Виктория Виктора

Глава 1. Ложь не греет в холода

Он сказал «худое утро» — участковый, который заполнял протокол. Значит утро серое, промозглое. Одни только синицы на ветках рябины чему-то радуются. Я подошла к подъезду как раз в тот момент, когда носилки с матерью выкатывали по подтаявшему снегу. Мама лежала неподвижно. Её прикрывала простыня — куда белее, чем покрывающая землю снежная кашица.

— Твоя мама выживет, — участковый хочет меня ободрить. — Соседи заметили вовремя, вызвали скорую. Вика, ты как?

Замёрзла. Кроссовки прохудились ещё осенью. Но какой смысл жаловаться?

— Всё супер! — для вида строю улыбку на лице. — Ночевала у подруги.

— В квартире бедлам... — участковый мнётся, отводит взгляд. — Нашли шприцы. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Накануне вечером новый мамин «друг» крутил у меня перед носом маленьким пакетиком с белым порошком. Я в это время активно шарила ступнями по полу в поисках кроссовок. «Слабо попробовать?» — звучала злая насмешка. С кухни слышалось невнятное мамино мычание.

— Наверное, инсулин, — мои озябшие пальцы ищут толику тепла в карманах куртки, а взгляд — прикрытия от лжи у носков туфель участкового. — У мамы гостил очень дальний родственник. Сладкого не ел.

— Ваш «родственник» ушёл задолго до приезда скорой. Знаешь его имя? Как выглядит?

У него внешность человека, с которым лучше не связываться. Он сильно пугал меня — пристально разглядывал, когда думал, что я не вижу.

Моё молчание растягивает паузу до бесконечности.

— Ясно... — бормочет участковый. Странно слышать смущение в голосе человека, который десяток лет занимается подобными делами. — Тебе нельзя здесь оставаться. Понимаешь?

Интернат... Я не сделала ничего плохого, а меня наказывают.

Отворачиваюсь, ведь ресницы вот-вот намокнут. Сочувствие в глазах участкового ранит. Он — хороший человек, искренне верит, что там, где есть еда и тёплая постель мне обязательно понравится.

Хлопнула дверь неотложки, и машина плавно покатила к выезду с изъеденного тенями двора. Перемолотый резиной снег вылетает из-под колёс уже каплями воды. Шинам неприятно это место. Они отторгают даже малейшие его частички.

Я вспомнила слова участкового: «Она выживет». Вот слеза и сорвалась. Я надеялась услышать другое и ненавидела себя за это...

Глава 2. Уже тошнит от гречки

Апрель понемногу отваливался с крыши интерната.

Ночью сбежала девочка. У неё всегда были припрятаны сигареты в носках. Как только курево закончилось — она дала дёру.

Весь день учителя ходили молчаливые и расстроенные, директор зачитывала нотации о поступках и последствиях. Дежурная уснула на посту — и к утру освободилась койка.

Другие ученицы шептались о побеге. Так вышло, что в комнате я была самой младшей — только исполнилось шестнадцать, и соседки смотрели на меня немного свысока.

— Тебе ни за что не перелезть через забор, мелкая! — смеётся одна, и другие тут же подхватывают.

Я с улыбкой смотрю ей прямо в глаза:

— Без проблем перелезу! Если кто-то из вас, дылд, подсадит.

— За язык не боишься? — та, что постарше, делает шаг ко мне.

— Нет. А ты?

Всех устраивает мой ответ. Иерархия не потревожена. Спокойствие сохранено.

В интернате я обзавелась кругом знакомых, хотя общаться решительно ни с кем не хотелось. Но отстранённости в спецшколе не поймут и не простят. Приходилось притворяться, что я довольна, когда люди тянутся ко мне, как волны к берегу, хотя счастлива была лишь тогда, когда они отступали отливом.

В желанных собеседниках у меня числилась простоватая однокашница Лера и школьный психолог — единственный, кого я могла назвать другом.

— Надеюсь, ты не собираешься сбегать? — тревожился молодой специалист и тут же откровенно добавлял:

— Или грош цена моему диплому.

— Ну что вы, Игорь Леонидович, и в мыслях такого нет!

— Зови меня просто по имени, а то я себя стариком чувствую.

— Как скажете, Игорь Леонидович.

У психолога подвижное лицо — может принять сразу несколько выражений. Это забавно. Вот и сейчас: в зелёных глазах смирение, а на губах весёлая усмешка.

— Ну что ж, Вика, — обращаясь ко мне запросто, Игорь не переживает о разнице в годах. — О чём сегодня хочешь поговорить?

Май на пороге. Ночи достаточно коротки — не успевают извести мысли о собственной никчёмности.

— Круто, что потеплело, — я роняю в копилку диалога мало что стоящие слова.

— Спишь хорошо?

— Даже отлично!

Чернота под веками, словно чернилами, распишется за мою ложь.

— Связалась с матерью?

Ожидаемый вопрос. Я успела подготовиться и сохранить беззаботность в уголках губ:

— Она мне ни разу не позвонила. Вот и я не собираюсь её тревожить.

— Злиться — нормально. Даже на мать. Ненормально думать, что из-за этого ты перестанешь заслуживать любовь. Или что ты обязана её спасать. В любом случае выбор твоей матери не должен стать твоим.

Неужели меня не выгонят с последней убогой работы? Коллекторы не станут искать меня через соседей и председателя домоуправления? Следователь не предъявит мне статью из-за того, что остатки жидкости в шприце оказались вовсе не инсулином? И для этого достаточно всего лишь понять и простить...

Обдумать слова психолога у меня не вышло — Лера пристала с расспросами в столовой сразу после сеанса:

— Что сказал наш Игорёк?

Психолог нравился многим девочкам. Называя его «нашим», Лера словно очерчивала границы любовного треугольника.

— Что в глубине души я умею прощать.

— Чего? — поморщилась от непонимания Лера.

— Могу стать миролюбивой чиксой.

— Опять гречка! — пластиковый поднос резко опустился рядом с моим левым локтем. Крупная девушка грузно плюхнулась за стол. — Сколько можно жрать это говно? Если и завтра её дадут — точно суициднусь!

До интерната парамедики дважды приезжали к ней на вызов. Сейчас они бы не расценили эти слова как шутку.

Я привычно, хоть и нехотя, принимаю заданный тон разговора:

— Какули будут коричневые!

— Фу! — Лера отодвинула свою тарелку.

— Меня быстрее стошнит от местной жратвы, — соседка поморщилась, воровато огляделась и придвинулась к моему уху:

— Говорят, ты «сиги» прячешь?

К сожалению, от репутации мастера делать «закладки» избавиться не так просто: я действительно иногда выполняла поручения маминых «друзей» — после чего в хлебнице хотя бы появлялся хлеб.

Делаю попытку подвести под разговором черту:

— Ночью одна дура сбежала, и комнату обшмонали от пола до потолка. Ничего не осталось. Всё забрали.

Высокая соседка насупилась, но настаивать не стала — забрала поднос и ушла по-английски, молча.

— И правда закормили гречкой, — Лера поковыряла вилкой в тарелке. — В деревне еда будет вкуснее. Брат сказал, что заберёт меня после выпускного...

Последние недели Лера только об этом и говорила. Её двоюродный брат оказался хорошим человеком и согласился приютить беспризорную родственницу.

Мало кто из девочек мог похвастать определённостью в будущем. Как представительница большинства, я предпочитала не комментировать слова счастливчиков, чтобы не обнажать позорную зависть, превышающую чувство радости за ближнего.

— ...у него большой дом, и для меня есть отдельная комната. Буду нянчить племянника.

Удержаться на данном повороте Лериного монолога мне оказалось труднее всего. Она говорила таким тоном, будто сама не против стать матерью. Хотя кто я такая, чтобы судить? В моей зыбкой судьбе существовала одна твёрдая убеждённость — никогда не заводить детей, чтобы никому не передать по наследству поломанную жизнь.

Глава 3. Визит незнакомца

— Вика! — завуч вошла в кабинет без стука и поискала меня взглядом.

Пока другие девочки пялились в окно, вместо формул по математике решая задачку мая, я мирно дремала за задней партой.

— Виктория!

Крик рывком выдернул меня в реальность. Стул чуть не опрокинулся от резкого скачка.

— Я не сплю!

Поднятая волна осторожного хихиканья, быстро набрала массу истеричного цунами, стремительно захлестнувшего класс. Я слышала хохот одноклассниц и требования учителя о тишине ещё долго после того, как за мной закрылась дверь.

Убедившись, что в коридоре кроме нас никого нет, завуч посмотрела мне в глаза и сказала, явно волнуясь:

— Вот что, детка. Кое-что случилось. Тебя ждут у директора. Поторопись!

Прежде она не позволяла себе подобной фамильярности. Но обдумать её странное поведение не получилось — завуч мягко, но настойчиво подтолкнула меня в нужную сторону. Из-за быстрого шага мысли в голове мешались, словно содержимое сумочки при землетрясении. Я воображала в кабинете директора то следователя, то священника — в зависимости от персоны, принёсшей совершенно противоположные известия о матери.

Но залитый майским солнцем порог ввёл меня в общество молодого мужчины, одетого по-граждански: в рубашку и джинсы. Мужчина был очень красив — как голливудский актёр: высокий, загорелый брюнет с глазами цвета безоблачного неба.

— Вот и наша умница! — улыбку директора можно было растянуть, как бельевую верёвку, от угла до угла. — Безупречное поведение, отличные оценки по языку и литературе. Не курит.

— В последнее время не высыпается, — показушно вздохнула завуч. — Читает по ночам.

Мужчина поднялся мне навстречу из кресла. Мой взгляд приподнялся над горизонтальной плоскостью на высоту его королевского роста.

— Меня зовут Виктор, — незнакомец протянул руку. — Я твой двоюродный дядя по отцовской линии.

Он мог назваться хоть Папой Римским — это бы не приумножило и не приуменьшило свалившегося на меня удивления.

— Вика очень смущена, — директор с готовностью бросилась защищать моё молчание.

— Понимаю, — помедлив, кивнул Виктор, — и не буду торопиться. Скажу лишь, что очень рад знакомству.

Наступила пауза, и я поняла, что от меня ждут любого — даже самого скупого ответа, поэтому, пересилив смущение, произнесла:

— Я тоже рада... наверное.

— Вика! — директор предупреждающе свела брови. — Невежливо так разговаривать с дядей!

— Всё нормально, — Виктор улыбнулся директору, и та мгновенно растаяла. — Документы подтверждают родственную связь, но не налаживают её. Я несколько лет разыскивал брата, а о племяннице узнал совсем недавно.

На этих словах директор и завуч переглянулись, что не укрылось от моего внимания.

Завуч заговорила первой:

— Видишь ли, Вика... — она сделала паузу, прежде чем прыгнуть с разбега в карьер. — Твоего отца действительно считали пропавшим без вести. Но прошло время, и его официально признали мёртвым...

Зря она так переживала — мне было всё равно. В наследство этот человек оставил только размытую память о скандале да о том, как громко хлопнула входная дверь. С этого момента и началось мамино «падение».

Но насколько не зацепила меня новость о смерти совершенно незнакомого биологического родителя, настолько она оказалась неприятна Виктору.

— Зачем сейчас упоминать об этом? — нахмурился он. — Разве эта новость не расстроит Викторию?

Директор и завуч тут же рассыпались перед Виктором в извинениях, хотя, по сути, должны были говорить всё это мне.

Но я плохо соображала. Странно: мне было одинаково страшно и говорить, и молчать, даже улыбаться казалось несусветной глупостью. Оставалось только рассыпаться на молекулы под внимательным взглядом Виктора.

И когда я уже набралась храбрости для множества накопившихся вопросов, двоюродный дядя неожиданно закончил встречу:

— На сегодня достаточно, — и вновь протянул мне руку, но теперь уже для прощания. — Хочешь, я приду завтра, Виктория?

— Хочу, — без раздумий ответила я, чувствуя, как волны тепла расходятся по всему телу от обычного рукопожатия. — А зачем?

— Дело в том, что у нас с женой не может быть детей, — в голосе Виктора не было сожаления, лишь сухое констатирование факта, и отпускать мою руку он не торопился. — Виктория... хочешь, я стану твоим опекуном?

Глава 4. Это уже перебор!

Май набирал обороты, разворачивая дни на долгие часы. Вместе с солнцем и теплом у меня появилось будущее, которое, как я надеялась, не отнимут — словно карманные деньги, данные сердобольной соседкой за вынос мусора, и не вырвут из мочек, будто серебряные серёжки.

Виктор приезжал ежедневно. Ему было тридцать лет, и он работал инженером, хотя без проблем зарабатывал бы на жизнь в качестве модели. В наших встречах мне не хватало уединённости — но с этим в интернате было строго. Кто-то постоянно присутствовал третьим на свиданиях подростка и взрослого, не считая себя лишним, и я ощущала зажатость и раздражение. И да, я влипла: что смотреть в глаза Виктору, что нежиться в тёплой ванной — для меня стало едино.

Женская половина персонала чувствовала приблизительно то же самое, ведь за мгновения до его визита из сумочек извлекались духи и косметика, и школа-интернат превращалась в благоухающий цветник.

Учащиеся, которым запрещено было краситься, выучили звук мотора серебристого «Фольксвагена» и наваливались на стёкла, стоило Виктору припарковать авто у входа.

Беспокойство проявлял один только молодой психолог.

— Ты совсем не переживаешь из-за переезда? — спрашивал Игорь.

В ответ я пожимала плечами. Ко всему прочему, переезд был способом побега от прошлого — от равнодушия телефона, так ни разу и не позвонившего в мой адрес.

— Лишение материнских прав — долгий процесс. Как получилось, что процедура уже пройдена? — не мог понять психолог.

О том же он наверняка спрашивал и у директора. Видимо, ответ его не удовлетворил.

— А с супругой Виктора ты пока не говорила? — после череды осторожных вопросов этот звучал почти провокационно. Игорь присмотрелся к моей реакции.

Я улыбнулась:

— Не говорила. Директор и то еле дозвонилась: на Дальнем Востоке плохая связь...

— Знаю, знаю, — Игорь раздражённо махнул рукой. — «У Синди объект». «Синди очень занятой человек».

Имя странное. Услышав его впервые, многие переспрашивали. Перед каждым сомневающимся я настаивала, что более подходящего для жены Виктора и быть не может.

— Да бог с ней, с Синди, — как будто смирился Игорь. — Меня больше интересуешь ты сама. Что чувствуешь, думая о переезде?

Во мне — океан умиротворения и бездна покорности перед судьбой.

— Страшновато немного, но предчувствие хорошее, — я свела всю полноту чувств к понятным словам.

Игорь кивнул. Он обо всём догадывался: за время знакомства успел меня изучить — в конце концов, это его работа.

— Слышала про «синдром самозванца»? — как бы между прочим поинтересовался он. — Когда кажется, что всё хорошее — случайно. Ставлю тысячу, что у тебя сейчас именно так. Отличная новость: это пройдёт. Ты перестанешь доказывать самой себе, что не заслужила от жизни «ништяков», и начнёшь принимать блага как должное...

После этих разговоров мне становилось легче. Но через сорок шагов от кабинета психолога до общей комнаты ситуация менялась: поддержка оборачивалась завистью.

— Так ещё никому не везло! — девочки никак не могли разобраться, ухмыляться им или хмуриться, поэтому делали и то и другое одновременно. — Такой шикарный «папик»! Видимо, на малолеток падкий. Держись, Викуся, за него!

Пошлые намёки не имели под собой оснований. Виктор, конечно, делал мне подарки, но главной ценностью оставалось его обещание переезда в загородный дом. По мнению соседок, это было слишком много для такой «обычной» девчонки, как я. Даже добродушная Лера отстранилась. Будто моё будущее, у которого наконец появились внятные очертания, было ей неприятно, а мои прежние слова о беспросветной безнадёге оказались наглой ложью.

Отгороженная от всех чужой завистью, я бродила то в раздумьях, то в мечтах и могла споткнуться на ровном месте. Учителя снисходительно относились к моему состоянию и не напрягали задушевными разговорами. Они вообще мало обращались ко мне без причины — пока на горизонте очередного безоблачного утра не появилась сумрачная фигура завуча.

В столовой как раз открыли окна — было душно. Я сидела возле распахнутой настежь створки, сонно наблюдая, как медленно протекает время по ту сторону решётки.

— Виктория... — завуч осторожно коснулась моего плеча. Она выглядела настолько растерянной, что моё сердце сразу заныло. — Тебя ждут у директора...

Где-то в глубине души я догадывалась, что всё не может закончиться хорошо. Таким, как я, не светит хэппи-энд. Виктор передумал. Скорее всего, из-за жены — наверное, она против приёмыша в доме. Это объясняет, почему мой разговор с Синди до сих пор не состоялся.

Я поплелась вслед за завучем, уже ни на что не надеясь. Услышав наши шаги в коридоре, директор поспешно распахнула дверь навстречу и втянула меня за руку на середину кабинета.

— А вот и наша умница! — закудахтала директор, не дав мне шанса опомниться. — Хорошо закончила год, ведёт себя прилежно. Опять же, не курит!

От овеянного светом окна отделилась тонкая фигура. Мне показалось, будто фея спорхнула с подоконника. Но это была невысокая худая женщина, умудрявшаяся передвигаться на головокружительных каблуках легко, словно босиком по мягчайшему газону. Особой красотой незнакомка не отличалась, зато одета была шикарно — хоть сейчас на обложку глянцевого журнала.

Незнакомка обошла меня — замершую в недоумении, по кругу, после чего крепко обняла, обдав приторно-сладким парфюмом:

— Ну, здравствуй, дорогая племянница!

Глава 5. Шёлк и стекло

— Алессия Сергеевна, это так неожиданно... — директор растерянно развела руками.

— Можно просто «Алесса», — кончиком шёлкового шарфика женщина пощекотала меня по носу. — Какая ты большая! Зови меня тётей, — предупредила она. — И обязательно на «ты».

— Хорошо, — в поисках объяснений я посмотрела на директора, но, судя по всему, её саму нужно было выручать. — Тётя, ты откуда приехала?

Из-за растерянности я буквально восприняла просьбу, отчего вопрос вышел глупым.

— Из дома, конечно, — чудная женщина изобразила смешок, больше похожий на звук крошащегося стекла. — Из нашего дома, — многозначительно добавила она, утратив чуточку ауры волшебства в пользу коммерческой жилки за голубизной взгляда. — Вот, глядите, — посетительница вынула из дорогой сумки толстую папку. — Здесь все необходимые документы.

— Документы? — я понемногу начала приходить в себя.

— Ну конечно! — Алесса улыбнулась. — Без бумажек не оформить опекунство. Среди прочего есть документ — право собственности на недвижимость в столице. И, на всякий случай, проект особняка за городом.

Она развернула лист на столе.

— Что это? — завуч робко указала в угол чертежа.

— Конюшни. Всё это очень скоро будет принадлежать тебе, дорогая, — Алесса игриво подмигнула мне.

Богатство, обозначенное пунктиром на чертеже, восторга не вызвало. Но ради приличия я сказала:

— Круто.

— Вот и замечательно! — нежданная родственница была явно довольна. — Начинай собирать вещи, дорогая. Я забираю тебя.

— Но, Алессия Сергеевна... — директор потянулась через стол всем своим недоумением.

— Алесса, — напомнила и одновременно укорила та.

— На девочку уже подано заявление об опеке, — опять развела руками директор. — Решение практически вынесено.

— То есть как?! — голос Алессы вновь зазвенел стекольными осколками. — Моего кузена признали мёртвым! Я обязана позаботиться о сироте!

— Другой родственник вашего кузена — Виктор Андреевич — уже запустил процедуру...

— Он?! — Алесса отшатнулась от имени, словно кот от пса. — Он был здесь?! Впрочем, — её секундная паника внезапно оборвалась, — решение ведь пока не вынесено, верно? Оно может быть и отрицательным. Ну подумайте сами: что юной девушке делать в обществе мужчины? Я буду более полезна племяннице. Есть вещи, которые женщины могут рассказать друг другу только с глазу на глаз.

— Конечно, всё, что вы говорите — правда, — решительность директора понемногу сдавалась под натиском доводов.

— Подождите! Мне надо кое-что сказать... — выпалила я, перетягивая внимание директора на себя.

Но Алесса неожиданно выдала:

— Какая всё-таки умница! — и своим неуместным восклицанием заткнула моё намерение за пояс. — Взгляни-ка на это, дорогая.

Её неожиданно сильные руки развернули меня и подтолкнули к окну. За стеклом раскинулся залитый солнцем двор, скромные клумбы и серая стоянка.

— Видишь чёрную машину? — Алесса указала на самое шикарное из припаркованных авто — не иначе, класса люкс. — За рулём нас ждёт личный водитель. И ещё много слуг в доме. Мои возможности значительно выше чьих-либо. Ты станешь единственной наследницей большого состояния. Перед тобой откроется столько дорог, что другим и не снилось!

Какое щедрое предложение... Мне достаточно просто кивнуть — и я окажусь в списке избранных. Это и есть «ништяки», которые следует принять как должное?

— Кровь — не водица! — Алесса чуть сильнее сжала мои плечи. Мне показалось, что её руки дрожат. — У последнего поколения нашей семьи туго с детьми. Твой отец оставил нам невиданное богатство — тебя...

Со мной явно происходило что-то не то. Или со мной разговаривали как-то не так: голос над ухом был похож на стекловату, которую мне запихивают прямо в череп.

Я резко мотнула головой, и ладони Алессы тут же покинули мои плечи. Глотнув свободного воздуха, избавленного от удушливого парфюма, я обернулась к Алессе и посмотрела ей прямо в глаза:

— Спасибо за то, что приехала, тётя... Мне нужно всё обдумать.

Алесса нахмурилась и обиженно поджала губы:

— Ты, верно, меня не поняла, дорогая? Время быстро уходит. Вечером я уеду навсегда.

— После восьми часов пробок уже не будет, — как можно вежливее ответила я и обернулась к директору:

— Можно выйти?

Та была настолько ошарашена моим поведением, что лишь махнула в сторону двери.

Без колебаний я воспользовалась разрешением и чуть ли не бегом покинула кабинет, оставив взрослым самим решать проблему неловкого молчания.