Викторианский проект

Эпиграф

Война – мать всех, владычица всех: одних она представляет богами, других – людьми, одних делает рабами, других – свободными.

Гераклит (53DK) в вольном

переводе с древнегреческого

1914

В октябре на одном из уединённых мысов Корнуолла корпорация «Ньютон» готовилась провести первое испытание нового оружия. В случае успеха у компании появится необыкновенно мощная военная технология, а у Британской империи – веские аргументы для установления свободного и справедливого миропорядка. Тогда ужасная война между ведущими европейскими державами завершится прочным миром ещё до Рождества. Все поймут, что лишь неудержимый прогресс науки и техники способен разрешить вековые проблемы человечества, и мир склонится перед гением учёных и инженеров. Настанет светлая эра – вместо суеверий и предрассудков люди будут руководствоваться разумом и логикой, доказывая принадлежность к роду мыслящих существ не словом, а делом.

Чтобы не раскрывать раньше времени свои инновации, компания приобрела участок в местах довольно отдалённых от Лондона. За несколько лет здесь выстроили целый городок, где располагались основные производственные мощности для реализации проекта и испытательный полигон. Для пущей конспирации поселение окрестили Кембридж-16: под таким именем оно фигурировало во всех публичных документах корпорации. Настоящий Кембридж находился в местах не столь отдалённых, и к тому же лежал к северу от столицы, а не к юго-западу, как Корнуолл, что позволяло до поры до времени сбивать с прицела военных и промышленных шпионов, одновременно сводя к минимуму количество визитов со стороны парламентских комиссий, министерских делегаций, университетских учёных и прочих любопытствующих законопослушных граждан.

Недоступная геолокация Кембриджа-16 имела и свои минусы – лондонские работники компании, задействованные в проекте, вынуждены были уезжать на край земли каждый понедельник. Домой они возвращались не раньше вечера пятницы, для мирного отдыха в домашнем кругу оставались только выходные. Начальство компенсировало своим сотрудникам недостающий семейный уют щедрыми прибавками к жалованью и социальными бонусами. Особую роль в создании благоприятного психологического климата играл личный поезд Леон-Макса Зоргена – создателя корпорации «Ньютон» и её бессменного генерального директора.

Экспресс «Голубое пламя» был роскошным средством передвижения. Это чудо техники сочетало высокую скорость с утончённым комфортом – сотрудники могли выбирать себе места по своему вкусу либо в рабочих купе, оборудованных удобнейшими кожаными креслами и письменными столами из красного дерева, либо в зонах отдыха, где можно было подремать на мягких диванах или посидеть в уютном баре, почитывая за чашкой кофе утренние газеты; а на обратном пути насладиться марочными сортами бренди или лучшими французскими винами вприкуску с аналитическими обзорами из пятничных еженедельников.

За четыре с половиной часа поезд добирался от Паддингтонского вокзала до берегов Кельтского моря. Он мог бы разогнаться ещё быстрее, но в окрестностях Лондона ему приходилось соразмерять свой ход с неторопливыми пассажирскими поездами, делавшими остановки почти на каждой станции. Лишь в Девоне и Корнуолле локомотив «Голубого пламени» в полной мере проявлял мощь дизельного двигателя, и поезд серебристо-синей стрелой летел по вересковым пустошам – в такие моменты пассажиры обычно отрывались от своих расчётов и газетных новостей, придвигаясь поближе к окнам, расположенным слева по ходу поезда, потому что в них можно было увидеть суровое седое море с мрачными утёсами, громадными валунами и загадочными пещерами на берегу, в которых запросто могли скрываться последние кельтские медовары.

Январь 1914

Морозным январским утром поезд совершал нештатный рейс в Кембридж-16. Была среда, а не понедельник, и в поезде собрались не сотрудники компании, а важные чиновники из разных стран. Самые проницательные из них чувствовали, что война может разразиться в любой момент, но находились и те, кто искренне верил в здравый смысл европейских политиков и в их способность предотвратить кровавую бойню.

Был среди пассажиров один человек, не имевший отношения ни к политике, ни к военному делу, но пользовавшийся неизменной популярностью у сильных мира сего. В прежние века его необычный талант вряд ли сумел бы поднять его выше должности придворного шута, но в начале двадцатого века место королей прочно заняла почтенная публика, и ей нужен был властитель дум, способный рассказывать истории о будущем – в эпоху научно-технического прогресса прошлое и настоящее отступили на второй план. Никто не мог развлечь, удивить и напугать читателей своим видением будущего лучше, чем мастер научной фантастики Герберт Уэллс.

Писатель стоял у окна в коридоре, поглядывая то на покрытые инеем луга, то на своих спутников, приветливо беседующих друг с другом. Прусский атташе на чистейшем английском языке – с ярко выраженным британским акцентом – рассказывал чиновнику из Минобороны французский анекдот.

На другом конце купе оживлённо болтали австриец, русский и турок – говорили они по-французски и вполне сошли бы за завсегдатаев одного из модных парижских салонов.

У стойки бара расположился американский дипломат, по-видимому, обладавший кое-какими научными познаниями и неуёмной любознательностью: от самого Лондона он без устали расспрашивал о технических деталях проекта сопровождавшего их мистера Смита – начальника службы безопасности компании. Говорили они по-английски, но из-за обилия инженерных терминов Уэллсу казалось, что собеседники давно перешли на немецкий.

В научно-техническом обсуждении участвовал ещё один делегат из министерств – исключительно вежливый и обходительный мужчина средних лет с незапоминающейся внешностью в застёгнутом на все пуговицы добротном, но несколько старомодном чёрном костюме. Его можно было бы принять за квакера, если бы не легкомысленный шёлковый галстук в горошек, странно контрастировавший с остальной его одеждой.

Человек в чёрном был представлен собравшимся как мистер Эмерсон. Он признался в дальнем родстве с известным американским философом, решительно заявив при этом, что не одобряет языческого учения своего многоюродного кузена; однако никто из пассажиров так и не смог выяснить его собственную профессиональную принадлежность. Вряд ли им двигали чисто философские интересы, но что его в точности занимало, и с какой целью он был командирован в Кембридж-16, так и осталось загадкой. Чем дольше Уэллс смотрел на него, тем сильнее чувствовал сходство между скользким и неуловимым мистером Эмерсоном и глубоководной хищной рыбой, которая приманивает к себе жертву нежным светом висячего фонарика, лишь слегка озаряющим мрак в паре дюймов от зубастой пасти.

Замедлив ход, экспресс въехал в Пензанс. Перед самым вокзалом промелькнула центральная улица. В шеренгу скромных домиков с подвесными цветочными горшками на окнах вклинился обещанный путеводителем «египетский дом» – экзотический особняк с колоннами в виде стеблей папируса. Уэллс был уверен, что дальше поезд не пойдёт: Пензанс был конечной станцией, если верить путеводителю. Однако экспресс свернул на неприметную одноколейку, петлявшую между холмов, и проехал по ней несколько миль.

По дороге им встретилась ещё одна корнуолльская достопримечательность времён неолита – Men an Tol, что на корнском языке означало «дырявый камень». Большое каменное кольцо, сквозь которое вполне мог пролезть взрослый человек, вертикально стояло на земле в окружении двух других камней, похожих на лингамы. По-видимому, ассоциации с древнеиндийскими культами возникли не только у Уэллса – австрийский атташе немедленно поделился с присутствующими поэтичной метафорой, родившейся у него при виде гранитного кольца, сквозь которое проглядывал кусочек серо-голубого корнуолльского неба. Остроумную фигуру речи по достоинству оценили только те из присутствующих, кто не страдал викторианской зашоренностью.

– Джентльмены, вы все получили рекламные проспекты компании, – сказал мистер Смит, явно пытаясь вернуть беседу в деловое русло, – настало время увидеть всё своими глазами. Вы уже были в нашем Вычислительном центре в Лондоне, но там наши учёные только рассчитывают прототипы, а не создают их. Все инженерно-технические работы проводятся здесь. Скоро мы подъедем к главному объекту, и вы сможете задать интересующие вас вопросы ведущим специалистам. Сначала мы посетим отраслевые лаборатории, после обеда осмотрим центральный агрегат – инженеры называют его «Великим кольцом», а затем состоится совещание у генерального директора. Если вы захотите остаться до завтра, то лучшие комнаты нашего гестхауза к вашим услугам. Конечно, у нас здесь не «Савой», но думаю, наши номера вас не слишком разочаруют.

Поезд въехал на территорию, огороженную высокой стеной с колючей проволокой, миновал гостиничного вида строение с вывеской «Oor Dur Inn» – это и был обещанный гестхаус – и начал тормозить.

– Давно хотел спросить вас, мистер Смит, на каком языке сделаны все эти надписи? – при этих словах Эмерсон показал сначала на вывеску за окном, а потом на диванную подушку, украшенную вышивкой со словами «Flamm glas».

– Это корнский язык, – ответил Смит.

– Разве это не мёртвый язык? – удивился австрийский атташе, в котором поэтическое дарование органично сочеталось с интересом к лингвистике.

– Да, вы совершенно правы, последний носитель этого языка умер примерно четверть века назад. Однако коренные жители Корнуолла сейчас пытаются воскресить язык своих предков, и мистер Зорген им активно в этом помогает. Он создал специальный фонд для восстановления корнского языка и финансирует издание словарей, языковые курсы и другие местные инициативы. Многие наши сотрудники регулярно посещают занятия по корнскому языку и даже немного разговаривают на нём друг с другом.

– А вы, мистер Смит, вы говорите на корнском языке? – поинтересовался Уэллс.

– Я знаю только несколько фраз, – смущённо ответил Смит, не ожидавший такого к себе внимания со стороны знаменитого писателя.

– Скажите что-нибудь! – потребовал Уэллс.

– Oor Dur a’gas dynerg, – сказал Смит, покраснев, – но я не уверен, что правильно произношу слова – я учился главным образом по книгам.

Его лицо впервые за всё время поездки приобрело человеческое выражение – до этого он был скорее похож на молодого демона, охмуряющего доверчивые души, чтобы заключить как можно больше сделок.

Поезд окончательно остановился, к передней двери вагона подкатили трап, и пассажиры неторопливо потянулись к выходу. Выпрыгнув из задней двери, Смит с удовлетворением отметил, что делегацию ждёт самый тёплый приём. У поезда стоял мистер Зорген собственной персоной в сопровождении главных исполнителей проекта: Вера, Мардж и Пауля. Хохотушка Мардж сегодня была особенно обворожительна – она и в скромной деловой одежде привлекала к себе внимание, а по торжественным случаям наряжалась так элегантно, как если бы была принцессой Уэльской, а не начальником ВЦ. Вера выглядела, как обычно, только зачем-то нацепила круглые очки – такие же, как у Пауля, который в отличие от Вера и правда был близорук. Даже без очков она была удивительно похожа на карикатурные изображения старых дев – жертв викторианской морали, ставших в последние годы объектом насмешек всех без исключения прогрессивных изданий.

– Джентльмены, позвольте представить вам научного руководителя проекта: мисс Вера Теремин, прошу любить и жаловать, – после взаимных приветствий Зорген начал знакомить гостей со своими сотрудниками.

Говорил он с идеальным британским акцентом, но имя Вера произносил на французский манер – с ударением на второй слог. Зорген был сыном новой эпохи, сразу три европейских культуры смешались в его биографии: родился во французской семье, вырос в Германии, учился в Кембридже. Поэтому он одинаково хорошо или одинаково плохо владел тремя языками – французским, немецким и английским.

– Мисс Марджори Брайдсфри – начальник Вычислительного центра. Благодаря её точным расчётам мы до сих пор не взлетели на воздух. Хотя нельзя отрицать, что в этом есть и немалая заслуга мистера Пауля Виндмюллера – начальника физико-химической лаборатории. С мистером Джеймсом Кей Смитом вы уже знакомы, надеюсь, он не слишком утомил вас, рассказывая о мерах безопасности, которые необходимо соблюдать на объекте.

Мардж приветливо улыбалась гостям, компенсируя холодный взгляд светло-серых глаз Вера, медленно скользивших с одного лица на другое. Пауль застенчиво поклонился. Он был чуть постарше Мардж, но пока не успел обзавестись столь же непринуждёнными манерами и на публике старался казаться как можно незаметней. Смит его понимал – он сам от природы был очень стеснительным, и много лет развивал в себе необходимые для его работы социальные навыки.

На экскурсии гости спонтанно разбились на небольшие группы по интересам. У одних были конкретные вопросы к мистеру Виндмюллеру, которого они сочли главным специалистом по конечному продукту – мало кто верил, что вычисления играют в проекте существенную роль. Из цифр бомбы не сделаешь, тут нужны более серьёзные субстанции.

Другим хотелось поболтать с мисс Брайдсфри – не потому что её расчёты возбудили их любопытство, а потому что она казалась им настолько милой и нежной, что даже непонятно было, как такая девушка могла очутиться в этих глухих местах и унизиться до службы, совершенно несоответствующей интересам истинной леди. Ведь она совсем не похожа на мымру, представленную им в качестве руководителя проекта, и могла бы найти себе приятного во всех отношениях мужа.

Какую роль играют в проекте научные интересы Вера, никто так толком и не понял – единственным, кого этот вопрос серьёзно интересовал, был чиновник из Минобороны:

– Мисс Теремин, вы ведь чистый математик, насколько я помню. Какое отношение ваша наука имеет к обороне? Наше министерство выделило вам довольно крупный грант, но из отчёта я так и не понял, как ваши результаты позволят повысить обороноспособность нашей страны? – он так выделял голосом притяжательные местоимения, что любому стало бы понятно – страна чиновника и страна Вера не имеют между собой ничего общего.

– Никак не помогут, сэр, – ответила она ледяным тоном.

– То есть вы признаётесь, что ваши результаты никак не связаны с нашей безопасностью и защитой? – при этих словах чиновник придал своему лицу выражение благородного негодования и сокрушения о бесцельной трате драгоценных средств налогоплательщиков.

– Они связаны с уважением к человеческому достоинству и нашей любовью к культуре. Связано ли с обороной то, есть ли среди нас великие художники, скульпторы, поэты? Я имею в виду всех тех, кем мы по-настоящему гордимся. То, что делаю я, не имеет прямого отношения к защите нашей страны за одним единственным исключением – это делает её достойной защиты.

Глаза Вера горели стальным огнём, голос звенел, отражаясь от стен. Они успели зайти в главное помещение объекта – круглый зал с громадным цилиндрическим механизмом в центре обладал великолепной акустикой. Остальные гости начали оборачиваться в их сторону. Чиновник сжался и потупил глаза, на лице его появилась дежурная мина для общения с вышестоящими – подобострастная полуулыбка и сосредоточенно-наивный взгляд. Сработали условные рефлексы, словно у собаки, прижимающей хвост к лапам при виде слишком опасного противника. Он понял, что эта барракуда ему не по зубам.

– Может быть лучше было бы тогда в Министерство культуры обращаться за грантами, мисс. Хотя с учётом специфики вашей работы и возможных приложений всё не так однозначно, я понимаю... Секретность, и всё такое... – примирительно пробормотал он, отходя от Вера.

Послышался свист пара – заработало «Великое кольцо». Уэллс заворожённо следил, как раскручивается гигантский механизм, словно невидимый крупье начал вращать барабан рулетки. Писатель не понял хитроумных объяснений мистера Зоргена и мисс Теремин, когда они рассказывали о назначении аппарата и его принципе действия, но в их речи так часто звучали слова «случайность» и «неопределённость», что сравнение с казино напрашивалось само собой.

Аппарат состоял из нескольких колец разного радиуса и толщины. Самое большое из них было размером с кольцо из монумента Men an Tol, да и в остальном повторяло его пропорции – казалось, что здесь установлена точная стальная копия каменного прототипа. Некоторые из колец вращались по часовой стрелке, некоторые – против, но никакой системы в их движении Уэллс не заметил. Они вращались всё быстрее и быстрее, чем-то напоминая паровоз, движущийся по кругу, как на детских железных дорогах. Писатель на секунду зажмурился, прислушиваясь к шуму колец, и сходство с поездом стало полным – кольца стучали в точности как колёса.

Он тряхнул головой – агрегат его чуть не загипнотизировал. «Для чего же на самом деле нужна эта штука?» – в который раз подумал он про себя. Уэллс хотя и не разобрался в том, что пытались донести до них создатели «Великого кольца», но инстинктивно почувствовал – может быть это литературный талант наделил его особым чутьём – всё, что им рассказали про аппарат, было скорее розыгрышем или рекламой, чем серьёзной информацией. Как если бы мудрый взрослый человек пытался объяснить сложную научную концепцию самому обычному восьмилетнему ребёнку. Как такой человек поступит? Скорее всего смастерит забавную головоломку или игрушку, которая делает что-то необычное. Ребёнок заинтересуется – маленькие дети любознательны – станет задавать вопросы, и кто знает? – может быть один из этих вопросов займёт его настолько, что он будет возвращаться к нему снова и снова, даже спустя годы, пока не найдёт ответ.

Военные атташе научной любознательностью не страдали. Они вежливо наблюдали за демонстрацией, но думали о гораздо более важных вещах, чем вращающиеся безо всякого смысла кольца. Стоит ли размещать заказ на новое оружие у Зоргена? Или лучше купить что-нибудь надёжное, проверенное временем? У кого покупать: у Зоргена или у Круппа? Не попробовать ли найти аналоги подешевле у менее известных производителей? Может удаться сторговаться – предложить Зоргену концессию вместо денег? Скорее бы уже началось совещание, чтобы можно было обсудить детали и прощупать планы коллег.

– Мисс Теремин, позвольте спросить, в чём же выражается результат работы этого орудия? Раз мы стоим так близко от него, вряд ли оно обладает большой разрушительной силой? – звучный баритон Эмерсона легко перекрыл затихающий стук колец.

Аппарат почти остановился. Уэллс невольно искал глазами счастливый номер, на котором должен остановиться воображаемый шарик – игорные ассоциации крепко засели у него в голове.

– Одну минутку, мистер Эмерсон, как только кольца полностью остановятся, я выдам вам результаты прямо в руки, – ответила Вера, – их будет столько, что каждый сможет забрать с собой, сколько захочет, в качестве сувенира. Как я уже говорила, «Великое кольцо» используется в качестве генератора случайных чисел. Поэтому результат его работы – это набор цифр от одного до шести.

– В таком случае, не дешевле ли будет нанять крупье, чтобы он бросал игральную кость? – спросил Эмерсон, добавляя в свой голос тщательно дозированную долю сарказма.

– Нет, не дешевле, сэр, – отрезала Вера. – Прикиньте, сколько секунд тратит один крупье на бросок одного кубика, а потом посчитайте, какое количество крупье придётся нанять, чтобы сделать миллион бросков за 15 минут 43 секунды.

– Почему же именно 15 минут 43 секунды?

– Такова продолжительность одного цикла работы «Великого кольца».

Механизм застыл в неподвижности. Вера нажала несколько рычагов на панели управления, и одно из колец раскрылось – две половинки разошлись в стороны, как будто жвалы гигантского насекомого. Внутри кольца обнаружилась бобина с намотанной на неё узкой бумажной лентой. Тайник находился как раз на высоте человеческого роста, чтобы катушку удобней было вытаскивать. Вера извлекла бобину, пустила её по кругу, и некоторое время все присутствующие изучали напечатанные на ленте крошечные цифры.

– Здесь примерно одна миля цифр, – пояснила Вера. – Так что выбирайте, сколько вам отрезать на память – ярд, два, десять?

Она достала из сумочки маникюрные ножницы и стала отрезать куски от ленты, как заправская портниха. Длинные нити из цифр скручивались в спирали, шуршали и падали на пол, так что скоро зал стал напоминать серпентарий, наполненный усохшими змееями-альбиносами. Недоверчивый мистер Эмерсон перебирал обрывки ленты, внимательно изучая цифры. Наконец он торжествующе поднял один кусок:

– Позвольте, мисс Теремин, вы утверждали, что последовательность цифр случайная, а я нашёл фрагмент, в котором десять раз подряд идёт цифра шесть! Это же совершенно невероятно! Попробуйте бросить кость десять раз подряд так, чтобы каждый раз выпадала шестёрка – ничего у вас не получится.

– Вы опять ограничиваете себя человеческими возможностями, сэр, – возразила Вера. – Представьте себе, что крупье бросает кость достаточно долго, например, миллион раз, как в этом агрегате, и при этом комбинация из десяти шестёрок подряд так ни разу и не появляется. Какой из этого следует сделать вывод?

Она внимательно осматривала гостей, ожидая ответа, но гости непонимающе переглядывались друг с другом и молчали. Эмерсон морщил лоб в раздумье, пытаясь понять, куда она клонит. В него медленно закрадывалось подозрение, что он напрасно обвинил «Великое кольцо» в неслучайных совпадениях. Вера продолжила:

– Я бы лично сделала вывод, что крупье скорее всего ловкий шулер. А ваша находка как раз говорит в пользу «Великого кольца» – оно играет честно.

Несколько секунд Эмерсон размышлял над её словами, вычисляя в уме вероятности, а затем раздражённо прикусил губу – ему стало ясно, что триумф его был преждевременным. Однако скоро лицо его снова приняло своё обычное умиротворённое выражение. «Хорошо, что я не поленился сам сюда приехать, – подумал он, – мой агент поставляет мне надёжную информацию, но лучше всё увидеть своими глазами. Этот лохотрон навёл меня на гениальную идею. Если вбрасывать дезинформацию маленькими порциями, но на протяжении долгого времени...». Дальше мысли его приняли совершенно секретный характер, поскольку дело касалось государственной безопасности.

Уэллс тоже стал рассматривать спирали из цифр, устилавшие пол – их было так много, что вместе они и правда могли составить целую милю. Сначала ему не везло, но в конце концов он нашёл ещё один обрывок, длиной примерно с ярд, в середине которого имелся фрагмент из десяти идущих подряд шестёрок. Его поиски живо напомнили ему, как в детстве он пытался найти на лугах четырёхлистный клевер, чтобы загадать желание. Писатель аккуратно сложил свой бумажный трофей и сунул в нагрудный карман – на удачу.

Когда гости переходили в конференц-зал, русский атташе потихоньку подобрался к Вера, задержавшейся в центральном зале. Она приводила агрегат в исходное состояние.

– Вера Самсоновна, я хотел бы лично повторить своё предложение, – тихо заговорил он по-русски. – Мы глубоко ценим ваши научные достижения, и хотим, чтобы вы вернулись в Россию.

– Где вы были со своими предложениями, милостивый государь, когда Александр Платонович просил у вас средств на продолжение своих экспериментов?

Вера как будто преобразилась, сбросив маску чопорной викторианской леди. Она тоже говорила тихо, почти шёпотом, но голос её дрожал от еле сдерживаемой ярости:

– Он так и не дождался, пока ваша бюрократия совершит все положенные обороты. Вы ведь знали, что ему недолго осталось, неужели нельзя было сделать всё по-человечески, а не по вашим дурацким формулярам?

Атташе отпрянул от Вера, понимая, что миссия его провалилась. За десять лет она ничего не забыла, боль утраты как будто совершенно не притупилась. Он сделал последнюю попытку её уговорить:

– Вера Самсоновна, с тех пор многое в нашей стране изменилось, уверяю вас, дайте нам второй шанс.

– Как вы себе это представляете? – теперь Вера говорила абсолютно спокойно и безучастно, как будто приценивалась на рынке к товарам, которые ей были не нужны. – Здесь я получаю всё, что мне нужно для моих проектов. Достаточно сделать один телефонный звонок. В России мне придётся заполнить десять разных форм. Я должна быть благодарной за то, что теперь их только десять, а не сто, как раньше?

– Вы не патриот, Вера Самсоновна, – атташе уже ни на что не рассчитывал, поэтому напоследок решил сказать этой упрямой бабе всё, что о ней думает.

– Да, я не патриот, – легко согласилась она. – Когда во всех российских университетах смогут учиться женщины и евреи, тогда я пересмотрю свои взгляды. Но не раньше.

«Ишь чего захотела! Для этого в России должна сначала произойти ещё одна революция, – сказал про себя атташе, – впрочем, всё к тому и идёт». Он был умным и дальновидным человеком, хотя эти похвальные качества отнюдь не улучшали его скверный характер.

На совещании Уэллс отчаянно скучал до тех пор, пока не прекратил прислушиваться к утомительной беседе, в которой тонны тротилового эквивалента, оптом и в розницу, пересчитывались в фунты стерлингов, доллары, марки, кроны, рубли и лиры. Он стал обдумывать сюжет своего нового романа о сверхоружии, которое позволит прекратить войны раз и навсегда – идея появилась у него ещё до поездки, но для воплощения замысла ему не хватало реалистичных подробностей. До сих пор он так и не почувствовал настоящего вдохновения, хотя несколько раз принимался выписывать отдельные эпизоды. Сегодняшняя экскурсия подстегнула его воображение, туманные идеи стремительно обрастали плотью, и он уже знал, как назовёт своё сверхоружие.

После совещания он подошёл к Вера:

– Мисс Теремин, вы и мистер Виндмюллер упоминали одну теорию. На ней базируются ваши разработки. Кажется, речь шла про какое-то новое описание строения атома. Не узлы, как у лорда Кельвина, а что-то такое более математическое.

– Вообще-то, узлы – это тоже вполне математические объекты, – педантично поправила его Вера. – Только они слишком сложные – вряд ли в ближайшие годы появится адекватная теория для работы с узлами, тут лорд Кельвин погорячился. А вот новое описание атома опирается на простую и понятную математику.

Уэллсу так не показалось. Узлы он хорошо себе представлял – мог завязать шнурки на ботинках и знал парочку хитрых морских узлов. А «простая и понятная математика» кишела такими заумными терминами, что даже первый рэнглер Кембриджа вряд ли смог бы в них разобраться, не говоря уже о писателе, никогда её серьёзно не изучавшем. Но он не стал спорить.

– Я просто хотел узнать одну вещь. Мне это нужно для нового романа. Можно ли назвать вашу разработку атомной бомбой? Или это неудачный термин?

Пока он говорил, Вера внимательно смотрела на него. Мечтательные голубые глаза писателя встретились с её глазами цвета стали, и он заметил, что их светлая радужная оболочка окружена по краям чётко очерченными тёмными ободками, почти такими же чёрными как зрачки, – от этого её взгляд казался особенно пронизывающим. А ещё он понял, что в очки у неё вставлены простые стёкла: линзы ничуть не уменьшали и не увеличивали её глаз.

Вера почувствовала, что её раскусили, и сняла очки. Одновременно она восхищённо улыбнулась ему, снова отбросив викторианские манеры, от чего лицо её внезапно стало необыкновенно привлекательным – на щеках появились обворожительные ямочки, заледеневший взгляд оттаял, и даже серый цвет глаз поменял оттенок с холодного на тёплый.

– Это замечательное название, сэр! – сказала она. – Можно мы тоже его используем для маркетинга?

21 января 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. Вчера французский атташе посещал объект К отдельно от остальных. Счёл продукт слишком дорогим, выражал сомнения в заявленных боевых характеристиках. Крупный заказ от французского правительства маловероятен. Однако рекомендую продолжить кампанию франкофонной дезинформации для подрыва доверия к разработкам корпорации Н. Не исключаю возможности, что французы просто хотели сбить цену. Остап»

Февраль 1914

В середине февраля повеяло весной – в мягком климате Корнуолла её приближение ощущалось особенно явно. В садах зацвели магнолии. Именно по их великолепным цветам, а вовсе не по календарю, местные жители безошибочно определяли приход весны.

Из-за Гольфстрима зимы здесь были тёплые и мокрые, дождь лил как из ведра сутки напролёт, зато в декабре вовсю цвели нарциссы, компенсируя свинячью погоду. После зимнего солнцестояния ясных дней становилось всё больше, земля потихоньку подсыхала.

На этой неделе погода стояла особенно солнечная, по берегу моря можно было гулять уже не в резиновых сапогах до колена, а в нормальной обуви, чем и воспользовались некоторые из бессемейных работников Кембриджа-16. Вместо того чтобы вернуться на выходные в Лондон, они решили провести уикэнд, гуляя по живописным полям и холмам, окружавшим посёлок, или по песчаным пляжам, расположенным за скалами примерно в паре миль от гестхауса.

Вера и Мардж припозднились с прогулкой.

Мардж всё утро разбирала валентинки, присланные её лондонскими поклонниками; некоторых из них она даже удостоила ответом, впрочем, весьма неопределённым. Среди молодых людей, ухаживавших за ней, было несколько, к кому она испытывала искреннее дружеское расположение, но ничего похожего на описанные во французских романах страсти они в ней не возбуждали. Поклонники как будто чувствовали её отношение и тоже не спешили переходить к решительным действиям, ограничиваясь благопристойной куртуазностью.

Вера сверяла свою теорию с новыми эмпирическими данными – сначала выходило, как будто результаты измерений противоречат основным гипотезам, но при более внимательном рассмотрении оказалось, что всё прекрасно работает. На всякий случай она заранее провела вычисления для новых экспериментов – надо будет попросить Пауля поставить опыты прямо завтра, чтобы сравнить результат с её предсказанием. Она бы сразу пошла к нему, уж очень ей не терпелось всё проверить, но сегодня с самого утра он ушёл на рыбалку.

Вера накинула непромокаемый плащ – дожди в Корнуолле предсказаниям не поддавались – и отправилась звать Мардж на прогулку.

– Леди, куда это вы собрались одни в такой поздний час? – Смит приметил их, когда они выходили из гестхауса. – Скоро стемнеет, а места здесь пустынные. Разрешите мне сопровождать вас. Обещаю держаться на расстоянии и не вмешиваться в ваши девичьи беседы.

– Сочтём за честь, мистер Смит, – смеясь, ответила Мардж.

С его стороны это была чистой воды профессиональная деформация. Места здесь и правда были пустынные, но все друг друга знали, даже мелкие преступления были редкостью, и в тёмное время суток гулять здесь было гораздо безопасней, чем в рабочих кварталах Лондона. Мардж решила, что он просто хочет проветриться и ищет удобный предлог совместить послеобеденный променад с исполнением служебного долга. Обычно по выходным Смит не работал, доверяя заботу о безопасности объекта своему заместителю, но в эти выходные тот отпросился в Лондон на свадьбу сестры.

Они двинулись в сторону пляжа – посмотреть, как солнце садится в Кельтское море.

– Ты знаешь, Вера, я проверила одно местное суеверие, – тихо сказала Мардж, оборачиваясь через плечо, чтобы убедиться, что Смит держит почтительную дистанцию и не слышит их беседы. – Местные женщины считают, что если в полнолуние семь раз пролезть задом наперёд через кольцо Men an Tol, то немедленно забеременеешь. Так вот, этот рецепт не работает – я проделала всю процедуру полгода назад, и ничего не произошло. Кольцо не работает, посмотри!

С этими словами Мардж крутанулась на месте как балерина – платье вздулось колоколом вокруг её бёдер, подчёркивая осиную талию.

– Мардж, тебе не кажется, что местные женщины утаили от тебя самую главную часть рецепта? – спросила Вера, улыбнувшись.

– Нет, Вера, я специально спрашивала их, не надо ли сделать что-нибудь ещё, но они клялись, что кольца достаточно, – Мардж довольно захихикала.

Она обожала опровергать местные мифы и поверья, хотя на адептов её разоблачения всё равно не действовали. Всякий раз обнаруживалось, что в их инструкциях отсутствовала неписаная – ввиду её самоочевидности – составляющая, которую Мардж нарочно пропускала.

Они подходили всё ближе к пляжу, низко над скалами проплывало солнце, и лучи его как будто разливали апельсиновый сок по тёмно-синим облакам.

– Кстати, Мардж, всё забываю спросить тебя, как знатока легенд Корнуолла, нет ли у местных каких-нибудь преданий об Атлантиде?

– Об Атлантиде? – Мардж удивлённо раскрыла свои красивые синие глаза, и её длинные густые чёрные ресницы быстро-быстро затрепетали, словно крылья ночной бабочки. – Ты это серьёзно, Вера? Я не думала, что ты веришь в Атлантиду.

– Это не вопрос веры, Мардж. Здесь, в Корнуолле, есть нечто ценное для нашего проекта, чего в других местах обнаружить не удалось. Хотя я много где искала. Мне интересно, откуда оно здесь появилось.

– Но почему именно Атлантида? Может здесь были марсиане?

– У местных есть легенды про инопланетян? – тут же ухватилась за новую идею Вера.

– У них много легенд, я могу поспрашивать. Только как описать им, что именно тебя интересует?

– Начни с преданий о заброшенных шахтах, в которых люди боялись работать. Потому что те, кто работал там, умирали от непонятных болезней. Или дети у них рождались странные. В общем, меня интересуют любые истории о колдовстве, связанном с добычей руды в Корнуолле.

Разговор плавно перетёк на околдованных Мардж поклонников – женщины принялись обсуждать сравнительные достоинства и недостатки её кавалеров, но внезапно обнаружили, что их уединение нарушено сразу с трёх сторон. Из-за скал со стороны пляжа показался рыбак с удочкой и ведром в руках, из-за деревьев выехал всадник с собакой, а сзади их нагнал Смит, озабоченный столь неожиданным скоплением незнакомых людей и животных.

Через минуту выяснилось, что рыбак – это Пауль, выловивший трёх радужных губанов. Он гордо продемонстрировал добычу коллегам. Заинтересованный всадник тоже приостановился, чтобы посмотреть на солидного размера рыбин.

– Gorthuher da! – вежливо поприветствовал его Пауль.

– Добрый вечер, сэр! – удивлённо ответил тот по-английски, снимая перед дамами шляпу.

По голосу Смит узнал местного жителя, который подрабатывал в Кембридже-16 охранником в ночную смену. Сегодня была его очередь дежурить, и он ехал к месту работы. Мистер Зорген охотно нанимал местных – те поначалу в штыки встретили строительство посёлка, опасаясь притока сомнительных личностей из столицы, но теперь нарадоваться не могли на новые карьерные перспективы.

– Никак это корнский язык, разрази меня гром! Неужто вы на нём говорите, сэр? – спросил охранник Пауля. – Я ни слова на корнском не слышал с тех пор, как моя бабушка умерла. Да и она на нём говорила только со своей подругой, чтобы мы, внуки, – маленькие мы ещё были – чего лишнего не услышали про их взрослые дела и вопросов не задавали. Так вот и вышло, что я чуть-чуть только понимаю корнский, а говорить на нём – совсем не говорю.

Пауль в припадке ложной скромности пробормотал, что он тоже почти не знает корнского. Хотя из всех сотрудников корпорации именно он с наибольшим энтузиазмом посещал языковые курсы и уже мог свободно читать книги на корнском. Только с устной речью у него, впрочем, как и у всех остальных, были пока определённые проблемы.

Ведро с рыбой отдали охраннику, чтобы он поскорее доставил его хозяину гестхауса, мистеру Мортимеру, совмещавшему управление гостиницей с обязанностями шеф-повара в ресторане. Хозяин недавно научился готовить сашими, а радужные губаны как нельзя лучше подходили для этого заморского блюда.

Раньше гестхаус состоял из одного единственного небольшого здания – местной гостиницы, которая в те времена и в самом деле принадлежала мистеру Мортимеру. В солнечное время года в съёмных комнатах останавливалось два с половиной туриста, а основная выручка набегала за счёт рыбаков, приходивших после трудового дня пропустить стаканчик-другой по дороге от моря к дому. Разбогатеть на таком бизнесе было невозможно, но мистера Мортимера это не смущало. Он увлекался астрономией, держал на чердаке телескоп и ночи напролёт проводил с ним в обнимку, наблюдая за движением планет. По утрам хозяин отсыпался, радуясь, что перманентное отсутствие клиентов освобождает его от необходимости спускаться на кухню и готовить завтрак.

Когда Зорген предложил ему выкупить гостиницу, – она оказалась совсем рядом с облюбованным корпорацией участком – Мортимер сначала наотрез отказался. Гостиницей владел ещё его прадед, и с тех пор она переходила от отца к сыну. Однако по зрелом размышлении хозяин решил, что уступить гостиницу Зоргену – это не самый худший вариант. Он никогда не женился, справедливо опасаясь тех сложностей, которые неизбежно возникли бы при попытках совместить семейную жизнь с увлечением астрономией, и детей у него не было. Гостиницу всё равно придётся продать, когда он состарится и больше не сможет в ней работать, но найдёт ли он в будущем такого же щедрого покупателя как огромная корпорация, способная – дай ей волю – выкупить весь Корнуолл целиком? Сделка состоялась, причём Зорген, который из кожи лез, чтобы уломать несговорчивого хозяина, даже включил в контракт пункт, по которому Мортимер оставался пожизненным управляющим гостиницей после её вхождения в холдинг Кембридж-16.

Зорген не очень надеялся на то, что из астронома-любителя, который ничем на свете, кроме звёзд, не интересовался, получится хороший менеджер – управлять ведь нужно было не постоялым двором из трёх комнат, а огромным гестхаусом с сотнями номеров. Он даже начал переговоры с одним известным лондонским метрдотелем, чтобы нанять его в качестве второго, а на самом деле первого и единственного управляющего, но тут с Мортимером произошла неожиданная метаморфоза. Он живо включился в процесс строительства нового здания для гестхауса и продумал реконструкцию старого дома – его решили полностью переоборудовать, превратив в ресторан. Он быстро отобрал необходимый персонал для гостиницы – девицы и юноши из Пензанса спали и видели, как бы им устроиться в Кембридж-16 горничными и официантами, так что конкурсный отбор был предельно жёстким, и по уровню обслуживания гестхаус мог соперничать с лучшими столичными отелями. Гестхаус работал как часы, а часовым мастером стал Мортимер.

Астрономических штудий он не оставил, но в самом гестхаусе этим заниматься стало невозможно – даже ночью территория освещалась яркими электрическими фонарями. Поэтому Мортимер уходил со своим телескопом подальше к морю, туда, где зарево от Кембриджа-16 уже не мешало наблюдениям за небесными светилами. Во время одной из таких прогулок он познакомился с Кларой – девушка работала в отделе Мардж, но интересовалась главным образом астрономией.

Клара с большой охотой перешла на работу из лондонского ВЦ в Кембридж-16, потому что воздух здесь был чистым и прозрачным, ночи тёмными, и даже невооружённым глазом можно было увидеть гораздо больше звёзд, чем в Лондоне. А уж в телескоп она наблюдала такие удивительные небесные явления, которых столичные любители астрономии и представить себе не могли. Некоторые девушки из ВЦ наотрез отказывались ездить в Корнуолл, потому что в Лондоне у них было гораздо больше перспективных воздыхателей, но Клара в свои тридцать с лишним лет женихами давно уже не интересовалась, и Кембридж-16 казался ей во всех отношениях подходящим местом для жизни – она даже на выходные в столицу не возвращалась.

Очень скоро Клара и Мортимер договорились о совместных астрономических экспедициях, и местные рыбаки, возвращаясь с ночного лова, часто замечали их телескопы в самых неожиданных местах. Злые языки поговаривали, что они занимаются не столько делами небесными, сколько земными, но когда один из подвыпивших сплетников не постеснялся намекнуть на их альтернативные занятия в присутствии самого мистера Мортимера, это вызвало непредсказуемую и далеко идущую цепную реакцию. Сам клеветник был ожидаемо быстро и жестоко выставлен из ресторана за дверь – на следующий день, протрезвев, он долго извинялся. Но дальнейшие пертурбации поразили даже видавшего виды мистера Зоргена.

Хозяин неделю ходил сам не свой, от чего налаженная жизнь гестхауса ощутимо затрещала по швам – еда на кухнях подгорала, в номерах протекали краны и взрывались лампочки, фермеры срывали все сроки поставок сельхозпродукции. От астрономических наблюдений Мортимер полностью отказался, и бедная Клара никак не могла понять, чем же она так его рассердила, что он больше не хочет иметь с ней дела. Она стала рассеянной и невнимательной на работе. Её необычное поведение не укрылось от внимания Мардж, которая не преминула пожаловаться Вера, что кто-то сглазил её лучшую сотрудницу. Вера всегда была в курсе всех слухов и сплетен, циркулировавших в их городке, поэтому прямиком отправилась к мистеру Мортимеру. Никто так и не узнал, о чём они говорили, но на следующий день Мортимер сделал Кларе предложение.

Через год у них родилась Делли, а ещё через год – Дженни. Младшая дочка пока говорить не умела, но могла найти на небе Венеру, Марс и Юпитер. Старшая в свои два года уже знала названия всех восьми планет Солнечной системы и пары десятков самых ярких звёзд. Особенно ей нравилось показывать восхищённым зрителям красного гиганта в созвездии Ориона – Делли очень гордилась тем, что может без запинки выговорить длинное и сложное слово Бетельгейзе.

Когда Вера и Мардж вернулись с прогулки в сопровождении Пауля и Смита, Делли радостно выбежала им навстречу с криком:

– Папа шделал лыбку! Лыбка клашивая.

Вслед за Делли, виляя хвостом, выбежал Юпитер – добродушная шотландская овчарка. У входа в ресторан невозмутимо сидели Уран и Нептун, убедительно изображая собой древнеегипетские статуи священных кошек – они за версту чуяли запах свежей рыбы, но считали ниже своего достоинства открыто демонстрировать интерес к кухонным процессам.

Как же приятно было вечером сидеть в уютных креслах у камина, дегустируя улов Пауля! Нежные кусочки рыбы, и в самом деле необыкновенно красиво порезанные и сервированные Мортимером, таяли во рту. Дженни мирно посапывала на руках у Клары, а Делли, забравшись на колени к Вера, объясняла ей, как найти на небе Ригель:

– Это большая шиняя звезда. Она в ноге охотника Олиона. А в луке у него есть звезда Беллатликш.

Комментарий от автора:

Из-за естественных для детей возраста Делли дефектов дикции, её астрономически верное описание самых ярких звёзд в созвездии Ориона может быть не совсем понятно. Поэтому приведу пояснения. Во-первых, само созвездие легко найти по так называемому «поясу Ориона» – эти три звезды выглядят как концы отрезка и его середина, поэтому очень похожи на картинку из учебника геометрии. Их сложно спутать с другими сочетаниями звёзд. Во-вторых, красный гигант Бетельгейзе – это подмышка охотника Ориона, её можно различить по отчётливо красному оттенку. Естественно, она расположена сверху от пояса. В-третьих, синий гигант Ригель – это нога охотника, то есть расположена снизу от пояса. И наконец звезда Беллатрикс расположена вовсе не в луке охотника, который у него безусловно тоже имеется, а в его руке, сжимающей лук. Беллатрикс не такая яркая как Ригель и Бетельгейзе, но тоже хорошо заметна невооружённым глазом.

14 февраля 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. По непроверенной информации обогащённый уран корпорация Н собирается получить не описанным в патенте методом, а гораздо проще. Возможно в Корнуолле имеется хранилище урана с необычайно высоким содержанием изотопа 235. Данных о точном местоположении и происхождении хранилища не имею. Остап»

15 февраля 1914 г.

«Остапу. Выясните точное местоположение хранилища. Это задание имеет приоритет над всеми остальными. Можете использовать любые средства. Мистер Эм»

12 июля 1941, после полудня

Штандартенфюрер СС Отто фон Гляубиц закурил папиросу. От едкого дыма его спутник закашлялся. Гляубиц ещё ниже опустил водительское стекло и виновато покосился на пассажира.

– Простите, герр профессор, привык к этой мерзости, когда внедрялся в коммунистические ячейки в Восточной Европе, – сказал он тоном школьника младших классов, которого директор застукал в туалете со спичками в руках и окурком в зубах. – Теперь совершенно не могу курить нормальные сигареты.

– А что вы курите, герр штандартенфюрер? – вежливо поинтересовался пассажир, отодвигаясь подальше от бледно-серых щупалец дыма, медленно растворявшихся в воздухе.

На расстоянии запах папирос показался ему приятным. В горле больше не щипало.

– Это называется «Беломорканал», – без малейшего акцента выговорил штандартенфюрер сложное русское слово. – Ещё одно страшное изобретение красных комиссаров.

Они только что проехали главное здание Фрайбургского университета с высеченным на фасаде девизом «Истина сделает тебя свободным». Серебристо-голубой Мерседес-Бенц потихоньку разгонялся, выезжая за пределы города. Руки штандартенфюрера с красивыми длинными пальцами спокойно лежали на руле, почти не сжимая его. Ухоженные ногти блестели бесцветным лаком.

«Загадка, как его до сих пор пролетарии не разоблачили, с таким-то маникюром, – задумался профессор. – Наверно перед очередным нелегальным заданием он едет в свою фамильную усадьбу и долго копается там в земле, выпалывая сорняки и шокируя садовников. Чтобы ногти обломались, и грязь въелась в кожу.»

– Герр профессор, не сочтите за дерзость, вы не могли бы называть меня просто по фамилии? – прервал его размышления штандартенфюрер. – Я надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество, а все эти титулы и звания не способствуют непринуждённому общению.

– Тогда и вы обращайтесь ко мне просто по фамилии.

Гляубиц покраснел, уловив намёк на недавнюю сцену в университетском холле. Он выспрашивал у высокого голубоглазого очкарика, как ему найти профессора доктора Фридриха фон Линдеманна, до тех пор, пока стоявшие вокруг студенты не начали хихикать. Что поделаешь – знаменитый физик совершенно не походил на свои фотографии. Ни одна не передавала фантастически яркого сапфирового оттенка его глаз.

Линдеманн в свою очередь поразился тому, насколько внешность Гляубица не соответствовала его возрасту и биографии. Фотокарточек его он раньше не видел – ценного агента берегли от провала, и даже в его личном деле содержалось лишь текстовое описание примет. Да и оно выглядело довольно расплывчато: возраст – 55 лет, глаза – карие, волосы – седые.

На деле штандартенфюрер выглядел как сверстник Линдеманна. Максимум пять лет разницы – Гляубицу никак нельзя было дать больше 45 лет. Густая серебряная шевелюра слегка растрепалась от ветра, и это шло ему ещё больше, чем его изначально безупречная причёска. Чёрные брови и ресницы, большие зелёные глаза, орлиный профиль и гладко выбритый решительный подбородок делали его неотразимым для коммунистов и особенно для коммунисток. Вдобавок у него был необыкновенно приятный бархатистый тембр голоса и мягкие вкрадчивые манеры. Теперь Линдеманн больше доверял легендарным историям о шпионских подвигах штандартенфюрера, легко выдавшего себя за еврейского комиссара из Москвы.

Во время Великой войны Гляубиц, который тогда ещё не был национал-социалистом, а был единственным наследником старинного баронского титула, отправился добровольцем на фронт и после тяжёлого ранения попал в плен к русским. Дома его считали погибшим, и вернувшись в Германию после заключения позорного мира, он обнаружил, что предала его не только родина, но и невеста. Та вышла замуж и успела родить двоих детей. Узнав о возвращении бывшего жениха, изменница, забыв всякий стыд, помчалась в его поместье и на коленях стояла у запертых дверей, вымаливая прощение. Гляубиц так ни разу и не встретился с ней.

«Написал ей, что всё прощает и по-прежнему любит её, но не хочет разрушать её семью, поэтому лучше им никогда не видеться, – вспомнил профессор отрывок из слезливых газетных репортажей. – Какое ханжество!»

Потом невеста, надо полагать, утешилась – и она, и её муж стали убеждёнными антифашистами. С пламенным эсэсовцем ей было бы не по пути.

Автомобиль заскользил по новому автобану, среди аккуратных зелёных полей, раскинувшихся между лесистыми холмами. Стало заметно прохладней – они ехали на юго-восток к горам. На огороженных участках паслись молочные коровы, а один раз за сеткой промелькнуло стадо оленей. В этих краях их иногда разводили на мясо.

– Ещё примерно час ехать, – Гляубиц вполоборота повернулся к профессору, одним глазом продолжая смотреть на дорогу. – В лесу у меня охотничий домик, я его переоборудовал в лабораторию.

Его обращённый к профессору глаз потемнел, пытаясь привести себя в соответствие с анкетными данными, но всё равно из глубины пробивался зелёный свет, словно листья кувшинок распускались на поверхности тенистого пруда.

«Скорее всего опять ничего не выйдет, – тоскливо подумал профессор, изучая волевое лицо штандартенфюрера. – За кого он меня принимает, за бродячего фокусника? Неужели он серьёзно ждёт от меня наглядных демонстраций и опытов в полевых условиях?»

За последний год он столько раз пытался донести свои идеи до самых разных чиновников, военных и партийных бонз, что уже отчаялся найти среди них подходящего покровителя. Эти пауки непрерывно грызлись друг с другом, и ничего, кроме политической борьбы, их не волновало. Но в отличие от настоящих пауков, они были начисто лишены животного чутья и не могли разглядеть перспективный проект, даже когда он сам собой падал прямо в их хитро сплетённые сети. В конце концов Линдеманн решил, что действует слишком напористо. Надо затаиться, пусть паук половчее других найдёт его по колебаниям своей паутины. Тогда есть надежда, что этот хищник окажется самым умным и дальновидным.

– Вы ведь учились в Гёттингене? – эсэсовец не оставлял попыток завязать светскую беседу. – Не доводилось ли вам слушать лекции фройляйн Теремин?

Профессор вздрогнул. Почти против воли он подметил в себе первые проблески уважения к штандартенфюреру. Этот охотник за славой хотя бы удосужился изучить его биографию. Линдеманн был вундеркиндом, и уже в 13 лет посещал университетские лекции. Он ещё застал довоенный Гёттинген, где можно было встретить учёных не только со всех концов Европы, но даже из Японии, Америки и Канады. Он успел погрузиться в дружескую атмосферу того времени, навеки сгинувшую в пламени Великой войны. Он участвовал в оживлённых дискуссиях на самые разные темы в ту прекрасную эпоху, когда никакие инквизиторы, идеологи и партийные инструкторы не пытались задавить свободу мысли.

– Я прекрасно помню её, – ответил профессор. – В то время она уже давно работала в Англии, но однажды приехала в Гёттинген летом во время своего отпуска и прочла интереснейший миникурс. Собственно, некие идеи, которые я потом развил, пришли мне в голову уже тогда, после её лекций. А вы знали фройляйн Термин?

Он проглотил звук Е в середине её фамилии, и она прозвучала как любезное сердцу каждого немца слово, означавшее «назначенный срок».

– Да, я немного знал её, – ответил штандартенфюрер, задумчиво нахмурив свои соболиные брови. – К сожалению, в то время я мало интересовался точными науками и не смог в полной мере оценить её познания.

– Мы, студенты, между собой называли её der Termin – она всегда вела себе по-мужски и была очень требовательной. Но при этом никогда не стеснялась разъяснять нам даже самые общеизвестные вещи, – профессор на секунду задумался, вспоминая свои студенческие годы, и лицо его озарилось привлекательной мальчишеской улыбкой. – Как-то мы с другом напроказили, тайком поменяв буквы в надписи на её кабинете, чтобы вместо Dr Teremin получилось её прозвище. В коридоре потом собралась целая толпа – всем было интересно, как она отреагирует. Она улыбнулась, да так и оставила на двери наш вариант.

Линдеманна очень красила улыбка, но улыбался он редко и недолго. И сейчас лицо его быстро омрачилось, словно из памяти выплыла грозовая туча и заволокла все светлые мгновения прошлого.

– Очень обидно, что её переманили к себе англичане, – его яркие глаза вспыхнули голубым пламенем за стёклами очков. – Они ужасно поступили с ней. Использовали, а потом избавились от неё. Но наука посмеялась над ними. Эти бюрократы думали, что смогут восстановить её результаты, но не тут-то было.

– Да, я слышал, что под её руководством было создано оружие невиданной мощи, но секрет его так и не раскрыли, – изящно очерченные губы Гляубица изогнулись в саркастичной улыбке. – Правда мне казалось, что слухи эти несколько преувеличены.

– Ничего подобного, – возразил профессор. – Это оружие на самом деле существовало. И я смог переоткрыть его секрет. В отличие от британского агента, которому тогда поручили украсть данные у фройляйн Термин, я достаточно хорошо знаю физику, чтобы воспроизвести её эксперимент. Я ведь и с герром Виндмюллером успел познакомиться. Исключительного таланта был физик. А они его убили. Вот она, британская благодарность.

Гляубиц изумлённо поднял левую бровь и посмотрел прямо в лицо Линдеманну. Глаза его широко раскрылись. Теперь они казались янтарными, как у кота.

«На коммунисток такой взгляд должен действовать безотказно, но сейчас ему лучше было бы смотреть на дорогу, а не на меня», – отметил про себя профессор, мысленно посмеиваясь над наивными охотничьими уловками штандартенфюрера.

– Но ведь герр Виндмюллер покончил с собой, – растерянно начал Гляубиц, – у него был нервный срыв или нечто в этом роде. Об этом написали во всех газетах.

«Эсэсовец, который верит газетам, – сокрушённо подумал Линдеманн. – До чего мы дожили!»

Он снова впал в пессимизм, лишь ненадолго развеянный удачным упоминанием штандартенфюрера о научных достижениях фройляйн Теремин. Но промолчать он не мог – пройти мимо глупости и невежества, не попытавшись хоть как-то уменьшить их, было выше его сил.

– Да, все газеты написали, что герр Виндмюллер выстрелил себе в голову из своего любимого крупнокалиберного браунинга, – спокойно заговорил профессор лекторским тоном, – но почему-то в его черепе обнаружили пулю совсем другого калибра. Как будто в него стреляли из дамского пистолета.

Руки штандартенфюрера сжали руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Лицо его неуловимо изменилось – он выглядел теперь старше и мудрее, чем в начале поездки.

– Откуда вы знаете, какого калибра была пуля? – спросил он тихо.

Линдеманн снова почувствовал необоснованную надежду.

– После войны родители герра Виндмюллера перевезли его останки на родину. Они не поверили в его самоубийство и заказали криминалистическую экспертизу. Я навещал их несколько раз, и они мне всё рассказали.

Март 1914

Колёса поезда весело стучали, лучи мартовского солнца сияли на серебристых вагонах, рельсы, прорезая свежую зелень, сливались у горизонта в одну яркую блестящую линию, как будто указывали дорогу в волшебную страну. «Голубое пламя» возвращалось в Лондон. Поездка опять вышла нештатная – был четверг, а не пятница – нужно было срочно доставить высокое начальство на встречу с японской делегацией, назначенную на завтра в лондонском ВЦ.

Выловить и откомандировать в столицу всё начальство в полном составе оказалось задачей непосильной – Пауль в последнее время так увлёкся особенностями произношения в корнском языке, что наотрез отказался ехать в Лондон. Как раз в эту пятницу в одном из местных шахтёрских посёлков намечался фестиваль, где должны были собраться старожилы из окрестных хуторов. Пауль не оставлял надежды, что кто-нибудь их них вспомнит, как именно говорили на корнском их бабушки и дедушки, и сможет повторить их акцент.

Пауль кооперировался с Мортимером, стараясь привязать свои этнографические вылазки к его астрономическим поездкам. У Мортимера появилась машина – роскошный Паккард с гусеницей Кегресса, идеально подходивший к кельтскому бездорожью. Зарплата управляющего гестхаусом вполне соответствовала его компетенциям топ-менеджера, поэтому стоило Кларе заметить мужу, что Дженни уже достаточно подросла и можно возобновить общесемейные наблюдения за звёздным небом, как он тут же купил внедорожник – такой же, как у российского императора, в чьей необъятной империи с дорогами дела обстояли ещё хуже, чем в Корнуолле.

В императорскую комплектацию Паккарда помимо съёмных гусениц входили ещё зимние полозья, как у саней, но от них Мортимер отказался – снег был в здешних краях большой редкостью. Подростки гордо рассказывали карапузам истории о том, как «я ел белую крупу с неба, когда был совсем маленьким, и она таяла на языке», а малыши мечтали, что и на их детство придётся хотя бы один снегопад.

С большим трудом Вера и Мардж уговорили Смита ехать вместе с ними и частично компенсировать спровоцированный Паулем гендерный дисбаланс. Этой весной начальник службы безопасности изменил своё отношение к Корнуоллу – если раньше он был убеждённым городским жителем, то теперь стал ценить скромные прелести сельской местности, в особенности возможность спокойно пострелять по мишеням из крупнокалиберного оружия, не опасаясь гнева возмущённых пальбой соседей. В своём кабинете в Кембридже-16 он собрал такую внушительную коллекцию револьверов, карабинов и винтовок, как будто готовился оборонять вверенную ему территорию от вторжения марсиан. В эти выходные он планировал пристрелять новый карабин Пурди.

– Мистер Смит, пожалуйста, очень вас прошу, без вас мы никак не справимся. Японцы не захотят обсуждать серьёзные вещи с дамами. У них на Востоке женщин до сих пор за людей не считают, – Мардж пошла в очередную атаку, пустив в ход самую тяжёлую артиллерию: её широко распахнутые глаза жалобно смотрели на него, а коралловые губки надулись, образуя похожую на сердечко фигуру. – Во время поездки мы с Вера будем развлекать вас приятной беседой. Не будем шептаться друг с другом, честное слово.

«Съедят меня живьём», – подумал Смит и согласился.

До восемнадцати лет он учился в интернате для мальчиков и ни разу не разговаривал с девушкой. Он знал, что где-то, далеко-далеко за стенами школы, живут волшебные создания с нежным голосом, ласковой улыбкой и приятными чертами лица. По непроверенным слухам они относились к тому же биологическому виду, что и он сам. Но когда он украдкой смотрел на девушек в поезде, увозившем его в интернат в начале учебного года, он не мог поверить, что они тоже люди. Втайне он считал их лукавыми эльфами, которые только изображают из себя людей, обманывая доверчивых смертных своим безобидным видом и отзывчивым нравом. Под маской красоты и невинности они скрывали свои истинные цели, недоступные ограниченному человеческому уму.

Хотя среди учеников в интернате процветали романтические отношения, Смитом никогда никто не интересовался – он был недостаточно миловидным. Сам он был скорее рад этому обстоятельству и старался свести к минимуму общение с однокашниками, чтобы ни в ком не возбудить излишнего внимания к своей особе. Молчаливый и замкнутый, всё свободное время он проводил в библиотеке, а в старших классах увлёкся математикой. Он достиг в ней заметных успехов и смог получить стипендию в Кембридже, став вторым рэнглером в своём выпуске. На тот момент он уже понял, что академическая карьера его не интересует, поэтому не особо бился за первое место.

– Как здорово, что вы поехали с нами, мистер Смит, – Мардж, как и обещала, не оставила его своим вниманием.

Она и Вера сидели на одном диванчике, Смит – на другом, между ними стоял откидной столик с чайными принадлежностями. Вера приподняла заварочный чайник и стала осторожно разливать чёрный, с бергамотом, чай по трём вычурным ёмкостям из коллекционного немецкого сервиза. Эти сосуды походили на обычные чашки примерно так же, как дракон – на дождевого червяка. Радужного цвета фарфор, будто сделанный из перламутра, украшали золотые узоры и японские миниатюры. Изящные девушки и юноши в кимоно томно обмахивались веером, укрываясь от солнца под зонтиком; у ног их распевали райские птицы, а над головами расцветала сакура.

Поезд иногда наклонялся на поворотах, поэтому Вера не стала наполнять чашки доверху. Смит осторожно взялся за причудливо изогнутую ручку, поднёс свою чашку ко рту и сделал глоток.

Это была далеко не первая чашка чая, которую он выпил во время поездки. Не то чтобы его мучила жажда, но чайная церемония помогала ему держаться естественно и непринуждённо хотя бы внешне – под взглядами Вера и Мардж он нервничал так, как будто сидел не в уютном вагоне, а в южноафриканском вельде под прицелами винтовок невидимых буров. И если против буров ему помогала нехитрая техника безопасности «третий не прикуривает», которую Смит довёл до логического завершения, напрочь бросив курить, то здесь он чувствовал себя абсолютно беззащитным.

– Согласись, Вера, что мистер Смит идеально подходит для переговоров с японцами, – с этими словами Мардж обернулась к Вера, призывая её в свидетели. – У вас, мистер Смит, совершенно азиатская внешность. Волосы и глаза чёрные, кожа смуглая, а усы и выражение лица как у Чингисхана.

«Началось!» – сказал про себя Смит.

– Мардж, ты что, японцев никогда не видела? – подхватила мячик Вера, отбивая подачу Мардж. – Какой Чингисхан? Ничего общего! У них очень приятное выражение лица, они же не хунхузы. Мистер Смит, не слушайте её, вы совершенно не похожи на японца. Да и с ростом тоже нестыковка. Японцы – среднего роста, примерно как я. Вы на их фоне просто пожарная каланча.

Вера на своём веку повидала достаточно японцев с самым разным выражением лица – во время Русско-японской войны она служила сестрой милосердия. Но сейчас ей не хотелось вспоминать о войне, а хотелось немножко подразнить мистера Смита – он был такой симпатичный и так забавно хмурился каждый раз, когда они с Мардж начинали его вышучивать.

– Нет, Вера, ты ничего не понимаешь, – мячик снова был на стороне Мардж. – Мистер Смит выглядит как хорошо законспирированный японский агент. Конечно, чистокровные японцы ростом пониже, но разведчиками обычно становятся полукровки. Мама – японка, папа – англичанин. Выражение лица – дело наживное, шпиону полагается носить разные личины. Признайтесь, мистер Смит, я вас раскусила. Вы – японский шпион и служите микадо!

– Мисс Брайдсфри, я вырос в Англии, как я могу быть японским шпионом?

– Это ничего не значит, – возразила Мардж. – Вы могли присвоить себе чужую личность с другим прошлым.

– Но я с шести лет жил в английской школе – мои соученики могут подтвердить, что я – это я, а не самозванец. Например, небезызвестный вам Фрэнсис Хей Маултон учился вместе со мной, спросите у него.

Это была точно рассчитанная контратака. Мардж покраснела и ушла в туалетную комнату пудрить нос и восстанавливать душевное равновесие. С Фрэнком она познакомилась недавно – меньше месяца назад, но ей казалось, будто она знает его всю жизнь. Остальные кавалеры сразу словно перестали существовать, и Мардж искренне удивлялась, как она могла серьёзно сравнивать их друг с другом, пытаясь определить лучшего. Все они были худшими, теперь ей это было очевидно. Лучшим мог быть только Фрэнк.

Как только Мардж ушла, Вера словно подменили – взгляд её стал сосредоточенным, шутливый тон пропал. Она передвинулась на краешек дивана и наклонилась поближе к Смиту. У неё явно имелось к нему важное дело. Смит расслабился – ему всегда было удивительно легко ладить с ней, когда она включала «деловой режим».

– Что вы можете сказать про Фрэнка? – тихо спросила она. – У меня сложилось впечатление, что он жуткий бабник. Не хотелось бы, чтобы он разбил сердце нашей Мардж.

«Бабник – это ещё мягко сказано», – подумал Смит. Уже в школе Фрэнк был необыкновенно популярен – он всегда первым инспектировал «свежее мясо», как называли новеньких школьников. Их интернат пользовался заслуженной славой одного из лучших учебных заведений Англии, и амбициозные родители часто переводили туда своих детей из других, не столь известных школ. В начале учебного года Фрэнк выбирал самого смазливого школьника из вновь прибывших, и пару-тройку месяцев они были не разлей вода. Потом Фрэнк терял к ним личный интерес, но продолжал защищать друзей от старшеклассников, и уроки он помогал им делать, так что его отвергнутые пассии, как правило, не сильно обижались на него.

– Он красивый мужчина и пользуется вниманием женщин, – дипломатично ответил Смит. – Но ему уже за тридцать, и он вполне может остепениться. Такая необыкновенная девушка как мисс Брайдсфри способна пробудить в нём тягу к семейной жизни.

– Смит, вы совершенно не умеете врать. Вы говорите мне всё это, а на лице у вас ясно написано беспокойство за судьбу крошки Мардж.

– Фрэнк – честный человек, – возмутился Смит. – Он никогда не обманывал девушек. Если у него нет серьёзных намерений, он не будет подавать ложные надежды.

– Смит, вы же понимаете, что люди не всегда слышат то, что им говорят. Он честно скажет Мардж, что не настроен на долгосрочные отношения, а она так же честно пропустит его слова мимо ушей.

Вера вздохнула и сжала руки, до этого спокойно лежавшие на коленях. У неё были тонкие кисти с маленькими пальчиками. Когда она волновалась, пальцы как будто начинали жить своей собственной жизнью, то сплетаясь вместе, то снова разъединяясь.

– Ладно, забудем об этом разговоре, – сказала она через минуту. – Мардж – взрослый человек, и сама разберётся, что ей делать. Будем надеяться, что она сохранит своё сердце в целости.

Вера снова задумалась – Смиту показалось, что мысленно она перенеслась в те времена, когда сама была такой же окрылённой, как Мардж сейчас, и смело искала своё счастье. Лицо её вдруг стало юным и беззащитным, словно в прошлое вернулось не только её сознание, но и тело. Впервые за всё время их знакомства Смит задал себе вопрос, сколько же ей на самом деле лет.

На следующий день ВЦ сиял как новенький шестипенсовик – всё было готово к приёму японских гостей. Начищенные до блеска арифмометры стояли на столах, но сотрудники ещё не приступили к работе – они собрались в главном офисе и запускали необычного вида агрегат.

Загадочное сооружение из стекла и стали выглядело как портативный химзавод: металлические трубы переплетались с гибкими шлангами, из шести пузатых контейнеров торчали держатели, в которых мог поместиться разве что карандаш. Но непонятно было, как использовать эту футуристическую машину в качестве точилки – у неё не было рукоятки, и крутить её было не за что. Озадаченные Вера и Мардж, которых никто не оповестил заранее о новом эксперименте, подошли к агрегату. Тут один из сотрудников достал из кармана пачку Лаки Страйк, спички, и предназначение таинственной машины сразу стало очевидным.

Вера закупала для центра только арифмометры Однера, считая их самыми лучшими, за что Мардж обвиняла её в квасном патриотизме – фирма «Однер и сыновья» базировалась в Санкт-Петербурге. Длинные ряды одинаковых машин непритязательного дизайна выглядели слишком уж сухо и строго. Чтобы внести в стерильную атмосферу немного романтики, сотрудники притащили автоматическую курильницу – такие агрегаты использовали производители сигарет, чтобы тестировать свою продукцию.

В центре работали преимущественно девушки, сами они курили мало, зато теперь с увлечением запихивали сигареты, одну за другой, в мундштуки машины, а та прилежно пыхтела, выпуская клубы ароматного дыма.

– Мистер Смит, а у вас какие сигареты? Можно мы их тоже скормим нашему огнедышащему дракону?

Смит неосмотрительно приблизился к курильнице, чтобы подышать дымом, и нахальная рыжеволосая девица с ярко-голубыми глазами тут же решила стрельнуть у него сигаретку для опытов.

– Мистер Смит не курит, Мэгги, – ответила ей Лиза, в отсутствие Мардж руководившая ВЦ и строго следившая за порядком. – И правильно делает, между прочим. У меня мама врач, и она говорит, что табак курить вредно.

– Первый раз слышу такое странное медицинское мнение. Оно не подтверждается никакими научными исследованиями, – фыркнула Мэгги, которая с удовольствием курила всё, что курится. – Можно я тогда вот эти сигареты вставлю? Там только опиум, никакого табака.

– Мэгги, опиум ещё вредней, чем табак, – Лиза погрозила ей пальцем. – И вообще хватит, надымили уже. Выключайте это чудище. Все по местам.

Это она вовремя сказала. Девушки, зашуршав платьями, бросились к своим столам. Юноши ещё на секунду замешкались у агрегата, напоследок с наслаждением вдыхая струйки дыма, змеившиеся вокруг, и тоже разошлись. Не успели они достать из рабочих коробок очередную порцию вычислений, как в дверь позвонили. Вежливые японцы явились на пять минут раньше назначенного срока.

Открыв дверь, швейцар помог гостям снять плащи, а мистер Смит встретил их у дверей главного офиса. Вера вчера была совершенно права – Смит ни капли не был похож на достойных посетителей, почтивших сегодня своим присутствием их скромную контору. Нишита-сан и Фудзияма-сан выглядели так, будто сошли в офис прямиком с коллекционных блюдец и чашек из вагона-ресторана «Голубого пламени», только вместо кимоно на них были надеты модные костюмы, скроенные и пошитые лучшими портными с Джермин-стрит.

Мардж сразу отметила, что их нежная, как у неё самой, персиковая кожа припудрена и нарумянена со знанием дела, волосы тщательно уложены, а манеры – безукоризненны. Визитёры улыбались и кланялись так приветливо, словно встретили своих старых друзей после долгой разлуки. Они прекрасно говорили по-английски, только Фудзияма-сан слегка шепелявил.

Смит и Мардж почли за лучшее возложить роль хозяйки на Вера. У неё как раз был подходящий рост – когда она встала рядом с гостями, то оказалась чуть пониже Нишиты-сан и чуть повыше Фудзиямы-сан. Мардж отошла на несколько шагов, чтобы гостям, доходившим ей примерно до подбородка, не пришлось задирать голову, обращаясь к ней, а Смит и вовсе предпочёл забиться в угол и не отсвечивать.

Вера не ударила в грязь лицом – она лучезарно улыбалась, кланялась и долго благодарила высоких гостей за честь, оказанную их ничтожному заведению, совершенно не заслуживающему их благосклонного внимания, после чего повела их между столами, объясняя принципы работы ВЦ.

– Мисс Теремин, я вижу, вы используете арифмометры Однера, – поинтересовался Нишита-сан, – действительно ли они так надёжны, как говорят?

– О да, мистер Нишита, – ответила Вера, снова улыбаясь и кланяясь, – они совершенно неубиваемые. Как-то Мэгги случайно уронила свою машину на пол, и мы уже думали, что придётся её списать. То есть машину, конечно, списать, а не Мэгги.

При этих словах Мэгги приподнялась со своего места и сделала книксен, вызвав новый шквал улыбок и поклонов со стороны гостей.

– Но Лиза сумела починить машину за полчаса всего лишь с помощью отвёртки, – торжествующе продолжила Вера, – эти арифмометры сделаны на века, и обслуживать их – одно удовольствие.

Теперь был черёд Лизы делать книксен.

– Мисс Лиза должно быть замечательный механик, – сказал Нишита-сан, кланяясь и улыбаясь Лизе.

– Ах, что вы, сэр, это вовсе не моя заслуга – конструкция арифмометра так проста, что его сможет починить даже трёхлетний ребёнок. После того случая мы стали называть наши машинки железными фениксами – они восстают из пепла прямо как мифическая огненная птица.

Нишита-сан и Фудзияма-сан вежливо посмеялись над её шуткой.

– Каким образом вы обешпечиваете точношть вычишрений? – спросил любознательный Фудзияма-сан. – Ведь операторы время от времени дерают ошибки?

– Это самое интересное, мистер Фудзияма, вы правильно подметили, – ответила Вера, – операторы действительно иногда ошибаются. Здесь мы используем систему коробок с бирками. Оператор берёт коробку с верхней полки и проделывает все вычисления, перечисленные на листах из коробки.

С этими словами она предложила гостям подойти поближе к стеллажам, стоящим вдоль стен. Каждый стеллаж состоял из трёх полок, на полках стояли коробки – такие же, как на столах у сотрудников ВЦ. Не дожидаясь повторного приглашения, посетители тут же подошли к стене и стали внимательно изучать как сами коробки, так и привязанные к ним картонные ярлыки с надписями.

– Затем оператор отмечает на бирке, что первый этап пройден, ставит свои инициалы и перемещает коробку на среднюю полку. Оттуда её берёт другой оператор и заново проделывает те же вычисления. Если обнаруживаются расхождения, то он оставляет коробку на средней полке для третьей проверки. Если расхождений нет, коробка перемещается на нижнюю полку.

Гости внимали её объяснениям с живейшим интересом, иногда задавая уточняющие вопросы и сверяя ответы со своими наблюдениями. Вера услышала, как Нишита-сан вполголоса велел своему коллеге, чтобы тот получше запомнил все детали английского варианта «тарного канбана». Самое последнее слово она толком не разобрала – Вера неплохо понимала простые японские фразы, но словарный запас её оставлял желать лучшего.

В общем и целом сегодняшние визитёры произвели на сотрудников ВЦ гораздо более приятное впечатление, чем посетившая их на прошлой неделе делегация из Южной Африки. Белокурые, голубоглазые и светлокожие буры прошлись по конторе, словно раса небожителей, спустившаяся из Вальхаллы на грешную землю; интересовало их главным образом оружие, и в главном офисе они надолго не задержались. Увидев Лизу, они непроизвольно вздрогнули, как если бы обнаружили у себя в гостиной свинью, забравшуюся с ногами на стол: Лиза была неземной красоты мулаткой – мама у неё была русская, а папа – американец.

Когда японские гости перед уходом раскланивались, Фудзияма, сердечно улыбаясь хозяевам, тихо поделился с товарищем своими впечатлениями. Вера поняла его слова, но благоразумно оставила их при себе, ничего не передав коллегам. Фудзияма сказал:

– Все англичане – и белые, и чёрные – как будто на одно лицо. Не понимаю, как они друг друга различают. Как же они непохожи на настоящих людей.

21 марта 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. Прямые поиски хранилища не дали результата. Собираюсь установить доверительные отношения с Т. Остап»

Апрель 1914

Гестхаус мистера Мортимера унаследовал вывеску его фамильной гостиницы, а та в свою очередь была названа в честь примечательной особенности местного ландшафта: длинная коса уходила от пляжа в море, как изогнутый клинок. Составлявшие её скалы возвышались над морем даже во время прилива, когда глубокие впадины между соседними пиками заполнялись водой. Коса напоминала шипастую спину дракона, спящего у песчаного берега, свернувшись калачиком, – прибой убаюкивал его и дракон мирно дремал на протяжении многих миллионов лет, с тех самых пор, как Корнуолл отделился от континента и после долгого дрейфа слился с островом, на котором теперь билось сердце Британской империи. От тех древних времён почти не осталось следов, только иногда геологи находили под землёй окаменевшие остатки доисторических извержений вулканов. Дракон больше не дышал пламенем – не осталось в нём той силы, что могла бы поколебать землю Корнуолла.

Зимой по ночам во время сильных бурь коса иногда покрывалась тонким слоем льда, и заиндевевшие камни серебрились в лунном свете. Отсюда и пошло местное название косы – Dur Oor, ледяная сталь. Жители Корнуолла забыли язык своих предков, но их поселения, озёра, заливы, мысы и скалы бережно хранили старые корнские имена.

– Мы окончательно определились с местом испытаний? Опыт проведём здесь? – спросил Смит.

Он и Вера стояли в паре сотен футов от косы и размечали место для будущего эксперимента. Огромный круг был огорожен красными флажками.

– Да, – ответила Вера, топнув ногой примерно в центре круга, – здесь мы смонтируем нашу малышку.

Она убрала ногу, и на влажном песке отчётливо проступил отпечаток изящной туфельки на каблуке. Смит воткнул в её след синий флажок и тоже отошёл в сторону посмотреть на плоды их трудов.

Момент был торжественный, поэтому они не сразу вернулись в посёлок, а забрались на косу, и с неё ещё раз окинули взглядом красный круг с синим центром. По дороге к морю Вера с удивлением обнаружила между камнями совершенно нехарактерные для Корнуолла растения – на небольшом пятачке плодородной земли росли дикие рыжие лилии.

– Я думала, такие цветы растут только на Дальнем Востоке, – пояснила она Смиту свой интерес, опускаясь на землю, чтобы получше рассмотреть и понюхать неожиданную находку.

Удовлетворив своё любопытство, Вера протянула ему руку, и Смит помог ей подняться на ноги. Прикосновение к её пальцам привело его в необычное состояние, ни капли не похожее на то вежливое внимание, с которым он подавал дамам руку всякий раз, когда им требовалась помощь джентльмена. Он вдруг осознал, что раньше Вера ни разу не выказывала ни малейшей нужды в его физической поддержке.

И сейчас, подобрав юбку, она ловко перепрыгивала через лужи между валунами, опережая Смита. Туфли её, несмотря на всю свою элегантность, совершенно не скользили на влажных камнях – ребристая прорезиненная подошва словно прилипала к их поверхности. Оступившись на одном особенно коварном камне и чуть не свалившись в море, Смит с сожалением подумал, что и ему стоило бы сегодня надеть более удобную обувь. Или хотя бы внимательней смотреть себе под ноги вместо того чтобы изучать мелькавшие перед ним стройные ножки, обтянутые дорогими французскими чулками. Их чёрный полупрозрачный шёлк и кружевные узоры совершенно не вязались с грубым полотном неопределённого мышиного цвета, послужившим материалом для юбки, которую даже методисты сочли бы чересчур пуританской.

Добравшись до конца косы, Вера и Смит остановились на последнем валуне полюбоваться колеблющейся водной гладью и незыблемыми прибрежными скалами. На море поднимался ветер, белоснежная парусная яхта, огибавшая косу, летела по волнам всё быстрее и быстрее. Смит посмотрел на неё и процитировал:

– Ветег по могю гуляет и когаблик подгоняет, он летит себе в волнах на газдутых пагусах.

Вера восхищённо посмотрела на него.

– Смит, вы выучили русский язык?

Тот покраснел от удовольствия – он давно ждал удобного случая блеснуть своим новым умением и наконец поймал на редкость удачный момент.

– Пока не выучил, но учу – занимаюсь с преподавателем два раза в неделю. Он велел мне зубрить русские стихи и пословицы, чтобы почувствовать язык и обзавестись словарным запасом.

– У вас прекрасное произношение, только букву р-р-р вы не выговариваете.

– Как не выговариваю? – удивился Смит. – Я говорю в точности так же, как мой учитель, Зигмунд Моисеевич.

Смит гордился тем, что уже освоил уважительное русское обращение по имени-отчеству и может величать своего учителя по батюшке.

– В Российской империи много разных говоров даже среди русскоязычного населения. В Москве обычно произносят звук «р» так, чтобы вибрировал кончик языка. Попробуйте сказать р-р-р!

Вера долго показывала Смиту, как именно нужно говорить р-р-р, но у него ничего не получалось.

– Может быть у вас уздечка языка короткая? – стала искать причину Вера. – Покажите язык.

– Это неприлично, – возмутился он. – Я не могу показать язык даме.

– Тогда глядите на мой язык, – Вера высунула тонкий розовый язычок и попыталась дотянуться им до своего подбородка, но язык застрял где-то на полдороге. – У меня уздечка тоже довольно короткая, но не настолько, чтобы совсем не выговаривать р-р-р. Посмотритесь дома в зеркало – если у вас она ещё короче, то может вам и не стоит пытаться имитировать московский говор. Когда вас пошлют разведчиком в Россию, лучше выдайте себя за еврея из Одессы.

– Почему за еврея? Я же русский учу, а не идиш.

– Потому что у вас замечательный одесский выговор, – ответила Вера, удивляясь его непонятливости. – И учитель у вас отличный. А главное, никому и в голову не придёт подозревать человека, объявившего себя евреем, в том, что он на самом деле не еврей.

Смит не понял её логики, но не стал развивать тему – он в любом случае не собирался ехать в Россию в качестве британского шпиона.

– Нам пора возвращаться, – сказал он, – а то не успеем к запуску «русских горок».

– Не русских, а американских, Смит.

– Нет, русских. Я в Париже на похожих катался, только там не было подземных участков. Французы называли их «русскими горками», а вовсе не американскими.

– Вы мне сейчас ещё начнёте доказывать, что «американская рулетка» на самом деле русская.

– А разве нет?

Препираясь таким образом, они подошли к главному комплексу Кембриджа-16, где их уже поджидали Мардж и Пауль.

Вера, помешанная на безопасности ничуть не меньше, а пожалуй даже и больше Смита, давно ещё договорилась с известным американским инженером Аугустом Мюллером, чтобы он спроектировал и построил систему эвакуации для сотрудников Кембриджа-16. Мюллер специализировался на адреналиновых аттракционах – продавал клиентам скорость и острые ощущения. Он охотно взялся за несколько нестандартный заказ от корпорации «Ньютон» ровно для того, чтобы досконально протестировать парочку своих необкатанных изобретений. Мюллер не рискнул бы сразу предложить их на открытом рынке, а здесь ему представилась уникальная возможность испытать новый аттракцион на высокоинтеллектуальных подопытных кроликах, которые не станут жаловаться на то, что им слишком страшно – они ведь не для развлечения будут кататься, а для безопасности. Если же им вдобавок понравится их способ эвакуации, то можно в будущем опробовать тот же продукт на нормальных людях.

Основная масса кроликов должна была подойти на следующий день – в понедельник. Сегодня систему собирались испытывать на себе начальники.

Вера и Смит были достаточно уверены в себе: Смит в юношеские годы до посинения катался на Les Montagnes Russes в Бельвиле, а Вера в детстве облазала с санками все холмы и горки в окрестностях Москвы в поисках самого крутого и леденящего душу спуска. Пальму первенства поделили между собой Воробьёвы горы и холмы в Царицино.

Пауль и Мардж ни на санках, ни на американских горках никогда раньше не катались. Притихшие стояли они возле вагонеток и смотрели на рельсы, почти отвесно уходившие в глубь подземных туннелей. Пауль заметно побледнел. Он долго не мог отвести глаз от чёрной дыры, глотавшей рельсы – шестую сверху шпалу ещё можно было различить по слабому отблеску стали, всё остальное терялось во мраке. Наконец дрожащими руками он снял очки и спрятал их в карман.

– Дамы и господа, прошу вас, занимайте места согласно купленным билетам, – спуском в ад руководил лично Мюллер. – Пожалуйте сюда, мэм. Мои парни уже сто раз здесь съехали, так что маршрут абсолютно безопасный.

Он помог Вера сесть в вагонетку и опустил стальное крепление, намертво прижимавшее пассажира к сиденью. Вера и Мардж разместились в одном и том же поезде – туннель должен был вывести их в пещеру на холме. Пауль и Смит тестировали второй туннель – он оканчивался у подножия холма, чью вершину четверо испытуемых избрали местом встречи, предназначенной для обмена впечатлениями.

– Приятной поездки! – весело сказал Мюллер и опустил рубильник, запускавший аттракцион, то есть эвакуацию.

Лязг, грохот и почти свободное падение.

Вера вынуждена была признаться самой себе, что ощущения здесь посильнее, чем при полёте на санках с горы. Скалистые своды давили клаустрофобией, воздуха как будто не хватало, а на особо крутых виражах коварный мистер Мюллер так спроектировал потолки и осветил их тусклыми лампочками, чтобы люди с богатым воображением могли в красках представить себе, как их головы сносит каменным выступом. В последний момент камни словно расступались и поезд уносил пассажиров к новым приключениям в целости и сохранности.

Мардж страшно вопила всю дорогу, не смолкая ни на секунду, но к удивлению Вера, когда поезд полностью остановился и крепления автоматически отщёлкнулись, Мардж выскочила из вагонетки в полном восторге.

– Это что-то невероятное, Вера! У меня как будто всё внутри перевернулось. Хочу ещё, – закричала она. – А тебе понравилось?

– Да как-то не очень, – призналась Вера. – Теперь я понимаю, как себя чувствует уголь в шахте, когда его грузят в вагонетки и гонят по штреку. Я привыкла на санках кататься – мороз, солнце, снег, свежий ветер в лицо. А в туннеле было темно и жарко, как в преисподней.

Зато здесь, на холме, было светло и прохладно – свежий морской бриз играл листьями мощного ветвистого каштана, солнце пряталось за лёгкими нежными облаками. Прямо за каштаном холм заканчивался почти отвесным скалистым обрывом, спускавшимся к морю. У подножия виднелся маленький каменистый пляж с рассеянными там и сям большими валунами. На некоторых из них гордо стояли чайки и смотрели в морскую даль капитанским взглядом.

– А как там наши джентльмены? – спохватилась Мардж. – Или они остались в гостях у Люцифера?

Джентльменов и правда долго не было. Наконец из-за поворота – тропинка, ведущая на холм, огибала в этом месте скалу с пещерой – показался совершенно зелёный Пауль. Он буквально повис на плече у Смита, поэтому наверх они поднимались минут двадцать вместо пяти. Тяжело дыша, Пауль остановился у каштана, рухнул на траву и закрыл глаза. Дрожь сотрясала его тело. Ему было настолько плохо, что уже не волновало, какое впечатление он производит на дам, являя им себя в столь негероическом виде.

Вера подбежала к нему. Сняв свой жакет, она свернула его на манер подушки и подложила Паулю под голову. Тот никак не отреагировал на её действия. Тогда Вера отрядила Мардж и Смита сходить за водой – она помнила, что поблизости от холма был ручей, который в апреле обычно не успевал пересохнуть.

Как только они ушли, Пауль открыл глаза и обеими руками ухватился за руку Вера, как маленький испуганный мальчик. Без очков он выглядел гораздо моложе своих лет, его большие голубые глаза растерянно смотрели прямо ей в лицо, но взгляд не фокусировался.

– Это было ужасно, – прошептал он по-немецки.

– Не переживай, Пауль, – успокоительно проговорила она. – Я тебя понимаю, мне тоже не понравилось.

– Тебе просто не понравилось, а мне было страшно. Теперь я знаю, что я трус, я и раньше всего боялся, а теперь я это точно знаю.

Она погладила его по волосам, отводя упавшие на лоб золотистые пряди. «Какие всё-таки у Пауля ужасные очки, – подумала она, – надо подыскать ему другую оправу, поэлегантней.» Это она иногда специально надевает очки, чтобы казаться старше и мудрее своих лет, а Пауль носит очки постоянно и отнюдь не ради страхолюдного вида. Ему нужна красивая оправа.

Пауль приподнялся и переложил голову ей на колени.

– Ты не трус, Пауль, просто ты никогда раньше не катался с горок. К этому быстро привыкаешь, только первый раз очень страшно.

– Правда?

Он крепче ухватил её за руку, как будто от её ответа зависела его жизнь, притянул поближе к себе, так что ей пришлось наклониться, и посмотрел прямо в её глаза. Их лица сблизились, и даже без очков он смог разглядеть её черты. Она улыбнулась ему и кивнула.

– Ты очень красивая, Вера, ты знаешь?

Она недоверчиво хмыкнула и снова погладила его по голове. Он почти перестал дрожать. Волосы его пахли можжевельником – она узнала запах своего любимого мыла, оно продавалось на местном рынке. Похоже, он тоже его использовал.

– Ты головой не ударился, Пауль, там в туннеле?

Пауль её как будто не услышал.

– У тебя волосы цвета каштанов, за которыми прячется солнце.

Вера запрокинула голову, чтобы посмотреть на ветви каштана – за ними и правда сияли золотые лучи, но плодоносить дерево пока не собиралось, не тот сезон. Даже цветков пока не было.

– Да ладно тебе, Пауль, не сочиняй. У меня седые волосы.

– Только одна прядь, и она всегда была такой, сколько я тебя знаю.

Правой рукой он медленно потянулся к её голове, как будто хотел дотронуться до волос. При этом левой рукой он по-прежнему крепко держался за её руку. Она попыталась выпрямиться, но это оказалось непросто – он так сильно тянул её за руку, что она потеряла равновесие и чуть не упала на него. В этот момент послышался голос Мардж, громко сетовавшей, что ручей совсем высох. Пауль вздрогнул и отпустил Вера.

Когда Мардж и Смит поднялись на вершину, Пауль сидел на траве. Лицо его почти восстановило свой обычный цвет, щёки слегка порозовели и выглядел он гораздо лучше, чем до их ухода. Рядом с ним невозмутимо сидела Вера – казалось, что за всё время их отсутствия она ни разу не пошевелилась.

– Укатали сивку кгутые гогки, – Смит снова щегольнул перед Вера знанием русского.

– И не говорите, Смит, я сама скатилась ни жива ни мертва со страху, вот Мардж не даст соврать, – сказала Вера. – Мюллер – настоящий садист. Уж потолки-то можно было нормально обтесать. Или лампочки не вешать.

Мардж сочла своим долгом вступиться за доброе имя инженера:

– А мне кажется, что если мистер Мюллер установит такие же горки у себя в Америке, то к нему очереди будут выстраиваться. Его ждёт большой коммерческий успех.

Комментарий от автора:

Аугуст Джон Мюллер, также известный как Джон А. Миллер – известный американский инженер и изобретатель. Считается отцом-основателем популярных современных скоростных аттракционов, которые в России принято называть американскими горками. Мюллер запатентовал более сотни ключевых деталей, необходимых для безопасной работы аттракциона.

12 апреля 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. Судя по системе эвакуации на объекте К, расчётная мощность взрыва на порядок превышает мощность самых крупных аналоговых бомб. Хотя не исключаю возможности, что Т перестраховывается. Продолжаю искать подходы к Т. Остап»

Май 1914

К маю эвакуационный аттракцион изобретательного инженера Мюллера окончательно доработали. Даже самые осторожные сотрудники Кембриджа-16 потихоньку смирились с его существованием и участвовали в еженедельных учениях если и не с удовольствием, то хотя бы без скандалов и истерик.

Вера, по просьбе Смита, закупила партию аптечек – он предпочёл доверить выбор ей, поскольку сам не имел достаточного опыта оказания первой помощи и опасался, что поставщики, воспользовавшись его наивностью, предложат ему что-нибудь столь же дорогое, сколь и бесполезное. Смит разместил аптечки во всех стратегических местах и особенно на выездах из туннелей.

Оборудование выходов стало предметом его особенной заботы – у стен появились запасы питьевой воды, инструменты и буферы из мешков с песком. Мюллер пытался убедить Смита, что последняя мера предосторожности совершенно излишня, тележки его все снабжены замками оригинальной конструкции, и никакая сила не может заставить их сойти с рельсов. Смит его доводы проигнорировал.

Уже без участия Мюллера он протестировал крепления в вагонетках. Здесь его профессиональная паранойя дала противоположный эффект – он не сомневался, что крепления удержат пассажира во время поездки, но опасался, что они не откроются в конце пути. Особенно его волновало, что он сам может намертво застрять в креплении, как бабочка на булавке – для начальника службы безопасности это стало бы непереносимым позором. Потренировавшись на двух случайно выбранных вагонетках, он научился отгибать прутья и выбираться наружу после того, как крепление защёлкнулось. Правда его попытки вернуть прутья в изначальное состояние и скрыть следы диверсии не увенчались успехом – Мюллер заметил, что на двух вагонетках крепления деформированы. Заменяя их на новые, он отпускал нелестные замечания в адрес анонимных вандалов-культуристов, которым гантелей и штанги мало, так что они всё, что только под руку попадётся, норовят использовать в качестве тренажёра.

Пауль тоже серьёзно проработал свои страхи – выходные он проводил, скатываясь по туннелям, и перепробовал все маршруты по много раз. Во время учений, как и подобало начальнику, он утешал особо нервных сотрудников и не скупился на дельные рекомендации, помогавшие сохранить здравый ум и твёрдую память во время поездки. Советы его и правда были хороши, потому что он делился лишь теми рецептами, которые помогали ему самому.

Только Мардж почти не участвовала в тонкой доводке системы эвакуации – она воспринимала её как бесплатное развлечение. Вопросы безопасности не входили в должностные обязанности начальника ВЦ – она беззаботно каталась на вагонетках в свободное от работы время и получала от этого море удовольствия. Она лишь настояла на том, чтобы Смит повесил зеркало рядом с каждой финишной прямой, потому что волосы во время поездки на вагонетке могли сильно растрепаться, и пассажирам не помешало бы привести в порядок свою причёску, прежде чем двигаться дальше. Одержимый безопасностью Смит категорически отказался размещать бьющиеся предметы в зонах эвакуации, но в конце концов Мардж нашла компромиссное решение, сумев подобрать металлические зеркала с приличными отражающими свойствами.

В первой половине мая у мистера Зоргена наконец выдалась относительно свободная неделя. Он смог снова позволить себе роскошь забраться в медвежий угол своей индустриальной империи, раскинувшейся по двенадцати странам на трёх континентах. Как только «Голубое пламя» доставило Зоргена в Кембридж-16, он сразу отправился на совещание с основными исполнителями.

Генерального директора корпорации «Ньютон» было не узнать. Он сбрил большую часть своих кайзеровских усов – это некогда модное мужское украшение в последнее время негативно воспринималось прогрессивной общественностью, поскольку красноречиво свидетельствовало о повышенной агрессивности его носителя. От роскошных усов осталась лишь небольшая щёточка. Чтобы компенсировать частичную потерю волосяного покрова на лице, Зорген отрастил мальчишескую чёлку, спускавшуюся почти до бровей. Усики и чёлка в сочетании с улыбчивыми синими глазами, которым он умел придавать невинное младенческое выражение, создавали трогательный образ скромного банковского служащего – безответного «белого воротничка», просиживающего с утра до вечера у конторки, чтобы прокормить семью, и терпеливо сносящего попрёки жадного и жестокого начальника. Его вид теперь мог бы вызвать симпатию даже у разорённых Зоргеном конкурентов, которые за глаза называли его не иначе как Нероном и кровопийцей.

– Мне нравится твой новый имидж, Леон-Макс, – сказала Вера, задержавшись в его кабинете после совещания. – Ты стал такой няшный котик, что прямо хочется тебя погладить.

– Спасибо, милая, – ответил он, приобняв её за талию. – Мне нелегко было сбрить мои любимые усы, так что твои слова мне просто бальзам на сердце. Но ты ведь осталась не только для того, чтобы сделать мне комплимент, правда?

– У меня к тебе приватное дело – нужно решить одну деликатную проблему, касающуюся трудовых отношений с сотрудниками ВЦ.

– Что ж, я так и думал, что на совещании мы обсудили далеко не всё. Ничего, я всегда знал, что раз моя фамилия Зорген, то я должен заботиться о многом.

– Я у тебя много не попрошу, не волнуйся.

– Сколько? – спросил он, доставая чековую книжку.

– Леон-Макс, не надо переводить всё на деньги, – укоризненно сказала Вера. – Мне нужен твой мудрый совет. Проблема носит довольно интимный характер, деньгами её не решишь.

Зорген понял, что придётся выслушать Вера. Он привык полагаться на неё и всегда выписывал ей нужные суммы на расходы ВЦ и Кембриджа-16, не скупясь и не вдаваясь в подробности. Но сейчас Вера нужна была его деловая хватка, а не чековая книжка.

Он поудобней устроился в кресле за своим письменным столом и раскурил трубку. Вера села в кресло напротив.

– Рассказывай, Вера, что там у вас стряслось.

– У нас всё хорошо, не волнуйся. Просто мы растём и развиваемся, а рост рождает новые вызовы. Как ты знаешь, в ВЦ с самого начала работало много девушек, а с годами их становилось всё больше – они очень прилежные, внимательные и почти никогда не ошибаются, так что производительность труда у них гораздо выше, чем у мужчин. Правда текучесть кадров тоже выше. Они умные и привлекательные особы – поработав пару лет, многие успевают скопить себе денег на приданое и находят достойную партию. Из ветеранов – тех, кто к нам пришёл, когда ВЦ только открылся – почти никого не осталось. Даже наша Клара, как ты без сомнения помнишь, нашла себе замечательного мужа, несмотря на свой далеко не юный возраст.

– Да ваша Клара просто акула какая-то – я вообще не думал, что на земле есть женщина, способная соблазнить самого Мортимера. На вид такая скромница, милая и нежная, а какой кусок отхватила. Я её сегодня видел из окна поезда – пронеслась мимо меня, как комета, в навороченном внедорожнике. Даже у меня такого нет. Я еле успел ей рукой помахать.

– Вот ты опять всё на свой аршин меряешь, Леон-Макс. Тебе не приходило в голову, что они просто полюбили друг друга?

– Я не знаю, что такое любовь, Вера. Я знаю, что такое прибыль.

– Горбатого могила исправит, – усмехнулась она.

Вера прекрасно знала, что Леон-Макс скорее умрёт, чем признается, будто им могут двигать побуждения, не ведущие к максимизации прибыли.

– Да, я такой, – гордо сказал он, по привычке потянувшись рукой к тому месту на лице, где раньше находился лихо закрученный вверх кончик уса.

Рука его замерла на полдороге, лицо омрачилось, он снова сунул в рот трубку. Зорген не успел свыкнуться с потерей усов, и его мучили фантомные боли.

Вера сочувственно посмотрела на него.

– Кстати, тебе привет от Мортимера, – сказала она, – он очень сожалел, что не пересечётся с тобой здесь – у него захворала тётушка, он поехал в Уэльс навестить её.

Зорген сразу оживился, забыв про свои злополучные усы:

– Чуть не забыл, я же привёз подарки его дочкам. Энделлион ведь года два исполнилось? А Дженнифер, стало быть, тоже уже не совсем крошка. Думаю, им понравится. Приобрёл по случаю в Тюрингии.

Он погрузился с головой в огромный саквояж, стоявший в углу кабинета и через минуту извлёк из него двух кукол ростом чуть пониже Дженни. Фарфоровые личики кукол были так талантливо разрисованы, что казались живыми. Они внимательно смотрели на Вера ясными сине-зелёными очами: у одной глаза были бирюзовые, а у другой – цвета морской волны. Их наряды и причёски полностью соответствовали последней парижской моде, волосы казались настоящими, а муслин, шёлк и кружева были самого лучшего качества. Даже дамы из высшего света не сочли бы их платья дешёвым ширпотребом.

– Спасибо, Леон-Макс! – Вера с интересом рассматривала кукол. – Я передам их детям. Думаю, девочки будут в восторге от твоего подарка.

Делли и Дженни обычно играли в телескоп – находили длинные палки, наводили их на небо, а потом кричали друг другу, что они видят: Сатурн с кольцами или спутник Юпитера. Но от таких кукол даже сама Вера не отказалась бы. К тому же их тоже можно будет научить вести астрономические наблюдения, чем Делли несомненно скоро и займётся.

– И Юстэсу, конечно, от меня привет передавай, когда он вернётся от своей тёти.

– Разумеется.

– Ладно, вернёмся к нашим девицам. Они повально выходят замуж, это я понял. Ну и что?

– У них рождаются дети, что вполне естественно. Дети растут, что тоже вполне естественно, им уже не требуется постоянная материнская забота. Некоторые из замужних леди хотели бы вернуться к нам в ВЦ – не на полный рабочий день, но хотя бы на пару дней в неделю, чтобы не потерять форму. Или так, чтобы трудиться каждый день до обеда, а потом возвращаться к детям. Мы заинтересованы в том, чтобы нанять их даже на условиях частичной занятости. Старый конь борозды не испортит.

– Так и найми их, в чём проблема? Или они хотят прибавки за выслугу тех лет, когда они рожали детей и не работали? Дай прибавку, я не против.

– Леон-Макс, у тебя такой прекрасный английский, что временами я забываю, насколько мало ты знаком с викторианскими принципами, – Вера неожиданно перешла на отчётливо нравоучительный тон, как будто она сама олицетворяла эти самые принципы. – Я не могу нанять замужних женщин. Они ни фартинга у меня не возьмут. Они будут работать так усердно, как если бы мы им хорошо платили, но от зарплаты откажутся.

– Я не понимаю, Вера. Это какой-то очередной викторианский маразм.

– Здесь есть своя логика, Леон-Макс, просто ты её не видишь. Если замужняя женщина принесёт в дом честно заработанные деньги, она тем самым плюнет в душу своему любимому мужу. Ты можешь представить себе, чтобы Клара захотела унизить Юстэса?

Такого Зорген представить себе не мог, хотя и считал Клару расчётливой интриганкой.

– Но в чём здесь унижение для мужа? Она же не на панели эти деньги заработает, а в нашем респектабельном высокотехнологичном заведении.

– Ох, Леон-Макс, ты совсем не знаешь викторианских леди. Ведь если ей приходится зарабатывать самой, это означает, что её муж недостаточно хорошо справляется со своими обязанностями – не может содержать её так, как она того заслуживает.

– Ты хочешь сказать, что если жена зарабатывает деньги, она тем самым намекает мужу, что он недееспособен?

– Именно так, только это не намёк. Это очевидный сигнал. Как если бы она сразу подала на развод.

Леон-Макс снова потянулся к исчезнувшему усу и снова остановился на полдороге, пробормотав нечто нечленораздельное по-французски. В английском языке просто не было таких слов, чтобы излить в них его отношение к бесчеловечной викторианской морали.

Встав с кресла, Зорген начал расхаживать по кабинету. Он наконец понял постановку проблемы, осталось её решить. Вера с интересом наблюдала за ним. Ей доставляло огромное наслаждение смотреть, как умный человек пытается решить нестандартную задачу.

– Так, жалованье они не возьмут, – рассуждал он вслух, – остаются подарки.

Заметив, что Вера раскрыла рот, как будто собираясь возразить, он нетерпеливо остановил её взмахом руки.

– Да знаю я, знаю, никому не нужна ещё одна китайская ваза или антикварный канделябр. Не сомневаюсь, что родственники этих предприимчивых леди и так уже надарили им груду ненужного барахла по случаю свадьбы.

Он прошёлся от одной стены до другой, потом обратно, и снова начал думать вслух.

– Что мы имеем? Молодую амбициозную особу, которая прекрасно знает, чего хочет. Но мы не знаем, чего она хочет. Однако мы можем предложить ей самой выбрать то, что ей нужно. Тогда нам останется только купить то, что она выбрала, и подарить ей. В конце концов её муж поступает именно так, если только он не круглый дурак.

Вера опять дёрнулась, как будто хотела обратить его внимание на упущенную деталь, и он опять остановил её.

– Да-да, я понимаю, что ни ты, ни Мардж не можете ходить по магазинам с каждой из ваших сотрудниц, чтобы оплачивать её покупки. Их мужья тоже этим не занимаются. Они либо выдают жёнам наличные, либо оплачивают их покупки по счетам из магазина. Нам эти варианты не подходят – мы не можем присвоить себе прерогативы мужа.

Он вопросительно посмотрел на Вера, словно интересуясь тем, насколько хорошо им усвоены викторианские принципы. Она одобрительно кивнула. Зорген снова начал сновать по кабинету, словно челнок на ткацком станке. Вдруг он замер на месте и примерно с минуту стоял неподвижно, глядя в пространство.

– Да, пожалуй, это должно сработать, – пробормотал он себе под нос и через минуту продолжил, на сей раз громким и разборчивым голосом. – Мы заменим деньги на привилегии. Что толку в деньгах, если все самые модные товары уже разобраны? Если билеты на нашумевший спектакль все распроданы? Если в поезде или гостинице не осталось свободных мест?

Теперь в его голосе ясно слышались интонации рыночного зазывалы, расхваливающего свой товар перед покупателем.

– Нет времени бегать по магазинам, стараясь первым успеть к показу новой коллекции? Вам поможет подарочная карта «Привилегия» от корпорации «Ньютон». С ней у вас будет эксклюзивный доступ к самым лучшим товарам и услугам. Даже у великосветских дам нет такого выбора!

Убавив пафос, он добавил своим обычным деловым тоном:

– Заключим соглашения с лучшими торговыми домами, театрами, железнодорожными компаниями, курортами. Может ещё спа-салоны добавить? Договоримся, чтобы для нас приберегли самые лакомые кусочки – я уж найду, что им предложить взамен. От моих предложений никто ещё не отказывался.

– Ты гений, Леон-Макс, – восторженно сказала Вера.

В этот момент он и правда стал удивительно похож на кота, дорвавшегося до хозяйской сметаны. Поднявшись с кресла, она подошла к нему и поцеловала в щёку – примерно в то место, где раньше заканчивался кончик уса. Ей для этого даже не пришлось вставать на цыпочки. Зорген был выше её всего на пару дюймов.

– Да, я такой, – довольно проговорил он, и на сей раз рука его не потянулась к пропавшим усам.

У Смита выдался на редкость суматошный день. Он сопровождал мистера Зоргена, демонстрируя новые объекты, достроенные уже после январского визита директора. Как и ожидалось, самое сильное впечатление произвела система эвакуации инженера Мюллера – она никого не оставляла равнодушным. Зорген скатился по тому туннелю, который Смит аттестовал ему как самый щадящий, и после спуска заявил, что не желает знать, каково пришлось сотрудникам, опробовавшим на себе остальные, не столь милосердные туннели: в его возрасте нужно меньше думать о плохом, больше заботиться о своей нервной системе и избегать чрезмерных потрясений. Его конкуренты были бы очень удивлены, услышав такие слова. Они искренне полагали, что у Зоргена нет нервов.

Лишь вечером Смит наконец добрался до своего кабинета, снял пиджак, открыл все окна и дверь – за день помещение накалилось на солнце – и сел за письменный стол. Он не мог дальше откладывать бумажные дела, которые совсем забросил в связи с подготовкой Кембриджа-16 к визиту директора. Написав несколько строк, он обнаружил, что чернила в его перьевой ручке почти закончились, и потянулся к чернильнице. В тот же миг порыв сквозняка подхватил листок и зашвырнул его под стол.

Это было совсем некстати. Стол представлял собой монументальное сооружение времён короля Георга, снабжённое несколькими выдвижными ящиками с одной стороны и шкафчиком с откидной дверцей – с другой. Всё это великолепие гордо покоилось на коротких толстых ножках, поэтому между шкафчиком и полом оставался узкий промежуток. Его тёмные глубины охотно съедали мелкие канцелярские принадлежности и вызволить их оттуда было нелегко.

Смит снял рубашку, мысленно порадовавшись своему недавнему приобретению – под рубашкой у него было надето новомодное нижнее бельё, как раз подходившее для физических упражнений в жаркую погоду. Продавец, посоветовавший ему этот фасон, назвал его «женобойкой». В отличие от классических сорочек с длинными рукавами, «женобойка» заканчивалась наверху вырезом в виде буквы U, совершенно не закрывая руки, плечи и шею. Она не сковывала свободы движений, чем вероятно и объяснялось её народное название.

Приподняв стол со стороны прожорливого шкафчика, Смит попытался ногой дотянуться до листка, но тот как назло отлетел в самый дальний угол. Не успел он опустить стол и продумать новый план действий, как услышал голос Вера. Она стояла в дверях его кабинета. По-видимому, подошла она как раз в тот момент, когда он был занят борьбой с непокорной мебелью, и потому не услышал её шагов.

– Давайте я помогу вам, Смит. Знаю я эти зловредные столы – у меня у самой такой же.

Смит мгновенно разочаровался в своей новой покупке – и так приятного мало, когда дама застаёт тебя в нижнем белье, а если это бельё вдобавок ничего не закрывает... Он почувствовал, как краска стыда заливает его лицо.

Вера не обратила внимания на его переживания. Она влезла под стол – между ящиками и шкафчиком было вполне достаточно места для неё, просунула руку в щель и стала выуживать оттуда одну находку за другой. Анонсируя очередной трофей, она затем аккуратно водружала его на стол.

– Почтовые марки, целая упаковка.

– Так вот они где. Купил их на прошлой неделе, потом не мог найти. Думал, потерял по дороге.

– Золотой Паркер. Хорошо живёте, Смит.

– Да, месяц назад уронил своё любимое перо, – смущённо пробормотал он. – Всё руки не доходили его достать.

– Ой, что это такое острое?

Она осторожно обхватила с боков маленький круглый предмет и вытащила его из-под стола.

– Значок выпускника Кембриджа 1905 года. Красивая штучка.

– Так он тоже был под столом? А я обыскался его. Уже хотел новый заказать.

Вера на секунду вынырнула из-под стола и посмотрела на Смита. Казалось, только сейчас она заметила, чтó на нём надето, точнее, не надето.

– Вы не устали держать стол? Мне кажется, там ещё что-то завалялось, попробую дотянуться. Вы мне руку не прищемите?

Не дожидаясь ответа, она вернулась под стол, и храбро запустив пальцы в самый дальний угол, вытащила листок бумаги. Не глядя, она положила его на стол.

Смит с облегчением вздохнул – лист лежал чистой стороной вверх, так что нельзя было прочесть текст.

– Кажется, всё.

Она снова вылезла из-под стола и внимательно посмотрела на Смита снизу вверх. «Как будто я кусок мяса», – подумал он с отвращением.

– Вы можете опустить стол, Смит.

Тут только он сообразил, что совершенно напрасно продолжает здесь стоять. Никто себе ничего не отдавит, если он бросит этот дурацкий стол и пойдёт наконец оденется.

Застёгивая рубашку, он осознал, что так и не поблагодарил Вера за помощь. Та уже шла к дверям, но на полпути остановилась, как будто вспомнила что-то важное.

– Совсем забыла, я же зашла к вам, чтобы передать приглашение.

Она стала рыться в недрах своей сумочки и занималась этим так долго, что Смит успел застегнуть рубашку, надеть пиджак и собраться с мыслями.

– Спасибо, что помогли мне навести порядок под столом. Без вас я бы не справился.

– Не стоит благодарности. Вот кто бы мне помог навести порядок в моей сумке. Ничего в ней не найдёшь. А, вот оно!

С торжествующим видом она извлекла конверт и протянула его Смиту.

– Хотела пригласить вас в свой лондонский дом на чашечку чая. В ближайшую субботу. Здесь точное время и адрес. Пора обсудить самые секретные стороны нашего проекта, а все важные материалы я храню только дома. Никуда их не выношу. Заодно вы дадите мне свою экспертную оценку – надёжен ли мой тайник.

– Буду рад помочь вам.

– Тогда договорились.

Она снова пошла к дверям. За то время, пока она достигла порога и шагнула в коридор, у него в голове успело пронестись с десяток мыслей. Как же ему повезло, что она не увидела, кому он писал. Вряд ли она пригласила бы его домой, если бы узнала. А ведь она могла положить лист исписанной стороной вверх. Шансы были один к одному. Получается, всё решила глупая случайность. Она так внимательно рассматривала все остальные находки. Вера вообще очень любопытна. Почему бумага её не заинтересовала? Так хорошо воспитана? Даже одним глазком не посмотрела. Почему?

– Мисс Теремин, подождите минутку, мне надо вам кое-что сказать, – неожиданно для себя самого позвал он её, – конфиденциально.

Позднее он много раз вспоминал этот эпизод, но так и не смог понять, что заставило его окликнуть её, когда она уже почти скрылась в коридоре. Может быть он не хотел, чтобы его победа или поражение зависели от слепого случая. Или почувствовал, что именно здесь и сейчас он рискует пересечь ту тонкую невидимую грань, которая отделяет кукловода от марионетки.

Обернувшись, она остановилась, посмотрела на него и снова зашла в кабинет, закрыв за собой дверь.

– Вы не прочли письмо, которое достали из-под стола, – начал он, – возможно, вам стоит взглянуть на него, прежде чем делиться со мной секретами.

– Я не читаю личных писем, адресованных не мне, – надменно ответила она, но тут же рассмеялась и продолжила уже другим тоном. – Я и так знаю, что вы писали очередной отчёт в Департамент. Попробую угадать, кому он адресован. Мистеру Эмерсону, не так ли?

Он ошарашенно смотрел на неё, не в силах сказать ни слова. Вера, явно довольная произведённым эффектом, пояснила ход своих мыслей:

– У вас под столом скопилась прелюбопытная коллекция довольно ценных предметов. Однако вы ни разу не пытались вытащить их оттуда. Почему же сегодня, как только сквозняк занёс под стол ваше письмо, вы немедленно начали спасательную операцию? Ведь проще было взять чистый лист и написать письмо заново. Можно предположить, что письмо содержит важную информацию, не предназначенную для чужих глаз. Учитывая, что вы работаете на Департамент, вариант с отчётом напрашивается сам собой. Второй вариант – любовная записка даме, которую вы боитесь скомпрометировать, – мне кажется значительно менее вероятным. В этом случае вы просто постарались бы составить письмо в таких туманных выражениях, чтобы оно не смогло нанести вреда адресату, даже попав в недобрые руки.

– А то, что я работаю на Департамент, надо полагать, написано у меня на лице? – мрачно спросил Смит.

Он никогда не считал себя особо способным агентом, но даже предположить не мог, насколько он профнепригоден.

– Что вы, Смит! – удивилась Вера. – Я бы никогда не догадалась об этом ни по вашей внешности, ни по манерам. Вы же выглядите и держитесь совершенно как типичный математик или физик из тех, кого работа в университетских лабораториях не вполне устраивает, а больше интересует коммерческий сектор.

– Кто же меня выдал?

– Не кто, а что. Ваше резюме. Вы прислали его, когда устраивались на работу в корпорацию. Ваши зарубежные стажировки в Южной Африке и Германии прекрасно коррелируют с технологическими прорывами британского военно-промышленного комплекса. Примерно так: утром вы возвращаетесь в Англию, а вечером Минобороны перевооружает королевский флот и армию. И новые винтовки, пушки и торпеды как две капли воды похожи на своих немецких сестёр. Я не буду вдаваться в детали, чтобы вы не вычислили мои источники информации.

– И зная это, вы всё равно предложили мне работать здесь?

– Вы были самым лучшим кандидатом. С большим отрывом от всех остальных. А нам в корпорации нужны только самые лучшие. И с вами мы не ошиблись – вы прекрасно работали все эти годы. Мистер Зорген очень вами доволен, и я тоже.

– То есть за мою беспорочную службу, вы решили через меня, задаром, передать в Департамент все ваши секреты? – спросил он ядовитым тоном.

Его не оставляло чувство, что она играет с ним, как кошка с мышкой. То придавит когтями, то отпустит, чтобы через секунду снова схватить. Наверняка она видела, как он пишет письмо – тихо подкралась и встала в дверях кабинета, наблюдая за ним и просчитывая ходы, чтобы триумфально обнаружить своё присутствие в самый неподходящий для него момент.

– Нет, – резко ответила Вера, как будто услышав его неодобрительные мысли. – Вы сами решите, что передавать, а что нет, когда всё узнаете. Думаю, нам лучше вернуться к этому разговору в субботу. Доброй ночи!

Она так решительно направилась к дверям, что окликать её ещё раз не имело смысла. Он лишь успел пожелать вслед доброй ночи, и дверь за ней закрылась. Вернувшись к столу, Смит поднял лист бумаги, с таким трудом спасённый из-под шкафчика, вставил его в шредер, порезал на британский флаг и бросил обрывки в корзину. Потом достал чистый лист, взял новообретённое золотое перо и написал другой отчёт.

12 мая 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. В ближайшие дни планирую получить доступ к особо секретным сведениям. Остап»

12 июля 1941, ближе к вечеру

– Ну что же, раз вы так много знаете, – по-прежнему тихо заговорил штандартенфюрер, – не стану скрывать от вас, что наша разведка давно получила доступ к секретным материалам по «Викторианскому проекту». Из них следует, что герра Виндмюллера убил британский агент Смит. Он же подстроил гибель фройляйн Теремин, не дав ей эвакуироваться во время проведения эксперимента.

– О, Боже! – воскликнул Линдеманн с ужасом. – Неужели это тот самый Смит, который работал на объекте начальником службы безопасности? Какое гнусное предательство!

– Да, это он, – сурово подтвердил Гляубиц. – Но Господь Бог не имеет к его деяниям никакого отношения.

Несколько минут потрясённый профессор молча смотрел на шоссе, пальцы его непроизвольно сжались, впиваясь в кожаное сиденье. Дорогая кожа модного кремового оттенка больше не казалась ему прохладной. Линдеманн почувствовал, что руки его вспотели. Он всегда с подозрением относился к викторианским джентльменам и к их фарисейским принципам, но не думал, что один из них способен опуститься до откровенно бесчеловечных поступков.

Двигатель тихо урчал на полной мощности, прекрасная ровная дорога, проложенная по насыпи среди оврагов, позволяла разогнаться до приличной скорости. Штандартенфюрер закрыл окно, ветер больше не свистел в ушах. Справа промелькнул указатель на какую-то деревню, потом развилка, но они продолжали ехать прямо. Вдалеке у горизонта показалось серое пятнышко, оно всё увеличивалось в размерах, иногда вспыхивая солнечными бликами. Длинная фура приближалась к ним по встречной полосе. Высоко над дорогой кружил ястреб, высматривая на полях мелкую живность. Он свободно парил на распахнутых крыльях, и маховые перья отчётливо выделялись на светлом бирюзовом небе.

Внезапно фуру тряхнуло, как будто советский диверсант взорвал под её колёсами коктейль Молотова. Длинный прицеп с цистерной стал разворачиваться, перегораживая шоссе в нескольких десятках метров от Мерседеса.

«Мы не успеем затормозить», – обречённо подумал Линдеманн.

Цистерна всё сильнее поворачивалась к ним серым боком, на котором отчётливо выделялась красная надпись «Огнеопасно». Но Гляубиц и не думал тормозить. Он даже как будто прибавил скорости, словно надеялся объехать фуру, пока она не заблокировала шоссе целиком. Тут только Линдеманн заметил, что кабину фуры тоже повело вправо, вслед за прицепом, поэтому слева от неё образовался зазор.

«Так вот что он задумал, – успела промелькнуть в голове профессора неприятная догадка, – на пассажира ему наплевать, но себя он сможет вывести из-под удара.»

К его удивлению Мерседес стал поворачивать не влево, а вправо, хотя вся правая полоса, включая обочину, уже была перекрыта цистерной. Автомобиль мчался по самому краю насыпи прямиком к угрожающей надписи. Линдеманн хотел зажмуриться, но в последний момент увидел, как задние колёса фуры резко скользнули влево, и страшная цистерна вытянулась точно вдоль разделительной линии, так что их машина вписалась в открывшийся справа просвет, и крыша её проскочила чуть ли ни в миллиметре от нависшего над ней серого цилиндра.

Только теперь штандартенфюрер начал тормозить. Сбавив скорость, он осторожно развернул автомобиль и поехал обратно к фуре. Та неподвижно стояла вдоль обочины – водитель сумел вернуть её на свою полосу. Гляубиц ехал очень медленно и внимательно смотрел на полотно дороги перед собой, как будто искал потерянную вещь.

– Вот она, смотрите! – воскликнул он, указывая на асфальт и останавливая машину.

Теперь и Линдеманн заметил узкую и длинную расщелину. Издалека она выглядела невинно, как будто поверхность асфальта лишь слегка растрескалась от перепадов температуры. Острые края и глубину трещины можно было оценить по достоинству только вблизи. По-видимому, кабина фуры наскочила на щель, в клочья порвав колесо.

Водитель фуры уже успел подойти к месту аварии. Он нервно курил, рассматривая коварную трещину. Гляубиц вышел из автомобиля и заговорил с ним.

– Вам нужна помощь?

Шофёр испуганно посмотрел на него, словно не понял вопроса.

– Сколько лет езжу, герр, никогда такого не было, – забормотал он. – Чтобы на наших немецких дорогах и на такое напороться. Да ни в жизнь бы не подумал. Ладно бы ещё в Польше. Там у них и не такое встретишь. Но у нас, откуда это у нас могло взяться, герр? Это всё евреи и англосаксы гадят, не иначе как. Всё правильно в газетах про них пишут.

– Вам помочь колесо поменять? У вас есть запасное? – Гляубиц не оставлял надежды вернуть водителя к его насущным проблемам.

– Колесо? – переспросил шофёр, и в глазах его забрезжил здравый смысл. – Одно есть, конечно, да что толку? У меня сразу два колеса лопнули на этой яме. А нужно керосин доставить как можно скорее на аэродром. Чуть-чуть не довёз.

Он махнул рукой на огнеопасную цистерну.

– Какой аэродром? – спросил Гляубиц. – Я могу позвонить туда, предупредить, здесь неподалёку есть деревня с телефоном.

Водитель снова испуганно взглянул на него. Его рука с сигаретой застыла на полдороге ко рту.

– Это военная тайна, герр, – наконец ответил он чуть слышно.

– Всё ясно, – сказал Гляубиц. – Знаю я эту тайну, сам туда наведываюсь иногда, чтобы не растерять лётные навыки. Через четверть часа я с ними свяжусь.

Он пошёл обратно к автомобилю, напоследок добавив с обезоруживающей улыбкой:

– Вы мне ничего не говорили, я сам догадался, куда направлялась фура.

– Спасибо! – крикнул ему вслед водитель, поднося ко рту давно погасшую сигарету.

Пока они разговаривали, Линдеманн успел немного собраться с мыслями, хотя внутри у него по-прежнему всё дрожало, и змеившаяся перед автомобилем трещина вызывала суеверный ужас. Как будто она могла представлять опасность даже для человека, прекрасно знавшего об её существовании. Он старался не смотреть в ту сторону.

– Думаете, это и правда диверсия? – спросил он штандартенфюрера, когда тот снова сел за руль.

– Ну что вы, это обычное головотяпство, – добродушно ответил тот, объезжая сначала трещину, затем цистерну, и возвращаясь назад по шоссе, к повороту на деревню, – я помню, как эту дорогу прокладывали. В какой-то момент не хватило гравия для насыпи, а начальник строительства очень хотел сдать свой участок к очередному партийному празднику. Как будто воля партии способна превратить плохую дорогу в хорошую. Поэтому он не стал дожидаться, пока доставят новую партию стройматериалов, а наложил асфальт прямо на незаделанные щели. Эта трещина ещё относительно маленькая, встречаются гораздо шире. Зато начальник получил за свою ударную работу орден и повышение по службе. Теперь работает в Виннице на строительстве сверхсекретного объекта.

Линдеманн не знал, чему больше удивляться – тому, с каким пренебрежением штандартенфюрер отозвался о ведущей роли партии, или тому, как зная о преступной халатности строителей, он не принял никаких мер для их наказания.

«Этот дамский угодник не так уж прост», – подумал профессор и снова почувствовал, как внутри него надувается мыльный пузырь надежды.

Его ощущение могло быть лишь естественной реакцией на пережитый им смертельный страх, но он почти поверил, что нашёл наконец нужного ему человека. Беспокойство вызывала лишь склонность штандартенфюрера к чрезмерному риску, хотя весьма вероятно, что этим качеством, так же как и привычкой к чрезмерно крепкому табаку, он вынужденно обзавёлся, когда выдавал себя за комиссара. Линдеманн слышал, что красные комиссары обожали рисковать вопреки всем доводам рассудка. Разогнаться до максимальной скорости на недоброкачественном шоссе – это было вполне в их духе. Тут он припомнил, что задолго до комиссаров и автомобилей, некий российский царь точно так же разогнался на поезде по их ужасным железным дорогам. Дело закончилось катастрофой.

В деревне они остановились рядом с небольшим трактиром. Одного взгляда на типичное для этих мест нарядное фахверковое строение, с пушистой соломенной крышей и яркими цветами в ящичках под окнами, хватило, чтобы успокоить расшатанные нервы профессора. После сомнительных конструкторских инноваций, с которыми он только что познакомился на автобане, отрадно было вернуться к старым добрым вюртембургским традициям.

Внутри Гляубиц перекинулся парой слов с молодой девушкой за стойкой и в то же мгновение был допущен к телефону. Девушка улыбнулась ему как старому знакомому и без дальнейших просьб поставила на стол, где расположился Линдеманн, две кружки с пивом и закуску. Похоже штандартенфюрер часто бывал здесь раньше, и фройляйн прекрасно изучила его вкусы.

«Интересно, знает ли барышня, кто он на самом деле, – спросил себя профессор, – или он всегда приходит сюда только в штатском?»

– Спасибо, фройляйн Марта! – сказал Гляубиц и тепло улыбнулся ей, усаживаясь за стол к Линдеманну. – Вы понимаете меня с полуслова.

Профессор почувствовал, как обаяние штандартенфюрера выходит из энергосберегающего режима, раскручиваясь на полную катушку. По-видимому, Марта тоже это ощутила. Она наклонилась над столом, поправляя цветы в вазочке. От этого манёвра порядка ни капельки не прибавилось – безупречно составленный букет в дополнительном уходе не нуждался, зато из её причёски вдруг выбился белокурый локон, а рукав лёгкого летнего платья съехал вниз, обнажая нежное плечо. Обворожительная барышня, мило беседуя с Гляубицем, как будто ничего не заметила.

Однако происшедшие с Мартой перемены не укрылись от внимания сидевшего за соседним столом деревенского парня. Линдеманн видел, как тот кусает губы, краснеет и то и дело порывается вскочить со скамьи.

«Мало нам было приключений сегодня! – с досадой подумал профессор. – Сейчас ещё драка начнётся. Зря я связался с этим эсэсовцем.»

Линдеманн терпеть не мог сцен ревности и пьяных потасовок, тщательно избегая тех мест, где можно было бы стать свидетелем подобного непотребства. А штандартенфюрер, наоборот, будто притягивал к себе неприятности. Даже в тихой деревенской харчевне он умудрился всколыхнуть шекспировские страсти. Если судить по внешним данным, то юный Отелло, чей испепеляющий взгляд неотрывно следил за Мартой и Гляубицем, вполне мог оказаться местным кузнецом, и профессору вовсе не улыбалось попасть под его горячую руку.

Когда юноша уже почти дозрел до открытой конфронтации со своим великовозрастным соперником, дверь в трактир распахнулась и на пороге появился ещё один человек в штатском. Его очень светлые – почти белые – короткие волосы жёстким ёжиком торчали вокруг головы, подчёркивая безупречную форму арийского черепа, и сам он казался таким же колючим как его стрижка. Не успел вновь прибывший сунуть руку во внутренний карман пиджака и предъявить своё удостоверение, как Линдеманн безошибочно определил его место работы – гестапо. Сотрудники этого ведомства обладали чудесной способностью заходить в чужой дом так, как будто они были его истинными хозяевами.

Гестаповец обвёл помещение холодными светло-голубыми глазами и задержал свой взгляд на Марте. Та побледнела и отступила на шаг назад. Её деревенский ухажёр тоже побледнел, встал из-за стола и подошёл к ней поближе. Пальчики Марты потянулись к его ручище и крепко сжали её. Гляубиц непринуждённо поднёс к губам кружку с пивом и подцепил вилкой небольшую сосиску, словно декларируя, что не имеет здесь никаких интересов, кроме чисто гастрономических.

– Пройдёмте со мной, фройляйн! – сказал гестаповец бесцветным голосом.

Марта стояла неподвижно, не произнося ни слова.

– Вы не имеете права! – заговорил вместо неё парень. – У вас нет ордера на арест.

Человек в штатском как будто не услышал его. Он сунул руку в карман брюк и двинулся прямо к Марте по кратчайшему пути. Её парень шагнул вперёд и загородил собой девушку.

«Сейчас начнётся пальба, – догадался Линдеманн, – ну что за день такой сегодня!»

Он уже хотел отвернуться – хотя агрессивный юнец и распущенная девица не возбуждали в нём симпатий, смотреть, как расстреливают безоружных людей, было выше его сил. В это мгновение гестаповец поравнялся со столом, за которым сидели профессор и штандартенфюрер. Последний как раз успел допить пиво и прожевать сосиску, но вместо того, чтобы поставить пустую кружку на стол, приподнялся и опустил её на голову нежданного посетителя. Даже без пива кружка весила достаточно, чтобы послужить орудием преднамеренного убийства – в южных землях не признавали ущербного прусского масса в качестве меры объёма и пользовались только полноразмерной посудой.

– Простите, что разбил вашу кружку, – Гляубиц обратился к Марте с таким беспечным видом, точно осколки стекла на полу были единственным проявлением причинённого им ущерба. – Тело я заберу. И рацию я бы тоже забрал, если позволите. Контрразведка пока не смогла точно запеленговать ваш сигнал, иначе вместо этого идиота, – он покосился на труп, усыпанный хрустальной крошкой, – они прислали бы сюда профессионалов. Но если вы ещё раз отправите передачу, вас сразу вычислят. А я смогу навести их на ложный след.

Юноша хотел было что-то возразить, но девушка остановила его. Тот ненадолго скрылся в одной из внутренних комнат и вернулся, держа в руке средних размеров чемодан. Гляубиц убрал чемодан в багажник Мерседеса. Туда же вдвоём с юношей они затолкали труп. Штандартенфюрер главным образом руководил процессом, подсказывая напарнику, как оптимальней разместить тело – чувствовалось, что у него накопился немалый опыт решения самых разных логистических задач. Хозяйственная Марта предварительно замотала голову мертвеца в скатерть, чтобы в машине не осталось лишних следов от перевозки нестандартного груза.

Линдеманн старался не смотреть на их манипуляции. Он так и не успел допить своё пиво и доесть сосиски, но теперь ему даже думать было противно о том, как он закусывал в этом уютном местечке, сначала показавшемся ему таким благопристойным и безопасным.

Когда они снова выехали на автобан, солнце уже клонилось к закату. От деревни и её обитателей их отделяло порядка пятнадцати километров, и профессор наконец нашёл в себе силы заговорить:

– Тáк обычно проходит ваш рабочий день, Гляубиц?

– Что поделаешь, Линдеманн, – штандартенфюрер покраснел и недоумевающе пожал плечами, словно ученик, извиняющийся перед учителем за опоздание, – такая у меня профессия.

– Эта милая парочка – английские шпионы? Вы ведёте через них радиоигру?

– Вовсе нет, это местные жители. Марту я помню ещё маленькой девочкой, она выросла у меня на глазах. В детстве ходила на кружок радиолюбителей, а я привозил ей из города нужные детали. В десять лет она собрала свой первый радиоприёмник, потом стала конструировать рации. Связывалась с такими же энтузиастами радиодела из других стран – они обменивались опытом, вели просветительские передачи, помогали орнитологам отслеживать миграции птиц. Много всего интересного делали. А недавно вышел закон, запрещающий частным лицам держать дома передатчики с большим радиусом действия. Но для Марты лишиться рации – это как без руки остаться. Конечно, она сохранила её у себя нелегально. Для виду сдала государству какую-то свою устаревшую детскую поделку – чиновники в них всё равно не разбираются.

«Штандартенфюрер хладнокровно убил представителя закона, честно исполнявшего свой долг, а мотивом преступления послужило желание уберечь нарушителя от заслуженного наказания, – Линдеманн мысленно подвёл итоги их деревенского приключения. – Уважения к закону у него не больше, чем у комиссаров. Зато своих он не бросает. Возможно, он именно тот человек, которого я так долго искал.»

Профессор почувствовал, как его истерзанные нервы постепенно расслабляются, и цепь страшных видений – огненный бок цистерны, трещина в асфальте, ледяные глаза гестаповца, бурая жижа на осколках кружки, труп с завязанной головой – перестаёт прокручиваться у него в голове, как заевшая пластинка. Взгляд его бесцельно скользил по облакам, постепенно менявшим свою пастельную окраску с нежно-розовой на светло-сиреневую. Прозрачный воздух подчёркивал ажурные очертания холмов по обе стороны дороги. На их округлых вершинах лиственные леса всё чаще уступали место хвойным. Машина плавно покачивалась и поднималась в гору, довольно мурлыкая и убаюкивая пассажира.

Лёжа в багажнике мёртвым грузом, агент гестапо улыбнулся одними губами. Его широко раскрытые глаза по-прежнему неподвижно смотрели в вечность, словно два хрустальных шара для прорицания. Профессор прекрасно видел его восковое лицо и слипшиеся грязно-белые волосы прямо сквозь крышку багажника и плотную льняную скатерть. Тело выглядело ненатурально, словно кукла из театральной постановки, поэтому Линдеманн совсем не удивился, когда труп заговорил:

– Бойся его! – прошептали тонкие бескровные губы. – Он враг! Он всегда был убийцей, с самого начала. Он убивает таких, как мы с тобой.

«Я не такой, как ты», – хотел сказать оскорблённый до глубины души профессор, но в то же мгновение понял, что это просто сон. Он открыл глаза и увидел, что стоит перед хижиной в лесу. Верхушки высоких сосен слегка шумели от ветра, но внизу, на тёмной поляне, его лица достигали лишь лёгкие ненавязчивые дуновения воздуха, пропитанного ароматом хвои. Красные горизонтальные лучи заходящего солнца пробивались между стройными рыжими стволами и освещали рассохшуюся бревенчатую стену хижины, низкое крыльцо с тремя ступеньками и узкой скамейкой, затейливую резьбу вокруг двух маленьких окон и полустёршийся герб баронов фон Гляубиц под коньком двускатной шиферной крыши. Резьба чем-то напоминала арабески в мечетях, которые он видел в Турции.

«Какая интересная архитектура, – подумал профессор, – совсем нехарактерная для наших мест.»

Из хижины вышел высокий широкоплечий человек в рабочей одежде и направился к Линдеманну. В левой руке он держал письмо, протягивая его профессору. Рука казалась красной от предзакатных лучей, и в их свете профессор разглядел грязные поломанные ногти, чёрные жирные следы на плохо вымытых пальцах и две глубокие свежие царапины на тыльной стороне ладони. Наверное, это садовник, решил профессор, но потом сообразил, что в таком густом лесу ничего не посадишь, и мысленно переквалифицировал садовника в егеря. Он уже хотел взять письмо, но голос внутри него отчаянно кричал, чтобы он не дотрагивался до конверта. Пытаясь найти рациональное объяснение странному предостережению, он взглянул на правую руку егеря-садовника. Рука была белой, холёной, с тяжёлым золотым кольцом на безымянном пальце.

«Это опять сон», – догадался профессор.

Июнь 1914

По субботам Смит обычно занимался русским языком. Уроки шли по утрам, а Вера пригласила его на чай к пяти часам вечера, поэтому он не стал отменять занятие. Заодно воспользовался случаем и расспросил учителя, уместно ли дарить русской даме цветы, если приходишь к ней в дом с деловым визитом. К чаю он уже купил конфет в культовой французской кондитерской на Бонд-стрит, но насчёт цветов испытывал некоторые сомнения.

Зигмунд Моисеевич заверил его, что цветы уместны всегда и везде, даже на кладбище, но если он собирается в гости к живой леди, а не к мёртвой, то нужно непременно принести букет с нечётным количеством цветков. Его замечание поразило Смита, успевшего в красках представить себе, как он стоит на пороге дома Вера и вручает ей элегантную дюжину белых роз. В душе его зашевелились подозрения, а не пытается ли учитель снова его разыграть – тот был наделён практически британским чувством юмора и иногда такие небылицы рассказывал о российских национальных особенностях, что веры ему особой не было. В результате Смит принял соломоново решение – купил целую корзину свежих весенних ирисов. Пересчитать их не смогла бы даже Вера. А если она, движимая научным любопытством, всё же начнёт исследовать ирисы на предмет чётности, всегда можно подтасовать результат в нужную сторону, незаметно изъяв один из цветков.

Ровно в пять он подошёл к дверям её особняка, уютно расположенного на тихой улочке в благочинном квартале рядом с Гайд-парком. Свежая листва на липах и каштанах, осенявших своими тенями тротуар, ещё не успела пожухнуть от вездесущего городского смога, и на секунду Смиту показалось, что он перенёсся в Корнуолл. Иллюзия быстро рассеялась, стоило ему снова вдохнуть пропитанный дымом и копотью воздух – его характерный запах не имел ничего общего со свежим дыханием океана на берегах Кельтского моря. «Неужели я так привык к сельской жизни? – подумал он. – Раньше я вообще не замечал, как пахнет воздух в центре Лондона». Он поднёс к лицу корзину с ирисами – их аромат снова воскресил в его памяти Корнуолл.

Приблизившись к дверям, Смит запоздало вспомнил наставления Зигмунда Моисеевича. Учитель советовал приходить в гости к русским на полчаса позже назначенного времени. Это правило хорошего тона носило говорящее название «полчаса милосердия». «Русское гостеприимство, – говаривал Зигмунд Моисеевич, – положительно не знает границ. Хозяева стремятся приготовить настолько много вкусной и здоровой пищи, что редко успевают накрыть стол к назначенному сроку. Лишь в самый последний момент они вспоминают о том, что надо бы и самим принарядиться к приходу гостей. Поэтому благовоспитанный гость старается слегка задержаться, избавляя хозяев от незавидной участи загнанной лошади».

Смит на секунду остановился и задумался, не прогуляться ли ему по улочке, чтобы убить время, затем махнул рукой и стал подниматься по ступенькам к дверям особняка. «В конце концов это чисто деловая встреча, – сказал он себе. – В крайнем случае я сам помогу Вера заварить чай и накрыть на стол, если она ещё не успела этим заняться». В Кембридже-16 он иногда заваривал чай или кофе для других сотрудников и не видел в этом ничего зазорного для себя – ведь это они работали над главным проектом, а он всего лишь обеспечивал им комфортные и безопасные условия для работы.

Позвонив в колокольчик, он приготовился ждать, но дверь открылась мгновенно. На пороге стояла сама Вера – она не держала постоянной прислуги. Смит сразу забыл заранее заготовленный приветственный экспромт на русском языке и несколько секунд смотрел на неё в немом изумлении. Было на что посмотреть. Открытое голубое платье из лёгкой паутинчатой материи красиво обтягивало фигуру, на груди сияло алмазное колье, на руках – браслеты, над плечами покачивались длинные серьги, пуская солнечные зайчики на её лицо и шею, обрамлённые затейливо завитыми каштановыми кудрями. Все её ювелирные украшения явно были частью единого и очень дорогого гарнитура.

Но не столько бриллианты поразили его, сколько сама Вера. В этом платье она выглядела как девушка лет восемнадцати, если не моложе. «Первый бал Наташи...» – вспомнилась ему вдруг сцена из невыносимо длинного русского романа, который его заставил читать жестокосердный Зигмунд Моисеевич. Задание оказалось не таким сложным, как опасался Смит, потому что добрая половина романа была написана на чистейшем французском языке. Фамилию Наташи он забыл: «Кажется, она была образована от названия города. Романова? Нет, как-то иначе. Не Рим, а другой город». Пока его мозг цеплялся за обрывки русской классики, как за спасательный круг, глаза неотрывно скользили по обнажённым плечам Вера. Модистка, у которой она шила свои деловые костюмы, обладала невероятным талантом – её мешкообразные юбки и жакеты могли бы превратить в старую деву даже Венеру Милосскую.

Неизвестно, сколько бы времени Смит простоял на пороге, пытаясь найти приличествующие случаю слова, если бы его не выручила корзина с ирисами – они замечательно сочетались по цвету с голубым платьем, и передавая Вера цветы, он пробормотал по этому поводу невнятный комплимент. Вера улыбнулась и пошла в столовую, приглашая гостя следовать за собой.

Насчёт русского гостеприимства Зигмунд Моисеевич не приврал ни капли. Большой обеденный стол ломился от яств. Горы пирожков на блюдах – круглые с мясом и луком, треугольные с капустой и яйцом, веретенообразные с вишней и малиной, поясняла Вера, усаживая Смита за стол. Хрустальные вазочки с печеньем – треугольное с творогом, круглое с миндалем, квадратное с солью. Тарелки с сыром, колбасой, ветчиной и рыбой. Графины и бутылки с напитками в диапазоне от домашнего морса до коллекционного бордо урожая 188. года.

«Скольких же человек она пригласила к чаю?» – спросил Смит сам себя и тут же увидел, что одного: стол был накрыт на двоих.

– Мистер Смит, мы уже довольно давно знакомы, и обстановка не располагает к официозу. Может быть мы будем называть друг друга просто по имени?

– Да, конечно, – промямлил Смит с набитым ртом, торопливо проглатывая очередной кусок: пирожки оказались вкусными.

– И как тебя обычно называют старые друзья?

– Мои друзья зовут меня Джеймс Смит.

Вера засмеялась, как будто он мило пошутил. Серьги её зазвенели. Тут только он сообразил, насколько она далека от реалий английских школ-интернатов. В их классе было четыре ученика по имени Джеймс, и два – по фамилии Смит. Поэтому и учителя, и однокашники называли его Джеймс Смит, чтобы не перепутать с тёзками и однофамильцем. У одноклассников эта привычка сохранялась ещё долгое время после окончания школы – в их первый год в Кембридже его друг Фрэнк продолжал обращаться к нему по имени и фамилии одновременно.

– Могу я звать тебя Джим? Или это слишком фамильярно?

Он не имел ничего против – так его ещё никто не называл. Она запрокинула голову, допивая вино из бокала, и только сейчас он заметил, что кроме ювелирного шедевра из бриллиантов её шею обвивает тонкая и длинная золотая цепочка. Судя по туго натянутым звеньям, на цепочке висел тяжёлый кулон или медальон, однако вырез платья, несмотря на всю свою откровенность, не позволял разглядеть нижние звенья.

– А ты ведь на самом деле В-е-е-ра, а не Вер-а-а, как Зорген говорит, правда? – он произнёс её имя с ударением на первый слог и на русский манер, а не на английский.

Не зря ведь он учился у Зигмунда Моисеевича.

– Нет, Зорген называет меня правильно. Я не В-е-е-ра, и даже не В-и-и-ра. Ты ведь знаешь, что означает имя Вера на русском?

Он кивнул. Русское слово «вера» ему было известно, хотя он не мог понять, каким образом латинское прилагательное «vera» – истинная – в своём путешествии на восток преобразовалось в слово, однокоренное с доверием, верностью и прочими проявлениями нерассуждающей преданности.

– Мне это имя совсем не подходит – я ничего не считаю аксиомой. А в имени Вера с ударением на последний слог нет никакого смысла. И это прекрасно.

– А В-и-и-ра тоже что-то значит на русском?

Вера доела творожное печенье, обольстительно облизнулась и ответила:

– На древнерусском это означало выкуп, нечто вроде вергельда, как у германских племён, но со странным славянским вывертом. У нас в России всё с вывертом.

– Вергельд – это ведь выплата родственникам убитого? Чтобы избежать кровной мести?

– Да, штраф за убийство. А вира у славян выплачивалась вовсе не родственникам жертвы, а шла в казну князю, на земле которого пролилась кровь. Как если бы он был главным пострадавшим. Такая вот славянская справедливость.

Она потянулась к пирожкам с мясом, наклонившись над столом. От этого манёвра вырез её платья приоткрылся на груди ещё соблазнительней, чем раньше, и Смит увидел подвешенное на цепочке массивное золотое кольцо. Он перевёл взгляд на пальцы Вера, обхватившие пирожок – их украшали изящные перстни с драгоценными камнями. Перстни были гораздо меньше, чем кольцо у неё на цепочке. Это наблюдение объясняло, почему она не носит кольцо на пальце, но совершенно не объясняло происхождения кольца. Оно явно предназначалось для руки более крупной, чем у Вера.

– А родители тоже звали тебя Джеймс Смит?

– Родители звали меня Джейкей – по инициалам.

– Кстати, давно хотела спросить – не сочти за нескромность. Что означает буква K в твоём втором инициале. Какое это имя?

– Ты не поверишь, но это просто буква. Она ничего не означает.

Вера заинтересованно посмотрела на него. Ей определённо понравилось, что и в его имени есть компонента, лишённая всякого смысла.

– Папа хотел дать мне второе имя Кингдон, но мама сочла, что это слишком претенциозно. В результате они сошлись на букве K. Вовсе обойтись без второго инициала было бы сложно – меня бы вечно путали с другими Джеймсами Смитами.

– Хорошо, что в выборе твоего имени не участвовали остальные родственники. А то вышло бы как с крошкой Дональдом.

Смит улыбнулся. Он хорошо помнил историю молодого студента-математика, недавно приезжавшего к ним в Кембридж-16 на стажировку. У него было три имени: Харальд Скотт МакДональд, но только третье имя ему дали родители, а остальные два после долгих дебатов утвердил консилиум родственников – они придирчиво изучали и сравнивали предков по материнской и отцовской линии, выбирая самых достойных. Сначала имя МакДональд шло вторым, но к счастью кому-то из участников семейного совета хватило ума сообразить, что инициалы HMS в сочетании с фамилией будут смотреться как название корабля Её или Его Королевского Величества. Представив себе в красках, как бедняжку Дональда будут дразнить человеком-пароходом одноклассники в школе, сердобольные родственники прослезились и поменяли местами последние два имени.

– Да, у русских традиций имянаречения есть несомненное преимущество перед английскими, – сказал он. – Никакой идиот-родственник не сможет придумать тебе второе или третье имя.

– Только русские традиции очень плохо стыкуются с английскими, – пожаловалась она. – Ты знаешь, что моя настоящая фамилия вовсе не Теремин?

Этого Смит не знал – во всех англоязычных документах и публикациях Вера использовала только одну фамилию.

– По-русски моя фамилия звучит как Терёмина. Я понимаю, что букву Ё сложно отразить в английской записи, здесь вопросов нет. Но мне и букву А на конце не позволили оставить. Это уже форменное безобразие! Когда я оформляла британское подданство, чиновники заявили мне, что если я не замужем, то моя фамилия обязана совпадать с фамилией моего папы, никак иначе. Им хоть кол на голове теши – я напрасно пыталась объяснить им, как склоняются русские фамилии по родам. Пришлось мне стать мисс Теремин. Теперь все считают меня француженкой.

Вера обиженно надулась – ей до сих пор неприятно было вспоминать о своих баталиях с британской бюрократией. Её пальцы непроизвольно сплелись друг с другом и начали какой-то сложный танец, ясно показывая её настроение. Казалось, она вот-вот заплачет. Смит взял её руки в свои, пытаясь утешить.

Не стоило этого делать, тотчас подумал он. Не успели его пальцы соприкоснуться с маленькими непоседливыми пальчиками, как ему захотелось её поцеловать. Он чувствовал, что она не будет против, но одновременно его не покидало ощущение, что именно этого она и добивается весь вечер. Сначала обворожит его, потом уничтожит.

– Ладно, не будем о грустном, – сказала она, как будто уловив его колебания, и встала из-за стола. – Если ты больше не хочешь моих пирожков, то может быть развлечёшь меня новыми русскими стихами? Наверняка ты ещё что-то выучил?

При всём желании гость больше не мог ничего съесть – чаепитие на русский манер заменяло разом и обед, и ужин. Они перешли в гостиную, захватив с собой по чашечке чая, и сели в кресла. Недавно Смит действительно выучил балладу о прекрасной русской княжне, запертой в высоком тереме. У красавицы было дивное имя Тамара. Как раз сегодня он декламировал балладу своему учителю, чтобы тот поправил произношение, и Зигмунд Моисеевич остался им весьма и весьма доволен. Смит пока не успел полностью перевести стихотворение – в нём было много редких слов и архаизмов. К тому же учитель всегда рекомендовал сначала заучить текст наизусть, а потом уже разбираться в его точном смысле.

Одно было плохо – в начале поэмы для усиления эффекта косяком шли слова с не поддававшимся его усилиям русским звуком р-р-р. Вера оказалась права в своих предположениях. Экспериментируя дома перед зеркалом, Смит увидел, как сильно уздечка оттягивает язык назад. Настолько сильно, что при попытке вытянуть язык как можно дальше, его кончик начинал раздваиваться, как у змеи. Очевидно звук р-р-р находился за пределами его возможностей.

Он ещё секунду подумал и с облегчением вспомнил, что в последней строфе поэмы страшного звука р-р-р почти нет, поэтому есть шанс произвести на Вера впечатление. Он встал с кресла и с выражением прочёл балладу.

Реакция Вера превзошла все его ожидания. Она внимательно слушала, время от времени улыбаясь, а когда он закончил, восторженно зааплодировала.

– Блестяще, Джим! Великолепно! – рассмеялась она. – Как тонко ты чувствуешь русскую поэзию и как хорошо подбираешь стихи! Действительно, у меня здесь обстановка почти как у царицы Тамары.

Что-то в её голосе заставило его насторожиться. Похоже Зигмунд Моисеевич всё же сумел обвести его вокруг пальца – это ведь именно он посоветовал сегодня Смиту прочесть русской даме трогательную балладу о бедной узнице.

– Что не так с этой поэмой? – прямо спросил он Вера. – Я думал, что в ней идёт речь о несчастной принцессе, которая ждёт храброго рыцаря, чтобы тот освободил её из заточения.

– Это тебе Зигмунд Моисеевич так сказал? – Вера прямо тряслась от хохота, и её драгоценности сверкали и переливались всеми цветами радуги. – Мне всё больше и больше нравится твой учитель русского языка.

Он разочарованно сел обратно в кресло и допил свой чай. Вера не соизволила объяснить ему истинный смысл баллады. Шутка учителя удалась, но оценить её по достоинству он пока не мог. «Вернусь домой и сразу возьмусь за словарь», – сердито подумал Смит, возмущаясь коварством своего наставника и его неистощимой любовью к розыгрышам и провокациям.

Вера посерьёзнела и добавила:

– На самом деле ты прав. Я тебя позвала для дела, а сама разыгрываю из себя femme fatale. Пойдём.

Встав с кресла, она подошла к лестнице, ведущей на второй этаж, приглашая гостя подняться наверх. По её изменившейся походке и голосу Смит почувствовал, как Вера переключается на «деловой режим», словно внутри неё поворачивался верньер, настраивая её на другую волну. Даже бриллианты, казалось, ощутили эту перемену – их сияние померкло, и они уже не привлекали к себе внимания.

На верхней площадке лестницы располагалось всего две двери – слева и справа. Между ними лежал роскошный персидский ковёр, а в простенке висело несколько старинных на вид гравюр, но он не успел их как следует рассмотреть.

– Мой кабинет слева, – сказала она, поднимаясь за ним по лестнице.

Очевидно за правой дверью располагается спальня, подумал он. Гладко отполированные ступени деревянной лестницы совершенно не скрипели под их шагами. Поднявшись на площадку, он открыл дверь кабинета и пропустил Вера вперёд. Дверь отворилась беззвучно – петли были хорошо смазаны. Смит машинально отметил про себя, что вор или шпион может бесшумно подняться в кабинет ночью, не потревожив сна хозяйки.

В отличие от гостиной и столовой, которые мало чем отличались от аналогичных помещений во всех остальных викторианских особняках, где доводилось бывать Смиту, кабинет нёс на себе явный отпечаток личности своей владелицы. Состоял он из двух половин, разделённых широким арочным проёмом: в дальней от двери половине располагалась библиотека, а в ближней – большой письменный стол, пара кресел и настенные полки. Почти весь стол занимала крупномасштабная карта Корнуолла, поверх лежали лупа, карандаш и раскрытый блокнот с пометками, как будто с картой прилежно работали кладоискатели, пытаясь соотнести старинные пиратские записи с современным планом местности.

В кабинете не было ни ковров, ни гравюр – пол был устлан простым дубовым паркетом, а на единственной свободной от полок стене висели портреты. В основном они были написаны маслом на холсте, но среди живописных полотен затесался один пожелтевший от времени рисунок углём, по стилю похожий на эскизы Леонардо да Винчи, а с краю примостилась вполне современная фотография с подписью «А. П. Дигаев», сделанная в фотоателье «Леон и Ко» по адресу Невский, 63.

Фамилия Дигаев пробудила у Смита неясное воспоминание, как будто длинный невод всколыхнул глубины памяти. На поверхность всплыл смутный образ: плакат с фотографиями известного российского террориста – в фас и в профиль, с усами и без, в папахе и с бородой. Ниже крупным шрифтом обещана неслыханная сумма в 10 тысяч рублей за содействие в его поимке, и в 5 тысяч рублей – за сведения о его местонахождении.

– Неужели это тот самый двойной агент, работавший одновременно и на революционеров, и на жандармов? – обратился Смит к Вера, показывая на фотографию. – Кажется, российские власти разыскивали его за убийство жандармского офицера?

– Нет, что ты, Джим! Даже не однофамилец. Тот Дегаев пишется через Е, а не через И, к тому же по профессии он математик, а не физик. Ничего общего.

– Ты знаешь того Дегаева, который через Е?

Вера широко раскрыла глаза, изображая испуг, и зажала себе рот ладошкой, как будто так можно было вернуть неосмотрительно выпущенные на волю слова.

– Ой, я проговорилась! Теперь ты будешь пытать меня, чтобы вырвать у меня тайну Дегаева. Того, который через Е.

Смит растерянно смотрел на неё, пытаясь определить, шутит она или нет. Почему русские так любят провокации?

– Вера, разве ты не знаешь, что пытки в Британской империи запрещены?

– То есть ты просто собираешься сдать меня царской охранке? Пусть лучше они меня пытают? Так ты получишь только 5 тысяч рублей, а не 10, зато всё будет по закону.

– Как я могу сотрудничать с охранкой, если я работаю на Департамент?

– А вдруг ты тоже двойной агент?

Смит пожалел, что вообще обратил внимание на эту фотографию. Он демонстративно отвернулся от Вера и стал изучать другие портреты. Карандашный рисунок изображал молодую пару в карнавальных костюмах на набережной в Париже – на заднем плане виднелся силуэт Нотр-Дам. В очаровательных чертах дамы сквозило неуловимое сходство с Вера, хотя сложно было понять, что именно у них одинаковое – разрез глаз, форма носа или линия бровей. Кавалер чем-то напомнил Смиту его самого в те годы, когда он только начинал работать на Департамент: такая же гремучая смесь неуверенности в себе и крайней амбициозности. Судя по костюмам, юноша и девушка играли роли персонажей либо «Королевы Марго» Александра Дюма, либо «Хроник царствования Карла IX» Проспера Мериме. Художник так талантливо передал атмосферу Варфоломеевской ночи, что Смит мысленно видел католиков и гугенотов, сражавшихся на площади перед Лувром и потому слегка не вписавшихся в рамку рисунка.

С минуту полюбовавшись его затылком, Вера признала, что перегнула палку:

– Не сердись, Джим. Я больше не буду над тобой издеваться. Да и нет у меня никаких тайных знаний о нынешнем местоположении Дегаева. Я случайно увидела его в Гёттингене лет десять назад, когда училась там в аспирантуре. Сначала не поверила, что это он, стала наводить справки о его новой личности – он стал совершенно другим человеком, даже профессию поменял. Карьера новоявленного математика началась как раз тогда, когда исчез Дегаев, так что я думаю, это один и тот же человек, но голову на отсечение не дам.

Смит чуть было не спросил, почему она не поделилась своими сведениями с охранкой и не заработала 5000 рублей, – бедной аспирантке, прозябающей на чужбине, не помешала бы столь существенная материальная помощь – но вовремя прикусил язык. Он уже достаточно изучил русскую культуру, чтобы догадаться, насколько оскорбительным будет такой вопрос. Неизвестно почему, но российские граждане считали бесчестным для себя сотрудничество со своими же собственными правоохранительными органами. Смиту, законопослушному англичанину, нелегко было разобраться в причинах такой странной антипатии, но в том, что сама антипатия реальна, он убедился как из чтения русской литературы, так и из бесед с Зигмундом Моисеевичем – тот охранку терпеть не мог.

– На этом рисунке твои родственники? – спросил он, чтобы сменить тему на более безопасную. – Изображают героев Варфоломеевской ночи?

– Да, родственники. Только это не инсценировка. Семейное предание гласит, что мои прародители по материнской линии, сэр Джеймс и леди Елена, неосмотрительно отправились в Париж на медовый месяц. Попали туда как раз в разгар резни, устроенной Екатериной Медичи. Еле ноги унесли. Как ты понимаешь, они не были ни католиками, ни гугенотами – воевать им было не с руки. Ещё про них есть красивая легенда, будто они спасли саму королеву Елизавету от покушения. Не знаю, сколько правды в этой истории – мне её бабушка рассказывала, сама она её слышала от своей бабушки, моей прапрабабушки, а начало теряется во тьме веков. Документов никаких от тех времён не сохранилось – сначала опричнина, потом Смута, сам понимаешь. Чудо, что рисунок уцелел. Я носила его к экспертам-реставраторам – они подтвердили, что такая бумага использовалась французскими художниками примерно в середине XVI века. Так что сам рисунок подлинный, а за истории о моих предках не поручусь.

Вера знала ещё много историй – на какой портрет ни взгляни, сразу оказывалось, что его обвивает плющом интересная семейная легенда или быль. Чем выше они поднимались по генеалогическому древу, тем достоверней становились рассказы Вера, обрастая, словно листьями и плодами, документальными подтверждениями и верифицированными деталями. Однако в каждом из них были такие невероятные повороты сюжета, что поверить, будто всё это происходило на самом деле, было непросто. Иногда для пущего правдоподобия Вера снимала какой-нибудь из портретов, чтобы Смит мог подержать его в руках и рассмотреть во всех подробностях.

После экскурсии по портретной галерее Смит не удержался и заглянул в библиотеку – он очень любил книги, а у Вера была внушительная коллекция редких изданий, явно собранная не за одно поколение. Здесь тоже было что обсудить, и через некоторое время он с удивлением понял, что за окнами совсем стемнело, а ни к какому делу они так и не перешли.

– Прошу прощения, что увёл разговор не в то русло. Ты ведь хотела поговорить о делах?

– Мы уже перешли к делам. Я хотела, чтобы ты проверил, безопасно ли моё секретное хранилище. Вот я и привела тебя в кабинет, чтобы ты попытался отыскать его. Разве ты не этим занимался, рыская по моим полкам и шкафам?

«Обещала не издеваться, а сама...» – подумал он с иронией, но без обиды. Окинул профессиональным взглядом кабинет, понял, что и в самом деле успел осмотреть те места, где можно было бы спрятать важные документы. Только паркет и стены он пока не простукивал на предмет тайников.

Вера удобно устроилась в кресле и с интересом наблюдала за ним. Смит ещё раз осмотрелся: если тайником пользуются регулярно, то должны быть какие-то следы: потёртость на паркете, пятно на стене, отполированный до блеска край полки. Ничего такого он не заметил ни при беглом изучении поверхности мебели, ни при более тщательном исследовании. Он мог бы попытаться изобразить из себя великого детектива, о приключениях которого взахлёб читал в журнале «Стрэнд» в отроческие годы, – взять со стола лупу и начать ползать по полу, изучая волосинки, застрявшие в паркете. Вера это повеселит. Она тоже обожала истории о героических подвигах гениального сыщика.

Смит вспомнил рассказ, в котором сыщика переиграла женщина – он пытался найти её тайник, устроив мнимый пожар, а она раскусила его коварные планы. Это навело его на новую мысль: если с помощью провокаций можно раскрыть тайник, то можно и замаскировать, вызвав у охотников за чужими секретами стойкое нежелание искать тайник именно там, где он на самом деле находится.

Он стал анализировать беседу с Вера в поисках слепого пятна – предмета, от которого она специально отводила его внимание. Что зацепило его взгляд в первую секунду, когда они только вошли в кабинет? К чему он потом старался не возвращаться? Портрет! Они обсудили все портреты, кроме фотографии Дигаева, того самого, который писался через И, а не через Е. Вера нарочно дразнила Смита, чтобы он и думать забыл об этом портрете.

Он подошёл к фотографии псевдореволюционера и осторожно снял её со стены. За ней обнаружилась дверца сейфа.

– Браво! – Вера захлопала в ладоши.

На сей раз в её голосе звучало искреннее восхищение, а не тонкий сарказм, как после прослушивания баллады о несчастной Тамаре.

Сейф был нестандартной конструкции, с кодовым замком из целых десяти колец – Смит никогда такого не видел. Он и с простыми сейфами справлялся с трудом – опытный медвежатник, которого Департамент нанял для обучения своих агентов, ругал бесталанного ученика последними словами и клялся, что такого помощника не взял бы даже на ограбление газетного киоска. Лишь после долгих месяцев тренировок, учитель признал за Смитом определённые успехи в постижении тяжёлого ремесла взломщика. «Не ждал такого от парня, которому медведь на ухо наступил при рождении, – сказал он в минуту откровенности после пары кружек крепкого эля. – Но ты, сынок, на столичные банки не зарься, работай в провинции. Банки Ливерпуля и Манчестера – вот твой потолок.»

– Сейф не смогу протестировать, – честно признался Смит. – Не захватил инструменты, да и квалификация у меня низкая. А приводить к тебе в дом настоящего мастера я бы поостерёгся. Он потом явится ещё раз, уже без меня, и украдёт твои бриллианты.

– Просто попробуй угадать комбинацию, – предложила она.

– Десять цифр? Ты шутишь!

Но не попробовать он не мог. Комбинация должна иметь смысл, чтобы её было легче запомнить, подумал он. Нужен тонкий смысл, до которого никогда не додумается необразованный лондонский грабитель. А если задействовать русские культурные коды, то можно обмануть даже образованного. Дата рождения известного писателя? Не подходит, это максимум восемь цифр, а не десять. Или смысл взят из математики, что-нибудь вроде первых десяти цифр числа пи? Он бы столько не запомнил – всё равно что пытаться выучить случайный набор цифр. Всевозможные смыслы крутились у него в голове, сталкиваясь и разбегаясь, пока не остался один – самый перспективный. В нём сочеталось сразу два культурных кода – русский и математический.

Смит стал крутить колёсики сейфа, выставляя угаданные цифры, и ушам своим не поверил, когда после поворота последнего кольца – его он поставил на цифру 8 – замок одобрительно щёлкнул, отпирая сейф.

– Ты левша, – догадалась Вера, заметив, какой рукой он крутил замок. – Хотя и скрываешь это.

Смит кивнул. Он мог делать правой рукой всё что угодно, ничуть не хуже нормальных людей, но в самых ответственных случаях левая рука всегда играла первую скрипку.

Он открыл дверцу и заглянул внутрь. Сейф был пуст. То есть не совсем пуст – в нём стояла распахнутая настежь шкатулка для драгоценностей, явно сделанная на заказ под гарнитур Вера. Та сняла бриллиантовое ожерелье и аккуратно уложила его на место в шкатулку. За ожерельем последовали серьги, браслеты, перстни, брошка и заколки – каждый аксессуар уютно ложился на синий бархат, точно в предназначенную для него выемку.

– Вот и всё! – сказала она удовлетворённо, уложив последнее украшение. – Я больше не ювелирная лавочка.

Смит тем временем изучал размеры сейфа – внутри он был гораздо меньше, чем снаружи, отчасти из-за толстых огнеупорных стенок, а отчасти – он пригляделся повнимательней – из-за декадентски вогнутого внутрь днища. Похожими донышками снабжали свои бутылки хитроумные виноделы, чтобы не меняя объёма бутылки, придать ей более изысканный и солидный вид. Под сейфом явно было свободное пространство, достаточное для того, чтобы хранить там тетрадь или папку с бумагами. Выемку под днищем можно было обнаружить, лишь открыв дверцу сейфа – в запертом состоянии прямоугольная дверца, лишённая каких бы то ни было декоративных излишеств, полностью закрывала щель. Он попытался просунуть под сейф руку, но зазор был слишком узок.

– Ладно, ты меня раскусил, – похвалила его Вера и сама вытащила из-под сейфа толстую чёрную тетрадь в кожаной обложке.

Она торжественно вручила тетрадь Смиту.

– Почитай на досуге, потом обсудим. Только никому не показывай, и не делай с неё копий. Ты и так запомнишь всё, что нужно, а другим пока не стоит этого знать.

Она заперла сейф с алмазами и вышла из кабинета. Следуя за ней, он с грустью осознал, что волшебный вечер закончился, и карета вот-вот превратится в тыкву. Теперь, когда Вера добровольно выдала все свои самые ценные секреты, ему стало ясно, что он напрасно не доверял ей раньше. Она не пыталась манипулировать им. Всё было настоящим: и её гостеприимство, и желание понравиться ему. Он упустил свой шанс, как только Вера перешла в «деловой режим» – как если бы ребёнка поманили шоколадной конфеткой, а потом снова завернули её в шершавую обёртку из золотистой фольги.

Погрузившись в бесполезные размышления, Смит на собственном опыте понял наконец, что такое задний ум из русской поговорки. По сторонам он не смотрел, пока не спустился по лестнице на первый этаж. Лишь тогда он с удивлением осознал, что Вера там нет. Хотя был уверен, что спускается вслед за ней, как и полагается джентльмену. Смит обернулся и взглянул наверх.

Вера стояла на втором этаже в проёме раскрытой настежь двери – это была правая дверь, ведущая в спальню – и пристально смотрела на него. Сверкающих огнём бриллиантов на ней больше не было, но она как будто светилась изнутри. Силуэт её чётко выделялся на фоне чёрного прямоугольника – в спальне было совсем темно. Она окликнула его:

– Джим, не хочешь посмотреть мою коллекцию гравюр? Или тебя больше интересуют ковры?

В одно мгновение он взлетел вверх по лестнице и оказался рядом с ней – упускать свой второй шанс он не собирался.

12 июня 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. Установил доверительные отношения с Т и получил доступ к самым секретным сведениям о проекте. После первого знакомства с материалами оцениваю, что потребуется не менее трёх месяцев, чтобы досконально разобраться в устройстве бомбы. Моей научной квалификации не хватает для более оперативного изучения данных. Нужно сначала освоить современные достижения в области физико-математических наук. Остап»

13 июня 1914 г.

«Остапу. Вы с ума сошли? Если вашей квалификации не хватает, то какой вообще смысл в этих данных? Ваше образование полностью соответствует программе, разработанной самим сэром Исааком Ньютоном. Как мог устареть Ньютон? Вас водят за нос. Мистер Эм»

«Мистеру Эм, Департамент. При всём моём уважении к сэру Исааку Ньютону, хочу отметить, что он жил двести лет назад. С тех пор французские, немецкие и итальянские учёные сделали множество новых открытий, не вошедших в его программу. Если вы считаете моё повышение квалификации нецелесообразным, прошу отозвать меня с задания. Остап»

Июль 1914

– Долго ещё ехать, сэр? – спросил у Смита представительный бородатый шахтёр.

Товарищи негласно сочли его своим неформальным лидером, возложив на него все тяготы переговоров с заказчиком. Всего шахтёров было шесть, они ехали в наглухо задраенном кузове Даймлера уже час, смотреть по сторонам им не разрешалось. По условиям контракта они обязаны были держать в тайне все сведения о месте назначения их экспедиции и по возможности воздерживаться от любых наблюдений, не связанных с исполнением их прямых обязанностей.

– Ещё около часа, – ответил Смит, – но мы через пару минут сделаем остановку. Можно будет размять ноги и покурить.

Место для перекура они с Вера и Паулем выбирали с особым тщанием. На расстоянии примерно 30 миль от Кембриджа-16 нужно было найти ничем не примечательную лощину с типичной для Корнуолла растительностью, убедиться, что обзор из неё ограничен со всех сторон, и проверить окрестности на предмет запоминающихся ориентиров. Горняки не должны были увидеть ничего особенного – ничего такого, о чём могли бы потом случайно проболтаться в пивной.

Скоро грузовик в самом деле остановился. Смит и рабочие вылезли из кузова, а из кабины спустились Вера и Пауль. Кроме них в детали операции была посвящена только Мардж. Местонахождение уранового рудника было главным секретом Вера, и она поделилась им лишь с самыми доверенными помощниками.

Накануне поездки у Вера с Мардж вышел неприятный разговор на грани скандала – та тоже хотела участвовать в экспедиции, но Вера наотрез отказалась её брать. Смит невольно услышал их ссору из своего кабинета, настолько громко они говорили. «Мы не знаем, как радиация влияет на репродуктивную систему», – твердила Вера. «Радиацию открыли почти 20 лет назад, – возражала Мардж, – уж мы бы знали, если бы она и вправду была так опасна. У Мари и Пьера родились здоровые умные дети, даром что они оба постоянно работали с радиоактивными веществами». «А если это лотерея? – сердилась Вера. – Что если им просто повезло? А ты вытянешь невыигрышный билетик? Влезешь в шахту, а потом родишь урода, который и на человека не будет похож». «Я вообще не собираюсь пока никого рожать! – кричала в ответ Мардж. – Ни людей, ни каких-либо иных существ. Я хочу наукой заниматься и делать открытия». Смиту казалось, что они вот-вот набросятся друг на друга, но он постеснялся вмешаться – всё-таки разговор был слишком интимным. Потом стало тихо, только иногда доносились неразборчивые слова. По-видимому, Вера сумела успокоиться и что-то негромко рассказывала Мардж. «Прости, я не знала», – донёсся до него минут через пять голос Мардж. Она говорила совсем иначе, чем раньше – гнев исчез, уступив место сочувствию.

– Мы отойдём к тем деревьям, сэр, – полувопросительно сказал молодой шахтёр с рыжеватыми волосами, указывая на куцую кущу из трёх молодых дубков и десятка сосен.

Смит не возражал. Ни из рощицы, ни с других позиций в радиусе ста ярдов от грузовика нельзя было увидеть ничего интересного. Рыжий, не торопясь, раскурил трубку и направился к ближайшей сосне. Он совсем не походил на шахтёра – сам тощий, лицо задумчивое и взгляд, как у Пауля, когда тот обдумывает очередной эксперимент.

Вера с любопытством смотрела ему вслед – сначала она не одобрила его кандидатуру, потому что в отличие от всех остальных рабочих, он женился недавно, и у него был только один ребёнок. Однако товарищи его заявили, что без рыжего в незнакомую шахту не полезут – они верили в какое-то особое чутьё, позволявшее ему угадывать, где и когда произойдёт обвал. Истории о его даре предвидения и правда ходили поразительные. Старший горняк рассказывал Вера, как однажды их команда спустилась в шахту, в которой они до этого работали много дней и успели укрепить забой вдоль и поперёк: «Как на прогулку ходили, леди, ничего уже не опасались. И в тот раз, как сейчас помню, идём, весёлые такие, подшучиваем над рыжим. Дескать, зачем нам канарейка в таком первостатейном штреке. Парады здесь можно устраивать, хоть королевских гвардейцев зови. Дошли так до середины. Уже и вагонетки видно, чуть-чуть их сменщики наши недогрузили, нам оставили. Вдруг рыжий тихо так говорит, чтоб мы остановились. Даже и не понял я толком, что он сказал, а только всю весёлость как рукой сняло. Постояли мы так с минуту и двинулись к выходу. Ясно стало, что дальше он не пойдёт. Страшно смотреть на него, такой у него вид был. Как ругались на нас наверху, да какими словами называли, когда подняли обратно, уж и не буду при вас повторять, леди. Только недолго ругались, с минуту эдак, а потом грохот раздался, и пыль взлетела столбом из шахты. Тут и наверху всех проняло. Завалило наш образцовый штрек целиком, да так, что не откопать. Вовремя мы оттуда ноги унесли. А уголь в вагонетках так и остался.»

Пауль тоже направился к роще. Когда он шёл обратно к грузовику, Смит в который раз поразился, как изменили внешность Пауля новые очки. Вера и Мардж уговорили его сходить в салон оптики, где долго и придирчиво подбирали ему элегантную оправу. Бедный Пауль на стенку лез от скуки, но дело того стоило. Если раньше он выглядел, как мелкий судебный клерк с туманными карьерными перспективами, то теперь напоминал многообещающего молодого адвоката, не проигравшего ни одного процесса. Даже его застенчивость казалась не досадной помехой, а надёжным залогом профессионального успеха – признаком неподдельной гениальности, лишённой всякого самомнения. Девушки из отдела Мардж мгновенно почувствовали перемену в Пауле и то и дело забегали к нему в лабораторию уточнить очередное вычислительное задание. Тот наивно связывал их интерес с возросшими профессиональными амбициями, но опытная Мардж предсказала Вера, что холостяцкой жизни Пауля скоро придёт конец. Девицы у неё в отделе работали шустрые, такого завидного жениха вмиг заарканят.

«Интересно, а какой теперь Пауль внутри? – вдруг подумал Смит. – Старая у него там оправа или новая?»

Шахтёры постепенно возвращались к грузовику. Минут через десять они снова разместились в кузове, и Смит присоединился к ним. Вера с Паулем поменялись местами в кабине – теперь Пауль сел за руль – и грузовик поехал дальше. Несмотря на то, что Вера специально подкладывала на сиденье подушку, чтобы улучшить обзор, долго вести грузовик ей было некомфортно. Водительское место не рассчитано было на её скромные габариты.

Машину иногда потряхивало на ухабах, но в целом дорога была относительно ровной. Кузов монотонно покачивался, кое-кто из рабочих начал клевать носом, да и у бодрствовавших уже не было в глазах того любопытства, которое владело ими в начале путешествия. Смит несколько ослабил бдительность и погрузился в свои собственные мысли.

Он понимал, почему Вера предъявляла настолько завышенные требования к участникам экспедиции – Мардж она не взяла вовсе и шахтёров намеревалась брать только тех, у кого уже было хотя бы два здоровых ребёнка. Она была уверена в том, что радиация опасна, хотя и не могла убедить в этом других. Её опыты на червях и других низших организмах на скептиков действовали совсем не так, как она рассчитывала. Вера жаловалась Смиту, что после одной её публичной лекции в Лондоне, когда она облучала дождевых червяков, чтобы наглядно продемонстрировать слушателям вред радиации, к ней после лекции подошёл дипломированный врач и стал выяснять, нельзя ли использовать рентгеновские лучи для безопасного лечения пациентов от всякого рода паразитов вроде глистов. «Он даже не понял, что я не рекламирую радиацию, а наоборот, пытаюсь предостеречь от неё!» – возмущалась Вера.

По правде сказать, Смит и сам считал, что она преувеличивает опасность, исходящую от невидимых лучей, которые в последние годы с таким успехом применялись в медицине для точной диагностики травм и болезней. Хотя он догадывался, чем вызвана её фобия. Познакомившись с Вера получше, Смит заинтересовался её прошлым и запросил в иммиграционной службе материалы, хранившиеся на каждого британского гражданина, если тот стал подданным не по рождению, а в процессе натурализации. С удивлением узнал из анкеты, что они с Вера ровесники – у неё был тот же год рождения, что и у него. В графе «семейное положение» шло длинное и запутанное пояснение – русским не хватало обычных вариантов ответа, всё у них было не как у людей. Насколько Смит мог понять, у Вера когда-то был муж, но не настоящий, а гражданский, что бы это ни значило. Хотя отношения у них, по-видимому, были те же самые, что и у обычных английских супругов – несмотря на образ старой девы, старательно культивируемый Вера, она не была ни старой, ни девой. Её муж скончался в молодом возрасте от какой-то тяжёлой неизлечимой болезни, так и не успев реализовать свои исключительные научные таланты – многие считали, что проживи он на пару-тройку лет дольше, то непременно успел бы получить Нобелевскую премию. А поскольку до болезни он ездил по всему миру, изучая урановые месторождения, то Вера наверняка решила, что всему виной радиация. Смит не без оснований полагал, что именно историей о своём замужестве Вера сумела отвадить от поездки такую целеустремлённую и упорную девушку как Мардж.

Неожиданно перед глазами Смита возник урановый рудник. Это было странное ощущение – он прекрасно осознавал, что на самом деле находится в грузовике, кругом по-прежнему сидят шахтёры, и кузов мерно покачивается, убаюкивая пассажиров. В то же время он как будто шёл по странному штреку – его идеально отшлифованные стены были не прямыми, а округлыми, как в туннеле метро, и вдоль стен, насколько хватало глаз, тянулись ниши, а в них хранились открытые коробки с сероватым металлом внутри. Как будто кто-то заботливо подготовил их для будущих поколений – не нужно было долбить породу, обрабатывать руду, отсеивать шлак – приходи и бери, сколько хочешь. Он шёл спокойной размеренной поступью, как хозяин по своему собственному дому, и его сапоги гулко стучали по каменному полу. В этом странном сне, если это был сон, на нём были надеты именно сапоги, а не ботинки, да и весь остальной наряд казался скорее военным, чем гражданским, хотя никаких знаков различия на нём не было. За ним на почтительном расстоянии шли другие люди, он слышал их шаги и чувствовал струившийся ему вслед тихий восторг – для них было огромной честью спуститься сюда, в святая святых, и прикоснуться к тщательно охраняемой государственной тайне. Необъяснимым образом Смит ощущал во сне, что он стал гораздо старше, и хотя всё ещё полон сил и энергии, не может двигаться так же легко и непринуждённо, как раньше. Пожалуй, он больше не возьмётся перетаскивать ни один из ящиков – его тело прекрасно помнило их вес и предостерегало от неосторожных попыток тряхнуть стариной. Однако возраст нимало не смущал его, он знал, что люди позади только ждут его знака, чтобы сделать вместо него любую работу, какую он сочтёт нужным им поручить.

Грузовик подпрыгнул на очередной кочке, Смит вздрогнул, и стены рудника растаяли в воздухе. Глаза его встретились с глазами молодого рыжего горняка – похоже тот всё это время внимательно изучал Смита. «Неужели я заснул? – расстроился Смит. – Не может быть, я же всё время видел грузовик, ни на минуту не сомкнул глаз. Просто размечтался от безделья неизвестно о чём.»

– Вы тоже видите, сэр? – вдруг спросил его рыжий без всяких предисловий.

– Что вижу? – не понял Смит.

– Как оно будет. Не глазами, по-другому. Вернее, не как будет, а как может быть.

Казалось, что парень пытается объяснить что-то хорошо ему известное, но не может подобрать слова. Остальные шахтёры тоже проснулись и с интересом прислушивались к его разговору со Смитом. Они часто расспрашивали рыжего, как он предсказывает обвалы, но до сих пор не слышали от него ни одного вразумительного объяснения. Впрочем, дар его не вызывал у них никаких сомнений, а разбираться, как этот дар работает, было для них делом десятым. Сейчас заняться всё равно было нечем, вот они и слушали – вдруг образованный господин сможет вытянуть из рыжего больше, чем они.

– Я просто задумался, и мне в голову полезли фантазии о рудниках. Как будто я иду по штреку. Но не в наши дни, а много лет спустя. Это был прекрасно обработанный штрек, сейчас таких ещё не научились делать, – Смит решил, что лучше сказать правду, как бы глупо она ни звучала, чтобы шахтёры не подумали, будто он увидел во сне дурное предзнаменование об их сегодняшнем походе в шахту.

Его удивило искреннее восхищение, непроизвольно проступившее на лице молодого шахтёра.

– Вы умеете видеть так далеко, сэр?

– Это просто моё воображение, – раздражённо ответил Смит, уже несколько подуставший от шахтёрских суеверий.

– Круглый штрек, гладкие стены, выемки вдоль стен, внутри ящики, очень много ящиков, в ящиках серебристая руда, – нараспев заговорил рыжий, как будто сам шёл по штреку и просто описывал всё, что видит вокруг.

Смит кивнул, не в силах скрыть изумления. Остальные рабочие смотрели на него, затаив дыхание. Бесплатное представление, устроенное их товарищем, полностью завладело их вниманием.

– Это не много лет спустя, – продолжил рыжий, ехидно улыбаясь, – это сейчас так. То место, куда мы едем.

Было заметно, что в его глазах Смит уже утратил свой скороспелый авторитет ясновидящего. Тот хотел было добавить подробностей, чтобы убедить рыжего, что на самом деле видел далёкое будущее, но вовремя остановился. Не хватало ещё самому поверить в свой бред настолько, чтобы идти и убеждать других в его достоверности.

Шахтёры довольно улыбались – рыжий не подкачал, утёр нос этому надутому выскочке, хоть тот и весь из себя учёный. А на поверку видит ничуть не больше их товарища, и даже сам не понимает, что видит. Остаток пути они проехали в отличном настроении, перешучиваясь друг с другом и не задавая больше Смиту никаких вопросов о дороге, чем несколько умерили его сожаления о подпорченном реноме.

На самом деле они возвращались обратно в Кембридж-16, но другим маршрутом – это был ключевой пункт всей мистификации с двухчасовой поездкой. Рудник находился на территории посёлка. Когда Смит узнал об этом, он долго ругал сам себя за идиотизм – ведь в первую очередь нужно было искать загадочное месторождение на территории, принадлежащей корпорации, а он облазал пол-Корнуолла и не догадался посмотреть прямо у себя под носом.

Впрочем, он вряд ли нашёл бы месторождение до завершения работ по строительству системы эвакуации. Вера долго согласовывала с Мюллером расположение выходов, и один из них был намеренно выбран так, чтобы боковое ответвление древнего рудника пересеклось с туннелем, вырубленным по планам инженера. Первоначально в урановый рудник можно было спуститься только сверху – через одну из пещер в прибрежных скалах. Однако старателю, не располагающему инсайдерской информацией, пришлось бы сначала исследовать пару десятков узких лазов, не забыв при этом запастись специальным снаряжением, чтобы не разбиться при спуске и благополучно подняться обратно. Так что в результате Смит был скорее рад тому, что так и не смог проникнуть в рудник самостоятельно – с его практически нулевыми познаниями в спелеологии это было бы слишком рискованным экспериментом.

– Можно выходить, сэр? – грузовик остановился, и бородатый шахтёр вернул себе бразды правления, временно выпущенные, пока рыжий демонстрировал свои способности.

– Да, выходим и сразу надеваем защитные костюмы, они лежат у входа, – ответил Смит. – Все помнят правила безопасности? Или лучше повторить?

– Мы всё помним, сэр, – торопливо сказал старший, которому не улыбалось слушать ещё один инструктаж, – костюмы в шахте не снимать, не расстёгивать, и вообще никак не нарушать их хермит... э-э-э ... гремит..., короче, воздух из костюма не должен выходить наружу, а воздух снаружи – попадать внутрь.

Смита вполне устроило это определение герметичности – суть понятия шахтёры уловили верно, хотя название так и не запомнили. Костюмы не были полностью изолированы от окружающей среды: воздух поступал в них через систему фильтров, отсеивающую пыль, в которой могли содержаться частицы руды. Шахтёры уже примеряли их и нехотя признали, что дышать и работать в костюмах можно, особенно если им заплатят премиальные за строгое соблюдение правил безопасности.

Скоро девять странных фигур вереницей потянулись в туннель эвакуационного аттракциона. Из-за оранжевого цвета костюмов сторонний наблюдатель мог бы издалека принять их за буддийских монахов в накинутых на головы капюшонах. Вблизи сходство с монахами и вообще с людьми тут же рассеивалось – лица были скрыты под масками с очками, искажавшими черты до неузнаваемости – глаза казались огромными, а носов как будто не было вовсе.

Рабочие прекрасно различали друг друга даже в таком фантасмагорическом воплощении, но Смит быстро запутался и с уверенностью мог опознать только рыжего – тот с самого начала держался особняком и шёл немного впереди остальных, почти рядом со Смитом. Вера и Пауль замыкали шествие, каждый нёс прибор для замера радиации: Пауль – предыдущую версию, Вера – последнюю, чуть более удобную в использовании, но пока ещё не до конца отлаженную. Они уже тестировали уровень радиации в руднике и сегодня хотели сравнить новые результаты измерений со старыми. Идею детектора радиоактивных частиц предложил их друг Ганс, когда работал в университете Манчестера, но его аппарат не годился для полевых условий. Хотя с успехом использовался для проведения фундаментальных лабораторных опытов, совершивших переворот в науке.

Поднявшись по туннелю почти до первого поворота, Смит остановился у неприметного люка с левой стороны и отпер его. Здесь начинался боковой штрек уранового рудника, который должен был вывести их в основную шахту. До самого рудника Смит пока не доходил, но знал дорогу по указаниям из тетради Вера.

Люк был довольно узкий, и Смитом на секунду овладело паническое чувство, что в защитном костюме внутрь он уже не пролезет. Сейчас застрянет и провалит всю экспедицию. Однако костюм, несмотря на свой объёмный вид, оказался довольно гибким и легко менял форму под давлением внешних обстоятельств. Смит без труда проскользнул в штрек и встал рядом с люком, пропуская остальных. Последней в штрек забралась Вера. Комбинезон был ей безнадёжно велик, поэтому она выглядела в нём особенно причудливо – рукава то надувались пузырём, то складывались гармошкой, как будто внутри двигалась медуза. Смит запер люк изнутри, и процессия потянулась дальше в рудник, освещая себе путь фонарями, закреплёнными на капюшонах костюмов.

Боковой штрек не представлял из себя ничего особенного. Вспомогательные ответвления в шахтах все были похожи друг на друга, как две капли воды: делали их на скорую руку, использовали редко и ничем не оборудовали; так что впору было усомниться в их искусственном происхождении, если бы не редкие антропогенные следы вроде пятна копоти на стене или отпечатка ботинка в пыли. Здесь недалеко от люка стояли тачки – только они свидетельствовали о том, что в туннель уже ступала нога человека. Тачек было шесть, по числу шахтёров.

Примерно через полчаса ходьбы стены бокового ответвления чуть расширились и показался вход в центральный коридор. Смит на секунду замер, не веря своим глазам, настолько сильным было ощущение дежа вю. То, что ему почудилось в машине, не буквально совпадало с тем, что он видел перед собой сейчас, но разница была примерно такая же как между талантливым эскизом, на котором художник несколькими штрихами передал характерные черты своей модели, и тем, как эта модель выглядит на самом деле. Словно угловатые контуры обросли плотью, наполнились жизнью, и стало ясно, что рисунок прекрасно отображал оригинал.

Гладко отшлифованные стены местами были отполированы до зеркального блеска. Округлый потолок казался слегка приплюснутым – в сечении коридор представлял собой не окружность, а вытянутый по бокам эллипс, как будто строители взяли за образец орбиту Земли. В полутьме ящики в нишах напоминали каменную кладку, а серый металл в ящиках, не похожий ни на серебро, ни на сталь, матово поблёскивал под лучами фонарей.

Смит заворожённо смотрел по сторонам, невольно замедлив шаг. Рыжий обогнал его – он так спокойно шёл по туннелю, как будто проработал в этом забое всю жизнь, и никакие предчувствия никогда не волновали его. Успокоенные его поведением, остальные шахтёры заметно оживились, движения их стали свободней, они перестали следить за рыжим и с интересом посматривали по сторонам.

Вера и Пауль что-то увлечённо измеряли своими приборами, сверяя результаты и записывая их в блокнот. Они чувствовали себя здесь так же комфортно, как у себя в кабинете. Только Смиту было не по себе. Он успокаивал себя тем, что в его видении не было ничего опасного. Наоборот, если он и правда угадал, то рудник этот простоит ещё четверть века, не меньше, судя по тому, каким немолодым он ощущал себя в своих воспоминаниях о будущем. Он вдруг с ужасом представил себе, что видит рыжий, когда предчувствует обвалы: своих товарищей с раздробленными черепами и отдавленными конечностями или себя самого, заживо замурованного в шахте и медленно умирающего от удушья. Он, Смит, ничего такого не видел, ему совершенно не о чем переживать. Если сон его был вещим, то он достигнет больших карьерных высот, станет хранителем важнейшей государственной тайны. Что его пугает?

Рыжий осмотрел несколько ниш и почему-то остановил свой выбор не на ближайшей к боковому штреку, а на той, что находилась чуть подальше – на противоположной стене. Возможно, выбор его объяснялся тем, что отсюда легче будет плавно повернуть тачку, загоняя её в боковой проход. Смит не разбирался в таких вещах, поэтому предоставил шахтёрам самим проявлять инициативу.

Один из рабочих неосторожно взялся за ящик и чуть не уронил его себе на ногу. Скромные габариты вводили в заблуждение относительно его истинного веса. Смит поднял другой ящик, чтобы перенести его в тачку, и почти обречённо констатировал про себя, что вес его в точности таков, как ему запомнилось по ощущениям, испытанным его двойником из видения. До этого он ещё тешил себя мыслью, что обманывается, и нет заметного сходства между рудником из его сна и этим местом. Но он не смог бы так точно рассчитать силу и так уверенно поднять ящик, если бы не знал заранее его веса. Можно допустить, что он угадал случайно, но это было бы совсем уж невероятным совпадением.

Для рыжего ящики оказались тяжеловаты, и Смит стал нагружать его тачку, чтобы ускорить процесс. Похоже шахтёры привыкли к тому, что их провидец не вырабатывает положенную норму, и проявляли снисхождение. В шахту его брали отнюдь не ради ударного труда.

Загрузив тачку, Смит успокоился и почти перестал вспоминать своё видение. Он внимательно изучал стену между нишами – её зеркальная поверхность показывала его самого в слабом отражённом свете фонаря и черноту туннеля вокруг. Стена была не прямой, а искривлённой, но в комбинезоне он и так был на себя не похож. Кривое зеркало уже не могло добавить к его облику ничего забавного. Мысли его свободно блуждали, пытаясь найти объяснение тому, как появилось это невероятное хранилище. Может быть марсиане добывали на соседней планете – тогда ещё лишённой собственной разумной жизни – полезные ископаемые? Готовили их к транспортировке, а потом случилась непредвиденная катастрофа? Это был не простой обвал – марсиане умели строить безопасные шахты. Нет, это было событие планетарного масштаба. Даже их высокие технологии не смогли его предотвратить. Они успели эвакуироваться, наверно у них тоже был свой прорицатель, успевший предупредить их, но груз пришлось оставить, и он простоял здесь в забвении миллионы лет. Так же, как могут простоять вагонетки с углём, без сожаления брошенные в далёком забое современными шахтёрами.

Пока он вглядывался в игру света и тени в отражении, его двойник вдруг словно подёрнулся рябью, а когда появился снова, то комбинезона на нём уже не было – он был в полувоенной одежде, точь-в-точь как в первом видении. Волосы были совершенно седые, но усы оставались чёрными, и лицо почти не постарело. В его выражении чувствовалась необыкновенная властность и непреодолимая сила, так что даже искажения, вносимые зеркалом, не вызывали желания смеяться. Чернота туннеля рассеялась, словно его освещали мощными потолочными лампами. Вокруг двойника стояли молодые люди и девушки в такой же полувоенной форме и внимательно смотрели на него, как будто тот собирался обратиться к ним с речью. Двойник развернулся к слушателям, и до Смита донеслись его слова:

– Германия не выучила свой урок. Немцы забыли о судьбе Гёттингена и Потсдама. Эти варвары не оставляют нам выбора и вынуждают нас к самым решительным действиям. Придётся повторить то, что мы сделали двадцать пять лет назад. Наш первый удар обрушится на Гамбург, Дрезден и Кёльн. На вас лежит ответственность за подготовку оружия возмездия.

– Мы не подведём, мой brobras, – раздался в ответ хор голосов.

Вроде бы это был английский, но в него как будто вплетались какие-то корнские заимствования, и произношение было непривычным. Смит несколько секунд прислушивался к верноподданническим слоганам и изучал восторженные лица в зеркале. Казалось, они смотрели прямо на него, а не на его двойника. Он чувствовал, как его притягивает их восхищение, словно водяной смерч засасывал внутрь ствол дерева, и оно спускалось всё ниже и ниже по спирали прямо в кипящую воронку. Ему совершенно не хотелось оказаться на месте своего двойника, но он не мог вырваться из наваждения – не больше чем бревно способно было вырваться из водоворота.

Кто-то дёрнул его за рукав, и картинка в зеркале сменилась – теперь в нём отражались две фигуры в оранжевых комбинезонах. Судя по многочисленным складкам и пузырям на одном из комбинезонов, рядом с ним стояла Вера.

– С тобой всё в порядке? – из-под маски голос её звучал глухо и неразборчиво.

– Да просто решил полюбоваться в зеркало на свой модный костюм и сам себя испугался.

У него не было никакого желания признаваться ей, что сегодня его одолевают навязчивые галлюцинации: зрительные, слуховые и даже осязательные. Шахтёры сами верили в такие штуки, поэтому с ними он не слишком стыдился об этом говорить. А вот обсуждать бредовые пророчества со здравомыслящими людьми Смит был не готов. Хорошо, что под маской в полутьме она не могла толком разглядеть его – он чувствовал, как сильно бьётся его сердце, и лицо его наверняка отражало тот ужас, который он испытывал.

Вера с её острой наблюдательностью всё равно заподозрила что-то неладное. Покрутив в руках детектор, она ещё раз замерила излучение, как будто сомневаясь в исправности прибора, но, по-видимому, результаты не изменились – уровень радиации в шахте оставался стабильно низким, так что защитные комбинезоны по большому счёту были перестраховкой. Вполне достаточно было надеть маски, перчатки и одежду, полностью закрывающую кожу. Однако даже показания прибора не успокоили Вера.

– Выходи из шахты, – сказала она приказным тоном.

Смит хотел было поспорить, но не нашёл разумных оснований – он вряд ли мог сделать здесь ещё что-то полезное. Рыжий уже ловко катил тачку к боковому штреку, а у Смита не было нужной сноровки в обращении с этим транспортным средством. Остальные шахтёры тоже нагрузили свои тачки, при этом нишу опустошили едва ли на треть: выемка с ящиками оказалась неожиданно глубокой.

Оставаться в шахте без дела было рискованно: он мог снова увидеть или услышать что-нибудь ужасное. Хотя ему сложно было представить себе слова более страшные, чем те, что уже произнёс его двойник. Смит не просто слышал слова, он как будто помнил, что за ними стоит – Потсдам и Гёттинген сотрут с лица земли, и произойдёт это довольно скоро.

Он пошёл к выходу, обгоняя шахтёров с нагруженными тачками. Шёл он быстро, стараясь ни о чём не думать и не смотреть по сторонам. Не думать не получалось. У него возникла крамольная мысль, что если бы сейчас боковой штрек полностью завалило, то это было бы далеко не худшим вариантом – без Вера и Пауля никто не сможет быстро закончить проект, даже Мардж. Всё-таки она в большей степени отвечала за вычислительную сторону проекта, а не за физико-математическую. Да и откопать рудник будет очень непросто. Но он знал, что никакого обвала случиться не может – рыжий бы почувствовал заранее. «Поразительно, насколько быстро я поверил во всю эту сверхъестественную чушь», – укорял себя Смит, но ничего не мог с собой поделать.

Рабочие подкатывали тачки к люку, оттуда ящики перекладывали на грузовые вагонетки – их тоже сконструировал предусмотрительный инженер Мюллер – и катили к выходу из эвакуационного туннеля. Рядом с выходом стоял ещё один грузовик, Смит пригнал его сюда накануне. Кратчайшей дорогой от проходной Кембриджа-16 до этого выхода можно было доехать за десять минут. Ящики погрузили в пустой грузовик, тщательно задраив кузов, после чего Смит наконец разрешил шахтёрам снять защитные костюмы.

Вера тут же набросилась на него с расспросами, что именно он почувствовал в шахте. Вид у неё был до крайности взволнованный, и Смиту нелегко было увиливать от ответа. Как бы ему ни хотелось успокоить её, он не мог заставить себя рассказать, что с ним на самом деле случилось там внизу, под сводами заброшенного рудника. Вернее пока ещё не случилось, но может случиться.

Некстати оказавшийся поблизости рыжий наябедничал, как Смит увидел рудник, когда они ехали в машине. Как ни странно, эта информация успокоила Вера – она панически боялась неизученных эффектов радиации, но если странности со Смитом начались ещё раньше, за десятки миль до шахты, то дело было не во вредном излучении. Вера перестала выпытывать у него подробности, справедливо рассудив, что у рыжего это получится лучше – рыбак рыбака видит издалека.

– Вы и в шахте что-то видели, сэр? Далёкое будущее?

Смиту показалось, что рыжий снова проникся к нему почтением – в его голосе больше не было насмешки. Возможно он решил не сбрасывать своего кумира с пьедестала без дополнительной проверки его сверхспособностей.

– Я себя видел в зеркале. Отражение было лет на тридцать старше, чем я сейчас. Рудник тоже изменился – он был хорошо освещён.

Рыжий опять посмотрел на него с восхищением, почти как те девушки и юноши из его видения. Почему-то щенячий восторг молодого шахтёра не пугал его – может быть потому что сам Смит, в отличие от двойника, не собирался склонять своего почитателя к преступным действиям. Рыжий с минуту изучал Смита, а потом проницательно заметил:

– Вы ещё что-то видели, сэр. Очень нехорошее. Вы не хотите, чтобы это случилось. Я не вижу так далеко, как вы, но я знаю. Я никогда не рассказываю, что увидел. Не могу. Но я стараюсь, чтобы на самом деле было иначе. Вы тоже сможете.

«Всё не так просто, – подумал Смит, – это тебе не обвал. С обвалом всё понятно – нужно предупредить людей, чтобы они быстрей выбирались из шахты. А кого и о чём предупреждать здесь, особенно если я сам в этом по уши увяз?»

На обратной дороге он так ничего путного и не придумал, но вечером, вернувшись в свой номер в гестхаусе, немедленно сбрил усы.

13 июля 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. Побывал на урановом руднике. По моим оценкам имеющихся в нём запасов изотопа хватит только на пару бомб. Для стратегических целей рудник бесполезен. Придётся обогащать уран по запатентованному методу, хотя это очень дорого обойдётся. Остап»

Август 1914

Война началась неожиданно. Посольства обменивались нотами, пытаясь найти компромисс; императоры отбивали друг другу душещипательные телеграммы, уповая на силу родственных уз; граждане благородно негодовали, требуя от своих правительств немедленных действий, которые раз и навсегда поставят на место коварных врагов. Военные ведомства без суеты и сомнений методично претворяли в жизнь давно намеченные планы.

С объявлением мобилизации ястребы успокоились – теперь пути назад не было – а голуби окончательно утратили надежду на сохранение мира. После вступления в войну Британии даже самым наивным обывателям стало ясно, какие коалиции стояли за довоенной механикой дипломатических отношений. Британия, Россия и Франция в «сердечном согласии» дружили против «тройственного союза» Австро-Венгрии, Германии и Турции.

Политически грамотные люди заблаговременно поняли, что Англия давно уже вышла из «блестящей изоляции» и заключила союз с теми из континентальных держав, что имели территориальные претензии к странам Тройственного союза. Но для Вера, не слишком следившей за международным положением, вступление в войну Британской империи стало шоком.

– Как это могло случиться, Джим? – спрашивала она Смита. – Откуда в здравомыслящих британских гражданах это стремление любой ценой сокрушить прусский милитаризм? Ты видел, какие очереди из волонтёров выстраиваются на призывных пунктах? Мы живём на острове, который уже восемь веков никто не может завоевать, и ещё восемь веков не завоюет, если не делать глупостей. Зачем нам лезть в европейскую войну?

Смит давно знал о секретных протоколах стран Антанты. Как только Берлин поставил ультиматум Российской империи, сомнений в дальнейшем развитии событий у него остаться не могло: Англия должна объявить войну Германии. Это вопрос пары дней, максимум недели. Он пытался объяснить Вера сложную динамику колониальных амбиций европейских держав и необходимость защищать интересы Британской империи в разных частях света от хищнических посягательств более молодых наций, но Вера его не понимала. Казалось, что слова, зажигавшие в эти драматические дни сердца британцев, такие как «честь нации», «долг перед отчизной» и «верность присяге», для неё были пустым звуком.

– Разве ты не желаешь победы Англии и России? – удивлялся Смит. – Вместе мы скорее одолеем врагов. Неужели в тебе совсем нет патриотизма?

Вера покраснела от гнева и с большим трудом проглотила готовую сорваться с языка нелестную и несправедливую оценку интеллектуальных способностей Смита. Она прекрасно знала, что он не был идиотом.

– В этой войне не будет победителей, – яростно прошипела она, – только побеждённые.

Больше они не спорили на эту тему, чтобы не разругаться, но Смит услышал, как Вера пробормотала себе под нос по-русски:

– Такую империю про...

К тому времени Зигмунд Моисеевич уже успел объяснить Смиту особые русские выражения, которые полагается знать каждому джентльмену, но советовал по возможности не употреблять их вовсе и уж ни в коем случае не произносить при дамах. Однако учитель забыл объяснить ему, что делать, если дама сама употребляет эти слова в присутствии джентльмена, поэтому Смиту не оставалось ничего другого, кроме как последовать английским нормам поведения – сделать вид, что он ничего не слышал.

Пауль был в полном отчаянии. Он уехал из Германии именно потому, что терпеть не мог немецких военных настроений, которые постепенно проникали в его родную, спокойную и благоустроенную Баварию. Теперь войной заразился даже Корнуолл – некоторые из работников Кембриджа-16 уже успели записаться добровольцами на фронт, нужно было искать им замену.

Но это было ещё полбеды. Когда Англия вступила в войну, Пауль получил письмо из Мюнхена от родителей. Оно оказалось последним письмом, успевшим преодолеть стремительно закрывавшиеся границы между воюющими странами – из большой и дружной семьи народов Европа постепенно превращалась в россыпь осаждённых крепостей, между которыми разрастались дремучие леса из колючей проволоки. Младший брат Пауля, один из лучших студентов Гёттингенского университета, записался добровольцем в германскую армию. Паулю он велел передать, что не желает иметь с ним ничего общего – предатель, работающий на вражескую страну, не может быть ему братом.

– Это всё пруссаки! – жаловался Пауль Смиту. – Мы, баварцы, мирный трудолюбивый народ, мы бы никогда не развязали войну. Берлинская пропаганда теперь повсюду, даже в университетах. Развращают молодёжь, внушают им ложные ценности: государство – всё, человек – ничто. Бедный Фрицхен ещё слишком молод, его легко одурачить.

Смит не очень понял, кто и как одурачил юного Фридриха. Это хорошо и правильно, когда молодой человек защищает своё отечество. Сам Смит, будучи студентом Кембриджа, поехал добровольцем на англо-бурскую войну и нисколько не жалел об этом, хотя и закончил университет на два года позже, чем его помешанные на учёбе однокурсники. Однако после бурного разговора с Вера, Смит не хотел вступать в спор ещё и с Паулем. «Всё-таки русские и немцы очень похожи между собой, – думал он, – любовь к родине считают чуть ли не преступлением».

– Да, я хорошо помню Баварию, это прекрасная земля, – сочувственно согласился он с Паулем. – Я там родился и жил до шести лет, пока папа не отдал меня в английскую школу. Это было самое счастливое время моей жизни.

Пауль слегка успокоился, и скоро они со Смитом погрузились в оживлённое обсуждение родных мест. Оба говорили на баварском диалекте, так что проходившая мимо Вера не поняла ни слова, но взглянув в лицо Паулю, мысленно порадовалась, что он нашёл, кому излить душу. Она чувствовала, что по нему война ударила ещё сильней, чем по ней – всё-таки её родина и её новое отечество воевали по одну сторону баррикад, а несчастного Пауля война буквально разрывала на части.

Мардж перестала смеяться. На работу она приходила с каменным лицом и не обсуждала ничего кроме чисто профессиональных вопросов. Вера и Смит знали причину – её жених Фрэнк завербовался в королевские военно-воздушные силы. Он давно увлекался авиацией, а квалифицированных пилотов пока катастрофически не хватало. До недавнего времени никому и в голову не приходило использовать самолёты в военных целях – хрупкие этажерки казались бессмысленной причудой сумасшедших бездельников.

И высокоморальный папа Мардж, и высокопоставленные родственники Фрэнка не очень обрадовались их помолвке и настояли на том, чтобы свадьба состоялась не раньше, чем через год. Аргументы, что Фрэнк может разбиться, и тогда свадьбы вообще не будет, на них не действовали. Родственники Фрэнка явно уповали на то, что он скоро забудет Мардж, и им не придётся идти на мезальянс. Папа Мардж искренне полагал, что великосветский ловелас с сомнительным прошлым не достоин руки его дочери, и надеялся, что за год она успеет разглядеть истинное лицо своего жениха.

В глубине души Вера была полностью солидарна с обеими сторонами. Её мучило подозрение, что не пройдёт и месяца, как Фрэнк найдёт себе покладистую француженку по ту сторону Ла-Манша – его эскадрилья дислоцировалась на побережье Бретани. Тогда Мардж поймёт наконец, что такому человеку нельзя доверять – из него не выйдет хорошего мужа. Однако Вера держала свои мысли при себе, чтобы не огорчать подругу, которой и так сейчас было тяжело.

По пути к месту службы Фрэнк приземлился на маленьком аэродроме недалеко от Пензанса, чтобы дозаправить самолёт и попрощаться с Мардж. Та ненадолго ожила, отпросилась с работы и попросила Клару подбросить её до города на безотказном Паккарде. Жених ждал её у египетского дома в новенькой с иголочки форме и с затейливым букетом в руках – это чудо флористики он успел купить в Лондоне перед самым вылетом. Клара полюбовалась на неотразимого зеленоглазого Фрэнка – она много слышала о нём от Мардж и Смита, но до сих пор ни разу не видела – потом развернула автомобиль и поехала в Кембридж-16. Мардж сказала ей, что обратно прогуляется пешком.

Напоследок Клара, притормозив машину, ещё раз окинула взглядом Мардж и её жениха. Позднее она часто вспоминала их именно такими как в этот день. Они были красивой парой и сейчас, приблизившись друг к другу и замерев в обрамлении толстых конусообразных колонн египетского дома, казались ожившей картиной прерафаэлитов: благородный рыцарь прощается у ворот замка с прекрасной дамой, отправляясь на бой с огнедышащим драконом.

На лавандовом платье Мардж ярким пёстрым пятном выделялся прижатый к груди букет. В другой руке она держала зонтик от солнца, подобранный в тон платью, и кружевная ткань зонтика бросала узорную тень на её лицо и лицо Фрэнка. Его тёмно-зелёная форма как нельзя лучше сочеталась по цвету с платьем Мардж. Золотые орлы на гимнастёрке и фуражке широко раскинули крылья в полёте, и над каждым из них гордо реяла корона Британской империи. Фрэнк и Мардж улыбались друг другу так беззаботно, как будто отныне всегда собирались быть вместе, и ничто в мире уже не могло их разлучить.

«Пусть у них всё получится, – пожелала Клара про себя, – несмотря на войну». Уже тронувшись с места, она краем глаза увидела, как Фрэнк повёл Мардж в соседний дом – после красот египетской архитектуры его фасад казался особенно скромным и неприметным. Это был постоялый двор – на первом этаже находился трактир, а на втором и третьем сдавались внаём комнаты. Постройка так живо напомнила Кларе гостиницу её мужа до реконструкции, что, возвращаясь домой, она с улыбкой вспоминала, как первый раз вышла со своим телескопом на берег Кельтского моря в безлунную ночь; как встретила Юстэса, случайно избравшего тот же наблюдательный пункт, что и она; как они разговорились друг с другом; и как он предложил ей вести совместные астрономические наблюдения.

Зорген спешно распродавал свои заводы в Германии и во Франции и переносил основные производственные мощности за океан. Сначала он надеялся, что война не ударит по бизнесу, и на его предприятиях по-прежнему будут мирно работать бок о бок представители разных наций. Но с трудовыми коллективами произошло то же самое, что и со всей Европой: работники вдруг вспомнили, что они в первую очередь не европейцы, а русские, немцы, англичане, французы, австрийцы; и все как один – патриоты. Лишь немногие соглашались уехать на американский континент и продолжить работу в Новом Свете. Остальные возвращались на родину, чтобы поддержать свою страну в трудную минуту.

За всеми хлопотами, вызванными войной, Зорген смог заехать в Кембридж-16 только на один день. Осмотрел площадку у берега моря, на которой уже монтировали установку, полюбовался на каменистую косу вдалеке, поинтересовался, когда состоится главный эксперимент. Но мысли его витали далеко от Корнуолла – он просчитывал, как с минимальными потерями реструктурировать мятежную европейскую провинцию своей империи. Конкуренты потому и проигрывали Зоргену, что там, где они видели вселенскую катастрофу, он видел новые перспективы.

Одновременно с Зоргеном приехал американский инженер, спроектировавший систему эвакуации – проверить, как его детище ведёт себя после трёх месяцев эксплуатации. Он успел изменить имя и фамилию на английский лад, чтобы его не принимали за немца. Работой системы инженер остался доволен, хотя поначалу придрался к нештатному новшеству, добавленному Вера.

Заметив, что интерес сотрудников к аттракциону угас, и еженедельные учения они воспринимают уже не как весёлое и временами страшное развлечение, а как утомительную обязанность, от которой пытаются всеми силами отвертеться, Вера попыталась вернуть им былую остроту ощущений. Используя «Великое кольцо», она запрограммировала вагонетки на случайный старт по типу русской рулетки. Каждый пассажир теперь скатывался в бездну с непредсказуемой задержкой: от 10 до 60 секунд. Никто не знал заранее, когда его сбросят вниз – «Великое кольцо» не сообщало своих данных пассажирам, а передавало их непосредственно в пусковой механизм вагонетки. Всего вариантов было шесть, так что сотрудники, которым выпала «шестёрка», каждые десять секунд с замиранием сердца ждали падения, но падение всё откладывалось и откладывалось, пока не проходила целая минута.

– Мисс Теремин, зачем вы это сделали? – ревниво поинтересовался инженер. – Вас не устроила моя работа?

– Что вы, мистер Миллер, ваша система великолепна! – оправдывалась перед ним Вера. – Мы лишь добавили маленький штрих к великому шедевру, не судите строго. Очень уж сотрудники у нас привередливые – их уже ничем не удивишь.

Польщённый инженер оттаял, и проинспектировав пусковые устройства, признал, что подключение «Великого кольца» никак не сказалось на эффективности и безопасности спуска. Он даже стал размышлять, не использовать ли эту идею в его собственных аттракционах. С началом войны крупномасштабные планы по созданию парков развлечений оказались подвешены в воздухе – многие американские заводы теперь переключились на выгодные военные заказы, и цены на их услуги резко выросли. Но Миллер не отчаивался. Война рано или поздно закончится. Тогда его аттракционы без всякого насилия завоюют весь мир.

Смит был против модификации системы и воспользовался случаем, чтобы в очередной раз попробовать уговорить Вера вернуться к базовой комплектации:

– Видишь, Вера, мистер Миллер, как и я, считает, что не стоило этого делать. Зачем вообще вводить элемент случайности в проведение серьёзного научного эксперимента? И Альбертхен говорил тебе, что Вселенная не играет в кости, ты сама мне рассказывала.

– Вселенная может и не играет в кости, – парировала Вера, – а я играю. Скучно жить по плану.

В результате систему эвакуации так и оставили работать в режиме русской рулетки.

Каждый день Мардж получала письма от Фрэнка. Это было что-то вроде дневника – он рассказывал, как устроен их лагерь, что новенького из блюд французской кухни научился готовить кок, чем его удивляют местные жители. Только про свои полёты он ничего не писал, потому что боевое расписание эскадрильи и её маршруты были военной тайной. Мардж пересказывала Вера самые забавные подробности из его писем, и та постепенно проникалась к Фрэнку симпатией. Похоже он и правда полюбил Мардж и постоянно думал о ней.

Через несколько недель письма приходить перестали. Первые три дня Мардж не очень волновалась – раньше тоже бывало, что пару дней писем не было, зато потом приходило сразу несколько. На четвёртый день она забеспокоилась, а Вера с сожалением решила, что её опасения сбываются, и Фрэнк забыл свою невесту. Утром пятого дня в руки Мардж, которая теперь непрерывно читала все сводки с Западного фронта, попала одна из французских газет: в ней опубликовали короткую заметку о воздушном бое над Ла-Маншем, в котором героически погиб, прикрывая отступление своей эскадрильи, капитан королевских ВВС Фрэнсис Хей Маултон.

Не дождавшись подруги в столовой за обедом, Вера отправилась к Мардж в кабинет и по её заплаканному лицу и измятой газете на столе сразу всё поняла. Она долго сидела рядом, не произнося ни слова. Первой заговорила Мардж:

– За неделю я доведу до конца текущие задания и сдам дела Лизе. Она способна руководить отделом не хуже меня.

– Что ты собираешься делать, когда уволишься? – спросила Вера, хотя и так знала ответ.

– Устроюсь на курсы медсестёр, в Лондоне как раз открылись ускоренные курсы. Можно параллельно проходить практику в госпитале и через три месяца получить диплом. Потом поеду на фронт.

Через неделю Мардж успела доделать от силы половину из того, что собиралась. По утрам она засыпала прямо на письменном столе, хотя изо всех сил пыталась сосредоточиться на неотложной работе, чтобы не думать о Фрэнке. За обедом она сидела по часу и дольше, уныло ковыряя остывшую еду вилкой и пытаясь хоть что-то съесть. Вера не на шутку забеспокоилась, что подруга заболела на нервной почве, и раздумывала, как поделикатней намекнуть ей, что неплохо бы сходить к врачу. Выходные Мардж провела в Лондоне у своего папы, а в понедельник, сойдя с поезда, сразу пошла в кабинет к Вера.

– Я беременна, – прямо с порога выпалила она.

– Ты уверена? – удивилась Вера.

– Абсолютно уверена. И врач подтвердил – я ходила к нему в субботу.

В глазах Вера всё ещё читалось недоверие, и Мардж, густо покраснев, добавила:

– Когда Фрэнк приехал в Пензанс попрощаться, я ему всё позволила.

– Поздравляю! – сказала Вера. – Выходит, Men an Tol всё-таки сработал.

Мардж непонимающе посмотрела на неё, а потом вспомнила. Кончики её губ слегка приподнялись – это была не улыбка, а призрак улыбки, но Вера почувствовала, что прежняя Мардж ещё может вернуться, нужно только немного времени.

– Спасибо! Я уже сказала папе, и ты знаешь, он тоже обрадовался. Почему-то он считает, что непременно родится девочка. Вчера полез на чердак, долго там рылся и нашёл мои детские игрушки. Пока искал, начал тихонько напевать свои любимые песни. Я так давно не слышала, как он поёт. С тех пор как умерла мама.

Мардж замолчала и задумалась, как будто память её связывала прошлое с будущим, осторожно двигаясь по минному полю настоящего и соединяя разорванные нити. Потом нахмурилась и добавила:

– Только из Лондона его теперь точно сошлют в какой-нибудь захолустный приход. Если вообще позволят служить.

Папа Мардж был священником, и нецеломудренное поведение дочки серьёзно портило его репутацию. Духовному лицу не пристало быть отцом развратницы.

– Ничего, – улыбнулась Вера, – дальше Корнуолла не сошлют.

На сердце у неё потеплело, когда Мардж улыбнулась в ответ.

28 августа 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. Начальником отдела вычислений в К назначена мисс Лиза Клейтор. Замена произошла по семейным обстоятельствам, никак не связанным с проектом, и не должна сказаться на сроках эксперимента «Тринити». Эксперимент запланирован на 7 ноября сего года. Остап»

Сентябрь 1914

Она чувствовала еле заметный след чужого присутствия, как будто ловкое и скрытное существо покинуло кабинет за несколько мгновений до её прихода. Сложно было определить, что именно насторожило её. Каждый из признаков по отдельности можно было списать на самые естественные причины: бумаги на столе слегка сдвинулись из-за сквозняка; коврик немного сместился, потому что здесь уже успел протереть полы ночной уборщик; цветы в ажурной вазе, украшавшей сейф, чуточку изменили наклон, увядая согласно своей мимолётной природе. Внимательно изучая комнату, она осознала, наконец, своё самое первое ощущение – это оно предупредило её об опасности, пока она шла по коридору к дверям кабинета; оно заставило её искать улики внутри. Её насторожил приглушённый звук на границе слышимости, почти неуловимое колебание воздуха.

Достав из связки, висевшей у неё на груди, нужный ключ, она отперла сейф, чтобы проверить ещё неоформившуюся догадку. Проект вошёл в заключительную фазу, и выводы из свежих результатов вычислений теперь хранились здесь, в её новом кабинете в Кембридже-16, а не в лондонском ВЦ – не было времени ездить в столицу, даже на выходные.

Бумаги лежали неровной стопкой, почти так, как она оставила их, уходя с работы и запирая сейф. Но теперь она точно знала, что сейф открывали в её отсутствие и документы перебирали – маленькая невесомая полупрозрачная закладка, специально подобранная в тон сероватому дну сейфа, незаметно выскользнула из пачки бумаг и лежала отдельно в углу. В детстве папа учил её, как обезопасить себя от шпионов и бандитов, и теперь она применяла полученные навыки в повседневной жизни машинально, не задумываясь.

Внимательно осмотрев содержимое сейфа, она убедилась, что ничего не пропало. Впрочем, всё указывало на то, что злоумышленник планировал украсть данные тайно, сделав с них копии. Она на секунду задумалась, успел ли он сфотографировать бумаги, прежде чем его спугнуло неожиданное возвращение хозяйки кабинета. В столь неурочный час мало кого из сотрудников можно было обнаружить на рабочем месте, и вор явно не рассчитывал на её появление. Не прячется ли он сейчас в тёмных коридорах, ожидая её ухода?

Взяв из ящика стола наган, она осторожно выглянула из комнаты наружу и осмотрела коридор в обоих направлениях. Слева коридор шёл прямо к выходу, а справа поворачивал под прямым углом. Из-за поворота лился слабый призрачный свет, как будто дверь одного из кабинетов была приоткрыта. Кто-то ещё решил вернуться после ужина и поработать? В памяти её тут же возник план здания – прямо за углом находился кабинет Вера. Та теперь часто задерживалась по вечерам на работе, но нельзя было исключать возможности, что именно сейчас в её кабинете хозяйничает обнаглевший до предела вор. Нужно бесшумно подобраться к дверям и осторожно заглянуть внутрь.

Помещение освещалось лишь настольной лампой с зелёным абажуром. В кресле за столом сидел мистер Смит в одной рубашке – его пиджак и галстук аккуратно свисали со стула, стоявшего у противоположной стены, как если бы хозяин непринуждённо расположился в своём собственном кабинете. Казалось, что он спит: голова откинута на спинку кресла, глаза закрыты. Лицо и шея в зеленоватом свете лампы казались высеченными из ирландского мрамора и столь же неподвижными. На коленях у него уютно устроилась Вера, она прижалась к его груди, так что лица почти не было видно. Завитки каштановых волос на её голове блестели, отливая золотом. Обеими руками она сжимала его руку, безвольно свисавшую с подлокотника кресла. Не открывая глаз, мистер Смит приподнял другую руку и нежно погладил её по шелковистым локонам.

Лиза медленно и бесшумно отодвинулась от двери, прижавшись к стене коридора. Сегодняшний вечер не уставал подкидывать ей сюрпризы. Лиза знала Вера много лет – та дружила с её родителями – но никогда не замечала, чтобы она проявляла к кому-нибудь романтический интерес. На все официальные приёмы, светские рауты и семейные торжества она приходила и уходила без спутников, упрямо изображая из себя гордую и неприступную старую деву, с головой ушедшую в научную работу. Лиза замечала иногда, какими глазами смотрит на Вера её коллега Пауль, но Вера всегда относилась к нему только как к другу. Интересно, как её ухитрился обольстить мистер Смит?

Неслышными шагами Лиза вернулась к повороту и оттуда вторично направилась к кабинету Вера, на сей раз нарочито громко стуча каблуками. Чуть-чуть не дойдя до открытой двери, она окликнула хозяйку:

– Вера, ты здесь? У меня к тебе крайне срочное дело.

– Лиза, это ты? Заходи! – немедленно донеслось из кабинета.

Помедлив пару секунд, Лиза зашла в распахнутую дверь. На кресле за столом теперь сидела Вера. Вид у неё был такой деловой, словно её рабочий день только что начался. Мистер Смит стоял напротив с самым невозмутимым видом в галстуке и пиджаке, застёгнутом на все пуговицы.

– Добрый вечер, мистер Смит! – обратилась к нему Лиза, правдоподобно сыграв радостное изумление. – Как хорошо, что вы тоже здесь оказались.

Мистер Смит вежливо поклонился Лизе, вопросительно разглядывая пистолет, который она всё ещё сжимала в руке.

– Ко мне в кабинет только что забрался вор, – продолжила Лиза, осторожно помахивая наганом. – Я его не видела, но мой сейф точно отпирали.

Через несколько минут охрана прочесала всё здание, никого не обнаружив. На сейфе не было ни малейших следов взлома – очевидно у преступника был ключ. Дубликаты всех ключей были только у Вера, хранились они в её сейфе, который месяц назад со всеми предосторожностями переехал из лондонского дома в кабинет в Кембридже-16. Открыть сейф, не зная кода, было делом невероятно сложным – даже у опытного специалиста на это ушла бы не одна ночь, а риск быть обнаруженным уборщиком, охраной или задержавшимся допоздна сотрудником был слишком высок. Оставалась возможность, что преступник сделал дубликат с ключа Лизы, но это предположение тоже казалось маловероятным – Лиза умела хранить секреты и беречь ключи.

– Вы получили ключ непосредственно от мисс Брайдсфри, когда она сдавала вам дела? – спросил Смит Лизу, пытаясь найти хоть одно слабое звено.

– Нет, мне передала его Вера. Мардж к тому времени уехала в Лондон. Мы виделись с ней в городе, она объяснила мне, что к чему, но ключа при ней уже не было.

Смит повернулся к Вера, и та надолго задумалась. Когда они с Мардж расставались, им нужно было многое обсудить друг с другом. Про ключ вспомнили в последний момент, когда Мардж уже села в поезд, а Вера махала ей в окошко. Кто-то из молодых людей, провожавших Мардж, вскочил в поезд, забрал у неё ключ и тут же передал его Вера. Она пыталась вспомнить, кто это был, но память упорно сопротивлялась, не выбрасывая наружу ни имени, ни лица. Как будто Вера на самом деле не хотела знать, кто это. Ведь если он успел сделать слепок с ключа за те несколько секунд, что нёс его из вагона на улицу, то получается, что у него уже был с собой воск, и он только искал удобного случая, чтобы сделать оттиск. Он заранее намеревался мошеннически завладеть её секретами.

– Я не могу вспомнить, – с сожалением сказала она, – кто-то передал мне ключ из рук Мардж, когда она садилась в поезд, но я не помню, кто именно.

Лиза пристально посмотрела на неё.

– Может быть Мардж помнит? – спросила она.

Мардж могла помнить, ведь скорее всего это был её хороший знакомый, с которым они тепло попрощались, стоя в вагоне поезда друг напротив друга. Он был последним, кого она видела вблизи, надолго уезжая из посёлка, ставшего для неё родным. Наверняка она до сих пор не забыла его лица и добрых напутственных слов.

– Я не хочу спрашивать об этом Мардж, – твёрдо сказала Вера.

Если Мардж узнает, что её откровенность помогла уличить друга в предательстве, ей станет ещё тяжелее. Вера не хотела вовлекать её в эту сомнительную историю.

Лиза бросила на Вера ещё один пронизывающий взгляд и не стала настаивать – она знала, через что пришлось пройти Мардж. Пусть у неё останутся лишь самые светлые воспоминания о её работе в Корнуолле и о людях, которые её здесь окружали.

– Может быть это был кто-то из новых сотрудников? – вмешался Смит.

Он не стал вникать, почему Вера отказалась спросить Мардж о посланце, передавшем ключ. Сейчас в любом случае было слишком поздно, чтобы звонить в Лондон, и стоило пока подойти к делу с других сторон.

– Нам не пришлось заменять никого из высококвалифицированных работников, – ответила Вера, – даже самые воинственные из них не спешат отправляться на фронт. Очень уж они хотят дождаться главного эксперимента. Увидеть своими глазами, что получилось.

– Малообразованный вор не сможет понять, что именно из бумаг в сейфе Лизы нужно скопировать, – согласился Смит.

Разве что кто-нибудь из новых сотрудников, которых Смит всех интервьюировал лично, сумел скрыть хорошее образование под грубоватыми манерами. Он ещё раз перебрал в памяти их лица – никто из них не производил впечатления человека, наделённого острым аналитическим умом.

Вера зевнула – ей очень хотелось спать. Время было позднее. Лизу, напротив, охватил охотничий азарт. Она напряжённо размышляла, глаза её блестели от возбуждения, ноздри раздувались, как у готовой к прыжку пантеры, выследившей антилопу.

– Мы можем попробовать поймать вора на приманку, – сказала она наконец тоном заправского провокатора. – Завтра утренней почтой доставят новую порцию вычислений. Я обработаю её, а за обедом скажу Вера, что занесу бумаги ей в кабинет и оставлю на столе, чтобы она посмотрела. Вера ответит мне, что будет в кабинете через полчаса, потому что ей нужно зайти..., зайти... – Лиза на секунду задумалась, – скажем, зайти к мистеру Смиту. Обсудить дополнительные меры безопасности. Надо постараться, чтобы нашу беседу услышало как можно больше народу. Наверняка вор предпочтёт сфотографировать бумаги, пока они лежат на столе, это быстрее, чем открывать мой сейф. К тому же он может забеспокоиться, что Вера больше не вернёт их мне, а спрячет для надёжности в свою несокрушимую цитадель.

С этими словами Лиза уважительно посмотрела в сторону сейфа Вера, задержавшись взглядом на его внушительном кодовом замке из десяти колец. Папа часто рассказывал ей о громких ограблениях банков, которые он расследовал, но ни в одном из них не фигурировало сейфа с настолько мощной защитой.

На том и порешили. Вера казалась совсем сонной, по ночам она плохо соображала и вряд ли смогла бы предложить идею получше. Смиту план Лизы пришёлся по душе – он уже присмотрел себе хорошее место для засады, из которого отлично просматривался письменный стол Вера. Он решил по возможности не вовлекать в операцию других сотрудников службы безопасности, чувствуя, что Вера опасается непредсказуемых последствий огласки.

Провожая её до дверей номера в гестхаусе, он всё сильнее ощущал её тревогу и беспокойство, как будто она ни на секунду не переставала думать о том, кто из её верных друзей и сослуживцев мог настолько перемениться к ней, что решился влезть в чужой сейф вместо того, чтобы прямо попросить у неё интересующую его информацию. Она безоговорочно доверяла своим коллегам из Кембриджа-16, и сегодняшнее происшествие глубоко потрясло её. Подавленная и растерянная, она согласилась на предложение Лизы, но Смит понимал, что ей очень не хочется играть свою роль в завтрашнем спектакле.

– Спокойной ночи, Джим! – сказала она, открывая дверь своего номера.

– Спокойной ночи, Вера!

Он очень хотел сказать ей что-нибудь ободряющее и хотя бы немного развеселить её, но слова ускользали от него. Кажется, была какая-то русская пословица про то, что утром следующего дня люди становятся ещё умнее, чем были накануне вечером, но как назло он не мог её вспомнить. Он тоже хотел спать и соображал слишком медленно.

Ночью ему снился урановый рудник. Он бежал по запутанному лабиринту боковых штреков, точно зная, что должен как можно скорее найти Вера и спасти её от смертельной опасности, но никак не мог найти нужный поворот. На нём опять был этот ужасный оранжевый комбинезон и маска, двигаться было тяжело, пот заливал лицо, и воздуха не хватало. Совсем рядом раздались пистолетные выстрелы, он повернул на звук и оказался в открытом гроте, освещённом лучами заходящего солнца. Посреди пещеры над распростёртым человеческим телом стояла чёрная пантера и смотрела прямо ему в глаза. Смит в ужасе бросился к ней, на бегу доставая вальтер из кармана комбинезона, но оружие зацепилось за какую-то пряжку и выскользнуло на землю прямо к лапам зверя. Как раз в этот момент пантера опустила свирепо оскаленную морду и вонзила клыки в горло своей жертвы. Смит наконец осознал, что её добычей стал мужчина, а не женщина, и присмотревшись повнимательней, разглядел новомодный костюм во всех его мелких деталях – и необычные квадратные пуговицы на рукавах, и оранжевый носовой платок, кокетливо торчавший из нагрудного кармана. Такую одежду начали шить только в этом сезоне: модельеры теперь вдохновлялись морской формой, нещадно эксплуатируя тягу своей клиентуры ко всему военному. На платок, казалось, пошла та же ткань, что и на защитный комбинезон Смита. Взгляд его переместился дальше – к окровавленной голове, но когда он попытался рассмотреть лицо жертвы, всё поплыло у него перед глазами, и он проснулся.

Утром Вера пошла на стрельбище. С началом войны она, как и многие другие сотрудники, стала осваивать огнестрельное оружие. Даже Пауль обзавёлся пистолетом, хотя всегда считал свою близорукость противопоказанием к меткой стрельбе. Он глубоко заблуждался. Быстро выяснилось, что от природы он наделён недюжинными снайперскими способностями и в очках почти никогда не промахивается по мишеням.

Сейчас он в очередной раз демонстрировал свой неожиданный талант. Вера и другие стрелки, стоявшие неподалёку, с искренним интересом и не менее искренней завистью наблюдали за ним. Небрежно подняв пистолет и как будто вовсе не целясь, Пауль сразу попал в десятку, тогда как пуля из беретты Вера лишь слегка задела край мишени. Солнце скрывалось за лёгкими облаками, ветра почти не было, условия для тренировки были идеальные, и всё равно она промазала.

– Ты опять дёрнула рукой, – спокойно заметил Пауль.

Вера сосредоточилась, и вторая пуля легла чуть точнее, но всё равно далеко от центра мишени. Пауль снова попал в десятку. Вера отметила, что сегодня он выглядит гораздо лучше. Как будто чёрная меланхолия покинула его, стоило ему только сменить траурный костюм, в котором он ходил последние недели, на изысканный пиджак бутылочного цвета, красиво сочетавшийся со светлыми брюками.

Глубоко вздохнув, она предприняла ещё одну попытку поразить цель, но пуля ушла в молоко. Из оставшихся в обойме четырёх пуль только предпоследняя попала в десятку. Это был прогресс – обычно ей удавалось попасть точно в цель примерно один раз из десяти.

– Вот видишь, когда ты не торопишься и не волнуешься, всё получается, – похвалил её Пауль. – Надо больше верить в себя.

На самом деле Вера ужасно нервничала из-за предстоящей охоты на шпиона, но именно поэтому сегодня почти не переживала из-за постоянных промахов, а спокойно работала над ошибками.

– Пауль, а ты помнишь тот день, когда мы провожали Мардж? Кто именно зашёл к ней в поезд в последнюю минуту? Я пыталась вспомнить и не смогла.

Пауль нахмурился, как будто тоже не хотел вспоминать.

– Я накануне узнал о гибели брата и в тот день ходил как в тумане. Изо всех сил старался, чтобы Мардж не заметила, что со мной творится. Не хотел её огорчать, ей и так было тяжело. Только мне кажется, она всё равно что-то почувствовала, когда мы прощались. Она просила меня писать ей каждый день и рассказывать, как тут у нас идут дела. Так мы с тех пор и пишем друг другу – теперь я знаю всё про её медицинские курсы и стажировку в больнице.

– Прости, Пауль, я не сообразила, что это был тот самый день.

Брат Пауля погиб месяц назад на Восточном фронте, а известие о его смерти ещё долго кружными путями через знакомых пробиралось в Кембридж-16, и Пауль получил письмо из нейтральной Дании от друга своих родителей уже перед самым отъездом Мардж.

– Ничего, Вера, мне теперь гораздо легче. Переписка с Мардж нам обоим пошла на пользу.

Пауль вставил в свой браунинг новую обойму, и почти мгновенно всадил все шесть пуль в десятку. Вера показалось, что вместо мишени он видит перед собой лицо неизвестного солдата, чья пуля убила Фрицхена.

– Вот это да! Даже буры так не умеют, – одобрительно заметил королевский пехотинец, стрелявший по соседней мишени.

В молодости он проходил службу на военных судах, потом вышел в отставку, стал подрабатывать охранником в Кембридже-16, а с началом войны вернулся в королевский флот – его зачислили в штат военно-морской базы на одном из островов Атлантического океана. Пару дней назад моряк приехал домой на побывку, заодно навестил своих прежних сослуживцев, которые и затащили его сегодня на стрельбище. На обратной дороге Вера с удовольствием слушала его байки о морской жизни.

– Вы не представляете, мисс, какие умные у нас на острове котики! Никогда таких смышлёных зверюг не видел. Нас иногда беспокоят немецкие подлодки. Подлодку эту, разрази меня гром, её ведь заранее не услышишь и не увидишь. Дьявольское изобретение, уж простите, мисс! Но котики её прекрасно чуют, вы не поверите. Если наше судно идёт или союзническое, они спокойно греются себе на лежбище, в ус не дуют. Зато бывает, что на море тишина, всё спокойно, во все стороны горизонт чистый, а они вдруг раз – и в воду. И уплывают, что твои яхты на регате, только их и видели. Тогда мы точно знаем, что с другой стороны на нас идёт подлодка, и надо свистать всех наверх. Встречаем их по полной программе, одну чуть не потопили. Эти бестии теперь уже к нам почти и не суются. Морские котики их отвадили.

Вернувшись к себе, Вера обнаружила, что дверь не заперта. У окна стоял Смит и сосредоточенно экспериментировал с тяжёлыми плотными портьерами, двигая их в разные стороны, пока они не собрались живописными складками в углу напротив сейфа.

– Ты решил окончательно переехать в мой кабинет? – спросила она, с улыбкой наблюдая за его манипуляциями. – Присматриваешься, что нужно изменить в интерьере для пущей безопасности?

Отступив на несколько шагов от окна, он удовлетворённо оглядел дело рук своих и повернулся к Вера.

– Я подумал, что мы кое-что упустили из виду. Кому может быть выгодно украсть данные из сейфа Лизы? Кто сможет эффективно использовать их?

Вера задумалась. Вчера этот самоочевидный вопрос никому из них не пришёл в голову, а ведь данные и правда были настолько специализированными, что грамотно проинтерпретировать их мог только учёный самого высокого уровня. Для непросвещённых они останутся бессмысленным набором цифр. К тому же для реализации проекта потребуется солидная материально-техническая база и множество разносторонне образованных математиков, физиков и инженеров. Далеко не каждая держава обладала подобающим научно-техническим потенциалом, а из частных корпораций, пожалуй, только Зорген и мог позволить себе такую роскошь, как многолетние дорогостоящие эксперименты без твёрдых гарантий успеха.

– Если говорить о государственных игроках, то Россия, Турция, Болгария и Австро-Венгрия отпадают, – подумав, сказала она. – При самом благоприятном раскладе в России только лет через двадцать появится достаточное количество специалистов, а другие восточноевропейские страны ещё меньше вкладываются в науку. Соединённые Штаты пока тоже находятся на очень низком научном уровне. Остаются Германия, Италия и Франция. Но французы помешались на эгалитаризме. Вся их математически одарённая молодёжь сейчас воюет чуть ли не рядовыми на Западном фронте. Не знаю, кто из них вернётся домой.

Вера грустно замолчала. О чём бы ни заходил в эти дни разговор, оканчивался он всегда одним и тем же молчаливым вопросом: что война в результате сделает с людьми. Конца и края ей не было, она проникала повсюду, и невозможно было отгородиться от неё.

– То есть речь идёт об итальянском или немецком шпионе?

– Да, думаю, что это самые вероятные варианты.

Неожиданно Смит вспомнил девичью фамилию Клары. Давным-давно, когда её только принимали на работу в корпорацию, он не смог сдержать любопытства и поинтересовался, не в родстве ли она с древней венецианской фамилией. Вера тогда на него волком посмотрела – она категорически запрещала задавать вопросы, не имевшие отношения к профессиональной квалификации кандидата. Но Клара, не моргнув глазом, ответила, что родство очень дальнее, седьмая вода на киселе, и всего в своей жизни она предпочитает добиваться сама, не прибегая к семейным связям. Смит задумался, не могли ли её влиятельные родственники заинтересоваться происходящим в Кембридже-16, задействовав силу семейных связей в обратном направлении. Ему не хотелось подозревать Клару, но он знал из опыта, что даже такого сильного и независимого человека, как она, можно склонить к сотрудничеству, если как следует покопаться в прошлом его семьи.

Когда Вера ушла на обед, он вернулся в её кабинет и затаился в засаде за шторой, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Оставалось дождаться, пока Вера и Лиза разыграют свою маленькую пьесу в столовой, а один из слушателей их перформанса клюнет на наживку.

Сначала в кабинет, как они и условились, зашла Лиза. Она отперла дверь своим ключом – сотрудники часто передавали друг другу копии ключей от своих кабинетов, чтобы удобней было обмениваться результатами опытов и вычислений. Оставив на столе бумаги и метнув мимолётный взгляд в сторону портьеры, чтобы проверить надёжность укрытия, она вышла из кабинета и заперла его.

Прошло несколько минут, и раздался стук в дверь.

– Вера, дорогая, ты у себя?

Смит узнал мелодичный голос Клары, и с трудом заставил себя успокоиться. Сбывались его худшие опасения.

В коридоре воцарилась тишина, а через минуту послышался звук ключа, отпиравшего дверной замок. Дверь отворилась, послышались лёгкие шаги, из приоткрытого окна подуло – пришелец не стал закрывать за собой дверь. Он подошёл к столу и склонился над бумагами, щёлкая фотоаппаратом. Сквозь щель между шторами Смит увидел обшлаг его рукава, и у него как будто камень с души свалился. Это был мужской пиджак того самого фешенебельного фасона и цвета, который он видел во сне. Солнечный свет искрился на квадратных пуговицах, украшавших рукав.

Почти всё утро Смит искал обладателя костюма и перебирал в памяти пиджаки тех коллег, которые сегодня не попались ему на глаза. Он не хотел верить в свой сон, но не воспользоваться подсказкой было выше его сил. Хотя несколько сотрудников успели пошить себе костюмы по последней моде, цвета были совершенно другие. Выходило, что сон его обманул.

Только сейчас, увидев пиджак, в котором явился шпион, Смит понял, что напрасно искал предателя среди своих, но осознание своей ошибки нисколько его не расстроило. Напротив, он был рад, что сотрудники не обманули его доверия. У письменного стола стоял чужак, а ключ он наверняка выкрал у одного из рассеянных коллег Вера, которым она предоставила доступ в свой кабинет. Смит уже начал прикидывать, как усилить меры безопасности – все эти свободные обмены дубликатами ключей надо немедленно пресечь. От каждого кабинета ключ будет ровно один, а выдавать его будут на вахте под расписку. Тогда невозможно будет скрыть потерю ключей, они не попадутся в руки шпиону, и никто не сможет угрожать безопасности сотрудников и красть результаты их работы.

Пока в голове у Смита выстраивалась стройная система защиты от воров и шпионов, чужак деловито снимал на плёнку документы. Внезапно он замер, прислушиваясь, хотя непонятно было, что могло его насторожить. Смит услышал металлический звук, и даже не успев осознать его причину, мгновенно сдвинулся в сторону и присел – сработали старые рефлексы, выработанные в Южной Африке, когда только так можно было вовремя уйти с прицела притаившегося в зарослях партизана. Грянул выстрел, пуля просвистела прямо у него над ухом, раздался хрустальный звон разбитого стекла. Тогда лишь он понял, что за звук оповестил его об опасности: шпион снял пистолет с предохранителя.

Скрываться дальше смысла не было. Преступник мгновенно выбежал из открытой двери, и Смит бросился в погоню, одновременно вытаскивая из кармана свой пистолет. Он так и не увидел лица шпиона, но не упустил бы такого колоритного персонажа даже в густой толпе, настолько броско и крикливо выглядела его модная одежда. К счастью, в пустынных коридорах, по которым стремительно петлял вор, двигаясь к выходу, никакой толпы не наблюдалось: многие работники обедали во вторую смену и ещё не вернулись из столовой.

«Зачем профессиональный шпион носит такой вызывающе яркий костюм ядовито-зелёного цвета? Словно попугай», – успел подумать Смит, чувствуя нестыковку в своих первоначальных выводах. Но размышлять времени особо не было, слишком ловко и быстро бежал вор, всё сильнее опережая Смита. Начальник службы безопасности не хотел стрелять ему по ногам, опасаясь случайно попасть в кого-нибудь из сотрудников, если те некстати выскочат из кабинетов, привлечённые шумом в коридоре.

Вор добежал до системы эвакуации и вскочил в вагонетку, нажав на кнопку пуска. Это было безрассудно смелое решение – если «Великое кольцо» задержит запуск больше чем на 10 секунд, то Смит успеет добраться до пассажира раньше, чем тот отправится в путешествие. Но сегодня удача была на стороне нарушителя – из шести вариантов он вытянул единственный счастливый билетик. Вагонетка ухнула в пропасть, и Смит, сунув вальтер за ремень, вскочил в следующую за ней, чтобы попасть в тот же туннель, отчаянно надеясь, что и ему повезёт с быстрым стартом. За его спиной послышались шаги. Повернувшись на звук, что было не очень просто, – крепление намертво блокировало почти все движения пассажира – он увидел Вера. Она шла прямо к нему, доставая из сумочки пистолет.

– Возьми, пригодится, – она протянула ему беретту. – Я пряталась здесь и видела, кто это.

По её лицу он понял, что увиденное сильно её расстроило: она узнала шпиона. Он взял оружие и спрятал в карман пиджака, хотя не очень понимал, зачем ему дамский пистолет, когда у него уже есть его вальтер.

Вера тем временем села в соседнюю вагонетку, ведущую в другой туннель. В те прекрасные мирные времена, когда они первый раз тестировали систему эвакуации, по этому туннелю спустились Пауль и Смит, а Вера и Мардж опробовали тот туннель, которым только что воспользовался шпион. В памяти всплыло изречение какого-то немецкого философа – в Кембридже Смит прослушал курс философии, но в голове от него остались лишь бессвязные обрывки – случайная история, повторяясь, становится закономерностью, причём один раз она разыгрывается как комедия, а другой раз – как трагедия.

– Не надо, – попытался возразить он. – Держись от него подальше, он очень опасен.

– Я знаю. Только отгоню машину, – сказала она. – У подножия холма. Она неспроста там стоит. С самого утра. Он взял её у Клары. Клара почувствовала неладное. Предупредила меня.

Она говорила стремительными отрывистыми фразами, пытаясь передать Смиту информацию, пока его вагонетка не тронулась с места. Однако «Великое кольцо» не торопилось отправлять их в путь – сегодня оно не благоволило честным людям, а потакало ворам и убийцам.

В последние 10 секунд перед запуском, когда стало окончательно ясно, что обоим выпали «шестёрки», Смит с трудом удержался от слов: «Я же тебе говорил, не превращай эвакуацию в балаган», хотя именно это он и подумал. Вместо него заговорила Вера:

– Будь осторожен. Стреляй первым. Он очень меткий, прямо как...

Грохот и лязг тронувшейся с места вагонетки поглотил её слова, но Смит догадался, что она хотела сравнить неведомого шпиона с бурским снайпером. Она так и не назвала его имени, и он догадывался, почему. Не хотела, чтобы его рука дрогнула – в чужого выстрелить легче, чем в своего, пусть даже и в изменника. Но она напрасно беспокоилась. Даже если бы шпионом оказался его лучший друг Фрэнк, чудом восставший из мёртвых, Смит не колебался бы ни секунды: нельзя было допустить, чтобы безжалостный предатель приблизился к Вера на расстояние выстрела.

Её слова отрезвили его, заставив забыть о превратностях «Великого кольца». Он задумался, как наверстать упущенное время и настичь шпиона до того, как тот спустится с холма. Лучше выбраться из вагонетки заранее, не дожидаясь её полной остановки – в конце туннеля она сильно замедляла ход, так что бегущий человек легко мог опередить её.

Это решение спасло ему жизнь.

Туннель расширялся, вагонетка тормозила, въезжая в длинный грот на вершине холма, впереди расплывалось пятно яркого солнечного света. Смит отогнул крепление – на это ушло несколько секунд, и когда он уже почти освободился, солнечный зайчик на мгновение ослепил его. Машинально отдёрнув голову, он почувствовал, как что-то пролетело рядом с его щекой – это пуля отрикошетила от вагонетки.

У входа в грот стоял Пауль, выглядевший крайне нелепо в своём зелёном клоунском пиджаке с торчащим из нагрудного кармана безвкусным оранжевым платком. Однако смешная одежда не мешала ему с невероятной меткостью стрелять по движущейся мишени. Даже буры, с детства охотившиеся на быстроногих антилоп, могли бы у него поучиться.

Смит выпрыгнул из вагонетки, сбив Паулю карты, но рукоятка его пистолета зацепилась за защёлку крепления, и от резкого движения оружие отлетело на пол. Вторая пуля снова попала в вагонетку, ровно туда, где должна была находиться грудь пассажира, если бы его по-прежнему плотно зажимало крепление. Пауль выстрелил в третий раз, и укрываясь за вагонеткой, Смит почувствовал, как левое плечо обожгло огнём. «Когда только Пауль научился так метко стрелять?» – некстати подумал он. Тихий скромный кабинетный учёный, который всегда всего стеснялся и боялся, неожиданным и непостижимым для Смита образом превратился в сверхчеловека.

Нечего было и думать о том, чтобы вернуться за крупнокалиберным вальтером, и Смит, по-прежнему прячась за замедлявшейся вагонеткой, нащупал в кармане беретту. Левая рука начала неметь и плохо слушалась его, поэтому он переложил пистолет в правую руку. Вагонетка окончательно остановилась, и рискнув осторожно выглянуть из-за неё, он успел послать три пули вслед размытому зелёному пятну, быстро удалявшемуся от пещеры. Он промахнулся. Целый и невредимый Пауль укрылся за толстым стволом каштана.

При одном взгляде на массивный ствол дерева из глубин памяти Смита немедленно всплыло обескураживающее воспоминание о диких горных местах, где фермеры всенепременно вытёсывали себе входные двери из каштана, не признавая никаких других пород, – только его древесина способна выдержать бандитские пули и не разлететься в щепки. У него нет ни малейших шансов попасть в Пауля из беретты, пока тот прячется за деревом.

С минуту противники не предпринимали никаких действий, оценивая патовую ситуацию. Пауль не мог пройти к тропинке, ведущей к автомобилю – для этого ему пришлось бы покинуть укрытие, попав под прицел Смита. Каштан рос на самом краю обрыва, и другого пути от него к подножию холма не было.

Смит не мог подкрасться к Паулю с незащищённой стороны, не покинув собственного укрытия за вагонеткой. Выход из пещеры полностью простреливался со стороны дерева. Попытка выбраться наружу в настолько невыгодных условиях мало чем отличалась от самоубийства, превращая Смита в лёгкую мишень, по которой такой великолепный стрелок как Пауль просто не способен был промазать.

Время работало на Пауля. Бросив взгляд на левый рукав, Смит увидел, что он весь пропитался кровью. Надо было перевязать плечо, но он ни на секунду не мог отвлечься от наблюдения за каштаном. Пауль был слишком быстрым и непредсказуемым. Его любой ценой нужно удерживать здесь, пока Вера не отгонит автомобиль подальше, туда, где он уже не сможет её настичь. Потом можно будет попробовать добраться до Пауля, используя своё единственное преимущество: в стволе беретты оставалось ещё четыре патрона, а в браунинге Пауля – всего два.

Смит напряг слух, пытаясь различить шум мотора отъезжающего автомобиля, но вместо этого с ужасом услышал шаги. Кто-то быстро поднимался по тропинке прямо на вершину холма, из-под ног его осыпались камушки, с лёгким перестуком скатываясь вниз, и через секунду до Смита долетел голос Вера. Судя по звуку, она остановилась на тропинке у стены грота, чуть не дойдя до выхода, и теперь они с Паулем смотрели друг на друга, оставаясь невидимыми для Смита.

– Пауль, не стреляй! У меня нет оружия, я хочу поговорить.

Вера тяжело дышала, как будто бежала всю дорогу. Впрочем, так оно и было, иначе она не успела бы добраться сюда за столь короткий промежуток времени. «Идиотка, – подумал Смит, – я же просил её держаться подальше от Пауля. Неужели она не понимает, что он теперь совершенно ненормальный?» Но он не мог ничего поделать – Пауль по-прежнему был недосягаем для него.

– Нам не о чем говорить. Ты делаешь ужасное оружие против моей страны. Мой долг перед родиной требует, чтобы я защитил свой народ. Любой ценой.

Пауль говорил спокойно, но с удивительно жёстким и холодным выражением. Металлические нотки в его голосе и подчёркнуто безразличный тон ни капли не походили на его обычные милые и нежные манеры.

– Пауль, ты прав, это ужасное оружие, и мы с тобой давно договорились, что оно или будет у всех, или его не будет вовсе.

– Не надо лицемерия, Вера, ты прекрасно знаешь, что никто кроме меня здесь палец о палец не ударит, чтобы поделиться разработками с Германией. Оружие будет только у Британии.

Он по-прежнему говорил с ледяным спокойствием, но сейчас тон его стал откровенно враждебным. В пугающе тихом голосе звучала смертельная угроза – Смит чувствовал её безошибочно и удивлялся, как Вера может этого не замечать. Она должна была бы немедленно прекратить разговор, пока Пауль ещё держит себя в руках. Но Вера продолжала как ни в чём не бывало, словно между ней и Паулем разгорелся чисто научный диспут, который можно разрешить без кровопролития:

– Тогда его не будет и у Британии. Поверь мне, Пауль, это в моих силах. Меня волнует не только судьба Германии, но и судьба России. Её союз с Англией не продлится долго. Они слишком разные.

Теперь и голос Вера изменился – она перешла на тот уверенный безапелляционный тон, который пускала в ход, когда нужно было убедить высокое начальство в своей правоте. С подчинёнными и равными себе по статусу она всегда говорила гораздо мягче, без нажима. И тут Пауль закричал на неё:

– Как же я не понимал этого раньше? Ты русская шпионка! Вот что ты имела в виду, когда говорила, что у Британии не будет этого оружия. Ты передашь его России, чтобы она разгромила мою страну!

Смит никогда не слышал, чтобы Пауль повышал голос. Он похолодел от ужаса. Когда же Вера поймёт наконец, что Пауль сошёл с ума, его бесполезно уговаривать. Нужно немедленно бежать от него, пока он окончательно не утратил самообладания.

Но Вера не тронулась с места, и в голосе её звучали только недоумение и печаль, как будто она вовсе не боялась его:

– Пауль, как ты можешь так говорить? Я никогда не обманывала тебя. Ты для меня как брат!

Дальнейшие события слились для Смита в одно долгое мгновение, так что он не смог бы сказать, что произошло раньше, а что позже. «Не надо было про брата», – подумал он, перепрыгивая через вагонетку. Раздался выстрел из браунинга, и пуля, судя по звуку, попала во что-то мягкое. Пауль вышел из-за дерева, разворачивая дуло пистолета в сторону Смита. Но он двигался до невозможности медленно, и каштаны под его ногами раскалывались с неправдоподобно долгим протяжным хрустом. Смит успел выстрелить первым прямо ему в висок.

Гром выстрела как будто вернул времени его нормальную скорость. Тело Пауля упало с обрыва вниз, послышался звук удара о камень и крики переполошившихся чаек, улетавших с негостеприимного пляжа. Но и после этого Смит всё ещё видел перед собой застывшее от ужаса бледное лицо и слёзы на щеках, блестевшие в лучах заходящего солнца. Он тряхнул головой, отгоняя непрошеное воспоминание, и заставил себя повернуться в сторону тропинки, на которой стояла Вера до того, как Пауль выстрелил в неё.

Её отбросило в глубокую тень под скалой, составлявшей внешнюю стену пещеры, в жерло которой был выведен эвакуационный туннель. Рядом с ней лежало что-то тёмное и бесформенное. После яркого света глаза Смита не сразу перестроились, и он не мог разобрать точные очертания странного предмета. Из тени доносился непонятный звук – как будто песок тонкой струйкой сыпался из гигантских песочных часов, отмеряя оставшееся время.

– Не волнуйся, Джим, – донёсся до него спокойный голос Вера, – это из мешка песок сыплется, а не из меня.

Он облегчённо вздохнул, сообразив, наконец, что тёмное пятно – это один из тех мешков с песком, которые он лично закупал и размещал около эвакуационных выходов. Пуля Пауля продырявила рогожу и застряла в песке. Все блиндажи на передовой теперь обкладывали такими же мешками из-за их способности задерживать пули и осколки снарядов, но Смит не предполагал, что в мирном Корнуолле эта их функция тоже может оказаться полезной.

Подходя к стене, он задумался над тем, как Вера умудрилась подняться на холм бегом и притащить на себе куль, который весит, это Смит прекрасно помнил, ровно 60 фунтов. Ему вспомнилось стихотворение о русских женщинах, выученное по заданию Зигмунда Моисеевича. Кажется, там говорилось, что леди из России могут зайти в дом, охваченный пожаром, и остановить мчащегося галопом жеребца. До сих пор он не воспринимал прочитанное буквально, полагая, что таким образом поэт метафорически описывает силу и отвагу женской души, всегда готовой придти на помощь другим, не думая о собственной безопасности. Теперь он уверился, что автор тех строк просто, без прикрас, рассказывает о своих житейских наблюдениях.

Наклонившись к Вера, Смит протянул ей руку и помог подняться на ноги. Щека её перепачкалась в грязи, волосы растрепались и прилипли к мокрому от пота лбу, воротничок блузки порвался, но никогда ещё она не казалась ему настолько красивой. Он хотел спросить, не сильно ли она ударилась при падении, но в этот момент тень под его ногами стала расти, надвигаясь на него, закрывая собой небо, солнце и её лицо. Свет померк, и мир погрузился в непроглядную черноту.

27 сентября 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. В покончил с собой по сугубо личным причинам. Нет никаких оснований полагать, что он сотрудничал с немецкой разведкой или с какой-либо иной секретной службой. Утечки данных с объекта К не было. Для дополнительной секретности решено провести эксперимент «Тринити» на 13 дней раньше. Остап»

Октябрь 1914

Мистер Зорген превзошёл самого себя. Его проникновенный голос, тёплые слова и невесть откуда взявшийся британский патриотизм до слёз растрогали наиболее впечатлительных сотрудников Кембриджа-16. В ушах всё ещё звучали вдохновляющие лозунги: «Всё ради победы!», «Больше никакого бизнеса с врагами Британии!», «Родина ждёт от нас оружие возмездия, чтобы отомстить немецким захватчикам!» Теперь официальная часть закончилась, и Зорген строго конфиденциально рассказывал Вера, что именно побудило его изменить повестку, да ещё настолько радикально, словно его интернациональная компания в одночасье превратилась в филиал британского военно-промышленного комплекса.

Они стояли на косе, глядя на неспокойное море, а за ними на берегу возвышался уже почти готовый агрегат, предназначенный для испытания нового оружия. В миле от берега на волнах гордо покачивался миноносец «Дочь грома». От судна только что отчалила шлюпка, и тяжело подпрыгивая на гребнях волн, двинулась к берегу, где её поджидал мистер Смит.

– Надеюсь, милая, ты не поверила ни единому моему слову, – грустно сказал Зорген, наблюдая за мерными взмахами вёсел. – Как ни стыдно врать, а пришлось. Департамент выкрутил мне руки.

– Не переживай, Леон-Макс, – Вера нежно погладила его по плечу, – я всё понимаю.

Когда на рейде стоит военный корабль, сложно проводить самостоятельную политику. Основной миссией «Дочери грома», согласно официальной версии, станет оборона объекта от немецких подлодок. Однако одноклассник Смита, служивший на корабле, рассказал ему по секрету, что помимо полного боекомплекта торпед судно оснащено также десантной бригадой, цели и задачи которой ведомы только их капитану. Но Смит не сомневался, что одной из поставленных задач станет захват Кембриджа-16 в случае, если руководство объекта окажется недоговороспособным.

– Не думай, что я сдался без боя, – продолжал Леон-Макс, не в силах успокоиться. – Я пытался дискредитировать Департамент. Настроить против них общественное мнение. Знаешь, как они обучают своих агентов?

При этих словах и он, и Вера, не сговариваясь, обернулись и посмотрели на стоявшего на берегу Смита. Лодка тем временем почти поравнялась с косой, и стоявший в ней морской офицер поклонился им, как старым знакомым. Вера приветливо улыбнулась ему в ответ, хотя ей показалось, что она видит его первый раз в жизни. Офицер в своём красивом тёмно-синем кителе с золотым шитьём и белой фуражке смотрелся необыкновенно романтично на фоне бурного серо-голубого моря, увенчанного бегущими к берегу барашками пены. Зорген с минуту стоял неподвижно, провожая лодку настороженным взглядом, затем тихо продолжил:

– Я многое выяснил про их методы. Секрет их успеха в жёсткой отбраковке неудачников. Сколько на их совести поломанных судеб, ты не представляешь! Есть и самоубийства. Но никто из жертв и их родственников не хочет свидетельствовать прямо сейчас – их охватил острый приступ патриотизма. Как будто без Департамента Британия сразу проиграет войну. Все в один голос твердят, что сначала дождутся победы, а потом уже выступят со скандальными разоблачениями.

Он ещё сильнее понизил голос, хотя лодка отплыла настолько далеко, что её пассажир при всём желании не смог бы его услышать.

– У них преподают две девицы: Лили и Мари. Раньше выступали в Мулен Руж, я их хорошо помню, пальчики оближешь. Всегда в паре работали, Лили – рыженькая, Мари – чёрненькая. Ой, или наоборот? Они ещё всё время перекрашивались – запутывали клиентов, хулиганки!

Зорген задумался, и на лице его появилось мечтательное выражение, как будто мысленно он перенёсся в Париж конца прошлого века. Вера одобрительно смотрела на него, терпеливо ожидая продолжения рассказа и не пытаясь силой вернуть собеседника в настоящее, – воспоминания о грехах молодости обычно хорошо помогали Зоргену восстановить душевное равновесие.

– Но ты ведь понимаешь, что одно дело, когда к ним по своей доброй воле приходят французские юноши, которым хочется чему-нибудь эдакому научиться, чтобы впечатлить своих привередливых любовниц, – продолжил он после долгой сладкой паузы. – И совсем другое дело, когда им в приказном порядке скармливают несчастных викторианских мальчиков. Один попытался сделать Лили предложение руки и сердца. Или это была Мари? Не помню. Они так его высмеяли, что он застрелился. А родственники всё равно молчат!

– Ты хочешь сказать, что и наш мистер Смит обучался у несравненных Лили и Мари? – поинтересовалась Вера.

– Наверняка. Они уже давно работают на Департамент.

– Видимо, он оказался не слишком усердным учеником, – рассмеялась Вера, снова оборачиваясь к берегу.

Лодка вошла в полосу прибоя, и морской офицер выбрался на берег. Смит подошёл к нему, они пожали друг другу руки, и пошли вдоль берега, мирно беседуя.

– А ты откуда знаешь? – Леон-Макс ревниво повернулся к ней, оторвавшись от созерцания лодки.

Вера скромно потупила глаза и ничего не ответила.

– Ладно, не буду лезть не в своё дело. Будь я на двадцать лет моложе, я бы сам тебе кое-что продемонстрировал из их уроков. Тебе бы понравилось.

– Не сомневаюсь, Леон-Макс, – Вера снова погладила его по плечу, – не исключено, что ты был самым лучшим их учеником.

Зорген улыбнулся. Хорошее настроение постепенно возвращалось к нему, он уже почти дозрел до делового разговора. Морской офицер на берегу что-то крикнул гребцам, махнув рукой, и шлюпка заскользила обратно к миноносцу. Офицер доверительно взял Смита под локоть и повёл его по пляжу в сторону прибрежных скал.

Когда лодка миновала косу, Зорген снова заговорил. Тон его изменился – он больше не жаловался на судьбу, а снова бросал ей вызов. Это было его излюбленным занятием.

– Теперь, милая, вся надежда на тебя. Ты ведь не отдашь им нашу малышку?

– Ни за что, Леон-Макс! Можешь на меня положиться. Мы со Смитом уже всё продумали.

– Ты в нём уверена? Думаешь, разумно полагаться на него?

– Да.

– Ты и в Пауле была уверена.

– Нет, Паулю я просто доверяла. Я не была уверена, что он выдержит. Он был ещё слишком молод. На него столько всего сразу обрушилось. Ему не хватило нескольких спокойных лет.

– Неужто он приревновал тебя к Смиту?

– Я не знаю, Леон-Макс, да и сейчас это уже неважно. Пауля больше нет.

– И никто кроме тебя не увидит всей картины, правда?

– Смит сможет всё восстановить. Со временем. Я отдала ему свои записи.

– Ты с ума сошла!

– Леон-Макс, прогресс нельзя остановить. Можно лишь сделать его ход более равномерным. Мы опередили остальных примерно на четверть века, нужно сгладить разницу. И убедиться, что никто другой не выскочит вперёд так же, как мы. Смит понимает это.

– Он работает на Департамент!

– Ну и что? Надо же ему где-то работать. От Кембриджа-16 скоро останется только облако радиоактивного дыма.

– А рудник? Может положить туда пару тонн динамиту, чтобы и его завалило?

– Не волнуйся, наша малышка сама с этим справится. Динамит в сравнении с ней выглядит так же внушительно, как свечка рядом с молнией.

До сих пор они говорили тихо и быстро, почти шёпотом, хотя лодка давно вернулась на корабль, а Смит с офицером далеко ушли от косы. Тот обнял Смита за плечи и что-то весело рассказывал ему, оживлённо жестикулируя свободной рукой.

Последние слова Вера застали Зоргена врасплох, он громко присвистнул от изумления и так же громко воскликнул:

– Это какая же в ней сила? Что за монстра ты сотворила? Страшная ты женщина, Вера.

– Да, я такая, – печально согласилась она. – Я обещала Паулю, что Британии от наших трудов ничего не достанется, и я сдержу слово.

– Правильно, – поддержал он её. – Они совсем стыд потеряли. Только ты забываешь, что останешься ты и твоя голова, в которой хранятся секреты. Департамент начнёт охотиться за тобой.

– Не волнуйся, Леон-Макс, сразу после взрыва я исчезну. Никто меня не найдёт.

– Даже Смит?

– Даже он.

– Ладно, ты меня успокоила. А то я уж подумал, что он совсем вскружил тебе голову. Но мне-то ты пришлёшь весточку?

– Нет, Леон-Макс, не стоит искушать Департамент. Ведь в первую очередь они зацепятся за тебя.

– Да, ты права.

Они повернули к берегу и пошли по косе обратно на пляж, осторожно обходя лужи – начинался прилив, впадины между валунами постепенно заполнялись водой. Стало скользко, и Вера взяла Зоргена под руку, чтобы он случайно не упал в воду. Его лакированные туфли с тонкой гладкой подошвой не слишком подходили для прогулок по мокрым камням.

Когда они добрались до пляжа, солнце уже зашло. В сгущавшихся сумерках Смит и его спутник, почти достигшие скал, казались двумя смутными тенями. Вера озабоченно посмотрела им вслед.

– Кажется, мне пора спасать Смита от его осведомителя.

– Понимаю, – усмехнулся Зорген, посмотрев, как офицер, воровато оглянувшись по сторонам, заводит Смита за скалу, подальше от любопытных глаз. – Я сразу пойду на поезд. Не хочу попадаться на глаза сотрудникам после своих торжественных речей. Рад был повидаться с тобой.

– Береги себя, Леон-Макс, и прости, что наш совместный проект оказался таким убыточным.

– Ну что ты, милая! Я не боюсь рисков. Из всех проектов, которые я спонсировал, твой оказался самым интересным. Удачи!

Они обнялись на прощание, и Зорген, не оглядываясь, поспешил к сияющему огнями посёлку. Вера сделала пару шагов в сторону скал и громко крикнула командирским голосом:

– Мистер Смит, куда вы запропастились? Долго мне вас ждать? Соблаговолите, пожалуйста, вернуться к своим служебным обязанностям. Или вы забыли, что сегодня работаете сверхурочно?

За скалами послышался шорох, и через минуту из расщелины появился Смит, торопливо застёгивая пиджак и поправляя галстук. Его спутник вышел сразу вслед за ним, сжимая в руках фуражку и шпагу, и недружелюбно уставился на Вера. Доброжелательное выражение лица, с которым он смотрел на неё всего час назад, как будто ушло под воду вместе с заходящим солнцем. Но Вера не удостоила его взглядом, всем своим видом показывая, что чужие подчинённые и их сомнительные привычки её не волнуют.

– Мисс Теремин, я отпросился у мистера Зоргена на весь вечер, – с затаённым вызовом обратился к ней Смит.

– Как вы без сомнения могли заметить, мистера Зоргена здесь больше нет, – ядовито ответила Вера, – а в его отсутствие всё решаю я. И я не позволю вам бездельничать в такой ответственный момент, когда мы почти подготовили оружие для победы над кровавым врагом.

Она решительным шагом направилась к посёлку, демонстрируя непробиваемую уверенность в том, что на её территории дисциплина полностью восстановлена. Смит вздохнул, и виновато покосившись на офицера, пожал плечами.

– Ну и стерва твоя начальница, – пробормотал тот, сердито нахлобучивая фуражку на взъерошенные волосы. – Они все такие, эти бабы.

Смит слабо улыбнулся ему, снова пожал плечами, словно выражая таким образом полную покорность обстоятельствам непреодолимой силы, и потащился вслед за Вера. Офицер пошёл обратно к берегу, злобно сбивая ножнами шпаги колючки с репейников, попадавшихся вдоль дороги. Море успокоилось, и угрожающий силуэт «Дочери грома» тёмным бастионом застыл на фоне красного закатного неба.

12 июля 1941, ночь

Он проснулся в сумерках, и в первую секунду не мог понять, где очутился. Вокруг было тихо, шум двигателя смолк, но он по-прежнему находился в автомобиле. Водительское место опустело. Хотя воздух в машине сильно охладился, ему всё ещё было тепло и уютно – пошевелившись, он почувствовал, что заботливо укрыт мягким шерстяным пледом. Линдеманн открыл дверцу и услышал далёкие глухие удары и треск сучьев, как будто в лесу работал дровосек. В туманном воздухе веяло ароматом, отчётливо напомнившим профессору его детство – так пахла рождественская ёлка, когда он забирался под её пышные нижние ветви в поисках подарков. Он потянулся, разминая затёкшую шею, и двинулся по тропинке к блестевшему за деревьями огоньку, похожему на ёлочную свечку.

Охотничий домик чем-то напоминал избушку, пригрезившуюся Линдеманну, когда он задремал в дороге. Профессор не сомневался, что при свете дня это сходство развеется, как сумеречная дымка, но сейчас, в тусклом сиянии двух окошек, ему казалось, что на крыльцо и правда ведут ровно три ступеньки. Он подошёл поближе, чтобы пересчитать их, и нос к носу столкнулся с Гляубицем, подходившим к дому с другой стороны. В одной руке штандартенфюрер сжимал огромный топор, а другой прижимал к груди несколько поленьев.

Увидев профессора, он взмахнул топором, всадив его в вековой пень, вросший в землю рядом с крыльцом, освободившейся рукой открыл дверь и пригласил гостя пройти внутрь. Сейчас Гляубиц вовсе не был похож на свою дневную версию. Дорогой костюм он успел сменить на поношенные спортивные штаны и водолазку, элегантную шляпу – на рабочую кепку, и скучающее аристократическое выражение лица – на ту довольную мину, какая бывает у вернувшегося домой после тяжёлого трудового дня крестьянина. Он живо напомнил профессору виденную им когда-то в Париже – на Всемирной выставке – страхолюдную советскую скульптуру, только изображала она вроде бы не крестьянина с топором, а рабочего с молотом.

– Условия пока спартанские, Линдеманн, не взыщите. Здесь недавно прошла буря, и сосна упала прямо на сарай с электрогенератором. Повредила провода и резервуар для масла. Я уже почти всё починил и даже успел порубить злополучное дерево на дрова. Осталось залить новое масло. Выпейте пока чаю, я его скипятил на печке.

Внутри на столике действительно обнаружился фарфоровый заварочный чайник с чашками, рядом стояли два кресла, а перед ними – там, где обычно бывает камин, – стену украшало странное сооружение из белёных кирпичей, от пола до потолка испещрённое многочисленными железными заслонками и дверцами. Видимо, это и была печь. От сооружения веяло жаром, а когда Гляубиц, сложив поленья на пол, открыл нижнюю дверцу и запихнул туда свежее полено, стало видно, как внутри бушует пламя. Самая большая дверца в центральной части печки была приоткрыта. За ней находилась ниша, отделённая от огненных внутренностей перегородкой, на которой грелся кипящий металлический чайник. Своей формой и размерами он больше походил на миниатюрный паровой котёл, чем на кухонную утварь.

– Вам помочь запустить генератор? – спросил Линдеманн.

– Спасибо, вы лучше пейте чай, – улыбнувшись, ответил Гляубиц и вышел за дверь.

В его словах профессору почудилась снисходительная ирония. Он знал, что о физиках-теоретиках вроде него идёт дурная слава, будто в их присутствии перестаёт работать даже самая простая техника. Его коллеги-экспериментаторы старались приурочить свои хитрые опыты к тем дням, когда Линдеманн уезжал на конференции или семинары в другие города. Чтобы он заведомо не смог оказаться поблизости от их драгоценной аппаратуры во время запуска. Профессор считал их предрассудки нелепыми, но поделать ничего не мог.

«Я и в самом деле совсем не умею обращаться с электрогенераторами», – признался он самому себе, наливая в чашку ароматный чай.

У чая был странный, хотя и приятный привкус. Линдеманн никак не мог определить, что в него добавили – то ли варенье из заморских фруктов, то ли переспелые ягоды земляники, то ли редкие индийские специи. Он заглянул в чайник, но кроме крупных чёрных чайных листьев и воды ничего в нём не обнаружил.

Допив чай, он с интересом осмотрелся по сторонам. Сейчас всё здесь наверняка выглядело так же, как сто лет назад, когда сюда приезжал на охоту прадед Гляубица. Вдоль стен висели канделябры с зажжёнными свечами, между ними красовались развесистые оленьи рога, на полу лежала бурая медвежья шкура. У стены стоял тяжёлый резной буфет с двуглавыми орлами на дверцах. Только чайный сервиз за стёклами буфета выглядел современно и грамотно отражал текущий политический момент – в центре огромного блюда для фруктов переливалась всеми цветами радуги изящная японская миниатюра, прозрачно намекая на успех переговоров о сотрудничестве между Германией и страной восходящего солнца.

Орлы снова напомнили Линдеманну его сон. Он чувствовал себя так же неловко, как образованный горожанин, испугавшийся глупых деревенских примет, но всё-таки не удержался, и сняв со стены один из подсвечников, вышел на улицу. В то же мгновение за дальней от двери стеной послышался мерный гул, и помещение залил яркий электрический свет.

– Премного вам благодарен, Линдеманн, вы мне очень помогли, – сначала голос Гляубица донёсся до него из-за дома, а вскоре показался и он сам, вытирая тряпкой руки. – Этот чёртов генератор никак не желал заводиться, пока вы сидели в десяти метрах от него, но как только вы увеличили дистанцию ещё на пару метров, он сразу заработал. Я не думал, что у вас настолько сильная аура.

Линдеманн не смог понять, шутит штандартенфюрер или говорит серьёзно. Он поднял канделябр повыше, пытаясь осветить стену под крышей, но слабое сияние свечи не смогло прорезать мрак под коньком.

– Вы хотите получше рассмотреть резьбу на гербе? – спросил штандартенфюрер. – Удивительно, как вы его разглядели в такой темноте. Он почти стёрся от времени и непогоды. Я знаю, что он там, но не вижу его. Может быть мне пора завести очки?

– Я тоже ничего не вижу, даже в очках, хотя у меня неплохое ночное зрение, – признался Линдеманн. – Я увидел во сне домик, похожий на ваш, и на нём был фамильный герб вашего рода. Если я правильно помню, некий император Священной Римской империи даровал вашим предкам разрешение использовать византийский геральдический символ за их участие в крестовом походе на Константинополь.

– Вообще-то, герб этот сочинил мой прадед, когда придумывал нашей семье красивую родословную, – со смехом поправил его Гляубиц. – Он был незнатным прусским дворянином с большими амбициями. Сначала многие из его знакомых офицеров сомневались в аутентичности новой фамильной легенды, несмотря на честно купленные им выписки из архивов, но после нескольких дуэлей предпочли поверить ему на слово. Мой прадед отлично владел шпагой и стрелял без промаха.

Линдеманн вежливо посмеялся над семейным анекдотом, но внутри него снова всё напряглось, как будто невидимый часовщик завёл спущенную пружину. Ему очень не понравилось, что сон его частично совпал с наблюдаемой реальностью.

Профессор посмотрел на ступеньки в ярком электрическом свете, струившемся из открытой двери – их было три. Он вгляделся в красивые резные панели, обрамлявшие окна снаружи – их узор до боли напоминал белую кружевную вязь из его сна. Но неприятней всего его поразили руки Гляубица. От великолепного маникюра не осталось и следа – штандартенфюрер мог прямо сейчас, не сходя с места, внедриться в заводскую партячейку металлургов, и никто не заподозрил бы его в благородном происхождении. Пальцы были перемазаны машинным маслом, ладони расцарапаны сучьями. Вдобавок ко всему его щёки и подбородок успели покрыться густой чёрной щетиной.

Гляубиц как будто почувствовал перемену в его настроении. Он перестал смеяться и спросил абсолютно серьёзным и даже мрачным тоном:

– Вы ясновидящий?

«Сначала аура, потом ясновидение, в их партии все верят в разную мистику. Но и я хорош – начал серьёзно интерпретировать собственные сны. Пусть Фрейд и Юнг этим занимаются. Я, благодарение небесам, физик, а не психолог», – укорил себя профессор, и ему сразу стало легче.

– Я не верю в такие штуки, – гордо ответил он.

Гляубиц задумался, словно вспоминая события многолетней давности.

– Когда-то я знал одного человека, – начал он медленно, как будто старался подобрать слова, не оскорбляющие научного мировоззрения Линдеманна. – Он мог увидеть во сне место, в котором никогда до этого не бывал. Его описания обстановки и предметов точно совпадали с тем, что находилось в этом месте на самом деле. Иногда он видел во сне, что случится на следующий день. Эти видения были не такими чёткими – он видел лишь отдельные детали, но не всю картину целиком. Детали всегда точно совпадали с тем, что он затем наблюдал в реальности. Иногда он правильно угадывал историю, стоявшую за этими деталями.

Лицо его, с одной стороны освещённое свечой, а с другой – электрическим светом, казалось театральной маской. Линдеманн почувствовал, что за странным рассказом Гляубица стоит настоящая жизненная драма. Затаив дыхание, он ждал продолжения.

– Один раз он угадал неправильно, – почти неслышным шёпотом закончил штандартенфюрер.

Профессор не сразу понял, что это конец, но вглядевшись в чёрные, словно два бездонных колодца, глаза Гляубица, увидел, как прошлое закрывается, уходя в недоступные для слов глубины.

– Где теперь этот человек? – спросил он после долгого молчания. – Вы не пробовали исследовать его дар научным методом?

– Его больше нет, – ответил штандартенфюрер.

Он сказал это так безразлично, что по его тону Линдеманн не понял ни того, пропал ли сам человек или только его дар, ни того, радует это штандартенфюрера или огорчает. Только сейчас профессор ощутил, как он озяб. Холод пронизывал до костей – после захода солнца температура в горах быстро падала. Вернувшись в дом, он долго отогревал у печки дрожащие пальцы.

«Надо переходить к делу, хватит с меня страшных историй на сегодня!» – сказал он себе, и следующий час они провели в удобных креслах, обсуждая научно-технический проект профессора.

Линдеманна поразило, насколько хорошо штандартенфюрер представляет себе технологические трудности, стоявшие на их пути. Хотя поначалу профессору показалось, что Гляубиц его вообще не слушал. Целых полчаса Линдеманн рассказывал об основных этапах реализации проекта в таких выражениях, точно вещал с кафедры в университетской аудитории перед амфитеатром, заполненным сотней восторженных студенческих лиц, ловивших каждое его слово. Закончив монолог, он обернулся в сторону Гляубица и обнаружил, что тот уснул. На лице спящего застыло выражение полного довольства жизнью, казалось, что он вот-вот улыбнётся. Как будто он смотрел необыкновенно приятный и занимательный сон, где в это самое мгновение должно было произойти нечто особенно радостное. Профессор возмущённо потряс нерадивого слушателя за плечо – он не терпел лени и равнодушия к знаниям.

– Как вы собираетесь обогащать уран? – тотчас спросил Гляубиц, даже не успев открыть глаза, точно ученик, старающийся загладить свою рассеянность на уроке бойким ответом у доски. – Если так, как прописано в патенте корпорации «Ньютон», то где вы возьмёте столько меди? Медь нужна для снарядов. Мы ведь воюем, как вы без сомнения помните.

Это был хороший вопрос, и у Линдеманна в запасе имелся тщательно продуманный ответ.

– Серебро тоже подойдёт, вам не кажется? Его не используют в военных целях, только в финансовых. Неужели мы не убедим казначейство отдать нам их запасы, мёртвым грузом лежащие в хранилищах? Мы ведь не съедим их серебро. Потом всё вернём до последней тройской унции.

– Гениально, Линдеманн! – искренне восхитился штандартенфюрер, окончательно просыпаясь. – И сколько же тройских унций нам придётся выклянчить, чтобы получилось шесть тонн серебра?

Профессор так же искренне посмеялся над шуткой. Вопрос несомненно был риторическим – не пристало физику серьёзно изучать устаревшие ювелирные меры.

Последующие вопросы снова были предельно содержательны и ясно свидетельствовали о том, что даже во сне Гляубиц прекрасно слышал каждое слово профессора. Удовлетворив своё любопытство, он предложил Линдеманну прогуляться и снял с вешалки тёплое тёмно-синее пальто с меховым воротником и большими деревянными пуговицами. Его он отдал профессору, а сам надел чёрную кожаную куртку, не иначе как позаимствованную у комиссаров. Пальто пришлось Линдеманну точно впору.

– Не думаю, что гестапо прослушивает мою избушку, – сказал Гляубиц, когда они вышли наружу, – но осторожность не помешает. Вы знаете, чьё это пальто?

И тут Линдеманн вспомнил. Когда-то его однокурсник – они с ним были одного роста и комплекции – одолжил ему своё пальто для поездки в Данию. На севере было гораздо холоднее, чем в их краях, а покупать тёплую одежду, которая потом никак не пригодится, бедному студенту было не с руки. По странному стечению обстоятельств этот однокурсник – он тоже стал физиком – женился на бывшей невесте Гляубица.

– Я вижу, что вы догадались, можете не называть его имени, – продолжил штандартенфюрер. – Вы ведь знаете, что они с женой теперь работают в Англии?

Линдеманн молча кивнул. Это он знал прекрасно, но ни он, ни кто-либо другой в его окружении не знали, как многодетная супружеская чета вместе со всеми своими детьми, включая двух новорождённых близнецов, сумела ускользнуть от гестапо. Зато штандартенфюрер знал и не замедлил поделиться своим знанием:

– Мне удалось их вывезти, пользуясь моими служебными привилегиями. Точно так же я могу вывезти и вас. Это будет даже проще – у вас ведь нет семьи, и вы способны провести ночь без еды, не издавая при этом громких звуков. Я попросил у вашего друга пальто и письмо для вас, чтобы подтвердить мои слова. Вы ведь помните его почерк? Студенческие секреты, которые знали только вы и он? Письмо лежит в кармане пальто.

«Он испытывает меня, – догадался Линдеманн. – Боится, что я продам наши разработки англичанам. Он совсем меня не знает.»

– Мой друг, – профессор выплюнул эти слова так, что прилагательное «бывший» можно было уже не добавлять, – предал нашу родину. Я не желаю иметь с ним ничего общего, и не буду читать его письма.

Он стянул с себя пальто так поспешно, как будто оно было пропитано ядом, и бросил его на хвойный ковёр, устилавший землю. Ему больше не было холодно – он весь горел от возмущения.

Штандартенфюрер тотчас нагнулся, поднял пальто и отряхнул его от приставших к ткани иголок. Затем аккуратно свернул, действуя так же быстро и ловко, как продавец универмага, и взойдя на крыльцо, пристроил свёрток на скамейке. Конверт он вытащил из внутреннего кармана и положил отдельно.

– Пальто мне ещё пригодится, – сказал он деловито. – Ваш бывший друг много кому его одалживал. Он очень добрый и отзывчивый человек, всегда готовый придти на помощь другим, не думая о себе.

«Какая неумелая игра, – подумал Линдеманн, – точно плохой актёр озвучивает глупый сценарий в фильме бездарного режиссёра. Ты думаешь, я поверю, будто ты можешь счесть добрым человека, который увёл твою невесту и изменил твоей родине?»

Словно подтверждая сомнения профессора в его даре христианского всепрощения, штандартенфюрер достал из кармана куртки маленький пистолет и навёл его на Линдеманна. Взошла луна, в лесу стало светлее, и профессор прекрасно видел безмятежное выражение его лица. Хотя бы брови нахмурил для приличия.

«Дамская безделушка, – внутренне Линдеманн прямо умирал от хохота, хотя старался выглядеть серьёзным, – так вот чем собрался он меня пугать! Эта мелодрама настолько абсурдна, что из неё может получиться неплохая комедия. »

– Линдеманн, я не собираюсь с вами играть. Нет времени. У вас есть две возможности: или вы отправляетесь в Англию и сидите там до конца войны или вы навеки остаётесь здесь в лесу с пулей в голове. Выбирайте!

Гляубиц взвёл курок, и профессор внезапно ему поверил.

«Какой же я идиот, – ругал он себя, – ведь это было очевидно с самого начала. Он такой умный, так много знает, конечно, он хочет забрать себе всю славу. Он думает, что сможет воплотить проект в жизнь без моего участия. Но он не понимает, насколько это сложно.»

Линдеманн упал на колени – он готов был на всё, лишь бы не загубить свой план.

– Умоляю вас, Гляубиц, поверьте мне, без меня вы не справитесь. Я ничего не прошу для себя. Если вы хотите славы, пусть она вся достанется вам. Никто никогда не узнает о моём вкладе, клянусь вам. Как только мы завершим проект, я уеду, куда скажете, хоть в Бразилию. Но если вы избавитесь от меня сейчас, у нашей родины никогда не появится орудия возмездия.

– В этом я с вами абсолютно согласен, Линдеманн, – спокойно сказал штандартенфюрер, – только вы сможете завершить атомный проект до конца войны. Я тщательно изучил этот вопрос. Вы – последняя надежда на победу.

Профессор поднялся с колен, радуясь, что Гляубиц так быстро его понял. Но тот не спешил убирать пистолет. Брюки, носки и ботинки Линдеманна успели промокнуть насквозь от вечерней росы, и ему казалось, что он залез в ледяной сугроб, но он готов был стоять здесь до утра, лишь бы это помогло его делу.

– Если вам нужна расписка, я напишу всё, что скажете, – заговорил профессор. – Хотите, признаюсь письменно в каком-нибудь страшном преступлении? Да вот хотя бы сегодняшнее убийство. Я могу составить заявление, что это сделал я. Те подростки ни за что не станут оспаривать мои показания. О Марте никто и не узнает – я могу написать, что убил гестаповца прямо здесь, в лесу, когда он застукал меня за передачей научных секретов англичанам. У вас будет на меня железобетонный компромат.

Штандартенфюрер долго смотрел на него, и его отрешённое лицо напомнило Линдеманну лица мраморных ангелов в католических соборах. Только у ангелов не росли борода и усы.

– Мне не нужна расписка, – сказал он наконец. – Я вам верю и уважаю ваш выбор. Поэтому мне придётся вас убить. Нашей родине не нужно оружие возмездия.

Только сейчас профессор понял страшную правду – он связался с сумасшедшим. Он удивился, как же раньше не замечал очевидных признаков: Гляубиц был слишком ловким, слишком хитрым, слишком непредсказуемым для нормального человека. Как уверенно он вёл автомобиль прямиком в огнедышащий бок цистерны – разве мог человек в здравом рассудке так вести себя? Память услужливо подбрасывала профессору медицинские истории о пациентах, которым удавалось вести себя нормально в обычные дни, но в полнолуние ими овладевала неудержимая жажда убийства. Линдеманн стал лихорадочно вспоминать, как можно отвлечь маньяка от его параноидальных идей.

– Не волнуйтесь, пожалуйста, Гляубиц, – заговорил он успокаивающим тоном, одновременно бочком двигаясь в сторону пня, из которого торчала рукоять топора, – сегодня у нас был тяжёлый день, мы оба устали. Давайте вернёмся к этому разговору завтра утром, – теперь он стоял около пня, заслоняя от штандартенфюрера топор, и его правая рука незаметно потянулась к рукоятке. – Здесь нет ничего срочного. Нужно как следует выспаться, ещё разок всё обдумать, – он изо всех сил тянул на себя топор, пытаясь вытащить его, но тот даже не шелохнулся, и Линдеманн окончательно убедился в ненормальности Гляубица: только сумасшедший мог одной левой загнать топор настолько глубоко в колоду. – Ваши предложения звучат интересно, и я уже почти гот...

Штандартенфюрер тихо рассмеялся, и в замершем лесу смех его прозвучал, как сладкая песня соловья. Звуки настолько не походили на истерический хохот душевнобольного, что профессор осёкся на полуслове.

– Лучше отойдите от топора, Линдеманн, а то порежетесь. Вы ведь всё равно не умеете с ним обращаться. Я не сошёл с ума, просто у нас с вами разные цели. Вы хотите, чтобы ваше оружие принадлежало одной единственной стране.

– Только наша страна способна установить прочный мир в Европе, это очевидно, Гляубиц. Остальные не справятся с такой серьёзной задачей.

– Сколько же городов вы обратите в радиоактивный пепел, прежде чем установите мир? – спросил Гляубиц, и Линдеманн понял, что это не риторический вопрос – штандартенфюрер хотел узнать точную цифру.

– Это дело военных, – ответил он, – но лично я посоветовал бы им уничтожить столицы всех тех европейских государств, которые не захотят добровольно влиться в нашу империю. Думаю, что после двух показательных бомбардировок, скажем, Лондона и Москвы, остальные лидеры одумаются и не станут подвергать свои страны опасности. Эти города стоят на окраинах империи – ни англичан, ни русских нельзя считать настоящими европейцами, поэтому об их древних столицах и диких красотах никто особо жалеть не будет.

– Да, ваш план может сработать, – легко согласился штандартенфюрер. – Но мир не продлится долго. И лично мне будет жалко Лондона – я прожил в нём много лет. Не стоит приносить его в жертву ради кратковременного перемирия. И Москвы мне будет жалко – там я ещё ни разу не был, но очень хочу побывать.

«Он не тот, за кого себя выдаёт, – догадался наконец Линдеманн, – настоящий Отто фон Гляубиц никогда не был в Англии. А этот тип шпион и обманщик, надевший чужую личину. Он ведь прилюдно утверждал, что выучил русский, когда жил в Москве в качестве военнопленного.»

Заметив брезгливое отвращение, проступившее на лице профессора, штандартенфюрер поспешил подтвердить его догадку.

– Увы, я не Отто фон Гляубиц, хотя похож на него, – сказал он с учтивой улыбкой, как будто хотел отрекомендоваться перед обознавшимся гостем на дипломатическом приёме. – Отто был моим двоюродным братом. С прискорбием сообщаю, что он погиб в 1914 году на Восточном фронте. Меня зовут Смит, Джей Кей Смит.

Линдеманн непроизвольно отступил на шаг, словно ему под ноги выползла подколодная змея, раскрыла омерзительную пасть и, высунув скользкий раздвоенный язык, злобно зашипела. Его переполняло презрение. Теперь он точно знал, что штандартенфюрер привёз его сюда, чтобы убить, ничего другого нельзя было и ждать от британского агента. Но профессор не был трусом.

– Ты гнусная тварь! Предатель! – крикнул он прямо в лицо штандартенфюреру. – Тебе не уничтожить нас всех. На моё место придут другие. Прогресс нельзя остановить!

– А я и не собираюсь, – сказал Смит и выстрелил Линдеманну прямо в лоб.

Опустив пистолет, он долго смотрел на труп. Свет луны мерцал в ярко-синих глазах профессора, и они казались живыми.

– Умный человек, а такой ..., – прошептал штандартенфюрер по-русски и вернулся в избу.

13 июля 1941 г.

«Сэру Эм, Департамент. Вчера окончательно решил проблему немецкого ядерного проекта. В ближайшие пять лет атомной бомбы у Германии не появится. Я полностью выполнил задание. Считайте это сообщение моим прошением об отставке. Остап»

«Остапу. Вам всего 60, вы ещё столько можете сделать. Я согласен, что вы давно переросли уровень полевого агента. У меня есть для вас особое предложение. Вы мой лучший ученик. Только вы достойны занять моё место. Мне давно пора на покой. Мир сошёл с ума, я не в силах больше искать смысл в происходящем и строить новые планы на будущее. Одно наше соглашение с коммунистами чего стоит – они ведь наши злейшие враги, а мы публично поддерживаем их. Это выше моего понимания. Возвращайтесь в Лондон, я уже подал прошение Её Величеству о возведении вас в рыцарское достоинство за ваши выдающиеся заслуги перед отечеством. Сэр Эм»

24 октября 1914

Небольшое деревце в руках Клары задумчиво покачивало толстыми мясистыми листочками, пока она несла его к автомобилю. Красивый керамический горшок, в котором раньше росло дерево, оказался слишком тяжёлым, поэтому она оставила его в доме – с растением за пару часов пути ничего не случится, а на новом месте она пересадит его в кадку побольше. На всякий случай она завернула покрытые землёй корни во влажное полотенце, хотя в листьях, таких гладких и упругих на ощупь, было припасено достаточно воды. Хватит не то что на два часа, а на две недели.

Дети и животные уже ждали её в машине под бдительным присмотром Вера и Юстэса. Котов пришлось запихнуть в клетку – им не хотелось покидать родной дом. Теперь Уран и Нептун орали дуэтом так надрывно, как будто Солнце погасло, поглотив все ближние планеты, и настал Судный день. Рядом с ними на заднем сиденье сидел Юпитер и радостно вилял хвостом. В отличие от котов, пёс обожал путешествовать вместе с хозяйкой и часто сам напрашивался к ней в попутчики, даже когда она ненадолго отправлялась в Пензанс на почту. Своим звериным инстинктом он чувствовал, что сегодня вечером их ждёт не рутинная поездка в ближайший городок, а необыкновенное приключение. Коты чувствовали это не хуже него, но в отличие от Юпитера, они никогда не испытывали тяги к бессмысленным перемещениям в пространстве. Лишь тёплыми весенними вечерами позволяли они себе небольшие вылазки к кошкам в соседнюю деревушку, после чего долго зализывали раны, полученные в неравном бою с соперниками – здоровенными и нахальными сельскими котами. Но на дворе давно стоял октябрь, и добропорядочным домашним животным больше всего пристало бы сейчас мирно расположиться у тёплого камина на мягком шерстяном коврике, а не ехать на север в далёкие и неизведанные земли.

– Твоя тётя просто ангел. Не каждый согласится приютить такой зоопарк в своей усадьбе, – сказала Клара Юстэсу, дополняя парад планет на заднем сиденье ещё и растительным пассажиром.

– Тётя Милли любит животных. И у неё есть отапливаемая оранжерея для нашего деревца. Она даже апельсины там выращивает, – приободрил Юстэс жену.

Он понимал, что Клара волнуется перед переездом на новое место, опасаясь произвести на мисс Мортимер неблагоприятное впечатление своими многочисленными и не слишком послушными подопечными. До сих пор Клара и тётя Милдред встречались только на официальных семейных мероприятиях – свадьбах, крестинах, похоронах, где каждый заранее знает, как себя вести, о чём говорить, и когда молчать. Такие встречи не позволяют предсказать, как человек поведёт себя в более непринуждённой домашней обстановке. Ведь Клара, в отличие от Юстэса, не проводила у тёти Милли каждое лето, когда была маленьким ребёнком, и не знает, какая она добрая и умная старая леди.

Делли и Дженни сидели рядышком, держась за руки, а по бокам их окружали Кассиопея и Андромеда – подарки Зоргена, успевшие обзавестись звучными небесными именами. Вера обратила внимание, что куклы казались теперь гораздо меньше, чем летом, когда она вручала их девочкам. Это было неудивительно – и Делли, и особенно Дженни за лето сильно выросли.

– А тётя Милли любит смотреть в телескоп? – спросила Делли папу.

– Я думаю, ей понравится смотреть в телескоп вместе с вами, – ответил Юстэс с улыбкой. – Вы ведь покажете ей кратеры на Луне? Сегодня будет хорошая лунная ночь.

– Да, кгатегы! В телескоп! – радостно завопила Дженни.

– А ты скоро к нам приедешь? – снова вступила в разговор Делли.

– Завтра вечером или послезавтра утром. Мне нужно позаботиться о других детях. Чтобы они не оказались под открытым небом во время эксперимента. Ты ведь помнишь, что завтра утром тётя Вера ставит главный опыт?

Делли согласно закивала, а Дженни воскликнула:

– Хочу икспилимент!

По выходным Вера иногда водила девочек в физико-химическую лабораторию, где сотрудники показывали им интересные и поучительные опыты, поэтому у Дженни эксперименты прочно ассоциировались с праздничными развлечениями.

– Не сейчас, Дженни, – ласково сказал папа, – сейчас вам нужно ехать к тёте Милли. Она ждёт вас к ужину. У неё растут апельсины, представляешь, прямо на деревьях! Ты сможешь сама выбрать себе апельсин, какой больше понравится.

Дженни сразу затихла и призадумалась. Глаза её мечтательно смотрели вдаль на уходившую к горизонту дорогу. По-видимому, перспектива сорвать с дерева апельсин показалась её достойной заменой эксперименту.

Вера беспокоилась, что завтра во время испытания ветер может неожиданно сменить направление, и облако, оставшееся после взрыва, не уйдёт в море, а двинется в сторону Пензанса, постепенно оседая на землю. Она с ужасом представляла себе, как малыши, никогда ещё не видевшие снега, но мечтавшие его увидеть и потрогать, будут ловить языком падающие с неба хлопья, не подозревая, что это вовсе не снег. Когда она поделилась своими опасениями с Мортимерами, те предложили задействовать поезд мистера Зоргена – пригласить клоунов и устроить для местных ребятишек бесплатное представление прямо в вагоне. Заодно можно покатать их на поезде, чтобы отъехать подальше от Пензанса. Завтра утром Юстэсу предстояло стать главным распорядителем детского праздника.

Однако дети были не единственной заботой Вера в связи с предстоящим экспериментом. Ещё больше хлопот ей доставила «Дочь грома». Капитан миноносца наотрез отказался покидать прибрежные воды во время испытания – то ли он не верил, что взрывная волна способна уничтожить его корабль вместе со всем экипажем, то ли полученный им приказ не предусматривал никаких уступок форс-мажорным обстоятельствам. Смит и Вера задействовали все свои связи в силовых ведомствах, чтобы добиться от Адмиралтейства поправок к приказу, предписывавших капитану держаться на расстоянии не менее десяти миль от берега на протяжении всего эксперимента. Даже после этого Вера продолжала тревожиться, как бы старый морской волк не проигнорировал новые распоряжения, пока Смит не заверил её, что среди экипажа судна и в особенности среди десантной бригады уже расползлись самые преувеличенные слухи о силе нового оружия, и если капитан завтра сам не уведёт миноносец от берега, то это сделает за него взбунтовавшаяся команда. Наибольший эффект оказала запущенная через одноклассника Смита утка о том, что все живые существа в радиусе пяти миль от эпицентра взрыва перманентно теряют способность и интерес к размножению.

– А тётя Вера когда к нам приедет? – рассудительная Делли настойчиво выпытывала дальнейшие планы провожающих.

– К сожалению, Делли, я не смогу приехать к тёте Милдред, – грустно ответила Вера, – как бы мне этого ни хотелось. Завтра мне нужно будет срочно уехать, и я не могу рассказать вам, куда именно.

– Это секлет? – восторженно спросила Дженни, обожавшая загадки и тайны.

– Да, Дженни, это очень важный секрет, – улыбнулась Вера. – Когда вы станете старше, вы его узнаете. А сейчас вам пора к тёте Милдред.

Тронувшись с места, автомобиль проехал сотню футов до ближайшего изгиба дороги. Новое поколение Мортимеров навсегда покидало дом своих предков. На повороте Вера увидела в окне личико Дженни и снова помахала ей на прощание. В ответ донёсся её звонкий голосок:

– Пока, Вега!

13 июля 1941, утро

Очередная ужасная война между ведущими европейскими державами продолжалась уже второй год. Конца и края ей не было, и лишь сегодня Смиту окончательно стало ясно, кто победит. Архангел Черчилль заключил пакт с демоном Сталиным. Их империи смогут справиться сообща даже с нашествием уэлссовских марсиан, если те паче чаяния сумеют выработать иммунитет к земным бактериям. Правда британские аналитики предрекали падение советского режима в течение шести недель с момента немецкого вторжения, в крайнем случае – в течение трёх месяцев. Но Смит хорошо знал из личного опыта, что реакция комиссаров никаким прогнозам не поддавалась. Даже Одесса, куда он теперь направлялся за новой легендой, вполне может продержаться дольше трёх месяцев несмотря на молниеносное продвижение вермахта в Украине.

За долгие годы работы Смит разучился делить европейские страны на адские бездны и райские кущи. Все они жили в аду, только в разных пределах этого обширного пространства в разные эпохи его исторического развития бытовали разные представления о том, как именно следует переделывать их прóклятую землю в эдемский сад. Кого считать ангелами, а кого – бесами. Но Смит давно убедился, что все живущие здесь – боги, люди, демоны – были одинаково смертны. Разница была лишь в том, что одни свободно выбирали свою смерть сами, а за других приходилось выбирать ему, Смиту. Это занятие порядком ему поднадоело. Сэр Эмерсон был абсолютно прав – он перерос полевую работу. Хватит выкорчёвывать сорняки.

Смит не собирался возвращаться в Лондон и помогать своему начальнику расхлёбывать тот кулеш, который старик сам заварил много лет назад. Как-нибудь разберётся и без его, Смита, участия – поскребёт по сусекам и достанет ещё пороху для пороховниц. Эмерсон многому научил его, но Смит так и не простил ему того, что случилось с Кембриджем-16 и с единственной женщиной, которую он любил. Да старик и не просил у него прощения – он вообще никогда не признавал своих ошибок. Всегда и во всём виноват был не он сам, а безумный мир вокруг него, категорически не укладывавшийся в рамки его безупречного рационального мышления. Не то чтобы Смит питал к нему злые чувства – он слишком сильно уважал своего учителя, чтобы мстить. Ему будет вполне достаточно, если сам он не станет таким, как сэр Эмерсон.

Автомобиль голубой стрелой летел по автобану в сторону швейцарской границы, навсегда покидая родные дороги. Смит последовал предложению Линдеманна и перед отъездом инсценировал в лесу последний акт драмы: доблестный агент гестапо ценою жизни останавливает гнусного предателя, чуть было не отправившего в Англию радиограмму с немецкими научными секретами исключительного военного значения. Марта и её жених помогли Смиту с декорациями, пригнав машину гестаповца и бросив её на обочине шоссе – там, где начиналась каменистая лесная тропинка, обвивавшая холм.

Влажный грунт между камнями окаймлён полосками густой травы – это открытый блокнот, в котором можно написать всё, что захочешь. Теперь даже не одарённые богатым воображением местные полицейские без труда восстановят картину происшествия по оставленным уликам. Мысленно проиграв в голове их действия, Смит остался доволен своей маленькой пьесой.

От шоссе отходят две пары мужских следов. Рифлёные подошвы и гладкие подошвы. Рифлёный отпечаток местами накладывается на гладкий. Ясно, кто шёл первым. Гладкие отпечатки заметно глубже – первый нёс груз. Вдруг следы первого пропадают – он почувствовал слежку и решил перехитрить второго, пройдясь по траве. Второй топчется на месте, потеряв след. Первый тихо заходит сзади и бьёт второго по затылку подобранным с тропинки тяжёлым камнем. Смертельно раненный второй успевает выхватить пистолет и выстрелить в первого. Неподалёку в кустах спрятана рация. Очевидно, её нёс первый. У него в кармане лежит письмо от друга, перебежавшего к англичанам. Понятно, кому первый хотел передать секреты.

Внезапно Смит нахмурился. Опять у него выходила нестыковка с калибром. Агент гестапо, как ему и полагалось по службе, носил при себе полицейскую модель вальтера. А в черепе у Линдеманна обнаружат пулю из совершенно другого оружия. Да и с черепом агента не всё гладко – наверняка там остались мелкие осколки стекла от пивной кружки. Куски покрупнее – те, что сразу бросались в глаза, – Смит, конечно, вытащил, но у него нет квалификации нейрохирурга, чтобы гарантированно извлечь все осколки до единого.

Через секунду лицо Смита прояснилось. Сегодня воскресенье – немцы ни за какие коврижки работать не будут, какой бы форс-мажор ни случился. Да и вообще они торопиться не любят – всё делают вдумчиво и обстоятельно. Пока патологоанатомы произведут вскрытие, пока криминалисты поймут, что очевидное решение оказалось ошибочным, пока следователи отважатся сообщить о своих косяках его партийному товарищу Мюллеру – шефу гестапо – пройдёт пара недель, не меньше. А до рейнских берегов и швейцарской границы рукой подать.

Несомненно старина Мюллер быстро выяснит, кто заезжал за Линдеманном в университет, и в два счёта распутает это дело. Он ведь достиг карьерных высот не за счёт партийной работы, как Смит, а за счёт своего исключительного профессионализма. Мюллер занимался политическим сыском всю жизнь: когда-то в своём родном Мюнхене ловил национал-социалистов, теперь – их идейных противников, но и то, и другое получалось у него одинаково хорошо.

Смит также был уверен, что независимо от той расторопности, с какой изобретательный сыщик Мюллер раскроет его маленькую загадку, в газеты просочится только сочинённая им, Смитом, история о злодействе профессора и героизме агента. Цензура не пропустит сообщение о том, что предателем оказался штандартенфюрер СС – нельзя пятнать честь партии и подрывать веру в добродетели её верхних чинов. Линдеманна просклоняют во всех изданиях, заклеймят как врага народа и вредителя и наверняка ещё заставят его коллег и студентов устроить собрание, чтобы публично отмежеваться от него и осудить его преступления. Ничего, когда война закончится, профессора, наоборот, объявят героем антифашистского сопротивления. Повесят в университете памятную доску и будут рассказывать новому поколению студентов о его подвигах. Причём сильнее всего прославлять его будут как раз те самые коллеги, которые активнее других разоблачали его козни – не иначе как раскаяние их замучает. Смит не имел ничего против такого поворота сюжета. В конце концов Линдеманн и правда был истинным патриотом своей страны. А главное, он был гениальным физиком, в этом Смит успел удостовериться.

Опустив пониже все стёкла автомобиля, Смит закурил «Белорморканал». Каждый день он старался выкуривать одну папиросу, чтобы не утратить свой благоприобретённый иммунитет к большевистской отраве. Как-то он дал себе поблажку и неделю не курил вовсе, но первая же папироса после этого приятного перерыва вызвала у него такой жуткий кашель, что больше он ни разу не пропускал ежедневную дозу. Он многому научился у большевиков, но не все их уроки давались ему легко. А некоторые навыки он принципиально не стал осваивать. Например, комиссары могли самолично пытать своих лучших друзей, стоило им только подметить в тех хотя бы малейший признак инакомыслия. Этого Смит совсем не умел.

Мерседес мчался вдоль голых скалистых уступов, совершенно непохожих на остальной ландшафт – этот участок пути всегда напоминал Смиту о Корнуолле. Только вереска здесь не росло. Бывало, он приезжал сюда специально – побродить по каменистым кручам и вспомнить, кто он такой на самом деле. Роль обходительного штандартенфюрера, любимца женщин и партийного руководства, давалась ему с трудом, нужно было иногда устраивать себе каникулы. Сейчас он тоже не смог удержаться от небольшой передышки, и заглушив двигатель, вышел из автомобиля.

Поднимаясь по дорожке и огибая валуны, он в который раз ловил себя на мысли, что стоит ему только подняться на вершину, как он увидит перед собой бескрайнее море. Чтобы не разрушать иллюзию, он никогда не поднимался на самый верх. Останавливался, чуть не доходя, думал о своих близких, живущих в Англии, и делал вид, что он сейчас в Корнуолле. Поэтому вполне может как-нибудь освободить выходные и съездить в Лондон навестить друзей. Только прямо сейчас у него слишком много дел накопилось, никак не выбраться.

Сегодня он вспомнил Фрэнка. Причуды памяти редко поддавались объяснению, но в этом случае Смит, пожалуй, мог догадаться, что на него повлияло. Уничтожая все подозрительные следы у себя в избушке, он вчера сжёг несколько фотографий и газетных вырезок из своего тайника. С собой взял только обручальное кольцо – когда-то Вера подарила его Мардж, чтобы придать ей респектабельности. Конечно, все солдаты в госпитале, где работала Мардж, прекрасно знали её историю, но у посторонних людей беременная медсестра вызвала бы лишние вопросы, если бы не золотое кольцо у неё на пальце. Смит часто навещал её в госпитале и провожал домой после дежурства, особенно когда она работала в ночную смену – после катастрофы в Кембридже-16 его постоянно мучила бессонница, и он хватался за любой предлог, лишь бы не оставаться дома по ночам и по возможности вообще не спать.

И в тот дождливый декабрьский вечер он собирался лишь ненадолго заглянуть домой, переодеться и отправиться к Мардж. У подъезда своего дома он заметил офицера – плащ частично скрывал его форму, и Смит не смог разобрать ни звания, ни рода войск. Военный растерянно оглядывался по сторонам с таким видом, словно он уже несколько минут пытается найти нужный адрес, но пока не решается обратиться за помощью к прохожим. Взглянув на его лицо, покрытое шрамами от недавних ожогов, Смит непроизвольно вздрогнул и сразу понял, почему офицер боялся спросить дорогу.

– Вам подсказать, как пройти? – участливо спросил его Смит. – Я здесь живу, хорошо знаю эти места и могу проводить вас.

Офицер в ужасе посмотрел на него и отшатнулся, как будто Смит неожиданно ударил его. Потом повернулся спиной и торопливо зашагал прочь. Капли дождя стекали по его шее за воротник, но он даже не пытался натянуть капюшон, а шёл с гордо поднятой головой, как будто ливень был для него слишком мелкой неприятностью. Смит непонимающе смотрел ему вслед, пытаясь догадаться, что он сделал не так. Военный уже почти дошёл до конца квартала, и только тогда его походка и посадка головы пробудили в Смите неясные воспоминания. Догадка, которая пришла ему в голову, была совершенно невероятной, но он не стал её обдумывать и сразу крикнул:

– Фрэнк, подожди!

Офицер испуганно обернулся и остановился в нерешительности на углу, словно оставляя себе лазейку для мгновенного отступления на тот случай, если Смит опять попытается сделать с ним что-то ужасное.

– Ты не узнал меня, Джеймс, – тихо сказал он, когда Смит подошёл к нему.

– Я медленно соображаю, Фрэнк, у меня было сотрясение мозга, и мои когнитивные способности ещё не восстановились.

«И вообще я думал, что ты погиб», – чуть не добавил Смит, но вовремя прикусил язык. Он понимал, что Фрэнку гораздо легче было бы умереть, чем жить с таким лицом.

Фрэнк немного расслабился – он успел рассмотреть друга, и по осунувшемуся лицу Смита и седине в его волосах понял, что тому тоже пришлось несладко.

– Я читал про Кембридж-16 в газетах, – сказал Фрэнк, – сочувствую.

Смит лихорадочно соображал, как продолжить разговор – дежурные слова ответного сочувствия казались совершенно неуместными. Можно закрыть глаза на прошлые ошибки и неудачи, уйти вперёд и отстроить всё заново, но нельзя забыть собственное лицо.

– В газетах всё врут, – ответил он наконец самой банальной фразой из всех возможных.

Рядом был паб, и они зашли туда обсушиться и промочить горло. Смит предусмотрительно выбрал самый труднодоступный стол в дальнем углу – протискиваться туда нужно было вдоль камина, так что Фрэнк не сможет быстро уйти, даже если опять услышит от своего друга что-нибудь ужасное.

Смит вкратце рассказал, что случилось с филиалом корпорации «Ньютон» в Корнуолле, а Фрэнк так же немногословно поведал ему свою историю. Когда его самолёт загорелся над морем, он чудом сумел посадить его на территории, оккупированной немцами, – добраться до берега ему помог внезапно поднявшийся ураганный ветер. Конечно, спасательные британские суда даже не пытались искать самолёт настолько далеко от места аварии. Не обнаружив в море обломков, они решили, что самолёт сразу пошёл ко дну и объявили Фрэнка погибшим, а не пропавшим без вести. В финансовом отношении это было гораздо выгодней для близких родственников – если бы у Фрэнка была жена, она смогла бы сразу начать получать военную пенсию.

Вердикт их был недалёк от истины. Фрэнк вряд ли бы выжил, если бы не попал в руки уникального немецкого хирурга, который специально отправился на передовую, чтобы опробовать свою новую технику лечения ожогов. Через пару месяцев, когда Фрэнк уже почти поправился, территорию, где находился немецкий военный госпиталь, сумели отвоевать французы. С обычной своей склонностью к бессмысленной бюрократии они стали требовать от Фрэнка справок и документов, доказывавших его принадлежность к войскам союзников. Похоже они искренне считали его немецким шпионом, до неузнаваемости изменившим не только свою тевтонскую внешность, но и выдержанный нордический характер. Ругавшегося на чём свет стоит Фрэнка отправили в концлагерь, и там он чуть не умер от дизентерии, пока английские и французские военные ведомства в положенные сроки обменивались между собой многочисленными циркулярами для установления его личности. Неизвестно, сколько бы ещё Фрэнк просидел за колючей проволокой, если бы его дядя, занимавший важный правительственный пост, не приехал за ним лично, вручив охране рекомендательные письма за своей собственной подписью и в том самом формате, который обычно принимают во всех цивилизованных странах без дополнительной верификации.

– Это всё печально, – прокомментировал его историю уже порядком подвыпивший Смит, – но теперь ты дома, и жизнь скоро наладится.

– Ты с ума сошёл? – заорал на него изрядно охмелевший, но всё же чуть более трезвый Фрэнк, вставая, чтобы немедленно уйти.

Смит был готов к такому повороту событий и словно бы невзначай двинул Фрэнка краем стола по рёбрам, от чего тот упал обратно на лавку и на несколько секунд замолчал, тяжело дыша.

– Это ты с ума сошёл! – в свою очередь заорал Смит. – Ты о Мардж подумал?

– Я ей такой не нужен, – прошептал Фрэнк.

– Это она тебе сказала? – удивлённо спросил Смит, тоже затихая.

– Ты идиот, Джеймс? – риторически поинтересовался Фрэнк. – Или это тоже последствия сотрясения мозга? Ты серьёзно думаешь, что я покажусь на глаза Мардж в таком виде?

Пока Смит пытался осознать, что он опять сказал не так, Фрэнк сумел встать и теперь форсировал узкий проход между столом и камином. Вовремя поставленная Смитом подножка отправила его на пол. Другие посетители начали обращать на них внимание, и хозяин заведения сделал им предупреждение. Пристыженный Фрэнк сел обратно на своё место, полностью сосредоточившись на кружке с недопитым элем. Смит осушил свою кружку, чувствуя в глубине души, что последняя порция была, пожалуй, лишней.

– Ты боишься, что Мардж тебя не узнает? – спросил он, подумав.

– Ты меня знаешь с шести лет, Джеймс, – ответил Фрэнк неожиданно трезвым голосом. – И ты меня не узнал. Не надо мне врать про сотрясение мозга, оно тут совершенно ни при чём.

Смит виновато потупился. Он бы соврал ещё десять раз, если бы это помогло убедить Фрэнка. Знать бы только, какое враньё на него заведомо подействует.

– П-п-при чём тут я? – заговорил наконец Смит таким нетвёрдым голосом, как будто собирался сию минуту заснуть прямо за столом. – Я не Мардж. Она т-тебя узнает, это т-точно. Если ты не веришь на слово мне, с-своему лучшему другу, то п-п-пойдём и п-п-проверим мои с-слова. П-п-прямо п-п-петерь п-п-проверим. А иначе п-п-получится, что ты, Фрэнк, меня не уважаешь.

Фрэнк невольно улыбнулся, настолько похоже Смит воспроизвёл тот английский выговор, с которым пришёл в первый класс. До этого он почти не говорил по-английски – несмотря на то, что папа всегда разговаривал с ним только на своём родном языке, маленький Джеймс неизменно отвечал ему на немецком. Одноклассники наверняка затравили бы его за странный акцент, тем более, что он был самым мелким из них, да ещё и совершенно не справлялся с уроками чистописания, выводя в тетради неописуемые каракули вместо аккуратных букв, но Фрэнк, которого все обожали, при первом же конфликте заступился за дефективного заморыша, и больше никто Джеймса не трогал.

– Да-да, конечно, Джеймс, всё, как ты скажешь, – не без сарказма согласился Фрэнк, и не удержавшись, передразнил его. – П-п-прямо п-п-петерь п-п-проверим.

Он ожидал, что Смит мирно заснёт и забудет о своих словах, но грубо просчитался. Тот немедленно встал и стал надевать висевший у камина плащ.

– Ты куда, Джеймс? – удивился Фрэнк. – Уже второй час ночи, Мардж давно спит.

Он ещё юлил и пытался выкрутиться, извиваясь, как кобра на сковородке, но капкан давно захлопнулся. Не удостоив его ответом, Смит протянул Фрэнку его плащ, и они снова вышли под дождь. Некоторое время друзья молча шли в сторону военного госпиталя, где дежурила Мардж. Ночной привратник уже давно запомнил Смита в лицо и сразу пропустил их за высокую чугунную ограду. Лишь дойдя до фонаря, освещавшего вход в здание, Фрэнк начал что-то подозревать.

– Ты зачем меня сюда привёл? – сердито спросил он Смита.

– Проверять, узнает ли тебя Мардж.

– Ты хочешь сказать, она сейчас там? Думал заманить меня сюда обманом? Я не собирался встречаться с ней.

Он так решительно развернулся, что Смит чуть было не придушил его, заталкивая в дверь. Только оказавшись внутри, Фрэнк перестал сопротивляться и позволил провести себя на второй этаж, к палате, где дежурила Мардж. Похоже он смирился со своей участью, а может быть это Смит слишком сильно приложил его дверью. Теперь он покорно шёл за другом, стараясь держаться в тени за его спиной, хотя в ярко освещённых коридорах не было ни души.

И тут из палаты вышла Мардж.

Увидев её округлившийся силуэт, Смит спросил себя, почему же он так и не сказал Фрэнку о беременности Мардж – так было бы гораздо легче привести его сюда. Потом он сообразил, что, во-первых, тема эта была слишком интимной даже для обсуждения с близким другом, во-вторых, Фрэнк чего доброго вообразил бы, будто нужен Мардж только для внешнего соблюдения приличий, а в-третьих, Смит напрочь успел забыть об её деликатном положении, пока придумывал, как затащить Фрэнка в госпиталь. Да и вообще это был бы чистой воды шантаж.

– Добрый вечер, Смит! – сказала Мардж, улыбаясь. – Я так надеялась, что вы наконец решили выспаться. А вас, бедняжку, допоздна задержали на работе?

Все заранее заготовленные фразы и хитрости вылетели у Смита из головы. Спиной он чувствовал ужас Фрэнка, вжавшегося в стену, и понимал, что миссия его провалилась. Улыбка сбежала с лица Мардж – она напряжённо всматривалась в лицо Смита, пытаясь понять, что стряслось. Взгляд её медленно переместился в тень за его спиной. Она сделала шаг вперёд, стараясь разглядеть второго посетителя, и в то же мгновение с громким криком бросилась Фрэнку на шею. Тот обнял её и зарылся лицом в пушистые светлые косы, словно нимб окружавшие голову Мардж.

Смит прошёл по коридору вперёд, чтобы не мешать им, и сел на пол за неимением других вариантов размещения. Ему очень хотелось спать. Прямо напротив него открылась дверь в палату, и в коридор вышел солдат на костылях. По-видимому, менее мобильные товарищи делегировали его проверить, не случилось ли чего с их любимой медсестрой. Солдат первым делом повернулся в сторону Мардж и Фрэнка, оценил обстановку как весьма удовлетворительную и только после этого сурово посмотрел на Смита.

– Здесь вам не вытрезвитель, сэр, а лазарет! – строго начал он, но тут же сообразил, что счастливое воссоединение невесты и жениха наверняка произошло не без помощи этого в стельку пьяного джентльмена в чёрном, и тихо ретировался в палату.

Смит окончательно сполз по стенке на пол и впервые за много дней выспался.

25 октября 1914

На следующее утро погода не подвела – ветер стабильно дул в сторону океана и не собирался менять направление. «Дочь грома» на всех парах отходила от берега в наветренную сторону. Судя по тому, что на мостике распоряжался не одноклассник Смита, а сам капитан, последний не был таким уж твердолобым упрямцем, каким хотел казаться, и не собирался подвергать корабль и команду опасности.

Морские котики, нежившиеся на косе под лучами осеннего солнца, лениво приподняли головы и проводили миноносец спокойным взглядом своих блестящих чёрных глаз. Они давно привыкли к шуму его двигателей и не видели в нём никакой угрозы.

– Жалко, что котики не уплывают, – посетовала Вера. – Неужели нельзя их как-нибудь спугнуть?

– Если даже миноносец им не страшен, то людей они тем более не побоятся, – ответил Смит.

Они стояли у окна в кабинете Вера и ждали, пока судно удалится на оговоренную в приказе дистанцию. Остальные сотрудники, подготовив агрегат к запуску, давно эвакуировались. Смит только что обошёл все помещения и убедился, что никого не осталось. Обезлюдевший объект замер в полной боевой готовности перед началом того самого грандиозного эксперимента, ради которого его основали здесь много лет назад. Теперь нужно было всего лишь запустить агрегат, повернув рубильник, и эвакуироваться самим – в стартовом механизме была предусмотрена задержка на два цикла работы «Великого кольца». Этого вполне достаточно, чтобы Вера и он успели убраться в безопасное место.

Внезапно котики, один за другим, начали тяжело сползать к краю валунов, составлявших косу. Сначала в воду нырнул массивный самец, за ним последовали более мелкие самки и молодняк. Они грациозно поплыли вслед за миноносцем, вспенивая волны, словно живые торпеды, а затем окончательно ушли под воду.

– Вот видишь, они услышали твоё пожелание, – улыбнулся Смит. – Они успеют уйти на безопасное расстояние.

Вера недоверчиво нахмурилась.

– Я не обладаю телепатическими способностями и не умею внушать мысли животным, – сказала она. – Но я уверена, что котики уловили сигнал опасности из какого-то другого источника. Обычно они проводят на косе всё утро.

Она размышляла примерно с минуту, а потом вспомнила рассказ моряка, который слышала месяц назад.

– Ну конечно, немецкая подлодка! – воскликнула она. – Котики услышали, как она идёт к нашему берегу с подветренной стороны.

Смит чуть не выругался с досады – на ум сами собой пришли те самые слова, которые Зигмунд Моисеевич категорически запрещал употреблять при дамах. Предположение Вера выглядело правдоподобно, но выводы из него не делали чести британской контрразведке.

– Департамент течёт, как решето, – в ярости проговорил он. – Выходит, кто-то слил информацию и о времени эксперимента, и о том, что миноносец не будет защищать в это время объект.

– Не переживай, Джим, – сказала Вера, хитро улыбаясь, – неужели ты в самом деле полагал, что шпионы способны внедряться только в частные корпорации?

Смит горько рассмеялся.

– Справедливое замечание, – сказал он, постепенно успокаиваясь. – Но что нам теперь делать? Ведь объект абсолютно беззащитен.

Последнее утверждение заметно преуменьшало реальную обороноспособность посёлка при вторжении с моря, но доля истины в нём тем не менее присутствовала. Несмотря на солидный запас огнестрельного оружия, заботливо собранный Смитом, следовало признать, что если среди экипажа подлодки окажется хотя бы пара бойцов уровня Пауля, то никаких патронов на них не хватит.

– Как что делать? – удивилась Вера. – Поскорее провести эксперимент, как мы и планировали. Я слышала от очевидца, что котики чуют подлодку на довольно большом расстоянии. У нас ещё есть время, чтобы подготовить ей достойный приём.

Она устремилась в зал, где размещалось «Великое кольцо». Там же теперь находился пусковой механизм. Смит последовал за ней.

Встав у пульта, и положив руку на рубильник, запускавший агрегат, Вера умоляюще посмотрела на Смита. Пальцы её начали отстукивать на панели беззвучный ритм, ясно показывая её волнение.

– Джим, пожалуйста, давай ты эвакуируешься до того, как я поверну эту штуку, – просительно сказала она. – Мне так будет спокойней, а то в голову лезут разные нехорошие мысли. Что-нибудь где-нибудь сломается, не сработает один единственный малюсенький контакт...

Она смущённо замолчала, продолжая смотреть на него тревожным взглядом. Он бы гораздо охотней остался здесь один и сам повернул рукоятку, но эксперимент задумала Вера. Она руководила проектом, много лет координируя усилия огромного коллектива. Сегодня был день её научного триумфа, пусть и омрачённого трагическими событиями, которые никто не мог заранее предвидеть. Если бы Мардж была здесь, Вера наверняка доверила бы ей торжественную миссию, ведь без Мардж невозможно было точно рассчитать все параметры агрегата. Если бы Пауль был жив, то сейчас он мог бы с полным правом встать у рубильника – без него проект не удалось бы довести до практического результата. Один лишь он, Смит, не сделал для проекта ровным счётом ничего выдающегося. Он всего лишь обеспечивал безопасность, да и то не слишком удачно, если к ним сейчас и правда на всех парах спешит вражеская подлодка. Времени на размышления не оставалось.

– Хорошо, давай условимся так, – он посмотрел на циферблат настенных часов и сверил их со своими часами. – Сейчас почти одиннадцать. Я как раз успею дойти до вагонетки и ровно в одиннадцать часов запущу её. А ты в это же время повернёшь рукоятку и сразу же пойдёшь к выходу. Договорились?

– Да, Джим, спасибо! Ты понимаешь меня с полуслова, – она крепко обняла его за шею и поцеловала. – Обещаю, я здесь ни секунды лишней не задержусь.

Глаза её сияли серебристым светом, как лунная дорожка на море. В них больше не было страха. Совсем другое чувство проступило в её чертах и движениях – Смит и раньше замечал в ней такое настроение и без труда опознал его. Это было предвкушение успеха, словно её до краёв наполняла уверенность в том, что эксперимент пройдёт ровно так, как она задумала. Хотя пока никто ещё не мог знать этого наверняка, с несомненной точностью – они стали первыми, кто отважился претворить в жизнь абстрактные теории.

Вера снова повернулась к пульту, и теперь пальцы её легли на рукоятку спокойно и расслабленно. Глазами она следила за минутной стрелкой настенных часов. За её спиной равнодушно поблёскивал всеми своими стальными кольцами генератор случайных чисел, словно змея, обвившая древо познания.

Безмятежный вид Вера утихомирил бурю, поднявшуюся в душе Смита при известии о подводной лодке и возможной высадке немецкого десанта. Он всё ещё чувствовал на своих губах тепло её губ, ему хотелось снова обнять её и прижать к себе, но сначала надо было довести эксперимент до конца. Его больше не мучили ни сомнения в правильности их действий, ни угрызения совести за чрезмерное упование на непроницаемость Департамента.

Добравшись до эвакуационного выхода, он выбрал ту вагонетку, что должна была доставить его на вершину холма. К тому самому каштану, о котором теперь он не мог вспоминать без содрогания. Он уговаривал Вера выбрать какое-нибудь другое рандеву, но она была непреклонна. По её мнению смотровая площадка на холме была самым удобным и безопасным местом для наблюдения за взрывом.

Снова на ум пришла непрошеная цитата об истории, которая повторяется дважды. Он отогнал её от себя, как назойливую муху. Мало ему немецкой подлодки, так ещё и немецкие философы пытаются атаковать его из глубин подсознания.

Наконец минутная стрелка на часах Смита доползла до одиннадцати, и он запустил вагонетку. Крепление защёлкнулось, хищно прижав пассажира к сиденью, как кошка, играя с мышкой, лапкой прижимает к полу пытающуюся ускользнуть жертву. У него возникло странное чувство, будто что-то укололо его прямо в сердце. Самовнушение или дурное предчувствие? Прислушавшись к своим ощущениям, он понял, что причина гораздо прозаичней – во внутреннем кармане пиджака лежало нечто плоское и длинное с острыми углами, чего там раньше не было. С трудом засунув руку в карман, он вытащил оттуда незапечатанный конверт. Внутри лежал один единственный лист бумаги, и даже не успев до конца осознать написанные на странице строки, он начал отгибать крепление, чтобы успеть выбраться из вагонетки до того, как она стартует.

«Джим, прости меня, я не покину объект.»

Крепление поддавалось с трудом – плечо пока не полностью зажило и при сильной нагрузке давало о себе знать. Но он всё равно успеет. Даже если эта вагонетка запрограммирована всего на десять секунд задержки, у него ещё есть в запасе несколько секунд. Он останется вместе с Вера и попытается увезти её.

«Департамент не оставит меня в покое. Я слишком много знаю. Они будут шантажировать меня теми, кто мне дорог.»

Ему удалось отогнуть крепление и приподнять его над сиденьем почти на нужную высоту. Ещё одна секунда, и он будет свободен. Он старался не думать о том, что прочёл в письме, чтобы не отвлекаться, но строки сами собой всплывали в памяти и достигали сознания, словно огненные буквы проступали на белой стене.

«Я люблю тебя и не хочу, чтобы ты стал их первой жертвой.»

Он на секунду замер. Она никогда раньше не говорила ему о своих чувствах. Ему даже в голову не приходило, что такая женщина, как Вера, может по-настоящему полюбить его. В нём ведь нет ничего особенного. Однако её последнее письмо не могло лгать.

Запоздало сообразив, что теряет драгоценное время, он снова принялся терзать крепление. Он понимал, что теперь может не уложиться в десять секунд, но это был лишь один – самый неудачный – из шести вариантов, который способно было подкинуть ему «Великое кольцо», а пять других были заведомо выигрышными для него. Ещё одно мгновенье, и он окончательно освободится.

Именно в этот момент вагонетка дрогнула, собираясь сорваться в пропасть. Русская рулетка сработала против него, выбросив тот единственный козырь, который бил все его карты. Смит успел подумать, что в этот раз всё разыгралось в полном согласии с замыслом Вера. Она бросала кости честно, но те почему-то всегда выпадали так, как ей было нужно. Даже немецкая подлодка словно нарочно направилась сюда в самый неподходящий момент, чтобы отвлечь на себя его внимание. Если она вообще была, эта подлодка – ведь кроме слов Вера нет никаких доказательств, что котики способны чуять техногенных морских чудовищ на большом расстоянии.

Потом вагонетка покатилась вниз, резко ускоряясь, и разболтанный стальной прут крепления сильно ударил его в подбородок, швырнув обратно на сиденье – изобретательный инженер Миллер не рассчитывал свою конструкцию на пассажиров, столь откровенно нарушающих правила безопасности. Смиту на миг почудилось, что эксперимент, несмотря на все меры предосторожности, прошёл без запланированной задержки, и теперь взрывная волна подхватила его, понесла в неизвестном направлении и с размаху бросила на скалы.

С трудом открыв глаза, он попытался определить, что его окружает, но повисший перед ним туман никак не желал рассеиваться. Он по-прежнему находился в вагонетке, но она теперь неподвижно стояла на месте, крепление отщёлкнулось и больше не удерживало его. Голова раскалывалась от боли, его тошнило, и он не сомневался, что выглядит сейчас так же плохо, как Пауль в тот далёкий апрельский день, когда они первый раз тестировали систему эвакуации. Он попытался сфокусировать взгляд на ближайших к нему предметах, но те непрерывно кружились, не желая стоять на месте, как будто он оказался в центре гигантского хоровода. Тогда он снова закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться и вспомнить, что с ним произошло. Тут же ему привиделся Пауль – тот лежал под цветущим каштаном, положив голову на мешок с песком, а рядом с ним сидела Вера и с улыбкой рассказывала ему какую-то историю – довольно забавную, если судить по тому, как смеялся Пауль. Но ни слов, ни смеха Смит расслышать не смог, как если бы он сидел в кино и смотрел один из тех новомодных фильмов, где люди, животные, поезда и автомобили передвигались совершенно как в жизни, только абсолютно беззвучно.

Смутное воспоминание подсказало ему, что вагонетка должна была остановиться в пещере на вершине холма, рядом с каштаном. Он опять открыл глаза, чтобы проверить свою догадку, и понял, что смотрит вниз, на днище вагонетки. Под сиденьем лежал белый лист бумаги. Линии сгибов на бумаге намекали на то, что лист вкладывали в стандартный почтовый конверт. Смит никак не мог вспомнить ни то, от кого пришло это письмо, ни то, при каких обстоятельствах он получил его, но чувствовал, что на обратной стороне написано нечто очень важное. Он точно знал, что в письме была всего одна страница, а на ней – всего несколько строк. Попытавшись достать письмо рукой, он чуть-чуть наклонился, но быстро вернулся в прежнее положение – даже самые мелкие движения головой полностью лишали его способности ориентироваться в пространстве. Только сейчас, протянув руку за письмом, он понял, что и пальцы, и всё его тело дрожат так, как будто ему очень страшно. Но он не мог вспомнить, что его напугало.

Он снова уставился на лист бумаги, словно надеясь усилием мысли просветить его насквозь и прочесть слова, написанные на обратной стороне. Слова эти, в этом он был совершенно уверен, окажутся прекрасными и одновременно ужасными. Он попробовал восстановить в памяти первые строки и внезапно понял, что письмо начиналось прямо с его имени без каких-либо вежливых обращений и формальных эпитетов. И тут он вспомнил всё остальное, как будто имя было ключом, отпиравшим смысл письма.

Выбравшись из вагонетки, Смит осмотрелся в поисках выхода. Предметы вокруг него уже приобрели более чёткие очертания, и он смог соотнести их с тем, что ожидал увидеть – каменные своды, мешки с песком, потухшая лампочка, аптечка под ней. Переводя взгляд в ту сторону, где по его воспоминаниям находился выход, он вдруг отшатнулся, словно увидел привидение. От резкого движения голова закружилась, и с минуту он стоял неподвижно, держась за вагонетку. Он сообразил, что испугался своего собственного отражения в матовой поверхности круглого настенного зеркала, похожего на щит. Когда-то он сам распорядился разместить его здесь в угоду Мардж, чтобы та могла восстановить свою идеальную внешность даже после самого экстремального катания. Судя по отражению, напоминавшему голову Медузы Горгоны, его внешность восстановится ещё не скоро – на подбородке наливался огромный синяк, на разбитой губе запеклась кровь. Что за глупая идея вешать зеркала в таких местах, невольно подумал он, и вдруг вспомнил, как это же зеркало бросило ему в глаза солнечный зайчик, заставив уклониться от смертельного выстрела.

Выйдя из пещеры, он начал обходить её вдоль внешней стены. Футах в тридцати от него лежала смотровая площадка, с которой Кембридж-16 виден был, как на ладони, от гестхауса и до самого побережья, где располагалась одноимённая с гостиницей коса. Ему потребовалось минут десять, чтобы обогнуть пещеру – голова его словно превратилась в кувшин, до краёв наполненный кипятком, и нести её нужно было осторожно, чтобы не обжечься от неловкого движения. Тело казалось чужим, как будто он прятался внутри огромного защитного костюма и пытался управлять его движениями силой мысли.

За всё время пути он ни разу не услышал крика чаек, облюбовавших окрестные пляжи. Вокруг стояла мёртвая тишина, лишь иногда нарушаемая робким перестуком камушков под ногами. Шагнув на площадку, Смит перевёл взгляд вдаль, по направлению к посёлку, и немедленно упал, споткнувшись о какую-то жестянку, оглушительно задребезжавшую у него под ногой. Открывшаяся перед ним картина успела отпечататься в его памяти до мельчайших деталей, но в первую секунду он не поверил своим глазам, настолько невозможной она оказалась.

Кусок жести больно упирался ему в ногу тонким краем, и он механическим движением поднял его, тупо рассматривая буквы, коряво намалёванные синей масляной краской. Это была старая вывеска, которую Мортимер из ностальгии оставил на своей гостинице после того, как переоборудовал её в ресторан. Многие клиенты искренне полагали, что неуклюжая самодельная надпись выполнена кистью первоклассного дизайнера, специально нанятого для придания ресторану антикварного лоска. Смит прочёл знакомое название, причудливо сочетавшее в себе корнские и английские слова и без зазрения совести коверкавшее грамматику обоих языков: Oor Dur Inn. Только теперь он окончательно убедился, что открывшийся с площадки вид – не мираж и не галлюцинация, а прямое следствие успешного эксперимента.

Высоко над горизонтом клубилось огромное грибовидное облако. Медленно и величественно двигаясь над морем, оно уходило всё дальше от берега. Обнесённый когда-то флажками участок пляжа, в центре которого смонтировали бомбу, теперь превратился в гладкое зеркало красноватого оттенка – весь песок в радиусе нескольких сотен футов от эпицентра взрыва расплавился от жара. Казалось, что кусок марсианской пустыни чудесным образом перенёсся на соседнюю планету и приземлился в Корнуолле.

Каменистой косы, похожей на драконий хвост, на шипах которого ещё час назад грелись котики, больше не было. Вместо неё у берега качались на волнах чёрные металлические обломки с белым стилизованным крестом – подводная лодка, спугнувшая животных, успела приблизиться к пляжу как раз в момент взрыва. Дракон, тихо спавший миллионы лет, проснулся, почуяв поблизости необходимую ему энергию, взмахнул хвостом, расправил крылья, дохнул пламенем на окрестности и улетел.

Никаких зданий в Кембридже-16 не осталось, будто и не было здесь никогда этого чуда научно-технического прогресса, выросшего за несколько лет на одиноком мысе волей учёных и инженеров. Лишь одна стена, уцелевшая от старой гостиницы, возвышалась среди развалин, как импровизированный кенотаф. В воздухе по-прежнему не было видно ни парящих чаек, ни других птиц, и только пепельно-серое облако в царственном безмолвии перемещалось по небу.

25 октября 1914 г.

«Мистеру Эм, Департамент. Полученные от Т секретные сведения оказались общеизвестным знанием, не имеющим военного значения. Все истинные данные хранились на объекте К и были уничтожены взрывом из-за неправильно рассчитанной мощности заряда. Т пропала без вести. Секрет бомбы полностью утрачен. Я не смог выполнить задание и готов понести заслуженное наказание. Прошу отправить меня на передовую. Остап»

26 октября 1914 г.

«Остапу. Вы знаете, сколько денег ушло на ваше образование? Одни только уроки русского языка чего стоят. Придумайте что-нибудь полезное для искупления своей вины. Пушечного мяса на фронте хватает и без вас. Способности у вас слабые, но это не повод дезертировать. Мистер Эм»

13 июля 1941, полдень

Вчера он сжёг старую фотографию и относительно свежую газетную вырезку. Он сам не понимал, зачем хранил их – стоило ему только вспомнить о них, как перед его внутренним взором во всех подробностях возникали запечатлённые на бумаге лица и слова. Красивый студийный портрет с дарственной надписью ему вручил Фрэнк перед самым отъездом Смита из Англии – они всей семьёй сходили в гламурное ателье и сфотографировались на память. Их старшая дочь Вера сидела на коленях у папы – она выглядела почти как Фрэнк в тот день, когда он первый раз пошёл в школу, только на голове у неё красовались два огромных белых банта. Маленький Пол застенчиво смотрел в камеру, крепко обхватив ручонками шею Мардж. Он гораздо больше походил на маму, чем на папу.

На фотографии Фрэнк был запечатлён в профиль с парадной стороны. В последний год Великой войны он нашёл полезное применение особенностям своей внешности – на призывном пункте к нему отправляли юнцов, которым не терпелось попасть на передовую. В начале войны им было лет тринадцать-четырнадцать, поэтому их мировоззрение во многом было сформировано чтением сводок с фронтов и обсуждением непрекращающихся боевых действий. Они почти не помнили мирной жизни и грезили только о битвах и подвигах. С замиранием сердца входили они в кабинет, зная, что примет их командор Маултон собственной персоной – орденоносный герой войны, покрывший себя неувядаемой славой в битве над Ла-Маншем. Фрэнк сидел у окна, и посетители сначала видели только правую сторону его лица, к тому же расположенную против света. Он приветливо спрашивал у вошедшего документы и с минуту изучал их, после чего, протянув посетителю анкету, поворачивался так, чтобы яркий дневной свет осветил его слева. Самые впечатлительные новобранцы без промедления убегали из военкомата, оставляя Фрэнку в качестве трофея все свои бумаги. Самые храбрые брали из его рук анкету, дрожащим голосом говорили: «Я ещё вернусь, сэр» и, выйдя в коридор, сразу шли в соседний кабинет записываться волонтёрами на гражданскую службу. В Лондоне для них работы хватало – кадровые фабричные рабочие всё чаще бастовали, и без штрейкбрехеров было не обойтись. Но ни один из этих воинственных молодых людей больше не заглядывал к знаменитому командору.

Зато многие сослуживцы Фрэнка нарочно забегали к нему в кабинет вместо театра посмотреть очередной спектакль, и Смит однажды последовал их примеру. Сев за соседний стол под видом секретаря, он исподтишка изучал горящее патриотизмом лицо новобранца. Когда выражение почтительного восхищения на лице юноши сменилось неприкрытым ужасом, Смит понял, что не выдержит. Для виду скинув на пол несколько листов, он сполз со стула под прикрытие стола и сидел там, сотрясаясь от беззвучного хохота, пока дверь за посетителем не захлопнулась с отчаянно громким стуком.

Газетная фотография изображала одну только Мардж, и качество печати оставляло желать лучшего, но красота модели нивелировала типографские проблемы. Если раньше Мардж выглядела, как принцесса Уэльская, то теперь она казалась королевой. Заголовок над фотографией кричал крупными буквами: «Главный вычислитель снова в строю». В последние месяцы, когда военные неудачи шли непрерывной чередой, журналисты изо всех сил пытались найти хоть какие-нибудь хорошие новости и наконец догадались посмотреть в правильную сторону. Короткая заметка под заголовком сообщала, что леди Марджори Брайдсфри Маултон, супруга маршала авиации сэра Фрэнсиса Хея Маултона, воспитав пятерых детей, снова возвращается на работу в сверхсекретный вычислительный центр. Смит удивлялся, как военная цензура пропустила эту заметку, да ещё и с фотографией, пусть и не слишком чёткой, но чего не сделаешь для поднятия боевого духа. Впрочем, он не сомневался, что в ближайшие полвека никаких новых сведений о Мардж и её работе в газеты не просочится.

Тёплые воспоминания в сочетании с суровой красотой утёсов заставили Смита позабыть о времени и к пограничному пункту он подъехал уже около полудня. Шлагбаум оказался опущен – по-видимому, начальству приспичило устроить плановую проверку для тренировки новых сотрудников. Судя по тому, что машин перед шлагбаумом скопилось пока немного, проверку начали четверть часа назад, вряд ли раньше.

Молоденький лейтенант подходил к очередному автомобилю, проверял документы у водителя и пассажиров, потом махал рукой напарнику, сидевшему в будке, и тот поднимал шлагбаум, пропуская путешественников, очищенных от подозрений в попытке нелегального пересечения границы. Иногда белая в красную полоску планка поднималась не сразу, а с небольшой задержкой, как будто сидевший в будке считал ворон вместо того, чтобы неотрывно смотреть на дорогу.

Зато юный пограничник, проверявший документы, весь лучился служебным рвением и настолько внимательно и серьёзно сличал с оригиналами фотографии в паспортах, что через полчаса наверняка создал бы у шлагбаума огромный затор. Внезапно взгляд его выхватил из вереницы автомобилей голубой Мерседес-Бенц с металлическим отливом, и он нерешительно улыбнулся, как будто не веря своему счастью. Почти бегом он приблизился к машине Смита и представился, показав удостоверение и блеснув идеально ровными жемчужно-белыми зубами:

– Лейтенант Шмидт к вашим услугам, герр. Провожу проверку документов по срочному приказу из Берлина. Пожалуйста, будьте добры, предъявите ваше удостоверение личности.

При этом он смотрел на Смита, как на дорогого гостя, приехавшего к нему на день рожденья с особо ценным подарком. Смит напрягся и вместо того, чтобы пониже опустить стекло, открыл водительскую дверь целиком. Лейтенант не только не возмутился столь грубым нарушением правил, но даже не попытался отойти на безопасное расстояние. Наоборот, он подошёл к Смиту настолько близко, что тому ничего не стоило ударить его дверью, если бы вдруг понадобилось срочно скрыться.

Сделанный на заказ Мерседес при необходимости легко снесёт не только шлагбаум, но и все машины, загородившие ему проезд. Смит долго дорабатывал свою модель на заводе в Зиндельфингене и помимо тяжёлой брони снабдил её пуленепробиваемыми жаропрочными стёклами и усиленными колёсами, сохранявшими ходовые качества даже при сильном перепаде давления. Так что несчастный профессор Линдеманн совершенно напрасно переживал вчера за исход их неожиданной встречи с цистерной.

Однако Смиту любопытно было узнать, почему пограничник из всей очереди выделил именно его, поэтому, сыграв роль законопослушного гражданина, он протянул лейтенанту свой партбилет. В Советском Союзе ему этот документ всё равно не понадобится.

Лейтенант прочёл фамилию и засиял как новенький пфенниг.

– Рад познакомиться с вами, штандартенфюрер. Я столько слышал о вас. Соблаговолите, пожалуйста, пройти внутрь, – он указал рукой на будку.

Одновременно он подал знак напарнику, и тот открыл шлагбаум. Обрадованные водители тотчас завели двигатели, и медленно разгоняясь, устремились в нейтральную Швейцарию, как овцы на пастбище. Смиту очень хотелось последовать за ними, но лейтенант заинтриговал его – в его поведении он не заметил никакой угрозы, только благожелательный интерес к своей персоне. Однако выходить из машины Смит не спешил.

– Я тоже рад познакомиться с вами, лейтенант. Вижу, вы прекрасно справляетесь со своими обязанностями. Вам ведь поручили найти меня? – он сопроводил свои слова коронной улыбкой, которой научился у Фрэнка.

Лейтенант покраснел от комплимента и кивнул, не в силах сказать ни слова от переполнявшего его восхищения. В этот момент лицо его напомнило Смиту кого-то из его старых знакомых, но он никак не мог сообразить, кого именно. Как будто для окончательной идентификации ему не хватало одной единственной важной черты, присутствовавшей у знакомого, но не нашедшей отражения во внешности юноши.

– Видите ли, я очень спешу, – теперь Смит говорил строгим и значительным голосом. – У меня чрезвычайно важное и срочное задание. Поэтому буду признателен вам, если вы передадите мне то, что вам поручено, прямо здесь и сейчас.

Лейтенант покраснел ещё сильнее, шагнул вперёд, и губы его задрожали, словно он вот-вот заплачет. В тот же миг Смит почувствовал, как в колено ему упёрся ствол пистолета, хотя когда и откуда юноша успел достать табельное оружие, оставалось совершенной загадкой.

– Т-т-так он и сказал, что вы не захочете, – от волнения лейтенант начал заикаться и перешёл на баварский диалект, но особенности речи не мешали ему твёрдо держать в руках вальтер, и у Смита не оставалось сомнений в том, что юноша выстрелит в него при малейшем сопротивлении. – С-с-сказал, заставить вас с-силой. Ему нужно п-п-поговорить с вами по т-телефону. Т-т-телефон в б-будке.

– Кого вы имеете в виду, лейтенант? – спокойно спросил Смит.

– С вами будет говорить начальник тайной государственной полиции группенфюрер СС Генрих Мюллер, – отрапортовал лейтенант, внезапно перестав заикаться.

– Разумеется, я поговорю с группенфюрером, – с улыбкой согласился Смит, как будто волновавшее его недоразумение полностью разъяснилось, – думаю, его звонок непосредственно связан с моим заданием. Возможно, он поделится со мной свежими агентурными сведениями.

– Да, он так и сказал, – подтвердил пограничник, заметно успокаиваясь и благодарно улыбаясь Смиту.

Одновременно он неуловимым броском переместился вправо, чтобы освободить выход со стороны водительской дверцы, а пистолет его столь же неуловимо развернулся в противоположную сторону, чтобы дуло по-прежнему смотрело точно в левое колено Смита. Смертоносная грация его движений воскресила в памяти Смита тот далёкий день в Кембридже-16, когда Пауль чуть не застрелил его и Вера. Тут его осенило – юноша ведь и был вылитый Пауль, только без очков.

– Простите, лейтенант, за личный вопрос, – доверительно начал Смит, осторожно выбираясь из автомобиля, – но ваша внешность и манеры живо напомнили мне одного моего старого друга, к сожалению, умершего совсем молодым. Если бы у него были дети, то я решил бы, что вы его сын. Не приходитесь ли вы родственником покойному герру Паулю Виндмюллеру?

Глаза юноши увлажнились, и восхищение в его взоре сменилось благоговейным восторгом.

– Вы знали моего дядю? – прошептал он, словно Смит был ангелом, спустившимся с небес, чтобы лично передать ему послание от старшего брата его матери, погибшего задолго до его рождения. – Мама тоже считает, что я очень похож на него. Она назвала меня в его честь.

– Мы вместе работали несколько лет. Он был замечательным физиком, – честно ответил Смит, с изумлением убеждаясь, что какие бы чувства не обуревали юношу, на его боевых качествах это совершенно не сказывалось – ствол пистолета ни на миг не отклонился от прямой линии, направленной в ногу Смита.

С небрежным видом осмотревшись по сторонам, Смит осознал, что бежать совершенно некуда – открытая местность прекрасно простреливалась с дороги. Только у самого шлагбаума росло громадное дерево, но оно было слишком далеко. К тому же племянник наверняка окажется таким же ворошиловским стрелком, как и его дядя, это у них наследственное. Разыгравшееся воображение нарисовало сразу несколько сценариев, один трагичней другого, и неторопливо шагая к будке, Смит физически почувствовал, как заныло плечо, много лет не дававшее о себе знать. Единственное, что порадовало его в окружающем пейзаже, так это то, что дерево определённо не было каштаном.

Дисциплина у юноши тоже была на высоте – Смит видел, как тому не терпится расспросить его о своём знаменитом дяде и их совместной работе, но зайдя в будку, он первым делом подошёл к телефону.

– Ваше задание выполнено, группенфюрер, – сказал он в трубку.

Трубка в ответ издала сердитое хрюканье, долженствующее означать одобрение, и лейтенант торжественно вручил её Смиту. Флегматичный напарник лейтенанта направился к выходу из помещения – видно было, что он изо всех сил старается исчезнуть быстро и незаметно, но телодвижения его казались на редкость бессмысленными и неуклюжими; на полдороге он в задумчивости остановился, вернулся за ключом, и наконец вышел из помещения, заперев за собой дверь. Смит не смог удержаться от мысли, что если бы задание задержать его получил не лейтенант-отличник, а его коллега-двоечник, то он, Смит, давно бы уже был в Швейцарии, а не в тесной будке под колпаком у Мюллера.

Лейтенант расположился перед дверью, разделив своё внимание поровну между Смитом и трубкой.

– Здравствуйте, штандартенфюрер! – сказала трубка знакомым голосом.

– Добрый день, группенфюрер! – сдержанно ответил Смит тоном благовоспитанного человека, которого оторвали от неотложного дела.

– Не хочу сеять сомнений в вашей благонадёжности среди подчинённых, штандартенфюрер, поэтому отвечайте мне с осторожностью. Лейтенант не должен вас заподозрить.

– Не совсем понял вас, группенфюрер. Вы хотите вовсе отменить задание?

– Давайте обойдёмся без игры в кошки-мышки. Я знаю, что вы не тот, за кого себя выдаёте.

– Да, это может полностью поменять ситуацию. Насколько достоверны агентурные данные, группенфюрер?

– Достоверней некуда, штандартенфюрер. Я лично хоронил Отто фон Гляубица в качестве его адъютанта. Поэтому, когда он неожиданно воскрес, это событие возбудило во мне жгучий интерес. Я хоть и был когда-то католиком, но в чудеса не верю.

Смит с трудом сохранил самообладание. На лице его застыло выражение сосредоточенного размышления о судьбах миссии, но думал он о юном помощнике своего кузена – они виделись незадолго до Великой войны, когда Смит навещал родственников в Баварии. Теперь он знал, в кого война превратила кареглазого темноволосого мальчика, такого умного, амбициозного и беззаветно преданного своему господину.

– Я стал пристально следить за посмертными подвигами его благородия. Ваша борьба с коммунистами полностью соответствовала моим целям. Я ненавижу этих бесчеловечных лицемеров и их иезуитские принципы.

– Я тоже от них не в восторге, группенфюрер, – искренне согласился Смит.

– Но вы не ограничились коммунистами. Вы зачем-то ещё охотились за математиками и физиками, причём не за теми учёными, которые делают для нас оружие, а за неумехами, у которых всё из рук валится. Они только и могут, что строить абстрактные бессмысленные теории. Какая от них может быть польза или вред, я ума не приложу. Как я понял, некоторым из них удалось бежать от вас за рубеж, а некоторых вы ликвидировали, обставив их гибель как несчастный случай. Но с Линдеманном вы сляпали дело слишком уж грубо.

– Буду признателен за дополнительную информацию, группенфюрер.

– Мой вам совет, штандартенфюрер, никогда и никого не убивайте в деревне. Там ничего нельзя скрыть от соседей. Всегда найдётся милая старушка или безобидный старичок, которые всё увидят и всё доложат, куда следует. Да, мой агент был полным придурком, но он мой агент. До этого я терпел вас, потому что пользы от вас было больше, чем возможного вреда. Но сейчас вы точно слетели с катушек и убиваете направо и налево.

– Спасибо за совет, группенфюрер. Теперь я тоже считаю, что задание нужно скорректировать. Думаю, что краткосрочное внедрение здесь не поможет. Нужна многолетняя конспирация.

– Если вы навсегда уедете к вашим любимым комиссарам, то меня это вполне устроит, штандартенфюрер. Но мне нужна компенсация. Я не сомневаюсь, что вы связаны с британской разведкой – ваш стиль работы выдаёт вас. Наверно, потому вам и удаётся ладить с коммунистами, что они недалеко ушли от ваших викторианских ценностей. Я надеюсь, что мы победим, а в случае поражения ваше руководство должно гарантировать мне безопасность. Как говорят комиссары, нужно стелить сено там, где можешь упасть.

– Только не сено, а солому, группенфюрер, – с беспечной улыбкой поправил его Смит. – Так говорят комиссары. Хотя на самом деле для амортизации ударов гораздо лучше использовать песок. А если серьёзно, то я согласен с вашим предложением. Мне оно кажется достаточно реалистичным.

«Вы с сэром Эм легко найдёте общий язык на почве ненависти к коммунистам», – мысленно добавил он, и похоже Мюллер прочитал его мысли.

– Я слышал о вашем начальнике много хорошего, штандартенфюрер. Думаю, мы с ним поладим при необходимости. А теперь дайте мне лейтенанта и убирайтесь прямиком в свою советскую преисподнюю.

– Вам тоже всего наилучшего, группенфюрер, – ответил Смит и передал трубку пограничнику.

Трубка коротко хрюкнула в последний раз и разразилась громкими гудками отбоя. Лейтенант с облегчением вернул трубку на рычаг телефона, а пистолет – в кобуру. Затем он постучал в дверь, и через несколько секунд снаружи послышался звон ключей; судя по звуку, напарник сначала уронил их, пытаясь вставить в замок, затем поднял и со второй попытки отпер дверь, но сам так и остался снаружи.

Лейтенант жалобно посмотрел на Смита и заговорил срывающимся голосом, чуть не плача:

– Пожалуйста, простите меня, штандартенфюрер, я получил очень строгие указания и не мог ослушаться. Вдруг из-за моей нерасторопности случилось бы нечто ужасное вроде полного провала вашей миссии.

– Ну что вы, лейтенант, – ободряюще улыбнулся ему Смит, – вы всё сделали правильно. Моя миссия действительно могла бы провалиться, если бы не вы.

Юноша просиял и посмотрел на Смита умоляющим щенячьим взглядом.

– Я понимаю, вы очень торопитесь, но не могли бы вы немного рассказать мне о моём дяде? Я ведь совсем не знал его.

– В свете новых агентурных данных спешить мне больше некуда, – сказал Смит, удобно устраиваясь на кресле за столом и приглашая юношу последовать его примеру. – Что именно вы хотите узнать о своём дяде? Красивую легенду или просто правду?

Лейтенант нахмурился, как будто уже пожалел о своей просьбе. Но он не привык отступать.

– Я и так знаю, что он работал на англичан. Ходили слухи, что на самом деле он выполнял задание нашей разведки, но моя мама никогда в это не верила. Она очень любила обоих своих братьев и говорила, что ей всё равно, кому они служат, главное, что они служат честно, без обмана. Когда они поссорились, ей было очень тяжело, но она продолжала поддерживать с ними связь и надеялась примирить их, только этого так и не случилось.

Он смущённо замолчал, преданно глядя в глаза Смиту, словно внезапно сообразил, что изливает душу человеку, у которого могут быть совершенно противоположные взгляды на вопросы лояльности. Руки его спокойно лежали на столе, как у примерного ученика, и выглядел он в этот момент точь-в-точь как старшеклассник, приготовившийся внимательно слушать любимого учителя. Пристально посмотрев ему в лицо, Смит решил, что ему не больше восемнадцати – над верхней губой неуверенно росли усики, но на подбородке волос почти не было.

– Ваша мама абсолютно права, – подтвердил Смит. – Пауль Виндмюллер не работал ни на какую разведку. Я думаю, он вообще не способен был работать на кого бы то ни было, кроме себя самого. В последние годы жизни он активно участвовал в «Викторианском проекте». Не будет преувеличением сказать, что без него этот проект просто не состоялся бы. Пока он доверял руководителю проекта, всё шло хорошо, но потом он разуверился в ней...

И Смит рассказал Паулю-младшему, что случилось в Кембридже-16. Рассказал в точности так, как сам запомнил.

Лейтенант долго молчал, потрясённый его историей. Ему очень не хотелось верить в неё, и он отчаянно искал бреши в неприступной с виду башне – хотя бы одну маленькую щель, в которой можно посеять сомнение и подождать, пока оно разрастётся пышным цветом и обрушит стройную конструкцию. Конечно, он был уверен, что штандартенфюрер говорит чистую правду, ровно так, как он запомнил её из агентурных донесений. Но ведь разведчики могли ошибаться или даже сознательно искажать истину. Их могли перевербовать враги или разыграть втёмную, скармливая им случайную дезинформацию.

– Простите, штандартенфюрер, я понимаю, что информация наверняка была тщательно перепроверена, – наконец заговорил он несмелым голосом, – но ведь нельзя полностью исключить возможности, что эту историю придумала британская контрразведка? А на самом деле мой дядя был честным человеком и не предавал своих друзей?

– Я не придумывал этой истории, – ответил Смит тоном оскорблённого достоинства, – я рассказал вам только то, чему лично был свидетелем. Если вам нужны вещественные доказательства, то пожалуйста.

В то же мгновение в руке его появилась беретта. Лейтенант дёрнулся было в сторону, но даже его фантастической скорости реакции не хватило бы, чтобы успеть дотянуться до вальтера в кобуре или уйти с линии огня, поэтому он остался сидеть за столом, прилежно сложив руки и глядя на Смита ненавидящими глазами. Тот, кого он принял за посланца с небес, оказался дьяволом из самых глубин преисподней.

– Простите, лейтенант, я очень не люблю, когда мне не верят на слово, – сурово отчитал его Смит. – Наверно, во мне говорят викторианские предрассудки, но в моём возрасте от них уже поздно избавляться. Позвольте мне пересказать вам мой разговор с группенфюрером. Он не хотел, чтобы вы догадались об истинном предмете нашей беседы, но я, в отличие от вас, не служу ему и не обязан выполнять его приказы.

– Я всё равно вам не поверю, – вызывающе сказал юноша, но по мере того, как Смит повторял ему, одну за другой, реплики Мюллера, на лице его всё сильнее проступали растерянность и сомнения в непогрешимости начальства.

– Напоследок позвольте дать вам совет, – сказал Смит, вставая из-за стола, – лучше перейдите на работу в такое место, куда пока не провели прямого провода из Берлина. Не то сейчас время, чтобы выполнять приказы с самого верха. Пистолет оставляю вам на память – у комиссаров он мне не понадобится. Они и так слишком много стреляют, ещё один убийца им не нужен. Прощайте, лейтенант!

Он аккуратно пристроил беретту на стол и двинулся к выходу.

Лейтенант буравил его спину огненным взглядом. Ему очень хотелось выхватить оружие и заставить шпиона признаться под дулом пистолета в том, что тот солгал, и все его истории – выдумка от первого и до последнего слова. Но мама хорошо его учила, и он давно усвоил, несмотря на свой юный возраст, что истину нельзя установить при помощи насилия.

Только когда за Смитом захлопнулась дверь, он не выдержал, и нажав на кнопку, опустил шлагбаум. Хотя Мюллер приказал ему выпроводить мнимого Отто фон Гляубица за границу в целости и сохранности, лейтенант чувствовал себя вправе ослушаться приказа – группенфюрер не знал всех обстоятельств дела, иначе несомненно разрешил бы ему отомстить за смерть дяди. Схватив со стола беретту, юноша вскочил, но вместо того, чтобы броситься к двери, неожиданно для себя самого начал стрелять в чёрный телефонный аппарат, висевший на стене. Беретта успела издать несколько сухих щелчков, прежде чем он осознал, что она не заряжена.

Смит неторопливо подошёл к автомобилю и завёл его. Он опустил водительское стекло до самого низа – погода сегодня была отличная – и выжидательно посмотрел на второго пограничника. Тот снова проявил себя в качестве полной противоположности бойкому лейтенанту, и лишь через пару минут, с трудом оторвавшись от мечтательного созерцания далёких горных вершин, сообразил, что шлагбаум почему-то опущен, хотя перед ним стоит готовый к отправлению автомобиль штандартенфюрера, празднично сияя всеми своими волнистыми хромированными контурами. Пограничник виновато посмотрел на водителя и вразвалку двинулся было в сторону будки за новыми распоряжениями, но в это мгновение полосатая рейка стала медленно подниматься вверх, словно хотела дотянуться до раскидистых ветвей росшего у дороги дуба. Мерседес плавно тронулся с места и покатил к берегам Рейна, а вюртембургский мечтатель, вновь прислонившись к широкому стволу дерева, продолжил прерванную медитацию.

Доехав до пригородов Базеля, Смит остановился у ближайшего почтового отделения. При нём оставались кое-какие свежие агентурные данные, их нужно было отправить в Департамент. Самой ценной добычей стал план инженерных сооружений в строящемся под Винницей бункере «Оборотень». Этими сверхсекретными чертежами с ним щедро поделился горе-строитель того самого автобана, на котором вчера чуть не взорвалась цистерна с керосином. Ведь именно штандартенфюрер в качестве ответственного партийного работника подписал акт приёмки халтурного объекта, хотя мог бы отдать строителей под суд за саботаж. Такая подпись дорогого стоила.

Смит ещё раз посмотрел на чертёж – перед отправкой он всегда старался тщательно запомнить мельчайшие детали документов, так как ни питал пиетета к почтовым службам на континенте. Только королевская почта Британии заслуживала его полного и безусловного доверия. Она одна, по его мнению, работала как швейцарские часы.

Сейчас его заинтересовала подземная часть сооружений. Он лишь недавно научился расшифровывать архитектурные планы и различать за бессмысленными наборами линий, штрихов и точек конкретные строительные объекты. Где-то он уже видел такую же длинную шахту лифта, ведущую глубоко под землю в потайное помещение, из чьих недр на поверхность вёл многокилометровый туннель аварийного выхода. Очевидно, глубинная камера бункера, в отличие от его наземных компонент, могла выдержать даже ковровую бомбардировку вроде той, что до основания разрушила Ковентри. Однако Смит сильно сомневался, что его ретивый и беспринципный протеже сможет реализовать настолько амбициозный проект. Здесь нужен был не карьерист, а глубоко увлечённый своим делом инженер вроде приснопамятного мистера Миллера, для которого важнее всего был результат, а не партийные привилегии и даже не солидный гонорар от мистера Зоргена.

Вспомнив об изобретательном инженере Миллере, он сразу догадался, где видел похожий рисунок: в тетради, доставшейся ему от Вера. Точнее, не в самой тетради, а на отдельном листке, вложенном между страницами. Он никогда не задумывался о смысле этого рисунка, полагая, что Вера использовала вместо закладки один из своих ненужных черновиков. Размышляя над сложной задачей, она часто рисовала всякую всячину на листе бумаги, и Смита неизменно изумляло, насколько не вязались возникающие на бумаге образы с теми точными решениями, которые она в результате получала.

Вызвав в памяти закладку, он сравнил беглый набросок с тщательно вычерченным инженерным планом. Не оставалось сомнений, что это одна и та же архитектурная схема, только эскиз Вера в отличие от чертежей «Оборотня» был привязан к географическим ориентирам Корнуолла: вход в шахту находился прямо под «Великим кольцом», а выход из туннеля – около знаменитого кольца Men an Tol.

Смит покраснел и смущённо улыбнулся, вспомнив непристойные шутки, которыми постоянно обменивались Вера и Мардж, обсуждая свою любимую достопримечательность. Они честно старались не поминать такие вещи в его присутствии, но время от времени недооценивали остроту его слуха. Из-за всех этих сомнительных ассоциаций он никогда и не пытался внимательно изучать рисунок, опасаясь обнаружить там завуалированную порнографию. Вера в очередной раз сумела замести следы и скрыть от него очевидное.

Запечатав конверт, Смит опустил его в почтовый ящик. Больше он Департаменту ничего не должен и может продолжить свой путь. Автомобиль свернул вниз на улицу, ведущую к мосту Веттштайна, обогнав грохочущий трамвай весёлой зелёной расцветки, похожий на гусеницу-спринтера.

Неподалёку от моста Смит включил радио – здесь уже ловилась станция французского Сопротивления. Их сводки с Восточного фронта обычно бывали самыми точными, так как в рядах французских партизан воевало довольно много русскоязычных бойцов. По этой же причине, а также из солидарности с Красной армией, по радио теперь часто крутили советский шансон, и сегодняшняя передача не стала исключением. Чарующий женский голос затянул унылую песню так доверительно, как будто пела её парижская куртизанка, медленно проходя между посетителями, пьющими ядовитый зелёный абсент в прокуренном баре на площади Пигаль.

Встречный трамвай, беззаботно помигивая круглыми глазами-фарами и покачивая усиками на крыше, заглушил большую часть слов, и Смиту удалось разобрать лишь припев: Не надо грустить, господа офицеры, Что мы потеряли – того не вернуть. Уж нету отечества, нету уж веры, И кровью отмечен ненужный наш путь.

Он задумался, сравнивая себя с неизвестными господами офицерами, – между ними и Смитом чувствовалось определённое сходство. У него тоже не было отечества. Полжизни он прожил в Англии, полжизни – в Германии, а теперь собирался навсегда уехать в страну, где патриотизм считался тяжким преступлением.

С верой выходила похожая история. Смит не принадлежал ни к одной конфессии, потому что невозможно было примирить традиции его бабушек – ревностной католички и ортодоксальной иудейки. К тому же там, куда он держит свой путь, господствующей религией давно стал воинствующий атеизм, отрицающий любую веру кроме твёрдой убеждённости во всемогуществе марксизма.

В марксизм Смит не верил, как не верили в него, похоже, и герои советской песни – некоторые положения смелой теории немецкого философа явно не выдерживали проверки временем и опытом. Однако, в отличие от господ офицеров, Смит совершенно не отчаивался. Много лет он занимался вещами, к которым у него не было ни особого таланта, ни серьёзного интереса, но сегодня он нашёл своё истинное призвание.

Впереди показались шипастые шпили башен кафедрального собора. Тень на циферблате их солнечных часов достигла отметки три, хотя положение солнца соответствовало всего лишь двум часам пополудни. Базельцы даже время умудрялись измерять не так, как все. Огромные василиски – тотемные животные Базеля, поставленные при въезде на мост через Рейн, грозно раскинув крылья, охраняли щиты с епископским жезлом, напоминавшим перевёрнутую лилию. Смит пересёк каменный мост и поехал прямо на восток.