматывают не меньше физических.

Дверь моей квартиры привычно скрипнула – замок давно пора было чинить. Я нащупал выключатель, дернул – и тусклый свет в одну лампочку, дрожа, озарил небольшую комнату. Две другие лампочки перегорели чуть ли не месяц назад. Потом заменю. Психологи, гуманитарии вроде меня, часто пренебрегают бытом. Лампочки, краны, обои – это все вторично. Особенно по сравнению с вопросами жизни и смерти, которые я решал теперь чуть ли не каждый день.

И тут я замер.

В кресле, развалившись так, будто оно было сделано специально для него, сидел Лука Сантини. Консильери семьи Феррара. Формально – второй человек в организации. Фактически – возможно, первый.

Он держал в руке МОЮ бутылку пива – ту самую, которую я с характерным звуком собирался открыть через несколько секунд. На коленях у него лежал кусок пиццы – той самой, на которую я имел совершенно определенные виды еще с обеда. На столике рядом стояла пустая тарелка с крошками и пара обглоданных куриных крылышек из моего же холодильника.

– А, Винни, – Сантини поднял глаза и сделал еще глоток. – Наконец‑то. Я уж думал, ты никогда не появишься.

Я прикрыл дверь, медленно развернулся. Откуда-то изнутри тела Ла Руссо к горлу подступал гнев, но я волевым усилием подавил его в зародыше. Петербургский интеллигент шептал: «Анализируй. Наблюдай. Не поддавайся эмоциям». Даже Винни на этот раз ему вторил: «Не зли консильери. Особенно, когда он ест твой ужин».

– Лука, – я постарался говорить ровно, – я думал, что мое скромное жилище – не самое подходящее место для встречи босса.

– А ты не скромничай, Винни! Мне нравится в этой квартире. У нас похожие вкусы в еде и по части выпивки тоже, – с этими словами он отхлебнул из горла моей бутылки еще.

– Рад за нас...

– О, не обижайся, – он отставил бутылку и вытер губы тыльной стороной ладони. – Я просто решил заглянуть. Проверить, как дела. И заодно перекусить. Тут уютно.

Уютно. Крошечная квартирка с обшарпанными стенами, скрипучим креслом, диваном, на котором проваливается сиденье, и окном, выходящим на глухую стену соседнего дома. Уютно, как в камере предварительного заключения!

Тем не менее Сантини откинулся на спинку, скрестил ноги. Он явно сидел тут уже какое‑то время. Не то чтобы давно дожидался меня, но уже успел освоиться и почувствовать себя хозяином. Тем более, что уже бывал здесь, и в прошлый раз вел себя примерно также.

– Мне доложили, – он стал чуть серьезнее, – о твоем... э‑э... проваленном задании. Ты нарушил приказ семьи. Человек, о котором шла речь, не был убит.

Я напрягся, как напрягся бы каждый в моем незавидном положении.

Вот оно. Сейчас начнется разбор полетов, угрозы и затем наказание, возможно – прямо здесь.

Но Сантини неожиданно улыбнулся:

– Но мне понравилось, как ты берешь ситуацию в свои руки. Быстро, четко, без лишней крови. Ты минимизировал риски для семьи. Это умно. Так скоро и до капитана можно дорасти!

Я выдохнул. Но расслабляться было рано.

– Но, – он поднял ладонь вверх, – приказ все же был нарушен. И за это должно последовать наказание.

Я сжал кулаки. Что теперь? Штраф? Задание посложнее? Ссылка на периферию города? Или сразу пуля в затылок?

– В качестве наказания, – Сантини все еще улыбался, – я съел твою еду и выпил твое пиво. В следующий раз будет хуже, если оступишься.

Он рыгнул, зевнул и потянулся, прекрасно сознавая, что никто не сделает ему замечания.

– Лука, а кто меня сдал? – этот вопрос интересовал меня даже больше.

– Угадай.

– У меня три попытки?

– Точно!

Ну да. Майки «Шустрый» Марло. Джамал Абдул. И тот несчастный. Трое.

Но по взгляду Сантини я видел, что ответ неочевиден. К тому же, проявление интеллекта или смекалки сейчас могло добавить мне бонусных очков в банде потом.

– Ни один из них, – я блефовал, но сделал это уверенным тоном.

– Тааак... – Сантини тоже становилось интересно.

– Я прав?

– Допустим. Тогда откуда?

Не «кто», а «откуда». Думай, Винсент Иванович, думай...

– Прослушка, – предположил я.

– Угу, – пробубнил себе под нос Сантини, немного недовольный тем, что кто-то обходит его в интеллектуальном плане.

– На том парне, которого я отпустил, – добавил я.

– Ну, это было не очень сложно, – консильери поднялся и направился к двери. – Кстати, того мистера мы уже благополучно прикончили.

– И все это была проверка... – подытожил я.

Правая рука дона не стала со мной спорить:

– Отдыхай, Винни. И помни: ум – это хорошо, но послушание еще лучше.

Дверь он захлопнул сам. А я так и остался стоять посреди комнаты.

Это ведь тоже любопытный психологический феномен. Необязательно орать, бить или полосовать кого‑то ножом, чтобы оказать на человека давление. Можно просто вот так войти без стука, занять чужое место, съесть чужой ужин и буднично сказать, что какого-то человека, который кому-то не нравился, уже нет на свете.

Я подошел к холодильнику, достал оставшийся морс из облепихи. Отрава, конечно, но что поделаешь, ничего там больше не осталось. Сел в кресло, которое нагрел для меня Сантини. И выдул почти литровую бутыль морса до дна.

Все-таки интересный психотип у нашего консильери. Меняет манеру поведения в зависимости от обстоятельств. Суров и тверд – когда посвящает в бандиты, тогда же обращается чуть ли не «на вы». А когда надо, ему надо – спокойно накидывается и ведет себя как шут. Одним словом, псих.

Его бы тоже показать психиатру или, как минимум, психологу. Хотя зачем, если есть я?

Я посмотрел на пустую тарелку и усмехнулся.

Ладно, Винни. В следующий раз купишь две пиццы. И спрячешь одну подальше.

А пока – спать. Завтра новый день, новые проблемы. И, возможно, новый визит от кого‑нибудь из семьи. В Нью‑Йорке 1978‑го никогда не бывает скучно. Особенно если ты работаешь на мафию.

Глава 6. Мозгоправ для своих

Январь в Нью‑Йорке цеплялся за остатки североатлантической зимы, но воздух не звенел от мороза – в нем витала та особенная сырая мягкость, что бывает только на побережье. А у меня, Винни Ла Руссо, в эти дни будто и не было никакой работы на семью Феррара, никаких долгов, никаких тяжелых взглядов поляка Ковальски и всего остального, что отравляло мою жизнь. Был только смех Айгерим, ее раскосые глаза и тонкие пальцы, крепко сжимающие мою руку, а еще бесконечная череда вечеров, которые мы превратили в настоящий киномарафон.

Выбор фильма всякий раз оборачивался маленьким спектаклем. Айгерим, едва мы заговаривали о том, куда пойти, принималась рассуждать про сюжет, смыслы и расставленные акценты, про то, как герои не ломаются и выходят победителями из различных обстоятельств. Всякий раз ей хотелось чего-то большего от просто фильма, такого, что заставило бы сердце биться сильнее. Я же, подуставший от вполне жизненных драм, хотел просто выдохнуть. Меня тянуло в сторону музыки и танцев, чтобы хоть на пару часов забыть о существовании итальянской мафии.

В конце декабря 78-го и начале января 79-го афиши Нью‑Йорка украшали те самые картины, о которых потом будут говорить годами. Легкий и музыкальный «Бриолин» с молодым Траволтой, конечно же. «Охотник на оленей» – тяжелая драма про войну во Вьетнаме, которая закончилась всего-то пять лет назад. Ну а «Супермен» с Кристофером Ривом выглядел идеальным компромиссом между моим желанием просто выдохнуть и «болевым запросом» Айгерим.

Мы спорили и смеялись, перебивая друг друга. Но в какой-то момент поняли, что выбирать не обязательно. Так и пошли – на все три.

На «Бриолин» отправились в «Риволи» на Бродвее. Внутри кинотеатра все дышало старой роскошью: позолота на лепнине, тяжелые бархатные портьеры, огромный экран, перед которым чувствуешь себя маленьким.

«Охотника на оленей» глядели в более скромном, но уютном кинотеатре на Стэйтен-айленде. Где пахло слегка пережаренным попкорном, а кресла были продавленными еще до начала сеанса. Но от этого сидеть в них было даже удобнее!

Ну а «Супермена» нашли в одном из кинотеатров на Манхэттене, где по вечерам собирались семьи с детьми. Здесь все было иначе: смех, шуршание упаковок, коллективные восторженные возгласы, когда супергерой взмывал в небо.

Айгерим перевела взгляд с экрана на меня.

– Знаешь, иногда хочется, чтобы кто-то сильный просто прилетел и все исправил.

– А иногда приходится исправлять все самому, – проворчал я беззлобно.

Почти каждый вечер мы выходили из кинотеатра и немного оглушенные шли есть пиццу в крошечных ресторанчиках, разбросанных то тут, то там. Или покупали мороженое у уличных торговцев, даже в январе в Нью-Йорке есть его не холодно. А потом гуляли вдоль набережных, где ветер с океана пытался сбить нас с ног, но мы упрямо шагали вперед, пряча лица в воротники. Тусовались на Таймс-сквер и, как все приезжие, подолгу смотрели на Статую Свободы.

Конечно, Айгерим рассказывала мне и про Казахстан, про снег, который лежит там месяцами и скрипит под ногами так громко, что слышно за километр. И про свой родной город Целиноград, которые сменит еще несколько названий, прежде чем стать привычной Астаной.

Не касались мы только того, чем я занимаюсь днем. Не вспоминали ни семью Феррара, ни моей прежней жизни. В эти январские вечера существовали только мы и город, который, казалось, делал паузу, чтобы дать нам передышку.

Но каждый раз возвращаясь домой, я чувствовал, как на плечи снова опускается привычная тяжесть. Я понимал: эти дни – как кадры из тех самых фильмов. Яркие, запоминающие и очень «киношные». Я хранил эти вечера в памяти, как маленький островок, где Винни «Мозгоправ» Ла Руссо мог на время стать просто человеком, который держит за руку любимую девушку и верит, что где-то там, за горизонтом, есть место, где мы сможем жить, как захотим.

Апофеозом января стал концерт Blondie. В культовом «Боттом Лайне», которого уж нет в моем питерском будущем. Но сейчас это было одно из самых модных мест в городе. Из приоткрытых дверей клуба вырывались обрывки музыкальных фраз, а на афишах пестрели плакаты с названиями молодых групп, о которых через пару лет будут говорить по всему миру.

«Боттом Лайн» встретил нас невозможным гулом голосов и тем особенным напряжением, которое бывает только на живых выступлениях. Клуб был набит до отказа. А когда на сцену вышла Дебби Харри, произошел просто коллективный экстаз. Она была совсем не такой, какой я видел ее в своем времени – не ветераном сцены, не легендой, которую вспоминают с легкой грустью, а молодой, ослепительной, живой.

Мы с Айгерим танцевали, смеялись, подпевали, даже когда не знали слов. И в эти минуты все остальное исчезало. Только музыка, свет софитов и ее смех, который пробивался сквозь грохот барабанов и «шум» гитарных риффов.

Но каждый раз, когда концерт или фильм подходили к концу, реальность возвращалась.

Ровно в одиннадцать Айгерим должна была быть дома. Ни минутой позже. Каждый вечер повторялось одно и то же: я провожал ее до дома, а у подъезда встречал либо ее отец, либо брат – оба серьезные, собранные, с тем особым спокойствием, за которым чувствуется непоколебимая твердость. Как правило, они ничего не говорили, только смотрели на меня внимательно – не злобно, но так, что сразу становилось ясно: они всегда начеку. И после этого Айгерим уходила, а я оставался на улице, чувствуя себя одновременно чужим и виноватым, хотя не сделал ничего плохого.

Айгерим фанатично чтила традиции своей семьи. Для нее послушание старшим, особенно мужчинам, было не просто привычкой – это была часть ее мира, такая же естественная, как дыхание. В этом было что-то восточное, казахское, идущее из глубины веков. Не советское, не навязанное временем, а впитанное с молоком матери и голосом отца. Здесь женщина знала свое место, и это место было рядом с семьей, под защитой старших.

В последний раз, сразу после концерта Blondie, я не выдержал. Усадил Айгерим на лавочку на бульваре неподалеку от клуба – там, где шум города становился чуть тише. И попытался подобрать нужные слова:

– Я ничего не имею против твоих родных, – начал я, стараясь не разрушить то хрупкое, что между нами было. – Но мне немного не по себе. А главное, я бы хотел знать, что может ждать нас дальше.

На этих словах она впервые расчувствовалась. Анджела, моя бывшая, плакала часто – и тогда, когда слезы явно были лишними, когда они только все портили. Но Айгерим даже в этот момент оставалась собой: всплакнув один раз, отвернулась и, пока не вытерла слезы рукавом свитера, не повернулась обратно. Воспитание не позволяло показывать слабость, даже когда для этого были все основания.

– В моей семье все строго, – тихо сказала она, глядя куда-то вдаль. – Мне уже известно, кем я буду и за кого выйду замуж. Разумеется, за другого казаха! – она не стала держать интригу.

Я сжал кулаки, стараясь не выдать истинных эмоций.

– А за другого выходца из СССР нельзя? – спросил я как бы впроброс.

Она подняла глаза:

– К чему ты это спрашиваешь? Зачем? В любом случае мне подберут кого-то, кто мне «лучше всего подходит», – она скривилась от этой перспективы.

И в любом случае ни о какой физической близости до свадьбы, с казахом или еще с кем-то – речи не шло.

Я едва сдержался, едва не прокололся. Постаравшись войти в ее положение, чуть не рассказал о собственном настоящем прошлом, о том, что я не просто коммерсант, а психолог, что сам не понаслышке знаю все то, о чем она мне рассказывает. Даже начал приводить примеры из практики – мол, ее случай не уникален, у меня таких было множество.

К примеру, одна клиентка из Петербурга годами не могла сказать родителям «нет», потому что боялась разрушить их представление о «хорошей дочери». А та всякий раз чувствовала себя предательницей, выбирая себя. Или другой случай: парень из строгой религиозной семьи годами скрывал свои истинные желания, пока они не превратились в депрессию, разъедающую его изнутри.

Но Айгерим остановила меня:

– Ты говоришь как психолог.

Только здесь я понял, что зашел слишком далеко. И дал заднюю:

– Просто по работе в бизнесе я сталкиваюсь с разными людьми. Какое-то время назад мы даже начали проводить корпоративные тренинги с профессиональным психологом, проигрывая разные ситуации. Это очень полезно.

Она покачала головой, будто услышала нечто удивительное:

– Никогда о таком не слышала. Но звучит интересно. – Возможно, для 70-х годов это было еще в новинку.

А я выдохнул, надеясь, что она не заметила, как дрогнул мой голос. Что я без конца ей вру и что внутри меня постоянно борются два желания: сказать ей правду и сохранить то хрупкое чудесное состояние, которое есть сейчас.

Айгерим снова замолчала, а потом подняла на меня красивые раскосые глаза:

– Как мне поступить, Винни? Я разрываюсь между долгом и желанием жить своей жизнью. Я люблю родителей, уважаю традиции, но хочу сама решать, как и с кем мне быть!

Как психолог, я знал, что нельзя давать готовых ответов. Можно лишь помочь человеку услышать собственный голос. И я сказал то, что должен был:

– Ты должна поступать так, как считаешь нужным. Чего ты хочешь сама?

– Я хочу быть счастливой, – прошептала она так тихо, что я едва расслышал ответ за шумом ночного города. – Но не знаю, возможно ли это...

Мы сидели на лавочке, а город вокруг жил своей жизнью: мимо проходили люди, где-то вдали пел Элвис, его перебивал Синатра с другой стороны, ветер гнал по асфальту обрывки газет. И в этот момент я вдруг остро почувствовал, насколько мы с ней разные – и насколько похожи. Она разрывалась между долгом и мечтой, я – между жизнью Винни Ла Руссо и памятью о Геннадии Рябове.

Но вслух я сказал только:

– Ты найдешь свой путь. Главное – не забывай слушать себя.

Она кивнула, хотя, кажется, не поверила до конца. А потом встала, поправила свитер и посмотрела на меня так, будто прощалась.

– Мне пора, – в ее голосе не было ни упрека, ни обиды, только тихая грусть.

Я снова проводил ее до подъезда, снова встретил внимательный взгляд ее брата и вернулся к себе. В ту ночь я больше не смог заснуть, прокручивая в голове наш разговор. И впервые за долгое время пожалел о том, что умею так хорошо разбираться в чужих чувствах. Потому что это знание никак не помогало мне разобраться в собственных. Классическая история для всех психологов – с клиентами мы работаем лучше и эффективнее, чем с собственными женами, матерями, детьми и т.д.

После того вечера будто что-то сдвинулось – но одновременно осталось на месте. Айгерим по-прежнему доверяла мне, пряча лицо у меня на плече, будто в моей «жилетке» можно было укрыться от всего мира. И однажды, когда мы сидели на той же лавочке, уже почти не замечая январского ветра с океана, она сказала:

– Я хочу познакомиться с твоей семьей.

Я замер. Передо мной был только ее доверчивый взгляд и мое вранье, которое грозило развалиться по швам.

Я как мог попытался свернуть неудобную тему. Но получилось не очень.

– Сначала я сам к ним зайду, – сказал я, выдавливая из себя небрежность, которой в реальности совсем не чувствовал. – Узнаю, что да как.

Айгерим нахмурилась.

– У тебя сложности в семье? Почему ты так мало о ней рассказываешь? О маме, папе, братьях, сестрах? Они вообще у тебя есть?

Я вздохнул:

– Это долгий разговор, – впрочем, это было истинной правдой.

Айгерим хотела что-то возразить, но я мягко улыбнулся и сказал то, что говорят, когда не хотят врать, но и правду сказать не могут:

– В другой раз обязательно все обсудим.

И снова повел ее домой.

У подъезда, как всегда, ждал старший брат. Как часовой. Как тюремный наблюдатель. Он ревниво приобнял Айгерим, будто я мог ее украсть, и увел внутрь, под окна, в которых уже стояли тени отца и матери – неподвижные, внимательные, тоже будто стражи на посту.

А я развернулся и пошел прочь. На следующий день поехал к своим итальянским родителям – в ту самую квартиру в Бронксе, где на стене до сих пор висела фотография деда чуть ли не девятнадцатого века, а воздух настолько пропах чесноком, дрожжами и чем-то еще неуловимо родным, что всякий раз становилось и тепло, и больно одновременно.

Едва я переступил порог, маит сразу же принялась суетиться, заглядывать мне в лицо, щупать лоб и другие места, будто я все еще был мальчишкой, который пришел с улицы с разбитыми локтями или коленками.

– Какой ты худой стал, – приговаривала она, покачивая головой. – Ты вообще ешь что-нибудь?

Я кивнул, улыбнулся, отмахнулся – мол, все в порядке, не волнуйся. А сам смотрел в сторону коридора, откуда доносился сухой, надрывный кашель.

Отец, как всегда, старался не подавать виду, уходил в соседнюю комнату, чтобы не смущать нас, но болезнь выдавала себя с головой. Рак печени – диагноз, который звучал как приговор, хотя вслух его старались не произносить.

Все же я спросил у отца про его здоровье, пытаясь говорить спокойно, без жалости, зная, как он ее ненавидит. Но Ла Руссо-старший лишь отмахнулся, сверкнул глазами – такими же темными, как у меня – и бросил:

– Не выдумывай. Я в порядке.

Но я видел, как он осунулся, как кожа натянулась на скулах, как движения стали резкими, будто он злился на собственное тело за то, что оно его подводило. Болезнь сделала его еще более ворчливым и труднопереносимым. Хотя и раньше он не отличался мягкостью – об этом мать рассказывала еще в те времена, когда я только привыкал к этому телу.

Мне хотелось помочь, сделать хоть что-то – купить лекарств, найти лучшего врача, просто побыть рядом. Но каждый раз, когда я пытался, отец взрывался, словно я оскорблял его одним своим присутствием.

– Иди отсюда! – рявкал он, и голос его звучал так, будто он прогоняет не сына, а чужака, который лезет не в свое дело.

В этот раз я решил подойти чуть иначе. Вспомнил свои навыки психолога, те самые приемы, которые когда-то помогали мне находить общий язык с самыми сложными клиентами. Решил поговорить с ним не как сын, а как специалист, человек, понимающий, что такое бессилие и злость на весь мир.

– Знаешь, иногда, – заметил я осторожно, – когда человек болеет, он злится не на близких, а на саму ситуацию. Это нормально.

Отец поднял на меня глаза, и в них вспыхнула такая ярость, что я невольно отступил на шаг.

– Ты что, лечить меня собрался? Убирайся! Мне твои умные словечки не нужны!

Так что, вышло еще хуже.

Я стоял, сжимая кулаки, и думал о том, как нелепо устроена жизнь: психолог, который умеет находить общий язык с совершенно чужими людьми, не способен сказать почти ни слова родному отцу. Перепады настроения, защитная агрессия – все это я знал наизусть, мог расписать по пунктам и параграфам, объяснить с научной точки зрения. Но когда речь шла о собственной семье, все эти знания рассыпались в прах.

Пока отец уходил в другую комнату, хлопнув дверью так, что со стены чуть не упала фотография деда, мать тихонько вздохнула и покачала головой. Она уже привыкла к этим вспышкам, научилась не принимать их на свой счет, но все равно переживала за обоих: и за мужа, и за сына, которые никак не могли найти нужных слов.

– А сестра твоя, – вдруг сказала она, словно пытаясь заполнить звенящую тишину, – год уже не появлялась. Сбежала с этим ирландцем!

Мать произнесла слово «ирландец» так, будто это было ругательство. Сама-то она тоже была ирландкой по происхождению, но за годы жизни с моим отцом и среди итальянцев – «обитальянилась», переняла их привычки, их манеру говорить, их взгляд на мир. Теперь тот парень для нее был не человеком, а ошибкой, пятном на семейной биографии, родом с зеленого острова недалеко от Великобритании.

– И еще много лет ее не увижу, – добавила мать, поджав губы. Закончив и вовсе невеселым: – А брат твой в тюрьме...

Ее слова повисли в воздухе. Я кивнул, будто слышал об этом впервые. Хотя вроде бы она обо всем этом упоминала уже при мне, то есть после появления сознания Гены Рябова в теле Винсента Ла Руссо.

Но в очередной раз бередить раны этой женщины совсем не хотелось. Поэтому мы посидели еще какое-то время, перебрасываясь ничего не значащими фразами. Потом я встал, сказав, что мне пора, и почти выбежал на улицу, где прохладный воздух тут же ударил по щекам, возвращая меня в реальность.

Я шел по знакомым улицам, а в голове крутились одни и те же мысли: как объяснить Айгерим то, чего сам до конца не понимаю? Как познакомить ее с семьей, которая и сама едва держится на плаву? И главное – как не потерять то хрупкое, что между нами есть, когда правда неизбежно выйдет наружу?

От родительского дома ноги сами понесли меня дальше – к дядюшке Томмазо, брату отца. Его лавка по ремонту всякой всячины пряталась на северо‑западной окраине Бронкса, в непрезентабельном районе, где редкие жилые дома пригнулись под тяжестью собственного возраста, а вывески магазинов давно выцвели на солнце. Я знал: здесь, среди груд сломанных радиоприемников, старых велосипедов и куч непонятного железного хлама, дядя коротает дни, будто нарочно выбирая самую неприметную жизнь из всех возможных.

Мне нужно было напомнить, что работать у него я не смогу. И это «напоминание» всегда подразумевало одно и то же: я должен был подкинуть ему денег. Не много, сколько мог. Не все мафиози зарабатывают столько, сколько показывают в фильмах о нас.

Дядька встретил меня без особой радости – впрочем, здесь он вообще почти никого не встречал. Ворчливый, с вечно нахмуренными бровями и взглядом, будто мир ему что-то задолжал, Томмазо лишь кивнул на стул среди коробок и тут же вернулся к какому-то замызганному мотору, который пытался оживить. Чем-то очень похожий на моего отца. Но все равно другой. И я шел к нему с другим.

– Чего пришел? Опять скажешь, что занят? Что у тебя дела?

Я усмехнулся. В этом был весь Томмазо Ла Руссо: не тратил слов на приветствия, сразу переходил к тому, что грызло его изнутри.

– Да, не смогу у тебя работать, – сказал я, выкладывая на край стола несколько купюр. – Вот, возьми. Это все, что сейчас есть.

Он покосился на деньги, будто подозревая меня в финансовых махинациях, но все же засунул в карман.

– Спасибо не скажу, – буркнул он. – Ты лучше скажи, зачем пришел. Просто деньги мог и через соседа передать.

Ага, если б у него еще был сосед...

Я помедлил, подбирая слова. Дело было в следующем. К матери с расспросами о нашей семье я лезть не рискнул – видел, как любая тема о «непутевых детях» заставляет ее бледнеть и теребить край фартука. С ней даже обычные разговоры превращались в минное поле. Классика психологии: мамы переживают за всех сразу, и любая чужая боль становится их собственной, умноженной на сто. Но дядя был другим. Видно, что он сам был когда-то и кем-то ранен, но не плакал и не жаловался – просто ходил по жизни с этим грузом, время от времени взрываясь ворчанием. И при этом знал не меньше моей матери.

– Расскажи про отца, – попросил я, глядя, как он крутит перед моими глазами гаечным ключом, будто тот был виноват во всех его бедах. – И про остальных родственников. Что с ними сейчас?

Томмазо хмыкнул, отложил инструмент и наконец посмотрел на меня по-настоящему.

– А тебе зачем? Думаешь, если узнаешь про них, поймешь что-то про себя?

Я пожал плечами.

– Может, и так.

Он вздохнул, будто смиряясь с неизбежностью разговора, и махнул рукой в сторону задней комнаты, где стоял старый холодильник, служивший заодно шкафом для пива.

– Ладно. Тащи все пиво, какое найдешь. И только под бейсбол. Терпеть не могу болтать без фона.

Мы устроились на расшатанных табуретах, открыли по бутылочке пенного, и пока на маленьком телевизоре, стоявшем на ящике с гвоздями и сверлами, комментаторы азартно выкрикивали что-то о хоум-ранах и страйках, дядюшка начал говорить.

Он рассказывал о дальних родственниках, живущих еще на Сицилии, тех, о ком я слышал впервые и даже Винни мог видеть их лишь в самом далеком детстве. Говорил о ссорах, которые тянулись чуть ли не столетиями, о кровной мести и моих родичах, которые от нее пострадали. Наконец, он рассказывал о людях, растворившихся в суете современного Нью‑Йорка, о моих близких.

Временами он замолкал, будто уходил на рекламную паузу и будто эти перерывы были частью ритуала, и тогда в мастерской повисала густая тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов и далеким гулом машин с шоссе. А потом отхлебывал пенного и продолжал.

Кроме прочего, я узнал, что моего старшего брата зовут Шон. Вернее, при рождении он получил двойнон имя, как и хозяин моего тела. Первое – итальянское, по настоянию отца, второе ирландское, от матери. Так среднего Ла Руссо назвали Винсент Кармайкл, а старшего еще раньше – Антонио Шон. Сам он откликался только на Шона, в пику отцу. Шон четвертый год сидел в федеральной тюрьме Нью-Йорка за вооруженное ограбление, и вроде бы должен был провести за решеткой минимум столько же.

Еще у нас была младшая сестра, Мэри, носящая то же имя, что и мать. Полтора года назад она сбежала из дома с ирландцем по имени Кевин. Фамилию дядя никак не мог запомнить. Да и не он один. Обычно в семье того величали не иначе как «этот ирландец» или «тот ирландец», не говоря уже о различных нецензурных эпитетах, к нему относящихся. Впрочем, в этом смысле Мэри-младшая тоже повторила судьбу своей матери, которая в семнадцать лет сбежала с нищим и неграмотным водителем автобуса, только родом из Сицилии, моим итальянским отцом.

Постепенно разговор свернул и на прошлое моего дяди. Томмазо Ла Руссо не любил о нем распространяться, но обронил пару фраз о том, как когда-то был связан с мафией. Не вдаваясь в детали, но по тому, как напряглись его плечи и как он уставился в бутылку, это был не просто эпизод, это была целая жизнь, которую он потом с трудом, по кусочкам, вырывал из себя.

– Отшился, – сказал он наконец, словно подводя черту. – С трудом, но отшился.

А потом перешел к своей коронной теме:

– Женщины, – произнес он с такой интонацией, будто это было самое горькое слово на свете. – Вот в чем соль. То обещают небо в алмазах, то разбивают все, что у тебя осталось.

Я невольно вспомнил об Айгерим. Ее тихий смех, ее слезы, которые она прятала, пока не вытрет рукавом. И то, как она пожелала познакомиться с моей семьей.

– Я встречаюсь сейчас с девушкой, – сказал я осторожно, будто ступал по тонкому льду. – Она с Брайтон‑Бич.

Дядька поднял брови, чуть ли не впервые за вечер глядя на меня с живым интересом.

– И что? Красивая?

– Красивая, – кивнул я. – И умная. И... она не знает, чем я занимаюсь. Не знает, что это не совсем законно.

Томмазо помолчал, сверля меня взглядом, в котором вдруг проступило что-то очень похожее на сочувствие.

– Не говори ей, – отрезал он, и его голос прозвучал неожиданно ясно, без привычной ворчливости. – Никогда не говори. Слышишь? Не повторяй мою ошибку. Я когда-то думал, что смогу все объяснить, что она поймет. Что наши чувства сильнее всего этого. А вышло так, что она либо начинает бояться тебя, либо пытается «спасти», либо... просто уходит, потому что не может жить с этой тенью. В любом случае, это ломает все!

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и горькие, как запах машинного масла, пропитавшего стены этой мастерской. Я кивнул, хотя внутри все протестовало: хотелось возразить, сказать, что с Айгерим все будет иначе, что она другая. Но разве не так думает каждый, пока не столкнется с реальностью?

Мы допили пиво, и разговор сам собой сошел на нет. Дядька снова уткнулся в свой мотор, будто ничего важного и не было сказано, будто он каждый вечер раздает такие советы, а потом возвращается к сломанным вещам, которые хоть и можно починить, но они все равно никогда не станут новыми.

Выйдя из мастерской, я вдохнул холодный воздух, который пах ржавчиной, мокрым асфальтом и чем-то бесконечно далеким от уюта семейных посиделок. Ноги сами привели меня к воде – заливу Аппер‑Бэй, чьи темные воды едва заметно колыхались под порывами ветра. Ночной океан раскинулся передо мной, огромный и равнодушный.

Я стоял на краю, глядя, как редкие огни отражаются в воде, и перебирая в голове все, что услышал за день: мамину тревогу, отцовскую ярость, дядькины горькие слова. И думал об Айгерим, о том, как она ждет от меня правды, которой я не могу ей дать. О том, как легко раздавать советы чужим людям и как трудно следовать им самому.

В голове всплыли знакомые психологические схемы: защитные механизмы, когнитивные искажения, способы совладания со стрессом. Но сейчас они казались такими же бесполезными, как сломанный радиоприемник на полке мастерской Томмазо Ла Руссо. Потому что в реальной жизни нет правильных ответов, нет универсальных техник, которые спасут тебя от самого себя.

Под конец дня я еще долго стоял у воды, чувствуя, как ветер с залива пробирает до костей. Единственное, что я знал наверняка – завтра все повторится: Айгерим, «работа», попытки удержать равновесие между двумя мирами, которые с каждым днем все сильнее тянут меня в разные стороны. А сегодня... можно просто смотреть на темную воду и делать вид, что у меня еще есть время все исправить.

Глава 7. Разбитый рот

Снег шел с утра, мелкий, спокойный, как человек, которому велели что-то сделать, но он и сам не понимает зачем. Он падал на Манхэттен, немедленно таял на асфальте и оставлял только темные пятна на тротуарных плитах, которые к полудню тоже высыхали. Январь 1979-го выглядел именно так: серое небо, ноль градусов, мокрый воздух, который забирался под пальто раньше, чем успеваешь застегнуть верхнюю пуговицу.

Я стоял под удивительно неактуальной вывеской кафе «Летний бриз» и курил. Вывеска была самодельная, фанерный лист с нарисованными от руки буквами, покрытый лаком для защиты от дождя и снега. Лак уже пошел пузырями. Под козырьком было немного суше, чем на улице, и я воспользовался этим обстоятельством в полной мере.

Прошло двадцать минут.

Потом двадцать пять.

Из-за угла выехал мусоровоз, огромный, ржавый «Mack», который в Нью-Йорке семьдесят девятого года казался таким же неотъемлемым элементом пейзажа, как надземки и пожарные гидранты. Водитель что-то кричал напарнику на испанском, не открывая окна, просто орал сквозь стекло, и тот, снаружи, у баков, понимал его по жестам. Мусоровоз прополз мимо и исчез за следующим поворотом.

Я достал вторую сигарету.

Только тогда они появились из-за угла, все трое, не торопясь, с тем особым выражением, которое встречается у людей, которым хочется показать, будто им ни до чего нет дела.

Серджио, он же «Серый», Паоло, которого за приземистую фигуру я прозвал Широким и Роза, просто Роза. Серджио шел первым, засунув руки в карманы куртки, с видом человека, который только что выиграл в лотерею. Другими словами, вел себя нагло. Паоло, как обычно, молчал, но тоже не излучал никакого раскаяния.

Наконец, Роза, как всегда, в драной куртке цвета хаки, шла последней, жевала жвачку и смотрела на меня так, будто я ничего не смогу с этим поделать. Оставалось только надуть пузырь и лопнуть мне прямо в лицо. Но я сыграл на упреждение.

– Опаздываем, молодые люди, – учительским тоном константировал психолог, чье сознание еще теплилось в моей голове.

Но инициативу тут же перехватил гангстер Ла Руссо. Едва Серджио раскрыл рот, как я отвесил ему затрещину. Открытой ладонью, по левому уху, коротко, без размаха, так сказать «педагогически» (просьба не повторять за мафиози!). Парень вскрикнул и дернул головой.

Прохожая с сумками на другой стороне улицы обернулась, потом отвернулась и прибавила шагу. В Нью-Йорке семьдесят девятого к подобным звукам на улице относились как к части городского шума, неприятно, конечно, но все же не повод останавливаться.

Я посмотрел на Паоло. Тот молчал и уже превентивно потирал ухо. Но затрещина прилетела все равно.

Роза просто стояла, смотрела на меня и жевала.

Я посмотрел на нее. Она не отвела взгляд. Да, иногда лучше жевать чем говорить. Умная девочка.

Этого было достаточно.

– Двадцать пять минут, – повторил я. – Вы опоздали на двадцать пять минут.

– Метро задержали, – сообщил Серджио, потирая ухо и стараясь при этом не потерять то выражение лица, которое репетировал перед зеркалом.

– Кажется, где-то я это уже слышал, – сказал я. – У вас это происходит не в первый раз. Вам везет с опозданиями больше, чем всем остальным жителям этого города или вы выходите из дома позже, чем надо.

Серджио покосился на Розу. Та продолжала жевать, не реагируя на инцидент.

– Зайдем, – сказал я и открыл дверь кофейни.

Внутри было тепло и пахло горелым кофе и чем-то сладким, кто-то из посетителей взял пончики, и запах жареного теста висел в воздухе над всеми столиками. Транзистор за стойкой играл что-то блюзовое, тихо, едва разборчиво.

Три посетителя сидели поодиночке, каждый сам по себе, с газетами или просто со стаканом кофе, как это бывает в дешевых кофейнях в январский будний полдень, люди, которым некуда торопиться и некуда возвращаться.

Я занял стол в углу, спиной к стене.

Серджио сел напротив, Паоло рядом с ним. Роза выдвинула стул немного в сторону, так, чтобы видеть дверь. Та же позиция, что и в прошлый раз, немного наискосок, чуть в стороне от центра. Я обратил на это внимание, но виду не подал.

Официантка принесла четыре кофе без вопросов, я поднял четыре пальца, она сразу все поняла.

– Рассказывайте, – велел я.

Серджио откашлялся.

– Все прошло отлично, Винни...

– Винсент, – поправил я. С этими двадцатилетними не нужно лишнего панибратства. А то быстро на шею сядут.

– Хорошо, Винсент. Мы сделали, как ты сказал! – отрапортовал Серджио.

– Да? – я скрестил руки на груди. – И что именно вы сделали?

Роза строго посмотрела на друга, видимо, долго с ним репетировала. И непонятно, кого он боялся больше, меня или ее.

– Мы подошли к владельцу той автомастерской, – отчеканил Серджио. – Сказали, что от тебя. Он сказал «окей». Все прошло гладко.

Он даже немного улыбнулся в конце. С таким видом, будто ожидал от меня похвалы.

А я закрыл глаза и мысленно досчитал до пяти. Петербургский психолог внутри меня уже набрасывал план коррекционной беседы с «трудными подростками». В то время, как Винни Ла Руссо просто хотел треснуть собеседника по второму уху.

– Серджио, – я заговорил медленно, разжевывая каждое слово, – как именно звучало мое задание?

– Э‑э... – он почесал затылок. – Дословно?

– Очень желательно.

– Последить за одним человеком?

– Именно. Я просил всего лишь проследить за тем человеком.

– Да, точно! – закивал Серджио, как будто мое задание вообще не противоречило тому, что они сделали.

– И никаких контактов, – неожиданно добавил Паоло. Первый раз он открыл рот. И произнес это так, как произносят цитату, которую выучивают наизусть, но плохо понимают ее смысл.

– И что же из этого вы сделали? – Моя чайная ложка угрожающе стукнула о стенку чашки.

– Ну, мы просто поговорили с ним, – признался Серджио. – Ничего такого.

– Ничего такого, – повторил я. – Вы пошли к незнакомому человеку и сказали, что вас прислал кто-то по имени Винсент. И что же произошло после того, как вы ушли?

Серджио пожал плечами.

– Незнакомый человек взял телефон и позвонил, – пояснил я. – Потому что хозяин мастерской – это не просто хозяин мастерской. Это еще и букмекер. А у букмекеров есть люди, которым они звонят, когда к ним приходят с непонятными разговорами. Теперь этот человек знает, что за ним наблюдают. Значит, он изменит маршрут, отменит встречи и будет вести себя по-другому. Задание провалено.

За столиком у окна пожилой мужчина аккуратно сложил газету, встал, надел пальто и вышел. Транзистор за стойкой перешел с блюза на рекламу, энергичный голос предлагал купить страховку.

Серджио смотрел в стол. Паоло туда же. И только Роза на этот раз не смогла полностью скрыть едва уловимой даже не усмешки, а какого-то чересчур индифферентного выражения лица. Все дело в ней. Она специально саботирует мои задания, догадался я. Она не воспринимает меня всерьез, не верит, что из сотрудничества со мной может выйти толк, и подговорила остальных спустить это дело на тормозах.

– Роза, я вижу, что ты не хочешь работать со мной, – начал я.

Обычно психолог ходит вокруг да около, скрывает то, что на самом деле думает и вуалирует действительный смысл слов. Но я решил действовать наоборот и в каком-то смысле обмануть ее ожидания. А именно – произвести прямую «интервенцию», сказав о главном в лоб и вслух.

– Ребята стараются в поте лица, но ты не демонстрируешь такого же рвения, – константировал я, не отрывая внимательного взгляда от девушки.

Она не то, чтобы налилась краской, но почувствовала себя несколько неуютно. Настолько, чтобы сказать:

– А при чем здесь я?

– При том, Роза... Что у вас еще есть возможность все исправить.

Парни оживились. Но девушка смотрела на меня без выражения, мол, заливаешь.

– Тот же человек и тот же адрес, – разъяснил я. – Идете к нему и берете сто долларов. Наличными. Сейчас же. Говорите, что я велел. Без объяснений и лишних слов. Просто возьмите деньги.

– Сто долларов, – повторил Серджио.

– Никакого насилия. Просто прийти и взять сотню, да.

– А если он не даст?

– Тогда вернетесь и скажете, что он не дал вам сотню. Только и всего.

Серджио некоторое время размышлял. Потом встал. Паоло поднялся следом, привычно, как тень. Роза не двинулась.

Прежде, чем уйти, Серджио оглянулся на нее. И только затем вышел, прихватив с собой второго.

Дверь хлопнула. В помещение на минуту ворвался январский холод и снова исчез. Роза взяла свою чашку, сделала маленький глоток и поставила обратно.

Я смотрел на нее.

– Ты каждый раз остаешься, чтобы допить свой кофе, – сказал я.

– Они справятся, – ответила Роза. – Букмекер совсем не страшный человек. Он отдаст деньги.

– Откуда ты знаешь?

– Я слышала о нем, – сказала она просто. – Здесь на расстоянии трех кварталах все знают обо всех.

За окном кофейни шла женщина с двумя детьми, один тащился за ней, другой тянул в сторону витрины с игрушками. Январь, вторник, одиннадцать сорок. Обычная жизнь Нью-Йорка.

– Когда ты поняла, что управляешь ими? – спросил я.

Роза посмотрела на меня без особого выражения.

– Я ими не управляю.

– Нет, – не согласился я. – Ты просто немного меняешь положение головы, и они меняют решение. Как это еще назвать?

Она промолчала.

– Мне это не мешает, – добавил я. – Просто хочу понимать, с кем я имею дело.

Роза подняла глаза. В них чуть ли не впервые промелькнула искра заинтересованности.

– А с кем бы ты хотел иметь дело?

– С человеком, который думает прежде, чем делает.

Она снова взяла чашку и допила кофе до конца. Поставила и встала.

– Они вернутся через двадцать минут, максимум, через полчаса, – пообещала она. – Со ста долларами.

И вышла вслед за парнями.

Я остался один, допил свой кофе, который уже остыл. За окном январский снег снова начинал и снова передумывал идти. Падал несколько секунд, потом прекращал, начинал опять, как радио, которое никак не может поймать нужную волну.

Парни пришли через полчаса и теперь уже сделали все, как надо. Воспитательная беседа с девушкой пошла им на пользу. А у меня сегодня было еще одно дело.

Майки «Шустрый» Марло заехал за мной в шесть вечера.

Я услышал машину раньше, чем увидел ее, старый «Buick LeSabre» семьдесят четвертого года издавал звук, который сложно было спутать с чем-то другим, нечто среднее между кашлем и лязгом, периодически перемежается с ровным гулом мотора, который, судя по всему, еще работал исключительно из упрямства. «Бьюик» был темно-синим, хотя местами цвет стал скорее серым от соли и дорожной грязи.

Переднее правое крыло было помято и слегка подогнуто к колесу. Майки объяснил это однажды «неудачной парковкой», не уточняя деталей.

Он затормозил у тротуара и высунулся в окно.

– Садись, Мозгоправ.

Я сел на переднее сиденье. В машине пахло сигаретами, фастфудом и тоже сладким, пустой стакан из «Burger King» стоял в держателе между сиденьями, с трубочкой, которую Майки, судя по следам зубов, грыз от скуки. На заднем сиденье лежали газета «Daily News» за прошлую пятницу и чья-то сменная куртка, сложенная небрежно.

Радио поймало WABC, «Heart of Glass» от Blondie, которая в последние месяцы звучала отовсюду с такой настойчивостью, что начинала казаться явлением природы, а не песней.

– Выключи это, – сказал я.

Майки выключил без возражений. Он вообще был покладистым человеком, нервным, но покладистым.

– Задание простое, – сообщил он, выруливая на Уэстчестер-авеню. – Сидим и смотрим. Один тип встречается с другим типом у продуктового магазина на углу Уэстчестер и Бронкс-парк. В семь пятнадцать, может, в семь тридцать, Рамон говорит, что тот обычно опаздывает. Нам нужно видеть, с кем именно он встретится и что передаст.

– Что именно передаст?

– Рамон не сказал.

– Он никогда ничего не говорит.

– Это правда, – согласился Майки.

Уэстчестер-авеню в январский вечер выглядела так же, как всегда, только темнее. Фонари светили через один, остальные давно сгорели либо кто-то целенаправленно их разбил, что в этом районе было не редкостью.

У продуктовой лавки на углу горел неоновый знак «OPEN», буква «О» мигала. Из открытой двери пиццерии напротив пахло томатным соусом и горячим тестом.

Двое мужчин в теплых куртках спорили о чем-то у стены с такими жестами, будто решали вопрос государственной важности. На самом деле они, скорее всего, спорили о вчерашней игре «Никс».

Майки припарковал «Бьюик» на противоположной стороне улицы, метрах в тридцати от угла. Заглушил мотор. Достал из кармана горсть арахиса в скорлупе и начал щелкать, аккуратно складывая скорлупу в пустой стакан от «Burger King».

Мы ждали.

В семь двадцать пять появился нужный человек. Невысокий, в коричневой куртке с меховым воротником, шапка надвинута низко. Он шел со стороны метро, быстро и не оглядываясь.

– Вот он, – тихо сказал Майки.

Человек в коричневой куртке дошел до угла и остановился. Постоял и посмотрел по сторонам. Потом вытащил из кармана сигарету, закурил. Ждал кого-то.

В семь тридцать одну к нему подошел второй, высокий, с портфелем, в длинном пальто, которое выглядело слишком хорошим для этого квартала. Они пожали руки и заговорили. Человек с портфелем что-то достал изнутри пальто, кажется конверт, и передал быстро, почти незаметно.

– Видишь? – спросил Майки.

– Вижу, – сказал я.

Они поговорили еще минуту. Потом человек в коричневой куртке неожиданно посмотрел в нашу сторону.

– Он нас заметил, – сказал я.

– Нет, это просто...

– Майки, он смотрит на машину.

Человек в коричневой куртке сказал что-то человеку с портфелем. Тот тоже повернул голову.

Посмотрел на «Бьюик». Потом оба резко разошлись в разные стороны.

– Черт, – сказал Майки.

– Куртка идет направо, – сказал я. – По переулку за магазином.

– Он уйдет.

– Знаю.

Майки уже открывал дверь.

– Не надо, – сказал я.

– Нам нужно проследить, куда...

– Майки, черт тебя подери!

Но Майки уже вылез на тротуар. Он был нервным человеком, и в стрессовых ситуациях принимал решения раньше, чем мозги успевали сообразить. Я выругался и вылез следом.

Переулок за продуктовым магазином был узкий, с высокими кирпичными стенами по обе стороны и пожарной лестницей над головой. Снизу кто-то намусорил, тут лежали картонные коробки, лужа с маслянистой пленкой, чей-то брошенный ботинок.

Фонаря здесь не было, и свет шел только с авеню, сзади, сбоку, почти неразличимый.

Мы вошли в переулок. Человека в коричневой куртке уже не было.

– Ушел, – сказал Майки. – Через другой выход.

– Пошли назад, – сказал я.

Мы развернулись.

Их было двое. Они стояли у входа в переулок, отрезая путь назад на авеню.

Откуда они взялись, непонятно, вышли следом за нами с улицы или ждали здесь заранее. В темноте лица были плохо различимы, только широкоплечие силуэты. Один из них держал что-то в правой руке, блеснувшее при свете с улицы.

– Чего надо? – спросил Майки.

Они не ответили. Ближний шагнул вперед.

То, что произошло дальше, длилось, наверное, секунд двадцать, хотя в такие моменты время всегда течет иначе. Ближний ударил первым, кулаком, в сторону Майки.

Тот увернулся лучше, чем я от него ожидал, очевидно, угонщики тоже умели уходить от ударов. Я двинулся ко второму.

Он был ниже меня, но коренастый, и он знал, что делает, бил коротко, прямыми, не замахиваясь. Я поймал один удар на блоке, второй ушел в плечо. Третий словить я не успел, он ударил локтем, наотмашь, снизу вверх.

Удар пришелся прямо в рот.

Резкая, острая боль. Металлический привкус. Я отступил на шаг и почувствовал что-то во рту, маленькое и твердое. Выплюнул.

Вот черт. Это же мой зуб. Нижний, левый, второй от края.

Второй человек смотрел на меня. Потом что-то сказал своему напарнику по-испански, коротко, одно слово. Они отступили и исчезли в темноте переулка, в сторону другого выхода.

Майки стоял у стены, держась за ребра.

– Ты как? – спросил я.

– Нормально, – сказал он тоном человека, который чувствовал себя далеко не нормально. – А ты?

Я приложил ладонь ко рту. Кровь была, но немного. Дыра на месте зуба ощущалась так, будто там образовалась пропасть, язык сам по себе шел в пустое место снова и снова, проверяя правда ли зуба больше нет.

– Майки, – сказал я.

– Да?

– В следующий раз, когда я говорю «не надо» – это значит держи свою вонючую задницу рядом со мной.

Майки промолчал. Это тоже был знак согласия.

Мы вышли из переулка на авеню. Человека в коричневой куртке, разумеется, уже нигде не было. Пиццерия напротив все так же пахла томатным соусом.

Двое у стены все так же спорили, уже о другом, но с той же интенсивностью.

«Бьюик» стоял там, где мы его оставили. На лобовое стекло был налеплен штраф за парковку в неположенном месте, желтый конверт, прижатый дворником.

Майки посмотрел на него, потом на меня.

– Отличный вечер, – сказал он.

Я промолчал. Взял желтый конверт, открыл, посмотрел на сумму штрафа и сунул обратно под дворник.

– Ладно, езжай, – сказал я. – Дальше я сам разберусь.

Майки сел в машину и уехал с виноватым видом. Я отправился дальше.

Телефонная будка на углу Уэстчестер и Ганн-Хилл-роуд была рабочей, что в этом квартале само по себе являлось небольшим чудом. Стекло с одной стороны было разбито и заменено куском фанеры, к которому кто-то приклеил страницу из журнала с рекламой пива «Miller». Изнутри тянуло холодом.

Я набрал номер и прислонился к фанерной стенке.

Трубку взяли после третьего гудка.

– Алло, – сказала Айгерим.

– Привет.

Прошла секунда, пока она узнала голос. Мне надо было позвонить ей.

– Это ты, – сказала она. – Я думала, ты не позвонишь сегодня.

– Почему?

– Уже поздно.

За стеклом будки Уэстчестер-авеню жила своей ночной жизнью. Продуктовая лавка на углу закрывалась, хозяин выносил мусорные мешки.

Такси притормозило, кто-то сел, оно уехало. Под фонарем у аптеки мела поземка, та самая снежная мелочь, которая весь день не могла решить, идти ей или нет, и теперь все-таки решила.

– Как прошел день? – спросил я.

– Хорошо, – сказала она. – Мы получили новую партию товара, я весь день ее разбирала. – Она помолчала. – А ты? Как у тебя?

– Вссе нормально, – ответил я, шепелявя на «с», – рядовые дела.

Снова молчание.

– Что у тебя с голосом?

– Простыл немного, а что? – нашелся я. Ну не говорить же ей, что мне в драке выбили зуб.

– Это уже второй раз за январь, – напомнила она. Не с упреком, просто как наблюдение. – Тебе надо теплее одеваться.

– Наверное.

– Ты когда-нибудь следовал советам, которые тебе давали?

– Бывало.

Она засмеялась, тихо, как смеется человек, который не хочет разбудить кого-то в соседней комнате.

– В субботу в кинотеатре на Брайтон-Бич показывают советский фильм, – сказала она. – Я видела афишу. С субтитрами. Выздоровеешь до субботы?

Я смотрел на улицу сквозь мутное стекло будки.

– Конечно! – ответил я.

– В пять часов. Я буду у входа.

– Хорошо.

– Выздоравливай, – сказала она. – И надень шапку.

– Обязательно.

– Ты никогда не надеваешь шапку, – добавила она, хочется надеяться, что с улыбкой в голосе. – Я тебя знаю.

И положила трубку.

А я стоял еще несколько секунд, слушая короткие гудки. Потом повесил трубку и вышел из будки.

Холод снаружи сразу взял за горло, без предупреждения. Дыра на месте зуба ныла на морозе, несильно, но настойчиво, как напоминание о том, что произошло в переулке и о том, чего Айгерим – не знает.

Я застегнул пальто и пошел к метро.

Снег все-таки разошелся, по-настоящему, крупными хлопьями, которые наконец-то не таяли сразу, а ложились на тротуар и оставались там. Первый снег января, запоздалый и оттого казавшийся особенно неуместным.

Я шел, не надевая шапки.