Виктор Франкенштейн

Пролог.

14 июня 2011 года. Нью-Йорк, Манхэттен.

Огромная воронка портала, висящая высоко в небе над городом, с каждой минутой исторгала всё новые и новые орды захватчиков. Многочисленные, ведомые приказом хозяина инопланетные воины прорывались из черноты космоса в синие небеса над Нью-Йорком. Они были подобны саранче — слабые по одиночке, но способные сокрушить любого врага, заваливая того количеством, а подавляющее превосходство в воздухе и эффект неожиданности делали из них действительно страшную силу для защитников Земли.

Могучие герои, не жалея себя бились, стараясь дать отпор, казавшемуся бесчисленным, врагу. Тор Одинсон, чей брат и был повинен в открытии портала, размахивал своим легендарным молотом, грубой силой и молниями кроша инопланетных захватчиков. Он, помня свой долг принца Асгарда, яростно защищал один из девяти миров, на который решил посягнуть враг.

Рядом с ним, практически спина к спине, свой бой вёл другой, не менее прославленный герой, но уже Земли — Стив Роджерс, более известный как Капитан Америка. Орудуя уникальным круглым щитом из прочнейшего сплава, он на деле доказывал давнюю военную мудрость, гласящую, что лучшая защита — это нападение. Бросая свой щит под хитрыми углами и с нечеловеческой силой, он поражал врага за врагом, после чего ловко ловил прилетающее обратно оружие, принимал на него выстрел из энергетической винтовки инопланетян, не способных навредить прочнейшему сплаву, после чего с силой вбивал кромку своего щита в органометаллическое тело захватчика, отправляя того к кибернетическим праотцам.

Битва за Нью-Йорк, как впоследствии окрестят «первый» контакт с враждебной инопланетной жизнью, длился уже больше получаса, а портал, сияющий синевой высоко над башней Старк Индастриз, продолжал выплёвывать всё новые и новые орды захватчиков.

— У нас гости! — раздался взволнованный голос Тони Старка в ушах каждого героя, сражающегося сейчас за жизни обычных людей. Сам же Тони ловко маневрировал меж высоток, ведя свою войну в воздухе. — Нужна поддержка, срочно! — Тони был не из пугливых, но вид огромного монстра, грациозно выплывающего из, показавшегося небольшим на фоне размеров нового противника, портала, заставлял сердце неприятно сжаться, предвещая скорые проблемы. Враг решил «играть» серьёзно.

— Что там? — вопрос был задан рублено, но голос говорившей несмотря ни на что, отдавал чарующими нотками. Тони, которому в этот момент пришлось делать резкий манёвр уклонения, осёкся, после чего съязвил в ответ на заданный никем иным, как Наташей Романофф, вопрос.

— А ты голову подними и увидишь!

Женщина, которой сейчас противостояли сразу пять киборгов, понимала, что жёсткой (а порой и жестокой) военной муштры как у неё или того же Роджерса Старк не имел. Только ей от этого легче не становилось — с поразительной ловкостью и гибкостью избегая атак захватчиков, женщине попутно приходилось давить желание грязно выругаться, используя исключительно русские слова, понимая, что так делу не поможешь. Вместо этого, Наташа, практически припадая к земле словно кошка, уклоняясь от прямого удара энергетическим копьём, лишь в очередной раз бросила рубленную фразу:

— Опиши!

— Огромная инопланетная хрень, метров пятидесяти в длину, — в своей манере отрапортовал Старк. — Больше похожая на внебрачного ребёнка кита и многоножки, — и после секундной заминки добавил, — Летающая!

Слышавшие это защитники внутренне похолодели, но плохие новости на этом не закончились — Старк, грубо выругавшись, добавил:

— Это десантник! Он выстреливает этими тварями в стороны!

— Плохо дело! — раздался по связи голос Роджерса.

Внезапно над городом начали сгущаться тучи, превращая солнечный день в мрачные сумерки, но также быстро, как и наступила, темнота разверзлась, разрываемая извилистыми и толстыми дугами молний, начавших с неимоверной точностью поражать инопланетных захватчиков одного за другим. Пока большинство, включая Тора, с неким сомнением посмотревшего на свой верный молот, будто проверяя, он ли был повинен в происходящем, молчали, по связи вновь раздался голос Тони:

— Не думал, что скажу это, но... Кавалерия прибыла! Подключай их, Джарвис!

Спустя секунду в канале радиосвязи раздался голос одного из новых участников сражения. Той самой «кавалерии»:

— Это команда «Икс», мы с вами, — голос принадлежал явно молодой женщине. — Я со Шторм прикроем с воздуха, — в этот момент над высотками пронёсся на большой скорости чёрный, футуристического вида летательный аппарат, сделавший крутой разворот, будто игнорируя законы физики и одновременно сбрасывая скорость, зависая над одной из крыш. Из открытой аппарели начали выпрыгивать разные люди в желто-черных костюмах. Две женщины, одна с ярко огненными, развивающимися от ветра волосами, а другая с короткими, до середины шеи, молочно-белыми, взмыли в воздух, вступая в битву. В то же время коренастый мужчина с немного звероватыми чертами лица и тлеющей сигарой в зубах, окинул индифферентным взглядом происходящее, заметил пролетающий внизу хребет десантной твари, о которой всего пару минут назад упоминал Старк, и, что-то неразборчиво пробурчав разбежался, сиганув с крыши, расставляя руки в стороны и выпуская прочные адамантиевые когти.

Видевший всё это Старк, которому Джарвис услужливо вывел на голоэкран шлема картинку, лишь оценивающе присвистнул на такой, скорее эффектный, чем эффективный ход. Вот только сразу после ему пришлось в очередной раз за неполный час грязно выругаться, уклоняясь от ветвистой и толстой молнии, пронесшейся в нескольких метрах от него к своей цели вниз. А высадивший часть команды «Икс»-джет, тем временем захлопнул аппарель и, набирая скорость, устремился проводить высадку дальше, в конечном итоге вступая в воздушный бой.

В другой части города, где с одной из крыш вёл меткую стрельбу Хоукай, старающийся лишний раз не задумываться о том, что ему тут не место, предпочитая пускать все ресурсы мозга на расчёт траекторий выстрелов, заметил иную картину. В небе пронёсся ещё один летательный аппарат, похожий на тот, что использовали «Иксы» до этого. С той лишь разницей, что он даже не стал сбрасывать сильно скорость, а из его открытой аппарели выпрыгнул облачённый в бордового оттенка одежду и похожем на средневековый, красноватом, под стать всему остальному гардеробу, шлеме, мужчина. Быстро зависнув в воздухе, он начал плавно спускаться, расставив руки в стороны, а по зданию, на котором стоял агент Бартон, прошла едва уловимая вибрация, сопровождаемая натужным скрипом металла. Дальнейшее заставило Клинта испытывать двоякие чувства: он одновременно чувствовал радость, напополам с облегчением, но в то же время это было лишним напоминанием собственной слабости. Теперь он точно уверен — всё происходящее далеко за его уровнем сил и возможностей.

А тем временем новое действующее лицо махнул рукой в сторону кишащих по улицам киборгов, после чего те, повинуясь этому взмаху были сметены в сторону от убегающих гражданских, попутно перекручиваясь и разрываясь, будто проходя через невидимую мясорубку.

Соколиному Глазу оставалось лишь приложить указательный и большой пальцы к специальному устройству на шее, включая микрофон рации и сообщая информацию о прибытии ещё одной «кавалерии».

***

Да уж, в который раз убеждаюсь — фильмы нагло и безбожно пи... врут. Как там было? Десяток «Мстителей» останавливают инопланетное вторжение? Ха! Реальность в очередной раз бьёт разводным ключом по моей белобрысой головушке. Мутанты, как с «доброй», так и с противоположной стороны баррикад сражались сейчас рука об руку рядом с суперсолдатами, гениями-миллиардерами-филантропами, всякой уличной «шпаной» и даже «богами». Всё ради того, чтобы противостоять инопланетной армии вторжения, беспрерывно пополняющейся из портала над городом.

К сожалению, я в очередной раз едва всё не прос...пустил, да, пропустил. Кхм, в общем едва в очередной раз не пропустил «канонные» события, лишь чудом прознав про появления Локи на Земле, после чего на всех порах ломанулся в Нью-Йорк и опоздал! По первоначальному плану я хотел, если и не предотвратить вторжение, то хотя бы задержать открытие портала, чтобы жертв среди городских было меньше, да и на Локи у меня были свои планы, но, как говорится, человек предполагает, а сраный Эссгардский* божок открывает портал инопланетной армии вторжения...

В общем, раз портал всё ещё открыт, значит Локи должен быть в башне Старка. Это если, конечно, «канон» и тут не решит мне подгадить, а истеричный мальчик-подросток Локи, узнавший, что папочка его не любит, вдруг не окажется тем самым хитрым Богом Обмана, скрывающимся где-нибудь на другой планете, а сюда отправивший иллюзорного двойника. Это будет настоящим фиаско... Так что, представляем себя носорогом, который видит цель и не видит препятствий и, под аккомпанемент взрывов, криков боли, разрушений, бьющих с небес молний (надо на обратно пути всё же исполнить свою давнюю «угрозу» и поцеловать милашку Шторм, как и обещал: нежно, долго и в аппетитные пухленькие шоколадные губки) направимся прямой наводкой к очередному «непонятному хению», наносить зло и причинять несправедливость — безумный ученый-вивисектор я, или кто, в конце-то концов?! Вот и надо соответствовать!

Раскочегаренная аура привычным покровом начала расползаться по телу, увеличивая физические характеристики тела уровня «сверхчеловек» ещё дальше. Тьма под ногами сгущалась, с каждым мгновением уплотняясь и исходя всполохами фиолетовых разрядов, представая в виде полюбившегося за долгие годы оружия.

Слегка согнув ноги в коленях и наклоняясь вперёд, я делал последние приготовления к предстоящей битве... хотя какая это битва — просто резня, вот будь тут армия Мефисто... Кхм, пожалуй, не надо, пусть дьявольский засранец сидит в своём аду на попе ровно. В следующий момент тело неприятно сдавливает, не успевая быстро адаптироваться к перегрузке, возникающей после использования усиления физических показателей аурой, а спустя мгновение разогнанная до сверхчеловеческих пределов реакция позволяет мне стать настоящим ураганом, несущим смерть и разрушение.

Улицы сменялись подобно декорациям, пока я бежал на огромной скорости, маневрируя среди разбитых и перевёрнутых машин, успевая отмечать силуэты врагов и управляя сконцентрированной аурой, принявшей вид множества острейших стрел-тире-пик-тире-клинков, с неимоверной точностью разивших захватчиков, срубая им головы и разрезая тела. Я мог бы двигаться ещё быстрее, расширяя канал намного сильнее, но тогда не мог бы походя атаковать читаури, да и слишком долго поддерживать высокую концентрацию я пока опасаюсь, даже спустя столько лет упорных (или скорее упоротых) тренировок.

Внезапно рядом раздался знакомый рёв, а откуда-то сверху на кучку врагов рухнула большая зелёная туша в одних лишь шортах, трещащих по швам, но всё, сука, никак не рвущихся дальше определённой линии! Не то, чтобы я хотел лицезреть голый зад Халка, раз так реагирую на его бельишко, нет — у меня тут скорее научный интерес... Какая-то концептуальная хрень, поскольку сколько бы я не встречал альтер-эго Беннера, его штаны-труханы каждый раз доходят до одного и того же состояния, готовые порваться в любой момент, разойдясь по швам, но всё никак не лопнут, чтобы там с самим Халком не происходило! Ну точно орочья магия «Ваагх», хоть и вселенная не та...

— Эй, здоровяк! — остановился я по двум причинам: первая — с Беннером мы, если и не друзья, то уж хорошие товарищи-знакомые — точно, как и с Халком (но это не точно), а вторая — толпа, навскидку сотня, пришельцев на перекрёстке, куда и рухнул зелёный. — Решил устроить Великий Пастук и не позвал своего лучшего друга? Настоящие Варбоссы так не поступают! — после чего пришлось спешно уклоняться от запущенных в мою сторону ошмётков киборга, прорычавшим нечто нечленораздельное, но явно матерное, здоровяком.

Я, конечно, нисколько не сомневаюсь, что он разберётся с этой толпой, но чем быстрее мы тут расправимся, тем больше выживет людей в других местах. Я, хоть и называю себя безумным учёным-вивисектором, но смотреть как инопланетная погань вырезает мирняк готов не был и если могу помочь, не в ущерб себе, то сделаю это.

Халк изволил дуться в характерной ему манере... А я что, я ничего! Кто виноват, что моя первая встреча с Зелёным закончилась мордобоем, где один гений(нет)-миллиардер(почти)-вивисектор и просто добрый малый, едва не откинул копыта, но таки победил местную тёзку одних весёлых ребят из мира военной колотушки. Вот и невзлюбил он меня потом. Да — нечестно, да — накачал седативными в таких количествах, что и стаю слонов способны отправить к праотцам топтать бескрайние луга, но ведь победил же! Да и времени-то уже сколько с того момента прошло... Как ребёнок, ей богу — те то же совершенно не умеют проигрывать.

При поддержке здоровяка (не будем замечать, что четыре из десяти киборга, разрываемых им, неизменно швырялись в меня) оживлённый перекрёсток быстро заполнился конструктором имени инопланетных киборгов, а я, махнув напоследок с рёвом запустившему в меня машину Халку, сорвался дальше.

По пути замечал разных, известных и не очень, личностей: где-то там знакомые ребятки из «Братства» весело (как мне кажется) крошили захватчиков, а над ними, зависнув подобно Пейну, колдовал свою мутансткую уличную магию Магнетто; в небе проносилась, наворачивала круги желто-золотая фигура аколита несуществующего в этом мире культа Механикусов, откликающийся на имя Тони Старка, отстреливая летающих засранцев; фигурку Джины с моими усиленными возможностями я то же смог разглядеть — она, так же как и Старк, крутилась в воздухе, ловко маневрируя меж зданий, с помощью телекинеза давя и разрывая огромных летающих монстров. Развлекалась как могла, в общем; ну а впереди, подобно вырвиглазному цветному «нечто» выписывал акробатические пируэты Кэп, одетый сейчас в какую-то тряпичную хэллоуинскую пародию на самого себя и только щит при каждом взмахе, испускающий едва слышимый, но ни с чем несравнимый вибрирующий звон, давал понять, что передо мной действительно Стив Роджерс, а не какой-то ряженый фанат.

Тут мой взгляд упёрся в прижатую к капоту машины фигурку в обтягивающем чёрном костюмчике, с растрёпанными рыжими волосами и кровью на лице. В женщине узнавалась, не только по просмотренному ещё в прошлой жизни фильму, но и виденным в не многочисленных фото в досье, шпионка-перебежчица под кодовым именем «Чёрная вдова». Дела у неё сейчас явно были плохи, всё же не смотря на «суперсолдатность» (всё же обычного человека она превосходила, так что, пусть и условно, но такое именование заслужила), она всё же больше шпионка-диверсант, чем боец передовой как тот же Кэп. Кстати, о Кэпе, он, по всей видимости, не успеет помочь рыжульке предотвратить уже почти начавшийся сеанс БДСМ с элементами ксенофилии и гурятины. А как ещё назвать то, что гадкая вражина одной рукой душит прижатую спиной к капоту машины женщину, а второй удерживает копьё, собираясь сделать дополнительное, но не запланированное природой отверстие в центре живота шпиёнки, так что...

Удар покрытой сконцентрированной до потрескивания разрядами тьмы, рукой, попросту снёс голову киборгу, отчего его тело, дёрнувшись пару раз, осело как безвольная марионетка, коей она и была, по сути, разжимая руки.

— Привет, рыжулька!

— Спа... кха... сибо... — разминая саднящую шею Романова цепким проку... шпионским взглядом рассматривала меня, старающегося казаться милым и элегантным, как и завещал бывший хозяин тела на смертном одре. Правда это слабо сочеталось с покрытыми чёрным покровом и фиолетовыми прожилками, руками, принявшими вид, больше похожий на лапы какого-то монстра, чем руки обычного человека. — ...Кто бы ты ни был, — добавила она под конец со вздохом облечения.

— Фрэнк Штейн, к вашим услугам, — сделал галантный, с нотками шутливости так подходящей происходящему вокруг безумию, поклон, прижав одну «лапу» к груди, а другую заводя за спину. И если внешне мне всё ещё удавалось сохранять маску адекватности, то внутри, чем дольше я находился в концентрированном покрове ауры, тем более безумным становились мои мысли, а затем и поступки. Во всём была виновата, как я уже сказал, повышенная концентрация, давящая на мозги тем сильнее, чем более насыщена была аура. Поделать я с этим мог только одно — поскорее разобраться со всем и отозвать её, хотя и вот такие короткие моменты, когда выдавалась возможность снижать напор практически до минимума, давали передышку, отчего я ещё не плюнул на всех и вся, призывая Тёмное Копьё и не начал, не просто на словах быть безумным учёным с вивисекторскими замашками, а претворять это в жизнь. Только сопровождаться всё это ещё будет ревом безумного берсеркера, устраивающего кровавую баню, как союзникам, так и врагам. Оно мне надо? Вот и я так думаю, но, к сожалению, просто «думать» недостаточно...

Именно проблемы с аурой и были основной причиной, по которой мне нужен Локи, хотя хватит и его части...

— Романофф! — сзади послышался встревоженный голос явно видевшего происходящее с девушкой, но не успевающего спасти ту, Роджерса, а после я вблизи смог увидеть «легенду». Капитан, расправившись со своими противниками, подбежал к нам, цепким взглядом окинул шпионку, подмечая далекое от боевого состояние, посмотрел на меня, и не слушая возражений воинственно вскинувшейся и понявшей всё без слов побитой фурии, обратился ко мне. — Благодарю. Ты быстрый, — я кивнул, хоть это и не был вопрос. — Сможешь унести её отсюда?

— Родж... — девушка было вскинулась в попытке опротестовать «самодурство» напарника, зашипела от резкой боли, когда я, не церемонясь взял её на руки в стиле принцессы, задавая Кэпу логичный вопрос:

— Куда?

— Старк? — прижимая пальцы к горлу спросил он, связываясь, по всей видимости по рации. — Нужна эвакуация... Да... Романофф... Пересечение пятой и шестой? Понял, — после чего повторил то же и мне. А потом, благодарно кивнув и не дожидаясь, сорвался дальше по улице. Наверное, не стоит его окрикивать и говорить, что я, мало того, ни черта не понимаю, где тут «пятая и шестая» ни, тем более, их пересечение, а то такой момент героический испорчу... А значит что? Правильно — бурчащую тихие ругательства на русском Наташку, властью, данную мне мной же, разжалуем в навигаторы.

Так, под недовольное сопение и шипение, вызванные уколами боли в теле. Я, хоть и стараясь быть аккуратным, транспортировал свою ношу со скоростью хорошей такой машины, перепрыгивая разбитые и горящие искорёженные куски металла, а также обломки бетона, валяющиеся тут и там. На мой взгляд, раны у неё не то, чтобы опасные для жизни, но истинную причину для «эвакуации» я понимал, как, думаю, понимали и Кэп с Наташей — не боец она передовой, не боец.

Наконец, спустя пяток минут, за которые я успел донести Романову до места, где нас встретило сборище выживших, при поддержки полиции и неизвестных мне «суперов», отбивающихся от лезущих с разных сторон инопланетян; быстрой помощи им, в виде устремившихся по параболическим траекториям тёмных стрел, а так же передачи мне запасной рации Романовой (вот только где она её до это прятала?), я наконец мог устремиться к башне. Вовремя.

— Локи упал в башню! — раздался в наушнике голос мужчины, которому вскоре ответил Старк — уже его голос я точно узнаю:

— Понял, Бартон, передаю Тору, пора заканчивать эту вечеринку! — после чего, словно опомнился и с явным сомнением в голосе добавил. — Как это «упал»?

— Я взорвал его летуна, — что это, неужели я слышу в голосе местного Леголаса толику бахвальства и целую тонну мстительного удовольствия?

— Могёшь, Робин Гуд, — ещё в прошлом мире мне было одновременно и смешно, и жалко Бартона, от того, что он откровенно не вписывался в текущие масштабы со своими стрелами и луком, а оно гляди как оказывается — и выжил и даже Локи подстрелил!

— Этот голос... Франкенштейн? — Старк изливал целые тонны удивления. Оно и понятно — за всё время нашего знакомства, а это уже три, или даже четыре года, я ни словом не упоминал о том, что являюсь кем-то большим, чем просто человек.

— Привет, Железяка, — улыбнулся, несясь на всех порах к башне, до которой оставалось всего ничего. — И ты же знаешь, что я не люблю, когда меня так называют...

— Если не любишь, то не надо было выбирать себе такое дурацкое липовое имя, — пробурчали мне привычный ответ, ставший едва ли не приветствием, между нами, за прошедшие годы. Дело в том, что ещё оригинальный Виктор Франкенштейн каждые три-четыре десятка лет менял «личность»: ну там новые документы, имя и всё такое... Ещё бы внешность хоть немного бы менял, хотя бы прическу — цены бы ему не было, а так новое имя, а рожа и всё остальное — старое.

— Ты... Как ты мог не сказать своему лучшему другу, что тоже «супер»?! — в голосе Старка слышалась неприкрытая обида, а зная его, то он теперь не слезет с меня, пока не вызнает ответы на все свои вопросы.

Пусть в его годы такое и прокатывало, то вот уже к началу нулевых — слабо. Но, как говорится, все кто нужно и так в курсе. Я же, ещё в самом начале пути, в порыве «юношеского дебилизма» и, думая, что это «прикольно», продолжил традицию, выбрав себе такое... ироничное имечко. Ну а что: Франкенштейн — Фрэнк Штейн, мне это казалось забавным, а потом как-то свыкся, забыв и забив. А вот Тони не забил и каждый раз «троллит» меня не догадываясь, что, тыкая пальцем в небо, попадает прямо в глаз! Да и с его возможностями понять, что имя — липа — проще простого, а вот проследить его до настоящего сложно даже «Великому Тони Старку» со ЩИТом на пару.

— Потом, Тони, всё потом.

— Только попробуй потом свалить в закат в своей излюбленной манере! — тем временем я добрался до башни, а нужно мне было на самый верх.

— Прости, Тони, но я немножечко подпорчу фасад твоей башенки Тёмного Пластилина... — с этими словами я начал нагнетать поток ауры, вплотную приближаясь к опасной границе, позволяя покрову под одеждой расползтись вплоть до шеи и выше, почти подбираясь к голове.

— Ты чего удумал? — вдруг всполошился Старк. Я лишь ухмыльнулся и согнул ноги для прыжка. Привычная дезориентация от перегрузки сошла через миг, а моё тело, которым выстрелили словно из пушки, отчего бетон под ногами пошёл трещинами, взлетело на высоту тридцати метров. Борясь с нахлынувшей эйфорией и всё сильнее подступающим безумием, выставил ноги, уплотняя под ними ауру. «Приземление» на вертикальную поверхность всё ещё казалось чем-то новым, но я усилием скинул это наваждение и начинал бежать вверх по поверхности здания, кроша и разметая под ногами осколки бетона и стекла.

— Он... бежит, — слыша в наушнике голос Старка я мог лишь внутреннее веселиться от переполнявших его эмоций негодования, смешавшегося с непонимание и даже восхищением.

— Куда бежит, кто бежит? — раздался незнакомый мне голос в наушнике, после чего другой, но уже знакомый:

— Не засоряйте эфир!

— Прости, Кэп, но...

— Тони! — уже серьёзнее и нотками неприкрытой угрозы добавил Роджерс.

Добравшись до крыши, минуя пентхаус Старка, в котором заметил крайне недовольного Локи, смотрящего на творящееся в городе с высоты, и нечитаемой миной лица, я встретил старого знакомого. Ну как знакомого — так, виделись пару раз, когда хотелось воочию посмотреть на одного из «второстепенных персонажей», ответственных за будущее, вернее уже текущее, вторжение. Эрик Селвиг, учёный и астрофизик, сейчас лежал, устало смотря вниз, туда, где валялся скипетр Бога Обмана.

— Приветствую, доктор Селвиг, — как известно, вежливость ничего не стоит, но открывает множество дверей, да и даёт лишние пару секунд передышки. Сам же мужчина сейчас был весь всклочен, с болезненными кругами под глазами и общим видом, будто сбежал из психушки, где его неделю держали на энергетиках.

— Вы? — если моему присутствию и удивились, то лишь на мгновение, вновь возвращая внимание к оружию асгардийца. — Скипетр... Скипетр Локи, — он перевёл на меня свой полубезумный взгляд. — Его скипетр... Энергия... Тессеракт не может сражаться, но нельзя уберечься от себя... — нёс он какой-то, явно важный, но псевдобред.

Не дождавшись от меня какой-либо реакции, он опустил голову и тяжело вздохнул.

— Я всё знал... Всё осознавал, — он вновь поднял голову, а в его глазах плескалось раскаяние и ужас, от осознания, сколько погибло сегодня, по его вине. — Знал... и подстраховал тессеракт из вне.

— Через скипетр, — кивнул я.

— Да. Он может закрыть портал... И он прямо под нами.

Что же, хоть тут пока всё идёт относительно знакомо. Подойдя к краю крыши я сконцентрировал ауру, сопровождаемый явно ошарашенным взглядом астрофизика, и, создавая из неё своего рода ленту, подхватил лежащий в десятке метров под нам скипетр.

— Тогда давайте его закроем, доктор Селвиг, — мягко улыбнувшись, внутренне я был весь на иголках. Казалось бы, я далеко не слаб, отчего, правда, вынужден едва ли не каждый день своей жизни бороться за собственный разум, закалённой волей противостоять тысячам голосов, что неустанно шепчут, кричат, обвиняют и проклинают меня каждый раз, стоит лишь усилить поток ауры. Научился попросту не замечать их, отфильтровывая, подавляя... За прошедшие годы я столько раз оказывался на грани смерти, столько сражался, противостоял демонам, вампирам и прочим сверхъестественным существам, коими оказалась наполнена эту дурацкая вселенная, и которым, в своё время успел хорошенько насолить мой предшественник, но... боялся камня?

Да, боялся. Было почему. Всё то, с чем я встречался до этого, пусть обладало силой, порой подавляющей, кажущейся безграничной, находящейся на ином уровне, но... не было фундаментальным. Камни Бесконечности, пусть «ограниченные», заключенные в предмет, призванный сдерживать их мощь, по-прежнему оставались фундаментом вселенной. Квинтэссенцией, аспектом, олицетворением своего «элемента». Даже по одиночке они обладают невообразимой мощью. «Ополовинивание» вселенной, которое было показано в фильме в исполнении Безумного Титана — ничто, лишь капля, которую смогло выдержать тело Таноса. Истинная мощь же камней лежит за гранью понимания смертных существ, как, впрочем, и большинства бессмертных. Стоит лишь вспомнить, что во всём превосходящие людей асы, а точнее их предводитель Бёр, вместо того чтобы воспользоваться ими, решил запрятать куда подальше, что продолжил делать и его сын, Один. И, думаю, мои опасения перед камнями оправданы, особенно учитывая то, что мне нужно потыкать одну «ядерную бомбу» другой, дабы «отключить» первую...

Селвиг, встал и покачиваясь поковылял к компьютеру, к которому тянулись кабели от портальной установки. Её окружало, по всей видимости, какого-то рода силовое поле, созданное самим кубом. Хотелось, конечно, в исследовательском порыве попробовать коснуться поля, но усилием воли навязчивый шёпоток на задворках сознания, как и появился, так и был столь же быстро задавлен.

Из самой же установки вверх бил яркий синий луч, плавно рассеивающийся с высотой и формирующий диск портала. Ну а в центре установки находился Тессеракт — один из шести местных «вундервафель» вселенского масштаба. Как я уже говорил, ещё в первые годы своего появления в этом мире зарёкся связываться с Камнями, а подиж ты — буду сейчас один тыкать другим... Чёртова вселенная с её чертовыми закидонами!

— Старк, — включил я микрофон рации. — Я закрываю портал.

— Скорее! — раздался усталый голос Роджерса, но вдруг его резко прервал предельно серьёзный голос Тони.

— Стой! На нас ядерку пустили, до взрыва меньше минуты... — а вот этот момент у меня из памяти как-то выпал. Дерьмо! Как я мог про это забыть?! Там же ещё такой «героический» момент с улетевшим в портал Старком и ракетой под мышкой был...

Тем временем в канале наступила гробовая тишина, а я начал усиленно вертеть шестерёнками.

— Тони, — нужно было кое-что узнать. — «Иксы» в канале?

— Да, Фрэнк, мы тут, — отозвалась Джина Грей.

— Хорошо, ты то мне и нужна. Магнето?

— Слушаю вас, доктор Штейн, — чопорным голосом отозвался глава «Братства». Осталось уточнить парочку технических деталей. Мой план состоял в том, чтобы Тони не пришла «гениальная» идея жертвовать собой, а то того и гляди, что-то пойдёт не так и «Железяка» на потеху вселенной всё же откинет свои ножные репульсоры, сыграв в ящик. Так что я, как и в каноне, хотел запустить ракетой прямо сквозь портал в материнский корабль пришельцев. Вот только сделать это куда элегантнее, без героических самопожертвований.

Старк подтвердил, что может замедлить «собой» движки ракеты, перенаправить её траекторию и с помощью Джарвиса (значит, всё же не Пятница) рассчитать новую, так, чтобы она, ракета, смогла попасть чётко в корабль. Дальше вступала Джина, которая с помощью телекинеза перенесла Магнето ближе к порталу. Всё же, пусть дед и косплеил Пейна, но быстрое перемещение в воздухе — не его конёк. Сам же Магнето был нужен для того, чтобы с помощью своих сил освободить пространство от всё лезущих и лезущих из портала тварей, освобождая коридор бомбе. Конечно, это могла сделать и Джина, но зная её проблему, так и не решённую за последние годы, был далеко не иллюзорный риск получить ядерный гриб над Нью-Йорком, а не в космосе, ведь одновременно направлять ракету под строго заданным углом, а также удерживать туннель до корабля — слегка за пределами нынешних сил девушки.

Я с замиранием сердца наблюдал исполнение плана, попутно слушая короткие переговоры исполнителей и был готов в любой момент закрыть портал в случае, если всё пойдет по женскому полову органу одной рыжей будущей тушки космической «сучности». Время тянулось. Старк перенаправил ракету. Джина подхватила её своими силами. Магнето освободил коридор. Ракета покинула пределы планеты... Успех.

Когда же Джарвис зафиксировал попадание ракеты в Материнский корабль, я, преодолевая сопротивление щита коснулся куба кончиком скипетра, сосредотачиваясь на желании закрыть портал. Мгновения вновь тянулись словно вечность, но, к счастью, всё прошло успешно, и, под радостные крики, наполняющие радиоканал, диск портала, висящего в небе, схлопнулся, отрезая Нью-Йорк от последствий космического «бабаха». Вот только ещё ничего не кончено — пусть с уничтожением корабля-передатчика, киборги, включая летающих, попадали замертво, но город горел и разваливался. Разрушения, люди под завалами... Работа для героев была далеко от своего завершения.

Ну а у меня же, этажом ниже была назначена встреча, ради которой мне пришлось сломя голову нестись из Лондона в Нью-Йорк, так что, мистер Локи, пора бы вам сменить личину захватчика на личину бенефициара и передать частику себя (желательно селезёнку) в фонд спасения редкого вымирающего вида — безумных учёных-вивисекторов восемнадцатого века, коих осталось в мире всего парочка, что даже меньше распиаренных в медиа бенгальских тигров.

Эх... А ведь в этом мире я всего ничего — даже десяти лет не успело минуть, но уже на полном серьёзе стою и готовлюсь потрошить скандинавского бога, а потом и его старшего сводного братика, который наследный принц и будущий правитель инопланетной империи, после того как сам участвовал в отражении атаки инопланетных киборгов убийц, хотевших захватить Землю для другого инопланетного безумца с манией величия и идефикс по сбору камушков вселенского масштаба и уполовиниванием населения целой вселенной... Это ещё я не учитываю, что остатки вымирающих от чумы вампиров жаждут прибить мою оторванную голову над камином в своём логове, а местный «Сотона» так вообще объявил за меня награду!

Где же в своей жизни я умудрился свернуть не туда?!

_____________________

*-Assguardian — игра слов, от англ. Ass — задница. Шутка юмора, такая. Фьют ха!

Глава 1. Начинаем начинать.

8 лет назад. Место неизвестно.

— О со-о-олле, о со-о-олле ми-ио-о-о, — надсадно, противным тягучим голосом, напевая исковерканный старый мотивчик, услышанный ещё в далеком детстве, я старался хоть как-то развеять скуку. «Песня» получалась на столько противной, что у самого едва ли уши в трубочку не сворачивались, но мой «собеседник» оказался настоящий «кремень». — Штель френт обе-е-ед! Из-за-а-а-а, — «вдохнув» полную грудь воздуха, чтобы в следующий момент начать тянуть очень долгое и ещё более противное окончание. — Та-а-а да-а-а!

Думаю, у многих в жизни наступали такие моменты, когда окружающие люди настолько задолбали, что хочется послать всё в далёкое пешее и свалить куда-нибудь на необитаемый остров. Хочется, чтобы все вокруг, наконец, отстали, заткнулись и оставили тебя, с каждым днём всё больше разочаровывающегося в социуме, в покое. Нет, это не из той «оперы», когда ты с криками «нахер общество!» собираешься обвалить мировую экономику. Просто ты в какой-то момент жизни понимаешь, что хочется посидеть в тишине, вместо очередной попойки с коллегами, большей частью которых просто вежливо общаешься, а они, почему-то, воспринимают это как признак дружбы.

Да, порой хочется просто посидеть в тишине, один на один с пустотой в мыслях, наслаждаясь ей, а иногда, наоборот, сбежать от всех, включая самого себя, уткнуться в телефон, листая бесконечные ленты соцсетей с бессмысленными и бесполезными «смешнявками», «лайфхаками» и прочей лабудой, отдыхая мозгом, лишь бы не оставаться в тишине. Не оставаться наедине с сами собой, ведь тогда наружу начинают рваться мысли, те самые: «пять лет назад во время разговора с кассиршей в местной разливнухе, надо было ответить на её подколку вот так-то, а не ту ересь, что я тогда, не ожидавший подобного, сказал».

— Господи, за что... — устало выдохнул мой невольный собеседник, под аккомпанемент разливающейся внутри меня радости от достигнутого успеха. Пусть он был мал, но даже одна соломинка способна переломить хребет верблюду, а этих «соломинок» я за последние дни накидал столько, что, казалось, хватит погрести под собой целый табун. — Нет, я понимаю, «за что», но за что...

— Это твой крест, сын мой, стродай*, как я страдаю, — под очередной измождённый вздох, театрально суровым голосом ответил я, после чего, приступил к исполнению новой «композиции». — Фигаро, фигаро, фигаро, фи-и-игаро-о! — к слову, это был пятый наш разговор за всё это время. Первый вышел... ну он скорее не вышел, в чём, каюсь, в большей степени был виноват я. Но, эй, меня тоже понять можно!

Как я уже говорил, бывают в жизни моменты, когда нужно отдохнуть от общества, расслабиться в кампании самого себя. Эдакая перезагрузка, когда хочется лежать, ничего не делать, залипая в книгу, игры, фильмы или бездумно листая одну из десятков сосцсетей. Так сказать, морально разлагаться перед тем, как вырубиться, внутренне «предвкушая» очередной, так похожий на предыдущий, день.

Так было и со мной. Лежу я, значит, «морально разлагаюсь», как вдруг гаснет свет, а спустя секунду приходит понимание, что это не свет погас, а сознание, дабы по какой-то ускользающей от меня причине очутиться в пустоте, не чувствуя своего тела и оставшись наедине со своими мыслями.

Это страшно. Нет, правда страшно. Тогда я не понимал, что происходит. В принципе, я и сейчас не понимал всего, но уже хоть что-то. Вот только тогда, в тот самый первый раз, я действительно сорвался. Кричал, пытаясь дозваться хоть до кого-то, а в голове летали одна за одной мысли, словно на сверхзвуковом ускорении: «что случилось», «где я», «не чувствую тела», «меня, наверное, парализовало, и я впал в кому», «так и похоронят, живого, как Гоголя», ну и так далее. А что же получил в ответ? Чей-то усталый и, казалось, несущий полное разочарование в самом себе вздох, сопровождаемый одной простой фразой, слышимой словно отовсюду, будто из множества динамиком вокруг:

— Что же... Вот я и сошёл с ума.

Всё это было крайне странным, и я сейчас не про голос в пустоте — он то как раз в категории «странного» находился на предпоследней строчке. Нет, меня волновало то, что я... почувствовал эмоции, будто они были одновременно мои и нет. Почувствовал эти слова, словно мой рот говорил их, но в тоже время чётко понимал, что это делал не я, да и голос явно был не знаком — такой, с нотками британского акцента, коего у меня никогда не было. Слова звучали на английском, который я, хоть и знал на уровне «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ», но обычно худо-бедно мог понимать суть сказанного. Вот только в этот раз я его чётко понимал, как родной, будто каждый день в своей жизни говорил на нём. Так что, да, «голос в пустоте» был не самым странным.

Вот только сколько бы я не говорил, сколько бы не пытался кричать, даже молить, собеседник продолжал сохранять молчание. Каким-то образом у меня было понимание, что он меня слышит, как человек обычно ощущает, что дует ветер своей кожей, только кожи у меня не было... как и тела... В общем, да, понимал, что меня слышат, но упорно игнорируют. Честно признаться, я тогда на него сильно обиделся и начал вот это всё.

Поначалу, после долгих часов пения в «никуда», я пытался начать ощущать что-нибудь по методике одного маленького зелёного человечка из далёкой-далёкой галактики, но всё было тщетно — я банально не знал, в «куда смотреть, чтоб было весело»... В смысле, чтобы эту силу, так сказать, почувствовать. Пыжился, наверное, пол дня, но моим потолком было всё то же ощущение, при котором я явно что-то чувствовал, но вот «что» — не понятно.

Тогда я начал петь. Нет, не потому что, мне нравилось, хоть и не без этого, а потому что прекрасно понимал, что «собеседник», сколько бы он не делал вид, что игнорирует, будет слышать это, как слышал мои крики раньше. Значит, рано или поздно ему надоест... Надежный план, Витя, как, блять, швейцарские часы, но иного не было. Да и отвратно это — ни хрена не понимать, оказавшись хрен пойми, где, хрен пойми, как.

Так началось «Ыпичное» противостояние. Наша битва была легендарна: я пел настолько отвратительно, насколько мог и даже больше, чередуя самые бредовые тексты, которые мог вспомнить, а когда они заканчивались, придумывал свои и так по кругу. Вот только, сколько бы я не упорствовал, результат оставался прежним — я страдал, а он — игнорировал.

Сколько так продолжалось точно, не знаю, но из чистого принципа я пытался не прерываться и не затыкаться ни на секунду, с каждой новой «песней» фальшивя всё сильнее и сильнее, до тех пор, пока меня не начало выворачивать от собственного голоса. Когда же я хотел на всё плюнуть и отдохнуть от себя самого, случилось это. «Он» заговорил.

— Какая же раздражающая... шизофрения мне досталась, — по голосу было сложно определить, чего в нём было больше, усталости или раздражения, но это был прорыв — вторая фраза, которую мне удалось услышать с момента начала моего странного «путешествия». К сожалению, на этом всё и закончилось, но по сравнению с тотальным игнорирование, это было уже хоть что-то!

— Молчание в обмен на ответ! — решил я «ковать» пока мог. С «той стороны» раздалось столь знакомое и, ставшее в какой-то мере, привычным, молчание, но в этот раз я почувствовал, что «собеседник» задумался. Опять же, я не понимал, как мог это чувствовать, но решил просто смириться на время.

— Хорошо, — раздалось через пару секунд. — Спрашивай.

В голове, стоило лишь услышать эти слова, словно взорвалась ядерная бомба. Тысячи разных мыслей роились, подобно множеству голосов людей, кричавших каждый своё, создавая настоящую какофонию звуков. Мне показалось, что я оказался в тех сценах из фильмов, когда показывают работу на фондовых биржах, где в одном помещении собираются десятки, сотни клерков с телефонами и каждый кричит что-то своё, отчего нужно фокусироваться, чтобы разобрать слова хоть кого-то. Ворох вопросов... Сколько всего мне хотелось узнать, сколько спросить, поговорить.

— Где я и кто ты?

В ответ послышался ироничный смешок, а спустя мгновение мне пришёл шокирующий ответ ядовитым тоном:

— Ты? Ты — моя шизофрения, — чувствую, как его губы растягивается в кривую ухмылку. — А находишься ты в моей голове, вестимо.

Сказать, что я был шокирован — ничего не сказать. Ответ оставил лишь больше вопросов, а я даже на секунду усомнился в своей «реальности», но, благо, быстро отбросил всяческие сомнения: я — реален, моя жизнь была, да и всё ещё остаётся реальной, а не плодом чьего-то больного разума!

Думать приходилось быстро, поскольку понимал, что «собеседник» начал терять интерес ко мне, плавно погружаясь в собственные мысли, а ждать следующего раза, когда мне удастся его доконать, не выжав всего, что мог — попросту глупо.

— А кто тогда ты? — задал я наспех придуманный вопрос. — В чьей голове я, эм... Шизофренирую?

— Франкенштейн. Меня зовут Виктор Франкенштейн, — я каким-то образом чувствовал, что он говорит правду. Причем чистейшую, а не из разряда «однофамильцы» или «псевдоним», когда, вроде бы человек говорит правду, но в то же время и умалчивает детали. Нет, напротив, в его словах чувствовался какой-то... вес? Словно он своим «Виктор Франкенштейн» отвечает на невысказанный, но обязательно возникающий у любого человека, вопрос: «Да, тот самый».

— О, тёзка... — признаюсь, в тот момент я настолько опешил, что слова сами собой сорвались с языка, отчего Виктор как-то странно усмехнулся, чему я уже не особо придавал значения, погружаясь в ворох мыслей.

С тех пор многое поменялось. Самым сильным изменением стало то, что я более не висел в пустоте — просто в какой-то момент вдруг осознав, что её больше нет, а окружающее пространство мгновенно изменилось, словно всегда было таким. У меня вновь было тело, моё, родное, но самое главное, что я вообще его ощущал, а не был, эм... голым разумом, висящим в пустоте.

Само же помещение представляло собой большой, рабочий кабинет в старинном стиле: массивный деревянный лакированный стол, заставленный тетрадями, заполненными аккуратным каллиграфическим подчерком; обилие шкафов с полками, заставленных книгами в твёрдом переплёте, пронумерованными и не открывающимися, сколько бы я их не пытался крутить в руках. Книги казались вырезанными из камня, будто самым искусным мастером, отчего их можно было спутать с реальными книгами; окно, плотно завещанное шторами, скрывавшими пугающую пустоту по ту сторону стекла. Комната словно существовала в этой пустоте... бездне, всматриваться в которую не было никакого желания.

Единственным, что сильно выделялось на фоне убранства рабочего кабинета, будто вырванного из века, навскидку, восемнадцатого, это две двери, расположенные на противоположной от стола, стороне. Одна — обычная, вписывающаяся в интерьер, а вот другая... Начать стоит с того, что она была обвешана толстенными и, даже на вид прочными, цепями. Какие-то из них были ржавыми, и, казалось, способными развалиться от лёгкого прикосновения, другие же были новыми, будто только с завода. Сама же дверь выглядела потрёпанной, в некоторых местах оббита металлом, из-под которого проглядывались длинные полосы как от когтей. Почему они расположились с внутренней стороны двери — для меня было загадкой. Но самым странным было отнюдь не это, а звук тяжелого дыхания, перемежающийся с рыком и... шёпотом тысяч голосов, ввинчивающихся под череп, расползаясь по мозгу тысячей муравьёв, стоило лишь приблизиться к ней на расстояние в несколько метров.

Надо ли говорить, что я свалил в противоположный от неё угол так быстро, как только почувствовал поползшие по спине мурашки? Эта дверь... она пугала. Не так, как обычно делают дешёвые ужастики, а по-настоящему. Вызывала животный страх, ужас. Липкий и холодный. Было в этом что-то... неправильное. Противоестественное. Потустороннее.

— Не лезь, — рядом со мной раздался голос Виктора, но сколько бы я не крутил головой, а помимо меня в кабинете всё так же никого не было. — Не стоит лезть к Копью, — продолжил он строго отчитывать, словно маленького ребёнка, собирающегося воткнуть пальцы в розетку.

— Копью?

— Копью, — в его голосе явно читалась фраза «я всё сказал», после чего ощущение «присутствия» вновь пропало. Я остался один. Петь в этот раз не было никакого желания, поскольку скуку смело только так. Вот только понимая, что вопросов становится лишь больше, а Виктор не очень спешит давать на них ответы, я, как только немного пришёл в себя, решил повнимательнее исследовать кабинет.

Забавно, но Франкенштейн оказался прав на сто процентов. Я в его голове. Вопрос, о том, как это вообще возможно пока решил отложить на время, как и тот, каким образом я смог понять, что все эти книги, записи — всё это были воспоминания Виктора. Целая жизнь человека... Какие-то книги поддавались, позволяя заглянуть на первые две-три страницы, а какие-то так и оставались, будто выточенные из камня. На столе же лежала «память» в виде тетрадей, о последних нескольких неделях из жизни Франкенштейна. К слову, с чтением их не было вообще никаких проблем, кроме одной. Той, где я медленно охреневал от информации в них.

Итак... Во-первых, сейчас на дворе стоял две тысячи третий год. Во-вторых, я действительно оказался в «теле» Виктора Франкенштейна. Того самого Виктора «создателя монстра из мертвых тел» Франкенштейна. Ну, почти... Начать с тоит с того факта, что этому Франкенштейну, если мои подсчёты верны, недавно стукнуло двести тридцать два годика, четверть из которых он был обычным человеком, а потом... Ладно, об этом позже. В «заметках» мой глаз постоянно цеплялся за знакомые имена, словно пробуждающие нечто неуловимое на грани сознания, но неумолимо ускользающее. Вот только самым поражающим меня фактом были даже не смутно знакомые имена, а, то, что все они принадлежали, барабанная дробь, вампирам. Вампирам, блять!

Кровососущие, бессмертные твари были реальностью, а Виктор, из того, что я понял, как-то умудрился им насолить, раз эти ребятки вели на него последние два века охоту, окончившуюся западнёй и захватом. Из тех же записей, если отбросить незначительные детали, стали понятны некоторые странности с моим «собеседником».

Оказалось, что местный Витька не просто учёный, топчущий эту планету уже третий век, а гений-исследователь, наворотивший в самом себе такого, что вампиросы, учитывая их силу и способности, вынуждены были заманить его в ловушку, где сначала траванули чем-то убойным, а потом завалили «мясом», но даже так не смогли убить, оттого и притащили к себе, где подключили к какому-то пыточному столу, постоянно вводя ту отраву, ослабляющую Виктора и попутно начали сцеживать кровь. К слову, по описаниям из записей Виктора стол так же казался мне чем-то смутно знакомым, но я по-прежнему не мог понять, откуда, но да ладно. Витька и тут умудрился их, вампиров, удивить, отказываясь умирать, а в «заметках» начали всё чаще встречаться упоминания некоего «Копья» (наверное, того самого, которое «не лезь»). Оно то всё ещё поддерживало в нём жизнь.

Вот только читая дальше я понимал, что оказался в заднице. И я сейчас не про своё, так сказать, местоположение в теле Франкенштейна, а в целом, о ситуации. Этот «хений», понимая, что возможности сбежать у него, по сути, около нулевые, последние пару дней натурально готовится к смерти. Как я понял, всё то же копьё, источник его «проклятия» (как пишет сам доктор Виктор), не даёт ему умереть, воздействуя на тело, но то, вот же незадача, постоянно травится и ослабляется химией противника. Вот и получается порочный круг, который рано или поздно будет разорван, правда не так, как хотелось бы, ведь «с каждым днём мой разум слабеет, вскоре я не смогу противостоять Копью, и оно поглотит меня». В общем и целом, надежда на спасение или подвернувшийся удачный случай в Викторе слабела с каждым днём, так что мысль «послать всех к чёрту, напоследок погромче хлопнув дверью» с каждым разом кажется ему всё более привлекательной.

Что будет со мной, «хлопни» Франкенштейн дверью? Скорее всего ничего хорошего, ведь, что-то мне подсказывает (ржавеющие и осыпающиеся на двери цепи, например), что первому, с этим самым Копьём, «выпадет честь» встретиться мне, как находящемуся в непосредственной, так сказать, близости от клетки. А это значит что? Что валить отсюда надо, вот что. Ещё бы понять, «как».

______________

*— Не ошибка, герой намеренно говорит так.

Глава 2. Продолжаем продолжать.

Время летело быстро. Скуку развеивали книги и записи, бывшие, как я уже выяснил, памятью самого Виктора. Хотя я и сомневался порой, что всё может быть так просто. Правда в какой-то момент времени меня так достала это неопределённость и невозможность быть в чём-то уверенным на сто процентов, что я... перегорел. Просто взял и перегорел. Не отбросил свою паранойю, бившую ключом с самых первых минут моего, эм, нового «путешествия», а, скажем так, смирился с неизбежным, принимая некоторые факторы за отправные константы. Как, например, с записями и книгами. Тут всё было относительно просто: стол олицетворял собой, если так можно выразиться, кратковременную память, а полки, соответственно, долговременную.

Вообще было забавно всё это... ну кроме того факта, что я каким-то образом очутился в голове вымышленного персонажа, чёрт бы его побрал (хотя не надо, пока я тут, в его голове). Нет, когда говорю «забавно», я имею ввиду «забавно с каждым днём понимать и осознавать нечто новое». Забавно строить догадки, подтверждать или опровергать их. Как и усмирять собственную паранойю, шипящую словно кошка на любой шорох, точнее мысль. Подобное времяпрепровождение не давало сходить с ума от всей той задницы, в которую я угодил. Так, постепенно, я выдвигал разные предположения, одним из которых и была та теория о «столе и полках», олицетворяющих память. Проблема только в том, что если я действительно прав, и это память Виктора, то, как говорится, моё уважение этому господину. Сейчас поясню.

Через какое-то время, подразумеваю, каждые новые сутки, на столе появлялись листы с текстом. Там были мысли Франкенштейна. Его размышления, немногочисленные диалоги, кстати, повторяющиеся слово в слово изо дня в день и происходящие с одним и тем же человеком, и наблюдения. Стоило появится новому листку с текстом, как начиналось небольшое светопреставление: самый «старый» лист вспыхивал переливающимся свечением и взлетал над столом. Текст на нём начинал плыть, трансформируясь, изменяясь, часть стиралась, словно отсеиваясь, а остальное расползалось и тасовалось, формируя новые абзацы. После этого текст, словно живой, «отлипал» от листа и устремлялся к разным книгам, вспыхивающими похожим свечением, а потом... буквы просто впитывались в корешки. Спустя секунду всё возвращалось на круги своя, будто и не было ничего. И если моё предположение правдиво, то стоило начинать смотреть на этот «кабинет» под новым углом. Углом, заставляющим испытывать неподдельное уважение к человеку со столь организованным и упорядоченным разумом.

Вдвойне жаль, что с каждым днём его желание плюнуть и поскорее покончить со всем, становилось лишь сильнее. Любые мои попытки поговорить, учитывая новые вводные, всё так же заканчивались провалом. К сожалению, психология и всякие ободряющие речи были не моим коньком. Более того, за всю свою жизнь мне редко когда выпадал шанс утешать кого-то, а когда был, то я его с треском проваливал. Нет, я не психопат или социопат, не умеющий в эмпатию, просто... Я действительно переживал за других, сочувствовал им, но именно в таких ситуациях не умел правильно подбирать слова, выражая свои мысли. Зато у меня отлично получалось бесить людей...

В ход вновь пошёл весь мой репертуар, как старый, так и новый, беря лишь краткие перерывы, в которые я читал свежие записи или пытался заглянуть в книги. Со вторым всё так же были проблемы — большая часть оставалась «каменной», а я так и не понимал, как получить к ним доступ.

Прорыв случился на третий день нашего противостояния. Признаюсь, я настолько увлёкся «доканыванием» действуя скорее на автомате, попутно погрузившись в собственные мысли о том, «кто виноват и что делать», едва не упустив момент.

— Я отвечу ещё на один твой вопрос, если пообещаешь заткнуться хотя бы на один день, — вот как у него так получается, а? Казалось бы, едва ли уже одной ногой находящийся за гранью, измотанный пыткой, о тяжести которой я могу лишь догадываться, Виктор, оставался способен держать себя, не срываясь в ярость, гнев или ещё что, лишь подпуская долю раздражения в голос, как будто он и не валяется тут, «сцеживаемый» под какой-то наркотой, привязанный, униженный и обиженный. Про последние два пункта я не уверен, но я бы точно себя так чувствовал, а вот он... не знаю, может действительно и чувствовал, но тогда это ещё один лишний повод позавидовать его самоконтролю.

— Сделка! — думать приходилось быстро, прокручивая просто ворох вопросов, выросший с прошлой «беседы» в десятки раз. Мне хотелось узнать как можно больше, но в то же время я боялся, понимая, что если буду наглеть или спрошу что-нибудь лишнее, то Виктор мог попросту начать меня полностью игнорировать, не смотря ни на какие мои ухищрения. Что-то мне подсказывает, что самоконтроля сносить мои концерты ему хватит, пусть и не будет доставлять никакого удовольствия. Вот только в таком случае мои шансы выжить не просто будут стремиться к нулю, а вплотную к нему приблизятся!

— Я жду.

— Погоди, я думаю, о чём спросить... — слегка смущённо пробормотал я, когда время на раздумья «слегка» подзатянулось за внутренними метаниями: начинать ли свою «игру» или нет.

— Ну, думай, думай...

— Я могу задать любой вопрос, и ты ответишь на него предельно честно? — я понимал риск, но всё же решил спросить, и Виктор не обманул моих ожиданий.

— Ты ведь понимаешь, что я мог бы засчитать это как вопрос, чем он, по сути своей и является? — ответный вопрос прозвучал с толикой веселья и, я бы даже сказал, лёгкого азарта.

— Понимаю, но надеюсь на твою порядочность. Тогда и я буду соблюдать не только «букву» договора, но и следовать его «духу», ведь, если и ты будешь чтить только «букву», засчитывая этот вопрос, как, прости за тавтологию, вопрос, то и я могу заткнуться, но вот донимать тебя и развлекать себя иными способами мне это не помещает, — понимаю, что прохожусь по грани, но мне хотелось думать, что смог понять характер Виктора до той степени, чтобы быть уверенным в успехе на процентов пятьдесят. А это, нет, не хорошо, но работать есть с чем.

Спустя минуту молчания, за которые я успел изрядно накрутить себя, Франкенштейн с лёгким смешком продолжил:

— Ты можешь задать любой вопрос и получишь на него предельно честный ответ, — хм, а вот уточнить кому я могу задать вопрос и от кого получу честный ответ он не уточнил, засранец... Ладно, это вновь моя паранойя свою головушку из окопа высунула.

— Почему ты считаешь меня своей шизой? — не то, чтобы этот момент меня так сильно волновал, отчего я решил бы потрать столь редкий шанс на него, но таков был изначальный план. Какой? Тот, где я спасаю свою задницу и в успехе, которого не уверен и на жалкие двадцать процентов. Поэтому у меня был ещё один план, запасной, как и ещё один — запасной запасного. Нет, я не считал себя никогда великим манипулятором или ещё каким «Добрым Дедушкой всея Британии» шизофренического разлива, но когда целыми сутками сидишь один одинёшенек, а из развлечений лишь сочинения коматозника на тему «Как прошёл мой день», то думается только так.

— А кто ты? На демона не тянешь — они работают куда тоньше, — иронично «намекнули» мне на способ доканывания. — Это не телепатия, поскольку с моей защитой ты должен обладать силой, с которой способен взболтать мозги до состояния каши целой планете, а таким это зачастую не зачем, да и, опять же — работают намного тоньше даже первых, — с каждой новой крупицей информации я немножечко фигел... Вернее фигел всё сильнее, но собеседник пока не собирался меня щадить и останавливаться. — Маг? Тоже нет — они из своих келий не вылазят, и не почешутся, пока Земле не будет угрожать кто-то из-за грани. — прекрасно, блять, просто прекрасно — тут ещё и маги какие-то живут, не планета, а какой-то Марвел или, ещё хуже — ДиСи...

— Остаётся разве что одержимость или психическое расстройство, полученное вследствие последнего года моей «жизни», — если я раньше каким-то образом не смог бы понять, что Франкенштейн, кхм, не доволен своим текущим положением, то вот сейчас, учитывая тонны яда, в которых натурально «утопало» последнее слово, сложить два и два смог бы даже умственно отсталый орангутанг. Вот только... год? Я правильно понимаю, что он в таком положении уже год?!

— Первый вариант настолько невероятный, учитывая мои особенности, что я даже не рассматривал его до сего момента, а вот второй... Знаком ли тебе принцип Бритвы Оккама?

— Что-то вроде «самый простой вариант — самый верный»?

— Почти. «Не следует множить сущее без необходимости», — явно процитировал мне точную формулировку собеседник. — Следуя ей, ты можешь быть, как странным демоном, безумным мутантом-телепатом огромных сил, магом-отступником, так и неупокоенной душой, присосавшейся к моей. Каким-то непонятным образом миновав Копьё, но, вероятнее всего являешься именно плодом моего, измотанного последним годом жизни, разума. Я ответил на твой вопрос?

— Да... — а что мне оставалось ещё сказать? Пищи для разума я получил, как мне показалось, больше, чем смогу «прожевать» в ближайшие дни.

— Тогда, следуя «духу»... заткнись, будь так добр — хочу хотя бы один день провести в тишине и покое.

Информация, выведанная у Витяни действительно заставила меня задуматься на приличное время. Требовалось в равной степени, как обдумать всё сказанное, так и вносить коррективы в планы и, чем чёрт не шутит, придумать новые планы. Запасные запасных для запасных.

Помнится, я говорил, что Франкенштейн обладает отличной выдержкой? Что же, учитывая новую вводную про целый год, я больше склонялся, что называть это «отличной» выдержкой — изрядно преуменьшать — тут у моего собеседника выдержка из настоящего титана, как и яйца. Почему? Потому что я, наконец, узнал, что это за «Копьё» такое... Теперь становилось понятно, почему он столько протянул и это я сейчас не про физическое здоровье, а ментальное.

А дело обстояло так. Я уже упоминал, что мысли поступали каждый день, появляясь на столе? Так вот, на следующий день я имел счастье прочитать связанные с прошедшим разговором думы Виктора. И были они обширны, а я поражался тому, сколько всего дал один маленький разговор, в целесообразности которого я сомневался и, согласно плану, собирался использовать как первую ниточку доверия, между нами. Ну, во-первых, «бойся своих мыслей» говорят не просто так — моё, скорее шуточное предположение, о «Марвел, или ещё хуже — ДиСи» оказалось правдой. Нет, паранойя всё ещё бурчала откуда-то из бункера, который успела выкопать на месте окопа... Кхм, так вот, паранойя пусть и бурчала, что всё это может быть просто одним большим совпадением, но слишком многое говорило о том, что я, всё же в Марвеле. А всё из-за нескольких имён, которые всплыли в тексте «мыслей» на следующей день.

Одно принадлежало Чарльзу Ксавьеру, с которым Виктор не горел желанием встречаться, но был наслышан, как и о его «учебном заведении». А также его способностях мутанта-телепата того самого уровня, при котором «способен взболтать мозги до состояния каши половине планеты». Вторым, было «Древняя» — загадочная личность, носящая звание Верховного Чародея Земли, о которой ему, Виктору, удалось узнать, наведя некоторые справки, после рассказа «забавного и потешного демонического создания, самоуверенно пришедшего за мной и закончившего хрипящей аморфной массой в моей лаборатории». И если было бы только одно из двух, то ещё можно было сказать, дескать, совпадение, но вот оба они вместе катастрофически сокращали возможности для иной трактовки.

Как я к этому относился? Никак — Марвел и Марвел, не Вархаммер (упаси Император), не Пони какие или Фиксики — и то хлеб. У меня были проблемы поважнее, чем бегать кругами, заламывая руки и причитая о своей горькой судьбинушке, мусоля мысль о собственной смерти или какого другого способа своего попаданчества (от слова «жопа») — тут бы вновь не окочурится вслед за соседом по телу, а не вот это вот всё. А шанс поучаствовать в коллективном суициде (правда это скорее будет просто убийство, ведь накладывать на себя руки я уж точно не собирался, но ктож меня спрашивает) грозил на горизонте и очень даже реальный. Только сильно сомневаюсь, что мне выпадет «третий шанс», когда добрый дядя Витя хлопнет дверкой, цепи на которой постепенно ржавеют... Просто одно слово — Копьё. Угроза, приговор и его вынесение — всё было в этом единственном слове.

То, что меня так пугало, на деле оказалось в разы хуже. Я почти на сто процентов уверен, что я увидел лишь верхушку айсберга. Это не просто оружие, а нечто живое. Обладающее своей Волей (прямо так, с большой буквы), вечно голодное, безумное, яростное и ужасающее... слияние душ, созданное Франкенштейном. Нет, я не попал в местного Боженьку, который на коленке способен создавать души, а затем их «слиянивать». Просто о факте «создания» было написано в записях. Вот только о том, как именно этот... Франкенштейн смог создать живое, чтоб его, оружие и, вообще, действительно ли сам создал его (уймись, паранойя!) информации в мыслях не было. Зато было другое, цитирую: «Нет, это точно не одержимость, даже в текущей ситуации Копьё бы не упустило возможности пожрать бесхозную душу, а значит оно побеждает... Противостоять его шёпоту становится сложнее с каждым днём... Скоро я окончательно сойду с ума, достигая точки невозврата. Нужно решаться, тогда есть шанс, что это проклятое Копьё умрёт со мной, а я не стану сломленной марионеткой в его власти». То есть, подводя итог, то, что я принимал за жопу, оказалось лишь, так сказать, предпоказным постером к фильму, за которым была настоящая задница!

Итак, у нас есть Марвел со всеми его мутантами, вампирами, пришельцами, богами, супер брюликами, а так же прочей придурью Стэна Ли и его друзей-товарищей, одна штука; Гениальный-учёный-суицидниц, одна штука; Придурковатый попаданец, застрявший в чужой голове, одна штука; Демоническое живое оружие, пытающееся сожрать учёного-суицидника и точно сожрущее придурковатого попаданца, одна штука; И, наконец, вампирское логово, полное кровососущих кровососов, пленивших гениального-учёного-суицидника и заодно, сами того не подозревая, придурковатого попаданца, которого сожрёт демоническое живое копьё, когда гений-учёный-суицидник решит убить себя... одна, блять, штука!

Замечательный коктейль... Взболтать, но не смешивать! Да уж, накрыло меня не слабо тогда. Едва не нарушил сделку с Виктором, а он, между прочим, молодец — мог ведь и ответить, дескать, «считаю тебя шизой, потому что так решил считать». Ответил же? Ответил! Честно? Честно — ведь он же решил так считать, а почему решил именно так — вопрос уже другой. Да и, в очередной раз поражаюсь его Силе Воли. Мало того, год валяться в закромах вампиров, постоянно кровоточа и накачиваемый химией, так ещё и сопротивляться, как он сказал, шёпоту, Копья, который, как мне кажется, ни хрена не «шёпот».

В целом я стал в какой-то мере понимать Витька, понимать его желание закончить всё это, перестать вести бой за собственный рассудок с бешеным зверем, обрести, наконец, покой. Вот только понимать и принимать — разные вещи. Не завись моя жизнь от решения Виктора, то и флаг бы ему в руки, да барабан в задницу — я бы и слова не сказал, наоборот, уважительно похлопал выдержке, да выпил бы горькой в память о нём. Вот только между ним и сраной бешеной демонической «тыкалкой» находился я, а я не горел желанием умирать. Вообще! Особенно мне не нравятся любые способы, при которых мою душу схомячит какой-то инфернальный плод гениально ума мужика из выдуманной Стэном Ли вселенной! А значит, что? Значит надо думать и придумывать, как выживать в заведомо безвыходной ситуации.

В последующие время, за которое я решил не доканывать Франкенштейна и дать ему отдохнуть от своих концертов на парочку дней побольше (это не я такой щедрый, просто думать нужно было много), был рождён гениальный план. Хочет умереть — пусть, но только меня не надо в это втягивать. Гениальность плана состояла в том, чтобы уговорить Витяню поделиться телом... Вернее отдать мне его насовсем.

Звучит как бред, может даже является им, но иного выхода я не видел. Прожить жизнь чьей-то, пусть даже Витька, шизой, мне как-то не вкатывало. А так оно и будет в лучшем случае. В худшем — буду либо забыт и «заигнорен», либо вытравлен каким-нибудь образом из черепушки Франкенштейна им же самим — было бы желание, думаю, способ он найти сможет, а вот запариваться моим благополучием — маловероятно. Ну и, в самом паскудном варианте — смерть от лап Монстрика-Из-за-Двери.

Ладно, пусть план — дерьмо, но реализовывать его как-то надо было. Тем более сейчас лучшее временем для этого. Да и план, по первичному этапу, был схож с тем, что я начал проворачивать до этой, кхм, шокирующей информации. Оставалось только убедить Франкенштейна, что я не какая-нибудь, вызванная эманациями Копья шиза, а Шизень православная, так сказать, копьепротивная, а то пошлют меня, чувствую, в далёкие дали с моими «хениальными» идеями. Да и про Копьё побольше бы узнать не мешало, а то окажется вдруг, что участь носителя в тысячу раз хуже участи жертвы. Н-да уж, неловко выйдет...

Тут мой взгляд переместился к той самой двери, а в голове зашевелились шестерёнки. Я же чувствовал уже «шёпот» у двери и с тех пор ближе, чем на десяток метров стараюсь к ней не подходить. Идею, как бы мне не хотелось иного, нужно было проверить. Заключалась она в том, чтобы посмотреть, как влияет Копьё на меня и как долго я смогу ему противостоять. Да, очередной говно-план, но...

Медленно, шаг за шагом, вслушиваясь в собственные ощущения, я подходил к двери. Сначала, будто приближаясь к отдалённому источнику, на грани слышимости стал появляться едва различимый шум. Столь тихий, но в тоже время неприятный, не знаю, будто какой-то ультразвук, от которого непроизвольно начинают бегать мурашки по телу.

Шаг. Ещё один. И ещё. С каждым новым, шум становился чётче, но всё ещё недостаточно, а внутри всё леденело, будто я подсознательно не хотел подходить ближе. Так я и замер, стараясь ощутить в себе изменения, кроме тех, что чувствовались столь явно. Сколько бы я не вслушивался, передёргиваясь от струек холодного пота, стекающих под одеждой, но ощутить, кроме иррационального страха ничего не мог.

Тогда я сделал ещё один шаг. Вот тут-то едва различимый шум приобрёл явный, всё ещё тихий, но уже узнаваемые шёпот.

— Подойди/Отдайся... Пади/Подчинись/Не сопротивляйся... Голод/Желание/Сила/Боль/Страдания/Упоение... Убирайся/Умри/Сдохни... Подчиняй/Убивай/Сражайся/Разрушай/Забирай... Открой/Выпусти/Освободи/Верни... — сотни разных голосов шептали, звали, ненавидели, желали каждый своё. Шёпот, казалось, заполнял всю периферию, погружая разум в транс, словно удав, гипнотизирующий свою жертву. Я чувствовал, как их вкрадчивые голоса заполняют голову, заглушая мои собственные мысли, но одновременно с этим я понимал, что способен противостоять им. Можно ли назвать это «волевым усилием», но именно им я отстранил их, выводя на передний план собственные мысли, показавшиеся мне оглушительными и чёткими на фоне прочих голосов, стоило лишь сфокусироваться.

Меня захватил азарт, отчего сделал ещё один шаг. Шквал голосов ударил громче, ярче, яростнее, чем в прошлый раз, вновь заглушая собственные мысли. Тем же усилием я ещё раз заставил их уйти на второй план. Подождав с минуту, привыкая к новому ощущению, я сделал ещё шаг, после чего голова едва ли не взорвалась громом, нет не шёпота, а настоящих криков. В этот раз я не стал выпендриваться и сделал шаг назад, растирая прострелившие болью виски.

Итог — мой текущий предел — где-то расстояние вытянутой руки до двери, дальше сфокусироваться не получалось от слова совсем. Слишком громко, слишком много... Пойти что-ли стресс снимать, единственным доступным, а главное полезным, способом? Как раз время договора исчерпало себя в тройном объеме.

Глава 3. Шокирующая правда.

— Задавай уже свой вопрос...

Казалось бы, неглупый мужик, ну доканывает тебя шиза, ну так поговори с ней, условия-то не менялись: вопрос в обмен на тишину, но не-е-ет, мы же суровые вумные учёные, а суровые вумные учёные знают, цитирую: «Чем меньше потакаешь своему расстройству, тем медленнее оно прогрессирует». Вот и терпел этот великомученик целых пять дней моего концерта по заявкам, эм... меня любимого? Ладно, просто по заявкам. Терпел, сопротивлялся, превозмогал, но забыл, кто тут «осёл», а кто «бобёр»... Кхм, перевожу с шизанутого на понятный язык: силы добра (в моём лице) в очередной раз жестоко надругались над силами зла (в лице безумного-учёного-вивисектора). Иными словами, я его таки доконал.

— А таки шо мне за это будет? — ладно, это уже меня заносить начало, всё-таки тяжело человеку даётся изоляция и одиночество. — Ладно, прости, не одному тебе тяжко приходится...

А в ответ опять какой-то непонятный «хмык».

— Так вот, мой вопрос... — в последний раз пришлось прокрутить в голове план, а точнее его, так сказать, рентабельность (что бы это не значило). — Как ты вообще дошёл до жизни-то такой, а? — пусть вопрос и прозвучал странно, но так надо было. Нужно проверить теорию, откроется ли доступ к книжным полкам, если получится вызнать нечто о прошлом Виктора. Уж больно много различий было меж тем, что я знал из «классической» истории доктора Франкенштейна и текущей. В той истории не было никаких вампиров, демонов, Франкенштейн не жил двести с лишним лет и, уж тем более, не было никакого Марвела! Честно говоря, общего между двумя этими людьми были разве что имя с фамилией. Да и в самой вселенной я что-то не встречал упоминания никакого Франкенштейна, как учёного. Хотя... может в комиксах был, я же их читал в далёком детстве, да и то, когда удавалось скопить денег на школьных обедах, а там ни о каком «Марвеле» речи и не шло — покупай, что есть на прилавках. Вот и покупал, те, у которых обложка была лучше — либо крутой мужикастый мужик, месящий кому-то морду, либо фигуристая дама, а то и две... Да уж, раньше комиксы, конечно, ни чета нынешним были... Кхм, так вот, когда уже фильмы начали выходить, тут да, смотрел, знал, на википедию лазил. Но фильмы, насколько мне известно, сильно переработаны и урезаны, в сравнении с «первоисточником».

— Эм... — кажется я слегка сломал дядю Витю.

— Не-не, ты не подумай, мне не особо интересно, как ты к кровососам попал, — вру, конечно, интересно, но краткую версию я уже читал, а сейчас не до длинной. — Я, вообще, в целом спрашиваю. Как дошёл до того, что за тобой начали охотиться всякие кровососущие и рогатые, кхм, сучности. — как я уже говорил, мне хотелось проверить теорию с книгами, но это было лишь «во-первых». Во-вторых же, нужно было узнать, стоит ли вообще игра свеч.

Иными словами, есть ли смысл «забирать» тело, а то если, помимо «шёпота» тысяч голосов в головушке, окажется, что, ну не знаю, Витяня по молодости трахнул дочку какого-нибудь Дракулы, а потом сбежал, за что его теперь весь кровососущий люд ищет и женить на той хочет. А она окажется той ещё страхолюдиной, вот «Фрэнки» и отказывается, ведь не просто же так его изо дня в день спрашивают одно и то же? Я про тот самый, повторяющиеся в начале каждой новой страницы (читай, каждый день Франкенштейна), разговор, когда к нему приходит один и тот же вампирский прихвостень и спрашивает: «Готов ли ты принять предложение Хозяина?» на что Виктор даёт один и тот же ответ: «Твой хозяин может поцеловать в задницу себя и всё своё гнездо», после чего прихвостень с каменной мордой лица подключает к капельнице новую дозу подавляющей организм дряни и уходит. Так что, да, может с «дочкой Дракулы» я и перегнул, но подоплёку конфликта узнать всё же надо.

— Хах, охотиться? — в голосе Франкештейна послышалась неприкрытая усмешка. — «Охотиться» они начали после того, как я извёл на своём лабораторном столе сотни их «собратьев».

— Расскажешь?

— Это уже второй вопрос.

— Я бы так не сказал, — что же, действуем по старой схеме. — Это, скорее, вежливое приглашение к «полному и честному ответу», — припомнил я ему условия нашей прошлой сделки.

— Тогда одним днём в этот раз отделаться у тебя не получится...

— Справедливо.

После торга, за которые Витёк смог отвоевать себе неделю моего молчания (жадюга!), настало время в очередной раз мне оху... охать и ахать. Вернее «Заткнуться и не перебивать, иначе сделке конец. Вообще. И всем последующим то же». Так вот, слушал я долго. Очень. Скажу сразу, Франкенштейн продешевил, за ту информацию, что он мне предоставил, я готов был заткнуться на месяц (главное, чтобы он этот месяц протянул). Что же такого рассказал мне доктор Виктор? Всё. Ну, почти — я узнал подлинную (подлинную я сказал, проклятая паранойя!) историю Виктора Франкенштейна из этого мира.

Родившийся в Италии в тысяча семьсот семидесятом году и в раннем детстве вернувшийся с семьёй на историческую родину, в Швейцарию, гениальный врач, исследователь и учёный, как я уже сказал, оказался далеко не так прост. Нет, тот факт, что он, как и в известной мне книжной истории смог из кусков плоти разных мёртвых людей, жижи собственного изобретения (не той, так сказать, телесной жижи о которой кто-то мог подумать), электричества и «какой-то матери» создать своего Монстра Франкештейна, мерк на фоне остального...

Поначалу, как и в известной мне истории, испугавшись своего творения, Виктор сбежал, тем самым обидев «новорождённого» монстрика. Обиделся тот знатно, да так, что в ответ, в течении пяти лет вырезал практически всех живых родственников «папеньки». В это же время, отошедший от депресняка Витька, колесил по Европе конца восемнадцатого века со своей сводной сестрёнкой, с которой на фоне сотворённой дичи в жизни, ударился (сначала головой он ударился, об стену, и явно не один раз!) в любовные отношения. Времена тогда были иные, так что на подобное всем было плевать — не родные, да и пофиг.

Как потом оказалось, монстрик, понявший, что информация об убиенных им собственноручно родичах до Виктора не доходит, а сам он, оказывается, «завёл себе новую семью» и в родные края возвращаться не очень-то и спешит, обиделся ещё сильнее. Так что с криками «Не бомбит у меня! Не бомбит!» на реактивной тяге из пятой точки отправился по следам молодожёнов. Сам же Витька со своей женой-сестрой колесил себе, значит, медовый месяц проводил, даже не подозревая, какая дичь творилась в родной Женеве и то, что из живых родственников у них остался лишь дядька-инвалид.

Так, в один из вечеров, по возвращению домой, Франкенштейна ждала ужасная картина растерзанной руками его же творения, жены. Как можно догадаться, убитый горем вдовец даёт обещание над могилой сестры-жены, в стиле Тараса Бульбы. Ну того, где «Я тебя породил, я же и убью». Вот только вернувшись в родную Швейцарию, Виктора ждало ещё одной прискорбное известие, столь долго искавшее его. То самое, о смерти всех, и даже дядьки-инвалида, скончавшегося всего пару дней назад, при очень загадочных обстоятельствах. Не самая, скажем так, полезная для ментального здоровья, информация.

Тогда-то, подозреваю, в головушке Франкенштейна что-то и треснуло, навсегда разбившись. Нет, он не стал психом (но это не точно) или ещё кем, просто изменился навсегда, ведь чего он раньше хотел больше всего? Навсегда покончить с наукой, испугавшись того, что создал. Захотел уехать и до конца своих дней жить спокойной, так сказать, рабоче-крестьянской жизнью. Но что он получил в итоге? Прошлое, в виде созданного его же руками монстра, который в порыве извращённой мести разрушил всё то, что ему было дорого. Но и этого было мало, как оказалось, тот самый дядька-инвалид, унаследовавший всё состояние далеко не бедной семьи, вдруг резко умирает, завещая всё своё имущество какому-то левому подозрительному типу, называя того своим сыном. Вот только Франкенштейн знал, что никаких детей у дядьки не было — бесплодный был и все в семье об этом знали, а тут — хренак и сын нарисовался, родной.

Естественно, Виктор заинтересовался, что это тип такой, решивший загрести себе семейное состояние Франкенштейнов. Как позже оказалось, это был... вампир. Самый настоящий, боящийся света, чеснока и осинового кола в сердце, вампир. А если точнее, молодой — всего двадцатилетний «птенец», как уже потом узнал Витя. К чести Франкенштейна, стоит сказать, что он хорошо подготовился к встрече со своим созданием, так что, найдя мифическую тварь, смог ту неприятно удивить. Вот только убивать не стал, решив, для начала, расспросить — ведь все же знают, что вампиры — это миф, легенда, а тут на тебе — живой образец.

Ушлый вампирёныш, в попытке запугать, начал вываливать на Виктора информацию о сверхъестественном мире, который, к слову, сам знал фиговенько (на фоне того, что сейчас знал Виктор), но на то время хватило и этого. Проблема (для вампира, естественно), заключалась в том, что сам того не понимая, вместо запугивания, дескать, мы такие-сякие страшные, ужасные, сильные и бессмертные и это я, а мой «батя», так вообще, чуть ли не правая рука самого Дракулы, того самого, о ком слагают легенды и, вообще, отпусти или худо будет. Кхм, так вот, вместо того чтобы испугать «жалкого смертного», молодой вампир каждым словом всё больше пробуждал пылящийся на задворках сознания исследовательский интерес гениального учёного. Надо ли говорить, что в тот же вечер, вытащив пытками с помощью распятия, чеснока и прочей антивампирной дичи, всю информацию, что знал молодой идиот, Виктор его того — «положил» на полочку, расфасовав по баночкам.

Кровосос действительно оказался чем-то невероятным: превосходящий человека в силе, скорости и живучести, он напоминал ему своё собственное создание. Виктор хотел понять, исследовать, разобраться, как они, вампиры, устроены и как работают. Так началась история местного Франкенштейна, пошедшего в итоге абсолютно иным путём, нежели известный мне, книжный. С тех дней его жизнь напоминала скорее какой-то фантастический боевик, перемежающийся с исследованиями и наукой, которую тот вывел на иной уровень, ведь, действительно, зачем мировое научное признание, когда подавляющее большинство «светил» банально даже не осознают, что рядом с ними ходят существа из легенд и сказок.

В общем, с тех пор на вампиров был открыт сезон охоты. Виктор хотел посмотреть, чем отличаются слабые вампиры от тех, кто посильнее, потом ещё сильнее и ещё. Где тот механизм, ответственный за рост сил, как он устроен, по каким принципам функционирует. Проблем было несколько: первая — вампиры прознали об охотящемся на них человеке и начали вести ответную и, вторая — вампирами мир не ограничивался. Демоны, маги, мутанты, оборотни и прочие сказочные существа были реальностью, живя среди людей. Когда Виктор это понял, то долго думал, пытаясь понять, как такое возможно, почему люди не видят, почему не знают. За этими думами его и настиг позабытый им «сынишка». Сказать, что встреча прошла не так, как того хотел монстрик — не сказать ничего.

Просто представляя себе эту картину, я не знал, смеяться мне или плакать. Врывается, значит, монстр в лабораторию с криками:

— Наконец-то, отец, я ждал этого дня двенадцать лет! Сегодня моя месть будет свершена! — не хватает только высоко поднятой в верх руки, со сжатыми в кулак пальцами.

В ответ на это сидящий в кресле и рефлексирующий по поводу очередного слома картины мира, Виктор, оглядывает того усталым и пофигистическим взглядом, глупо моргает, стараясь понять, кто это вообще такой, ведь на сшитого сикось-накось зомби с трупного цвета кожей, тот был не похож. Он был жив. Именно жив — покрыт давно зарубцевавшимися шрамами в тех местах, где Виктор сшивал куски плоти, а она сама больше не напоминало своим цветом труп, наоборот, была обычной, живой, человеческой. Тогда-то в голове доктора Франкенштейна что-то щелкнуло во второй раз, а лицо стало разглаживаться. В глазах появилось узнавание, быстро сменяющееся холодным и расчётливым прищуром.

Монстр даже слегка опешил от такого, чего хватило Виктору, чтобы выхватить из набедренной кобуры специально переработанный для захвата кровососов револьвер и разрядить тот в тело «сынишки» со словами:

— Ох, вот ты то мне и нужен... Кажется, это судьба, — после чего, подойдя к парализованному электрическим боеприпасом собственного производства, разработанного для охоты на матёрых вампирюг, монстру, добавил, — Ты ещё послужишь мне верную службу, правда не целиком, но так даже лучше...

Какое же решение принял Виктор Франкештейн, увидев своё творение? Быстрый, сильный, выносливый... живой. Всё то, что он исследовал, то, что хотел понять... было воплощено в его «сыне». Двенадцать лет назад он, сам того не понимая, создал искусственную жизнь. Существо, что способно на равных тягаться с теми, на кого Виктор вёл охоту последние годы. Тех, кто доставил ему огромных проблем, множество ранений и шрамов. Ему, пусть гениальному, но обычному человеку. Последнюю неделю он задавался вопросом, что ему делать, как выжить в оказавшемся совсем не простом мире, а тут, словно сама судьба, к нему врывается «ответ» из прошлого. Простой, как два плюс два. Ему нужно самому стать частью этого, сверхъестественного, мира.

Дальше он долгие годы разбирался в том, что наворотил в собственном творении в порыве юношеского дебилизма и задора. Соотносил то, что узнал из тел своих кровососущих жертв, выстраивал, исследовал, создавал и конструировал... Так, в тысяча восемьсот двадцать втором году, если опустить все мозговыносящие научные процессы, в которых я не понимал ни черта, только то, что они опережали своё время на сотни лет, Виктор Франкенштейн изменил себя. Не человек, но и не монстр. С помощью устройства, разработанного им с нуля, он пересадил себе всё ещё живое, даже спустя десяток лет в банке, сердце «сына», а разработанная сыворотка, подозрительно похожая по описанию на то, что я знал как «Сыворотку суперсолдата» за авторством некоего Эрскина, должна была вывести его на пик человека. Сердце и сыворотка, работая в паре, давали ему физические кондиции, не уступающие сверхъестественным тварям.

Ах, да, на этом всё не закончилось, Виктор понимал, что остановиться на достигнутом равнозначно смерти, ведь он уже плотно вступил в этот мир, а значит всегда найдётся кто-то сильнее. Тот, кому жизнь и увлечения Франкенштейна встанут поперёк горла, а значит его ждёт увлекательно время, полное интересных встреч, охот, исследований и самосовершенствования.

Что я мог сказать по этому поводу... Звучит настолько невероятно, что я даже, грешным делом, захотел паранойю из бункера выпнуть, дабы самому там засесть. Нет, то что Франкенштейн — гений, знали все, кто даже мало-мальски знаком с оригинальной историей книжного персонажа, но чтобы на основе вампиров, а так же рукотворного монстрика, состряпанного не иначе как в пьяном угаре, склепать сыворотку «суперсолдата»... А так же приблуду, которая самостоятельно способна, сначала раскроить тебе грудину, вырвать сердце и впиндюрить на его место некую хрень непонятную, по ошибке принятую за сердце (а что ещё может десять лет весело булькать физраствором в банке, отделённое от носителя, если не хрень какая-то непонятная?!) в начале девятнадцатого века, да ещё и выжить при этом, блять! Вот как тут не начать подозревать, что меня где-то очень толсто пытаются нае...налюбить, а? Да Тони Старк, создавший свой костюм из говна и палок, сидя в пещере, на фоне местного Франкенштейна смотрится как детсадовец с конструктором «Лего» против пионера со скворечником! Тем самым, который из «черепа коммандоса*»... Мне после такого рассказа, про Копьё даже как-то боязно спрашивать...

К сожалению, теория про книги подтвердить не удалось — всё так же монолитны, как и в день, когда впервые их увидел. Хотя, как бы я не морщился и не говорил, что мне «что-то ссыкотно» и прочее, но любопытство лишь сильнее разгоралось, ведь, если я прав, то эти книги — настоящая кладезь знаний. Если Франкенштейн такое умудрился состряпать в голожопом времени, по сравнению с концом первой четвери двадцать первого века, то что можно будет сделать с его знаниями, имея продвинутые компьютеры и лаборатории, оборудованные, пусть не по первому слову техники, но хотя бы, скажем, средней руки? Моя фантазия тут явно начинает подбуксовывать.

___________________________

* — это из бородатого анекдота с баша.

— Помню, учили как муравейник пустить на корм. Если набрать прилично так муравьев — и подсушить у костра — получается что-то типа мясной (протеиновой) муки длительного хранения. Слегка перетереть, добавить немного воды — и можно жарить как котлеты. Вкус необычный, ближе всего по вкусу напоминает запеченную рыбу, сбрызнутую лимоном. Пары котлет хватит чтобы натурально наесться.

— На кого ты учился? На коммандос?

— Хуже. Нас готовили в пионеры, так что из черепа коммандоса мы бы сделали скворечник.

Глава 4. Разговор по душам.

Чтож, вот мы и снова тут. Неделька, что, казалось, больше нужна была мне, чем Виктору, прошла плодотворно. Ну а как назвать то, что я, в перерывах между чтением «мыслей» на столе, попытками открыть «не открываемое» и перевариванием ранних этапов жизни Франкенштейна умудрялся насиловать себе мозг Копьём. Так сказать, слушал концерт ВИА* «Безумие и Ко». За семь «сделочных» дней, удалось поставить новый рекорд — сделать целый шаг, почти вплотную подходя к двери. Ну а за последующие, когда я инвестировал всю боль моего изнасилованного Копьём разума в пение, чем насиловал мозги уже Виктору, удалось продлить время с «ай, блять, еб... любить вас всех, ну его нафиг, шаг назад» до «ладно, минут пять могу и потерпеть». Такое ощущение, что после определённого момента, каждый новый сантиметр приходилось выгрызать зубами, борясь за собственный разум. Боюсь представить, что будет, когда я вплотную приближусь к двери? Меня разорвёт как хомячка от капли никотина?

В любом случае, выбирать-то мне особо и не приходилось. Дело в том, что этот суицидник доморощенный, совсем хиреть начал — видать всё-таки хвалебная сила Копья имеет пределы. Так что вот уже третий день я имею «удовольствие» читать записи о том, что тело Франкенштейна начало слабеть. Вернее, как, слабеть — в нём сейчас силы, благодаря той дряни вампирской, и так с гулькин нос — выезжает только на регенерации, что ему даёт Копьё. И вот она, заёмная регенерация, как раз, начала сдавать позиции. Если раньше всё было в шатком паритете — отрава подавляла восстановление тела самого Франкенштейна, пока то постоянно кровоточило, а Копьё разве что могло давать регенерацию до той степени, чтобы не загнуться от кровопотери, то вот сейчас равновесие было нарушено. Ещё слабо, едва заметно, но не для Виктора и, как следствие, меня (спасибо тебе, высокоорганизованный разум Франкенштейна за то, что ты есть и то, что в тебе есть я).

Так что, у меня не было времени долго и упорно взвешивать все «за» и «против», вплотную приближаясь, кхем, к дедлайну. Впрочем, всё как я люблю — ведь все же знают, что месячный проект получится лучше и круче, если начать делать его за двадцать четыре часа перед сдачей? Нет? Кхм, ладно... Конечно, можно было сколько угодно сидеть и рассуждать, дескать, пофиг, если жизнь будет хуже смерти, то и не надо тогда этой вашей жизни такой. Вот только стоило настоящей Костлявой замелькать на горизонте, как, словно по волшебству, переобуваясь в прямо посреди прыжка, я сменил направление мыслей. Жить действительно хочется (и очень), а я не Франкенштейн, который тут кукует уже целый год, отчего успел внутренне смириться, так что надежда во мне бьёт ключом. Разводным. По голове.

Стоило лишь понять, что Виктор со дня на день собирается отбросить копыта, как у меня тут же открылось второе, а потом и третье с четвёртым дыхания: и сопротивляться «шёпоту» начал в разы лучше, и петь... хуже. Так что немудрено, учитывая совокупность всех факторов, что на четвёртый день мне ответили, а значит — пора. Я бы ещё поплевал через плечо, на удачу, да только дерева настоящего нету, чтоб «ритуал» завершить полностью, так что...

— Знаешь... я тут подумал, — дожили, звучу как какой-то школьник, впервые приглашающий понравившуюся одноклассницу погулять.

— Ну, наконец-то решил, о чём на этот раз хочешь спросить?

— Да вот... — соберись, тряпка, вон даже паранойя голову высунула из... это, что, энергетический купол, возведённый вокруг бетонного бункера?! Кхм, в общем, даже паранойя говорит, чтобы я булки расслабил и говорил как мужик, а не вёл себя как девственница перед дембелем! — Эм, в общем, давай я тебя подменю?

Кажется, я сломал Франкенштейна — вон как вокруг всё залило эмоцией непонимания и даже какого-то подозрения.

— В каком смысле «подменю»?

— Ну... в прямом? — да чтож такое-то, ведь репетировал же!

— В каком это «прямом»? — в голосе Виктора послышалась неприкрытая угроза, отчего я даже пришёл в себя, вздрогнув. Так, делаем глубокий вдох, а затем выдох... Ну, понеслась, сегодня я, либо всё просру позорно, либо победю... побежу? В общем, выиграю.

— Ну что тут не понятно? — оп-па, а чего это цепи звенеть начали, да жутью повеяло? — Так, стоп. Давай поговорим как нормальные люди — нечего на меня тут Копьё натравливать!

А в ответ тишина.

— Виктор? — вот я и добегался, кажется. — Витенька? Витюша? Франкенштейн! Так, хватит, я сейчас сам сорву эти чертовы цепи, если ты не прекратишь мне тут жути нагонять и не выслушаешь меня! — не люблю, когда мне угрожают, я от этого психовать начинаю. Вот только фраза про «цепи» заставила моего собеседника натурально зависнуть, словно доисторический «виндоус», которому показали диск с «Крайзисом», отчего эти самые цепи перестали звенеть, а жути поубавилось изрядно.

— Какие... цепи? — в голосе Франкенштейна мелькнуло подозрение, а меня всего передёрнуло, заставляя по телу пробежать волну мурашек, будто от очень пристального взгляда в спину.

— Те, которые ну... Копьё удерживают?

— Ты их видишь?

— А не должен? — что-то я перестал улавливать ход мыслей собеседника.

— Не должен... — от раздавшегося за спиной звука я едва не вскрикнул, словно девчонка, только сейчас понимая, что до этого всё наше общение было мысленным, а не голосовым. Резко развернувшись, я отшатнулся, ведь сзади стоял высокий длинноволосый блондин с осунувшимся и болезненным лицом, в белой рубашке-сорочке, с каким-то воротником-галстуком, жабо вроде бы называется; мешковатыми рукавами и тёмными... штанами? На штаны, впрочем, они слабовато тянули, скорее какие-то обтягивающие бриджи до колен, из-под которых виднелись длинные, не то носки, не то колготки, не то чулки. Белые. А на ногах туфли, такие классические, века восемнадцатого, как на Моцарте.

— Это кюлоты.

— Чего? — я это, сейчас, что, в слух сказал?

— Говорю, это не «бриджи», а кюлоты — традиционная одежда аристократа восемнадцатого века. И, да, сказал.

— Блядь!

Франкенштейн усмехнулся, отчего его осунувшееся лицо приобрело опасный оскал.

— Вот тут я с тобой полностью соглашусь — ситуация у нас та ещё «блядь». Ну, здравствуй, «Шиза православная»... — подколол он меня моей же фразой.

— Эм... привет? — захотелось по-дурацки пригладить волосы на затылке и одновременно начать прыгать как маленькая девочка. Сколько я тут, три недели? Месяц? Такое ощущение, что самую настоящую вечность. Был бы он женщиной, даже пусть страшной — расцеловал бы, смеясь как идиот... Ну или как Робинзон Крузо, впервые увидевший свою Пятницу (в той версии, когда это была именно она).

В то же время как я разглядывал Франкенштейна, не зная, что делать дальше, он, по всей видимости, занимался тем же. Н-да уж, на фоне, даже в таком состоянии остающегося красавчиком, Виктора, я смотрелся откровенно не очень: да — мужествен (очень надеюсь на это), да — бородат, да — с собранными в хвост волосами. Только я больше напоминал эдакого боевого гнома (пусть и переростка, ростом метр шестьдесят или около того) — Гимли какого или Мурадина, только борода не такая шикарная. Виктор же больше напоминал эльфа, не Роулинг, прости хоспади, а Толкиена — высок (на голову-полторы выше меня), отлично слажен, хотя и видно, что сильно истощён; блондинистые завивающиеся к концам волосы, правильные черты лица. Одним словом — любимчик женщин. Донжуан хренов.

— Значит всё-таки не шизофрения... — со вздохом, казалось, облечения, Виктор махнул рукой и за его спиной появился стул, на которой он, устало крякнув, сел.

— Не шизофрения, не шизофрения, — передразнивая его, я махнул рукой в похожем жесте, только вот, естественно, никакого стула за мной не появилось. Впрочем, я даже и не надеялся, а просто посмотрел на Виктора, приподняв бровь в немом вопросе.

Словно повинуясь воле какого-то волшебника, с очередным взмахом руки Франкенштейна, хотя скорее это было похоже на отмашку, появился стул, на который я и уселся.

— Поговорим?

— Ну, давай, коль не шутишь... — слегка приподнял он уголки губ на своём измождённом лице, после чего устало откинул голову назад.

— Слу-у-шай...

— Опять петь начнёшь? — на меня посмотрели с укором, склонив набок так и запрокинутую назад голову.

Я поморщился.

— Самому противно было, но ты же на переговоры не шёл, вот и выкручивался как мог...

— Ага, выкручивался, — пробурчал Виктор, — Скорее мозг мне выкручивал. Изнутри, — намекающе обведя глазами кабинет, Франкенштейн сложил руки на груди.

Я лишь пожал плечами.

— Так что ты там хотел-то?

— Ты про сейчас или вообще? — и пока он не успел ничего ответить, продолжил. — Если сейчас, то... Забахаешь пивка? С сушеными кальмарами, — во рту вдруг слюнки потекли от одного только воспоминания, — И фисташками...

На меня «вопросительно подняли бровь», я бы даже добавил, осуждающе и с сомнением в моей адекватности. К слову, не без причинной. Нет, я не сошёл с ума... Ну не более, чем раньше, просто нужно было собраться с мыслями, а то всё как-то слишком неожиданно произошло.

— Не ну а что? Я уже и не помню, когда в последний раз пил... или ел, а у меня, между прочим, стресс!

— Нет.

— А я знал, что у вас, блядских эльфов, нет чести, нет уважения... Нет пива*! — мне показалось или паранойя где-то на заднем фоне со словами «Ой дура-а-а-к» начала возводить второй слой силового щита? Ну, судя по дёргающемуся веку Франкенштейна — нет, не показалось.

— Ладно, прости, это всё нервное... Кхм, — кажется, мне не поверили.

— Даже без своих песен ты умудряешься меня бесить... — сказано это было так, словно Франкенштейн смирился со вселенской несправедливостью, понимая всю тщетность бытия.

— Ещё раз извини.

На меня лишь устало махнули рукой.

— Так о чём ты хотел поговорить? И, прошу тебя, в этот раз давай без своих... шуточек.

— Ладно, с чего бы начать? Впрочем, начну с начала.

В общем-то, ничего нового я ему не сказал, лишь коротко изложил свой план. Тот, где «хочешь хлопнуть дверью — хлопай, но меня только к этому не приплетай, а лучше дай тело погонять». Естественно, за такие слова едва по лицу не выхватил, благо «били» меня сугубо кулаком, от которого я уклонился, а вот используй он свою магию-вуду, которой «наколдовал» нам кресла и всё прочее, то, что-то мне подсказывает, я бы не просто не уклонился, а натурально копыта откинул. Так что, либо пациент сильно измотан и не способен на такие фортели (в чём я сильно сомневаюсь), либо моё предложение не столь уж и неприемлемо. Хотя может и то и другое, да ещё и третье (так, паранойя, ты когда успела третий слой барьера накрутить-то?!)

— И как ты себе это представляешь?

— Что именно? — потягивал-таки я своё пиво с сушёным кальмарчиком, правда без фисташек, которыми хрустел сам Франкенштейн... жмотяра. Да и, вообще, кто, блин, чай с фисташками пьёт, извращуга!

— Как я, по-твоему, должен тебе своё тело отдать, скажи мне на милость?

— А я-то откуда знаю? — каюсь, тут был мой косяк, как-то я даже не подумал об этом, просто взяв за аксиому то, что он это «как-то» сможет сделать.

— Ты не знаешь, а я почему должен?

— Так это же твоя черепушка, — отсалютовал ему полувыпитой кружкой пива. — Ты и думай. Ну или наколдуй там чего.

— Ты же понимаешь, что всё это звучит как полный бред?

— Ага, сказал мне живущий третий век учёный, который на коленке создаёт монстров, а потом использует их части во всяких сомнительных экспериментах по своему усилению... — теперь уже была моя очередь бухтеть.

— Ну, положим, не на коленке, — начал он, но я его перебил.

— В восемнадцатом-то веке? — глянул я на него как взрослый смотрит на маленького ребёнка, с упоением доказывающего, что это не он слопал торт, при этом с засохшими на лице следами «преступления». — Если это не «на коленке», то я уже и не знаю, что тогда.

Помолчали.

— Ладно, допустим, просто допустим! — выставил он оттопыренный вверх указательный палец, быстро затыкая собравшегося встрять в его слова, меня. — Даже если я «отдам» тебе своё тело, как бы это сейчас со стороны не прозвучало, то что тогда?

Я вопросительно поднял бровь.

— Я про ситуацию целиком. Прости, если это прозвучит как сомнение в твоих возможностях, чем по сути это и является, но что ты будешь делать дальше? С моим «уходом» вампиры чудесным образом не подобреют и не побегут, целуя тебе пятки, вытаскивать штыри из моего тела, переставая заливать меня подавителями по самые гланды. И, уж тем более, не отпустят на волю, извиняясь и обещая больше так не делать. Это я ещё про Копьё молчу...

— Я... что-нибудь придумаю, — оставалось лишь смущённо потупить взгляд. Да уж, звучит так, будто снова вернулся в студенчество, прямо в то время, когда до экзаменов оставалась одна ночь, а выучить надо было... всё. Вообще всё.

— Я очень в этом сомневаюсь, — капал он ядом, вновь скрестив руки на груди. — Если, как ты выразился «живущий третий век учёный и клепающий для себя на коленке сомнительные усиления из частей собственноручно созданного монстра» не смог за год ничего придумать, то куда уж тебе?

Обиделся ли я? Нет. Серьёзно — нет. На правду не обижаются. Я прекрасно понимаю разницу между мной и Виктором, понимаю, что далеко не так умён и изобретателен, как он, но несмотря на это я всё же был уверен, что у меня есть шанс. По крайней мере, если и умирать, то с пониманием, что сделал всё возможное и не получилось, чем думал, что не получиться и не стал делать вообще ничего. В общем-то, это я ему и озвучил.

— И что? Мне сейчас упасть тебе в ноги, крича, что был не прав и собственноручно удавиться, отдавая тебе всё: своё имя, тело, знания и силу? — Франкенштейн со вздохом помассировал переносицу. — Пойми, не будь копья, я бы мог так пролежать и десять лет, и двадцать — рано или поздно, но удачный случай бы подвернулся, но я не могу, понимаешь? Не могу себе это позволить!

— А разве не Копьё и есть то, что не даёт тебе умереть? — что-то я запутался.

— Не даёт, — кивнул он. — Я про то, что не желай оно меня сожрать, а работай на моё благо, то тогда и проблемы бы не было. Я — есть и ключ и замок, и клетка, что ограждает этот мир от него, понимаешь?

— Честно? Нет.

На меня посмотрели с усталостью и откровенной жалостью.

— Ты, вообще, знаешь, что оно такое?

— Откуда, блять? — вспылил я. — Ты же в молчанку играешь и ебучими шарадами со своим «один ответ в обмен на молчание» мне мозги выносишь!

— Вообще-то это была твоя идея.

— Ой, блять, заткнись и говори уже. Я знаю про твоё Копьё только то, что это жуть какая-то, не дающая тебе умереть, но и сводящая тебя с ума. А ещё оно очередной результат твоего сумрачного гения...

— Ха... — усталый вздох. — Да, я его создал. Во время войны.

— Ну? Чего замолчал-то? Мне что из тебя всё щипцами теперь вытаскивать? Какой войны? С кровососами?

— Второй Мировой Войны, — это я чёта не понял сейчас. — Но, да, создал я его из вампиров и... прочих тварей. Я долго проводил исследования, искал способы стать сильнее, улучшить себя, получить то, что было у моих врагов, но не было у меня — сверхъестественной силы...

— И ты...?

— И я, — передразнил он. — Ты знал, что у Германии на службе были свои специальные батальоны, состоящие из сверхъестественных существ? Вампиры, оборотни, мутанты и даже маги.

— Чего, блять?

— Больше известны как секретное крыло Аненербе. Ими, если правильно помню, кто-то из верхов Рейха лично занимался. Курировал операции, в смысле. Если не ошибаюсь, его звали Иоганном Шмидтом.

— Красный череп? — ну, здравствуй, Марвел, что, пять минут никуда корни не пускал и не удержался?

— Кто?

— Ну, Иоганн Шмидт — Красный череп из Гидры. Личный враг Капитана Америки.

— Хм, забавно...

— Так, прости, давай не будем отвлекаться? Продолжай.

— Благодарю. За время своей жизни я многое успел повидать. Смотрел на что способны старшие вампиры, сражался с демонами, видел их силы. Пусть я находился на пике человеческих возможностей, а сердце давало мне регенерацию, при которой потеря конечности не становилась приговором, но не смотря на всё это, я проигрывал им. Оружие, технологии, что я использовал... В какой-то момент они перестали справляться, становясь скорее обузой, чем преимуществом. Особенно, когда мои враги, даже самые слабые, были оснащены разнообразным вооружением, что превращало их из обычной раздражающей массовки в тех, с кем приходится считаться. Я не говорю уже о облачённых в глухую прочную броню старших вампирах, для которых перестала существовать разница между днём и ночью.

Виктор прикрыл глаза, словно вновь переживая те моменты.

— Тогда я хотел найти решение непростой задачи: как мне уровнять шансы? Как обрести больше силы? Как нивелировать неожиданную разницу между нами, ведь никто не собирался меня отпускать так просто. Да и я бы не прекратил, ведь остановиться для меня означало умереть. Не в прямом смысле, а как учёному. Хотя, учитывая обстоятельства, то и в прямом, — под конец горько усмехнулся он.

— Да-да, я понял, что ты у нас гений, миллиардер, плейбой, вивисектор, дальше то что?

— Дальше? Рано ещё для «дальше». Сначала была Первая Мировая война, изменившая всё. Война, в которой сражались не только обычные люди при поддержки передового на тот момент вооружения и техники, но и другие, сверхъестественные существа, позволившие мне воочию убедиться в пропасти, между нами. Благо, «материала» для исследования на тот момент у меня было достаточно. За долгие годы мне удалось разгадать секрет их силы — Суть.

— Суть? — ей богу, мне приходится выносить ему мозг неделями, а он аналогичного успеха умудряется добиться всего за несколько часов... и не единожды!

— Естество, натура, природа. Одним словом — Суть.

— Как душа, что ли?

— Нет, душа это — душа, а Суть — это Суть. Вижу, что не понимаешь. Я тоже в своё время долго не мог понять, ища тут скрытый смысл, которого не было. В любом случае, когда я осознал, то план сам сложился в голове. Это был грандиозный эксперимент на стыке генетики, биологии, оккультизма... да и много чего ещё. Нужен был материал. Много материала. И подопытные. Много. А там так удачно очередная мировая война началась, где все сражались со всеми, используя всё, что могли...

— Ладно, я понял, ты крут, но можно покороче? Самую выжимку, для тупых, пожалуйста.

— Для тупых так для тупых, — покачал он осудительно головой из стороны в сторону, за то, что я, такой плохой «редиска», не дал ему затянуть ещё одну лекция на пол дня. — Тёмное Копьё — это паразитическая сущность симбиотического типа, созданная из тысяч, спаянных воедино существ. Их Сути, разорванной, подавленной, сломленной, переплавленной и выкованной воедино из всех. Оно безумно, изменчиво, пластично, но в то же время монолитно в своём порыве. В своей ярости, ненависти и голоде. Ему без разницы, кто перед ним: друг, враг, мужчина или женщина, старик или ребёнок — его единственное желание — поглотить всех. Сожрать, разорвать, уничтожить и утолить вечный голод хоть на жалкое мгновение, становясь сильнее.

Виктор устало вздохнул.

— Оно чем-то напоминает мне моё первое творение, — он провёл пальцами по левой стороне груди, прямо над сердцем. — Его я тоже создавал, думая, чего смогу добиться с его помощью, а не того, что оно станет мои проклятием. Мне казалось, что я смог учесть ошибки прошлого... Копьё обладает огромной силой. Позволяет сражаться на равных с такими врагами, о которых я раньше мог лишь краем уха слышать. Оно делает меня сильнее, поглощает врагов... Но самым страшным моим врагом является оно само. Не высшие вампиры, демоны, Дракула, тысячелетние оборотни или ещё кто, а оно. Они, твари из легенд, могут всего лишь убить, разорвать тело, поиздеваться, а Копьё — поглотит душу и разум, стоит лишь ослабить контроль, а уж там оно захватит пустующую оболочку, обретая настоящую свободу. И в мире станет на одного ужасного и безумного монстра больше. Монстра, равного которому попросту не будет, ведь все мы для него — лишь пища. Копьё не будет скрываться как прочие монстры, оно устроит кровавую бойню везде, где окажется. Пока не будет уничтожено, а это, поверь мне, будет очень сложно и со временем будет становиться лишь сложнее...

— Что-то я не понял, то ты мне тут битый час заливаешь, что Копьё вырвется, устроит всем тотальный пиздец, чего ты не хочешь, то, прости за выражение, ноешь, что «уйдешь, напоследок погромче хлопнув дверью». Не кажется ли тебе, что тут есть... — пощёлкал я пальцами в воздухе, подбирая слова. — Противоречие?

— Нет, — усмехнулся Виктор. — Тут нет противоречия. Чтобы Копьё «порезвилось напоследок» мне нужно выпустить его, будучи ещё в собственном сознании, вот только в моём текущем состоянии я не смогу его «загнать» обратно в клетку. Я буду находиться в сознании, борясь в последней схватке за свой разум с ним, пока оно будет рвать моих врагов, а потом, когда я почувствую, что сил противостоять у меня уже не остаётся, я просто остановлю собственное сердце, умерев. Умрёт моё тело, за ним моя Суть, а потом и Копьё, к которому оно привязано. Не скажу, что это будет просто, но я заберу его с собой. Если же я этого не сделаю или в ближайшее время не выберусь, то велика вероятность, что более не смогу противиться воздействую Копья и оно поглотит мой разум, захватывая тело. Тогда... Впрочем, ты уже знаешь. Вот этого я и боюсь, пойми...

— А тут я со своими песнями... — побалтывая в кружке остатками пива, я сидел и сокрушался: в очередной раз то, что я считал жопой, оказалось лишь картинкой, за которой была настоящая задница. Да и Марвел тут какой-то неправильный — всякие демоны, вампиры и маги, сражающиеся под эгидой фрицев... Неужели действительно комиксы, а не киновселенная? Если да, то это плохо, ведь насколько помню, в комиксах было намешано всякой ереси разной, от которой голова кругом идёт.

— А тут ты со своими песнями, — на лице Франкенштейна отразилась кривоватая улыбка, которую он попытался скрыть за чашкой чая. Не очень успешно, правда.

— Так, а чего от тебя кровососы то хотят?

— Ясно чего — работал чтобы на них. Местный главный дурачок всё хочет, чтобы я его от светобоязни излечил... Идиот, — на мой немой вопрос он дополнил ответ. — Заставить он меня не может — его внушение на мне не работает — слабое слишком, вот и маринует, пока сам не соглашусь, да только всё равно не в моих это силах.

— Чего так, неужто Великий Франкенштейн, создатель монстров, гений и всё вот это прочее, не в силах вылечить бедного вампи́рушку от аллергии на солнце?

— Нет, не в силах — это в их Сути.

— Ах, да, таинственная Суть, — передразнил его я. — Теперь всё понятно! — по моему лицу было видно, как мне «всё понятно», вот только Виктор не собирался ничего объяснять, скорчив такую морду, с которой профессор кафедры «Проблем Квантовой физики» смотрит на гуманитария, не понимающего простейшего принципа неопределенности Гейзенберга.

Помолчали. В это время я ещё раз задавался вопросом, надо ли мне всё это? Ответ, как ни странно, был всё тот же — надо. Может, я ни черта не понимаю во всей этой научной и псевдонаучной ереси, которую подчас несёт Франкенштейн, может не осознаю той пропасти, куда улечу, стоит Копью сломать и подчинить мой разум, но я всегда был человеком дела, а не мысли. Да, в последнее время мне приходилось быть скорее вторым, чем первым, но сути это не меняло. Хах, сути...

— Вижу, — начал Виктор, после того как я поднял на него блуждавший по кабинету взгляд. — Мои слова не смогли тебя переубедить... Жаль. Очень жаль.

— Я надеюсь ты сейчас не будешь как какой-нибудь злодей из дешевых мюзиклов с грустным лицом вырывать мне кадык, приговаривая «Не я такой — жизнь такая»?

— О, нет, мюзиклы это у нас по твоей части, — в первый раз за всё время рассмеялся он. Громко, надрывисто, по-настоящему. — Тебе удалось невозможное — отбить у меня любовь к музыке! Этого не смогли сделать даже новомодные «певцы» хип-хопа, гордись! — утирая капельки слёз в уголках глаз, Виктор казался живым, даже не смотря на болезненно осунувшееся лицо и исхудалое тело.

— Я сделаю кое-что хуже, — его лицо изменилось, став вмиг серьёзным. — Я заставлю тебя ответить за свои слова. Ты хотел свободы? Ты её получишь. Заявлял о своей силе воли? У тебя будет шанс проверить её на деле. Хотел показать, что умнее и находчивее меня? Докажи это или умри. Но запомни, с этого момента моя совесть будет чиста — теперь все деяния, как мои прошлые, так и твои будущие будут лежать на твоей совести. Ты сам этого хотел, — ехидно улыбнулся он.

— А можно без пафоса? — с лицом, просящим кирпича, беспощадно убил момент. Хотя это только внешне, внутреннее же мне одновременно хотелось прыгать от счастья, осознавая, что у меня, кажется, получилось и биться в истерике, понимая, что теперь вся та бездна проблем Франкенштейна повиснет на мне мёртвым грузом.

— Какая же ты всё-таки сволочь...

____________

* — ВИА — вокально-инструментальный ансамбль.

Про эльфов, у которых нет пива (Ютуб) com/watch?v=JnF-yNTXOaQ - ссылку прикрепить именно как "ссылку" не могу – рейтинга не хватает, так что, кому очень надо – доделайте ссылку сами или прогуглите фразу про эльфов целиком. Когда рейтинг набьётся поправлю, если не забуду.

Глава 5. Неожиданная встреча.

Наверное, бывают такие моменты в жизни, когда кажется, что всё идёт слишком хорошо и ты понимаешь, что, возможно, всё это, либо нереальное везенье, либо подстроено, либо... затишье перед бурей? Последние восемь часов, за которые Франкенштейн, словно хотел вбить в меня всё то, что, по его мнению, должен знать один, кхм, удачливо подвернувшийся попаданец, отныне исполняющий обязанности Виктора Франкенштейна, прошли именно в таком ключе.

В какой-то момент у меня даже сложилось ощущение, что всё идёт настолько хорошо и гладко, что вот прямо в следующую секунду, уставший взгляд Виктора вдруг станет пугающе острым, а затем, под аккомпанемент воющей белугой паранойи, тот исчезнет вмиг из поля зрения, дабы материализоваться за моей спиной. Я запоздало обернусь, лишь только для того, чтобы увидеть его абсолютно здоровым и с застывшей на лице гримасой отвращения в тот момент, когда его рука на неразличимой для глаза скорости устроит мне «три хэндрид бакс» грудной клетки, с дополнительной услугой, в виде бесплатного массажа сердца... Предварительной вырванного из своего законного и задуманного природой, места. Ну а когда я осознаю, что моя жизнь подошла к концу, он с лёгкой насмешкой в голосе напоследок бросит нечто вроде: «Серьёзно? И ты в это поверил? Ничтожество...»

Бр-р-р...

Всё шло слишком хорошо. Слишком гладко для того, чтобы бы быть правдой. Словно в какой-то РПГшке, где тебе весь первый акт из каждой подворотни капали на мозги о таком-сяком злом, крайне сильном и страшном «главгаде», что ты, естественно (ведь не будут же тебе врать игроделы, да?) воспринял всерьёз, отчего начал налегать на сайдквесты и, вообще, гриндил аки корейская «киберкотлета» в его лучшие годы. А потом, когда наконец настал тот долгожданный миг финальной битвы, оказывается, что злодей помер от трёх не самых твоих сильных ударов. Опаска? Ожидание подвоха? Жгучее чувство обманутых ожиданий?

Всё моё естество кричало, что так не бывает — тут где-то есть подвох, отчего паранойя в своём судорожном порыве окружила себя не просто десятью слоями прочнейшего барьера, а, казалось, плюнула на своего туповатого хозяина и начала строить крейсер класса «Звёздный Разрушитель», дабы свалить к чертям собачьим подальше от будущей подставы планетарных масштабов...

Да, я все прошлые дни упорно уверял себя, что, пусть план и говно, но «иного выбора нет», «я должен» и так далее и тому подобное. Только в глубине души, несмотря на внешнее бахвальство и оптимизм, понимал — мой план не просто «говно», а, вообще не имеет и десятой доли процента на успех. Слишком он сумбурен. Слишком безумен. Но... Вот он я, после восьмичасовой лекции, сижу и слушаю последние напутствия Виктора.

— Знаешь... — в его голосе чувствовалось нечто странное, словно какой-то противоречивый подъем духовных сил. Это напомнило мне последние минуты деда, когда он, страдая в больнице от боли настолько, что даже болеутоляющие пасовали, едва мог нормально говорить, но за несколько минут перед смертью, когда мы все собрались вокруг его кровати, словно очнулся от дурного сна. Его голос больше не дрожал. Слова не путались. Он вновь был тем самым Железным дедушкой, каким я помнил его всё своё детство. Несгибаемый, волевой, идущий с высоко поднятой головой и так же встречающий все невзгоды на своём пути. В тот момент, перед самой смертью, он говорил свободно, с каким-то облегчением и... прояснением? Словно его разум и тело пришли к пониманию, что на этом всё — его приключение длинною в жизнь подходит к концу. Больше не нужно сражаться, терпеть и страдать. Ещё несколько минут и всё закончиться. — Я говорил, что отдаю тебе всё и только тебе определять твоё новое будущее... Но у меня есть одна просьба, выслушаешь?

Я кивнул.

— Хорошо, — Виктор вздохнул. — Твой... язык. Речь.

— Эм, а что с ней?

— Сквернословие, — он слабо улыбнулся. — Знаешь, сквернословие — это не то, что я мог себе позволить, — пока я слабо понимал, куда он клонит, но Франкенштейн не дал мне возможности прервать себя для вопроса.

— Я лишь хочу попросить тебя следить за тем, как ты говоришь. Культура в речи — культура в мыслях, — он поднял указательный палец правой руки. — Культура в мыслях — культура в сознании, — теперь настал черёд указательного пальца левой руки. — Культура в сознании же, не позволит тебе пасть жертвой Копья, — по мере слов, Виктор свёл два указательных пальца вместе, а потом ехидно ухмыльнулся.

— В ином случае, когда Копьё пожрёт твою душу, я приду и убью тебя за то, что умер такой тупой смертью... — странно, но именно это убедило меня, что все мои опасения напрасны. Нет никакого скрытого плана или ещё чего. Всё реально. Виктор Франкенштейн действительно настолько устал, что считает нынешнюю возможность лучшей для себя. Лучшей, чтобы наконец уйти на покой. Отдохнуть от бесконечной битвы против всех... Ну а ещё он засранец, рожа которого сейчас явно просит, нет не тапка, а самого настоящего кирпичного завода.

— Да, да, я понял тебя, — с улыбкой на лице я смотрел, как его тело начало истлевать, словно растворяться в воздухе, освещая кабинет тёплым светом. — Давай уже, «уёбен зи битте», — кажется я уже говорил, что все эти красивые и сочувственные слова — не мой конёк... Хотя теперь, скорее всего, придётся этому научиться, как и завещал Виктор Франкенштейн.

Лицо моего собеседника озарила мягкая и тёплая улыбка, а последние его слова, наполненные задором и разливающимся по всему внутреннему миру облегчением, перед тем как он окончательно покинул этот мир, навсегда останутся в моей душе.

— Какая же ты всё-таки сволочь... Хотя... Может ты и впишешься в этот безумный мир со своим дурацким чувством юмора. Мне даже интересно, сможешь ли ты задолбать вампиров своим пением...

— Мне тоже, Виктор. Мне тоже... — тихо сказал я в пустоту.

Минута. Две. Три. Время тянулось столь медленно, что на какой-то миг мне показалось, будто я вновь вернулся туда, в пустоту. Я чтил память гениального человека, ушедшего в, надеюсь, лучший мир, лениво ворочая мысли во вмиг опустевшей голове. Зуб даю, окажись на моём месте сейчас кто угодно и он бы с лихой и придурковатой улыбкой на всём лице прыгал, бегал и радостно вопил, что всё получилось, он смог и далее по тексту. Вот только радостное настроение как-то не спешило приходить, вместо себя загоняя в разум мрачные мысли: ну смог я и что дальше? Дальше-то мне чего делать? Об этом я как-то даже и не думал...

Виктор ушёл, оставив после себя неприятное чувство потери, которое я только сейчас смог осознать, ведь за столько времени он стал для меня кем-то ближе, чем просто «бывший владелец тушки». Он ушёл, а я теперь снова остался один...

— А сказать, как мне в тело-то попасть он и забыл...

Стоило этим словам против воли вырваться наружу, как я почувствовал слабое дуновение ветерка. Ага, «ветерка». В закрытой комнате. В подсознании. Не успел я насторожиться, как ветер усилился, заставив листы на столе зашевелиться. Сначала едва заметно, но с каждым мигом ветер становился всё сильней. Меня будто что-то пыталось вытолкнуть, куда-то сдуть, а мысли о сопротивлении сами собой давились, едва только успевая появляться.

Признаюсь честно, в тот момент я запаниковал. Сопротивляться давлению с каждым моментом становилось сложнее. Мне казалось, будто за каждую клеточку, каждый атом моего тела зацепили маленький крючок, присоединяя их к мощнейшей лебёдке, подавляющей любое сопротивление. Когда же я уже мысленно распрощался с жизнью, меня наконец выбило словно пробку из горлышка сильно встряхнутого шампанского, чтобы в следующий миг всё моё тело содрогнулось от небывалого до этого приступа боли.

Я не мог кричать — боль, казалось, сковала мощнейшими тисками всё моё тело. Не мог двигаться, даже мыслей в голове не было, всё это заменила собой Боль. Но также внезапно появившись, она начала и отступать. Сказать по правде, я даже не сразу понял, что нечто изменилось, всецело отдаваясь блаженству от схлынувшей агонии. Какого же было моё удивление, когда я услышал равномерный приглушённый стук, неприятно отдающий в виски и заполняющий окружающую тишину. Вернее, удивление было не от самого стука, а того, что я вдруг осознал его источник. Сердце. Это был равномерный стук сердца. Моего сердца.

За осторожной догадкой последовала вторая, третья, пятая... В голове словно взорвался фейерверк, а пересохшие губы выдавили из себя скрипучее, но столь вожделенное слово:

— Получилось... — затем второе. — Выкуси... — и третье. — Марвел...

К сожалению, долго предаваться мстительной радости на тему своего успеха я не смог — пусть та яркая вспышка боли и отступила, но на её место пришла другая — ноющая и монотонная. А ещё я чувствовал дикую слабость во всём теле, будто при болезни — гриппе там или ещё какой, но только в сто раз хуже.

Глаза начали шарить по едва различимой из-за отсутствия освещения, округе, стараясь оценить свою диспозицию: тело, теперь уже точно моё, одна штука; мрачное помещение с каким-то монструозным металлическим столом-постаментом, на котором я и лежу, одна штука; капельница с жидкостью, одна штука; выключенная лампа над столом, до боли напоминающая своих собратьев из операционной, три штука. Чтож, местные ребятки явно фанаты гротескного футуризма — один только высоченный потолок, навскидку, метров пяти, чего стоит, а уж антураж в целом — точно логово каких-то вивисекторов кровососущих из двадцать первого века.

Новый «хениальный» план так и не спешил приходить, даже после того, как я смог осмотреться, насколько мне позволяло скованное тело, а значит что? Правильно, будем вспоминать, что там в меня «понавбивал» добрый дядя Витя, авось чего путного придумать по ходу смогу. Иного выбора у меня опять не было — первая же попытка пошевелить руками закончилась полным фиаско. Мышцы напрягались, но были столь слабы, что попросту не могли преодолеть жесткие ограничители, коими выступали металлические штыри, утопленные в моё тело. Кстати, мне бы тут, наверное, стоило начать паниковать — как-никак кровища повсюду, металлические штыри во всём теле и, вообще, я так-то в логове кровососов БДСМщиков торчу, но, видать я, то ли перегорел уже, то ли подспудно готов был благодаря записям на столе и живым описаниям Виктора... Так что ни паники, ни чего другого не было. Ладно, вернёмся к восьмичасовой лекции, лишний раз стараясь не спугивать блуждающую на границе сознания мысль о том, что я уже где-то такие штыри видел, только никак не могу вспомнить где.

В самом начале, когда я ещё потихоньку офигевал от того, что Виктор сказал своё веское «да», мне казалось, что всеми этими пафосными разговорчиками он набивал себе цену, ну или хотел меня запугать. Сейчас же, взглянув на прошлые пол дня иначе, я, кажется, стал понимать. Он не искал во мне приемника или собрата по духу, скорее просто устал и решил сбросить свои проблемы, сделав вид, что поверил мне на слово. Изначально ему было плевать, получится у меня или нет, выживу ли я, освобожусь ли. Плевать, но в то же время он действительно допускал подобную возможность, оттого и просвещал, желая поскорее свалитm. В общем, правильно Франкенштейн сказал — его совесть чиста, он отдаёт всё мне. Всё, память, тело, Копьё, но не Суть, понимание которой я так и не обрёл. Хотя, наверно, унаследуй я и её, то уже не смог быть самим собой, а стал скорее пиратской копией Франкенштейна. Хреновенькой, кривенькой и жёстко лагающей, копией.

Так же из его «важной для моего первичного выживания» информации удалось узнать, почему наше общение так буксовало вплоть до самого последнего дня. Во-первых, как, думаю, уже стало понятно, то место было его подсознанием — внутренним миром, в который он когда-то любил спускаться и где выстроил своеобразный блокпост между своим разумом и копьём. Почему не заглядывал туда раньше? Так не знал, что я там сижу. Для него я просто был внутренним голосом, а то, что я находился в его подсознании он не понимал. Как уже говорилось, теорию с одержимостью он даже не стал рассматривать. А я ей, одержимостью, по сути своей и являлся. Во-вторых, мои попытки «бороться с копьём» вызвали у Франкенштейна настоящий приступ умиления... Тот самый, когда взрослый наблюдает за ребёнком, самодовольно рассказывающим тому, как он круто и классно умеет тыкать себя вилкой в руку и не раниться... пластиковой вилкой.

Все мои ухищрения с «выдерживанием давления на разум» — полная ересь, не имеющая ничего общего с настоящим влиянием копья, в чем, я, собственно, сейчас и убеждался. Вернее, как, имеют, но, по словам Виктора, лишь при развёрнутом состоянии. Иными словами, когда я призову копьё в реальный мир и начну им пользоваться, тогда, возможно, я и вспомню эти свои «тренировки». В реальности же влияние копья больше напоминает что-то вроде навязчивой мысли, витающей где-то на задворках сознания. Нужно чётко и внимательно следить за ними, мыслями, быстро выявляя чужеродные. Иначе в один прекрасный момент я не увижу ничего плохого в том, чтобы выпустить Копьё и отдать ему своё тело и душу. В общем-то теперь я лучше понимаю смысл его последних слов о «культуре в сознании» — действительно, когда ты чётко (ну или хотя бы около того) контролируешь собственные мысли, то заметить чужеродные становиться куда легче. Сейчас же мне приходилось учиться это делать, кхм, в экстремальных условиях — как птенца учат летать, выкидывая из гнезда.

По мимо этого, ещё в самом начале Франкенштейн признался мне, что понятия не имеет, что случится с кабинетом, когда он уйдёт: останутся ли книги — его знания — или канут в небытие. Поэтому-то в меня едва ли и не старались впихнуть «не впихуемое». Словно в ночь перед экзаменом я должен был выучить всё, что мог и даже больше. Краткий курс молодого бо... гения-вивисектора-химеролога-окультиста содержал в себе такие важные знание, как: куда идти, если всё же у меня получится вырваться от кровососов; где «нычки», с дневниками Виктора, в коих он описывал свои исследования и всякое другое. Даже выдал парочку своих контактов на случай, если мне нужно будет сменить личность, а её сменить нужно. Забавно, но сам Виктор сейчас щеголял под именем Вито Моретти. Дон Корлеоне недоделанный... Почему забавно? О, тут всё одновременно и весело, и грустно.

Этот гениальный... идиот, завёл себе привычку, полезную для бессмертного, менять официальные документы каждые двадцать-тридцать лет. Звучит здраво? Ага, вот только внешность он при этом не менял. Вообще. Даже причёску! Нет, согласен, во времена его молодости (ага, первые две сотни лет), подобное ещё и могло прокатить, но вот сейчас, особенно учитывая мои знания жителя двадцатых годов третьего* тысячелетия, о повсеместном внедрении камер... подобный финт со сменой документов, но не внешности, уже не будет работать от слова «совсем».

Вообще, копаясь в голове под едва различимый шум работы аппаратуры, я понимал, что во многом рисковал и жив сейчас только благодаря, нет, даже не удаче, а, так сказать, по велению левой пятки Франкенштейна, решившего, что он устал, он «мухожук». Мне сильно повезло. Я бы даже сказал, катастрофически, а по закону вселенной за этим должен последовать симметричный ответ — соразмерная везению жопа. Вопрос лишь в том, «откуда» и насколько... глубокая.

Именно этот момент вселенная, словно подслушивающая мои собственные мысли, решила ответить на мой невысказанный вопрос...

В помещении загорелся свет, больно ударяя по глазам, а спустя несколько секунд, замки на двери с резким звуком, чем привлекли внимание, отворились. Дверь открылась и в помещение вошёл мужчина, на вид лет тридцати пяти-сорока, с правильными «арийскими» чертами, зализанными назад блондинистыми волосами и круглыми очками в тонкой оправе. Вслед за ним в помещение вошли трое охранников в чёрной экипировке и касках с непрозрачными забралом, чем-то напоминающие униформу спецназа.

— Доброе утро, доктор Франкенштейн, — с заметным немецким акцентом проговорил блондин, встав рядом с моим столом. Заведя руки за спину, он стал вглядываться в почти опустевшие пакеты капельниц, на дне которых виднелась желтоватая жидкость — подавитель, которым накачивали Виктора. Впрочем, на его приветствие я решил промолчать, силясь понять, кто это вообще такой.

— Вы, как всегда, не многословны, — с мнимым расстройством в голосе покивал он. — Но не беспокойтесь, в скором времени у вас появится новый собеседник. Пусть ненадолго, но он скрасит ваши серые будни. Хотя... — он показательно сделал вид, что задумался, — Я всё же не буду нарушать сложившуюся у нас традицию и спрошу: «Готовы ли вы принять предложение Хозяина?» — я узнал его. Это именно тот вампирский выкормыш, с которого начинался каждый новый день Виктора! Тот самый, которому Франкенштейн отвечал...

— Твой хозяин может поцеловать в задницу себя и всё своё гнездо, — раз уж тут сложилась такая традиция, то кто я такой, чтобы её нарушать?

Тем временем, прихвостень перевёл взгляд к вновь открывшейся двери, в которую двое новых охранников в сопровождении третьего, под руки затащили какого-то чернокожего мужика, находящегося без сознания и одежды. Вернее, верхней одежды — труханы ему оставили... В отличии от Виктора. Сволочи!

— Ох, вы всё так же категоричны, доктор, — казалось, нисколько не сомневаясь в моём ответе, блондин подошёл к одной из панелей на монструозном постаменте, что-то быстро нажал, после чего с механическим звуком рядом с моим «ложем», поднялось из-под пола ещё одно, подразумеваю, точно такое же.

Блестящее медицинской сталью ложе с углублением, повторяющим очертания человеческого тела, имело в себе множество отверстий, из которых, после того как блондин нажал на панели несколько клавиш, выскочили острые штыри. После ещё одного нажатия на клавиши, штыри исчезли, а бессознательное тело чернокожего мужика было «заботливо» уложено в углубление стола.

— Доктор, — вновь обратился ко мне блондин, когда с телом смутно знакомого мне мужика было покончено. — Боюсь, отныне, с каждым днём ваша полезность для Хозяина будет лишь уменьшаться, пока не истает окончательно. — он вновь нажал пару кнопок и, под вскрик очнувшегося от резкой боли мужика, штыри прошли его тело насквозь, нисколько не замечая сопротивления кожи, мышц и костей, после чего наконечники раскрылись и с отвратным чавкающим звуком впились в тело, запуская маленькие моторчики, высасывающие кровь.

Так, стоп... Кого-то мне это собрат по несчастью напоминает.

Тем временем, блондин продолжил, смотря уже на очнувшегося и пучившего от боли глаза мужика:

— Мы заберём у вас всю кровь, до последней капли, — с растущим в глазах садистским удовольствием блондин наблюдал за корчившемся от боли чернокожим мужиком. — Затем извлечём костный мозг, внутренности — словом, всё. Мы раскроем вашу тайну и создадим... дневных бродяг, — смакуя последние слова закончил он, переводя взгляд на меня.

Да ладно...

— Как я уже сказал, доктор, любое предложение имеет свой срок давности, и предложение Хозяина — не исключение. Оно истечёт в тот момент, когда этот экземпляр исчерпает всякую для нас полезность.

Ну, здравствуй... Блэйд.

________________

* — вдруг кто не понял, гг говорит не о три тысячи двадцатом году, а о две тысячи двадцатом. Да, так говорят. Это как сказать «без двадцати два» и «час сорок». Смиритесь.

Глава 6. Неправильные злодеи.

Я морально обтекал от всего происходящего. Казалось бы, ещё всего полдня назад сидел себе спокойно, придумывал планы «Великого Побега», раздумывая о том, как бы не откинуть копыта в процессе, а ещё лучше — остаться в плюсе... ну или хотя бы не в жёстком минусе! А вот потом... Потом всё завертелось слишком быстро.

Сейчас же, прямо в этот самый момент, всё внутри меня содрогалось от осознания простой истины — сегодня мне чертовски повезло. Нет, «чертовски» — это не то слово. Оно попросту не способно в полной мере охарактеризовать тот уровень удачи, что сегодня мне привалила. Думаю, даже люди, срывавшие джекпот в миллиард баксов два раза подряд на моём фоне будут смотреться жалкими неудачниками. И, нет, я не страдал излишним ЧСВ — лишь просто офигевал. А всё почему? Потому что, пусть и слабо, смотря фильм ещё в детские годы, но мне удалось вспомнить, этот конкретный момент, виденный в далёком детстве. Тот самый, где некоего «Дневного бродягу», дампира, убийцу вампиров и просто клыкастого чёрного парня со звучным именем Блэйд, всякие «злодейские злодеюсы» обманом заманят в своё логово, где, как и полагается, по законам жанра, думая, что уже никто и ничто им не способно помешать, начнут неприкрыто ехидничать, говоря всякие клишированные фразы и упиваясь триумфом. Вот только по всё тем же законам жанра, герой окажется не так прост и, как и полагается, кхм, главному герою, спустя короткое время жестоко надругается над своими пленителями, походя руша все их планы. Ставя их на метафорические колени и, уже отнюдь не метафорически, начнёт забивать разводным ключом насмерть. «Воины света», что с них ещё взять...

Кхм, ладно, может всё это сейчас и звучит излишне наигранно, я бы даже сказал по-детски, и больше похожим на полную выдумку, но именно так и было в фильме (исключая забивание разводным ключом). Да, у нас тут вроде как реальность и всё такое, но тот факт, что Блэйд, он вот он — лежит на соседнем «столике», а знакомый мне по записям Виктора прихвостень сейчас с паскудной улыбочкой на морде лица тыкает кнопки на пульте управления. Всё это заставляет мой мозг, эм... Как там говорил Франкенштейн, «культура речи», да? Тогда — офигевать, вот. Всё происходящее сейчас заставляло меня офигевать. А моё, собственно, «офигевание» и порождало подобные мысли, подстёгиваемые тем фактом, что поломайся Витька ещё всего денёк тогда все мои планы, если и не будущая жизнь, пошли бы по одному месту. Тому самому, которое женским репродуктивным органом называют...

Всего день... Нет, даже жалкая половина...

Из собственных мыслей меня вырвало сдавленное болезненное шипение. К слову, в этот момент я мог воочию наблюдать принцип действия адового устройства. Не то, чтобы я его не видел всего несколько минут назад, но одно дело, когда демонстрация проходит, так сказать в холостую, а другая — уже, кхм, в рабочем режиме. Что я могу сказать... Ужасно. Действительно ужасно. Помню смотрел сериал про одного серийного убийцу, где в одном из сезонов столкнулись в противостоянии он и его брат — такой же маньяк. Различия между ними были в том, что один приходил в экстаз от вида крови, а другой эту кровь не любил... ну или что-то вроде — не помню уже точно. Главное тут в другом — второй обескровливал своих жертв. Он подходил к этому с простотой и эффективностью — попросту подвязывал жертву за ноги, переворачивал вверх тормашками и вскрывал глотку — дальше уже дело было за гравитацией и всё ещё бьющимся сердцем жертвы. Максимально эффективное избавление от крови. А тут? Эти ребятки работали эффектно, но не эффективно.

Нет, в случае Виктора я понимал, почему использовали эту шайтан-машину — регенерация и нужда в плотной фиксации, но Блэйд? Он не бессмертен. Как и, думаю, не обладает бешеной регенерацией Виктора, сравнимой разве что с Росомахой. Так зачем? Нафига?! Вот чтобы что? Чтобы в последний момент его кто-то успел спасти? Что бы поиздеваться? Чтобы... В общем я откровенно не понимал логики местных эскулапов.

Из собственных мыслей меня выдернул странный звук. Шум, на который я раньше не обращал внимания. Стук сердца. Вернее сердец. Своё я уже слышал — оно било медленно, устало, тяжело, но ритмично. Глухо и, не знаю, мощно, создавая в голове ассоциацию с побеждённым, но не сломленным хищником. За стуком своего сердца я различал другие. Первым, как самым близким ко мне, оказался стук ещё одного сердца. Сердца Блэйда. Оно билось, подобно загнанному зверю. Раненному, потрёпанному и загнанному стаей хищников, что с предвкушением скорого пира кружили вокруг своей добычи, уставшей, но всё ещё сопротивляющейся. Добычи, не понимающей, что бег — не выход, ведь рано или поздно оно не сможет продолжать и чем быстрее оно бежит, тем быстрее приближает свой конец.

Третье сердце, напротив, звучал радостно, предвкушающее, но... слабо. Будто прибившаяся мелкая шавка, заливисто лающая и мнящая себя частью той самой стаи, что сейчас «загоняла» свою жертву. Она тявкала, стараясь тем самым показать свою «крутизну», причастность к погоне, но могло лишь смотреть и лаять, более ничего из себя не представляя. Этой «шавкой» и было, заходящееся в радостном и взволнованном галопе, сердце того самого вампирского прихвостня, что с трудом давил лезущую на лицо горделивую улыбку.

— Не хотите поговорить с нашим гостем? — пока я пытался переварить этот странный выверт собственного сознания, вызванный, наверное, той гадостью, что в меня сейчас вливали, означенный прихвостень обратился ко мне. Пришлось постараться не выдать лицом ту гамму противоречивых чувств, начавших бурлить во мне. Впрочем, было не сильно сложно, учитывая, кхм, кондиции и общую слабость, которая всё так же довлела надо мной... Хотя, издёвку в голосе «истинного арийца» заметил бы и слепоглухонемой. Знать бы ещё его имя, а то всё «выкормыш», да «прихвостень», а ведь Виктору он скорее всего представлялся в своё время. Почему я так решил? Всё просто — с одного взгляда было понятно, что это... кхм, этот горделивый индивид не упустит возможности хоть так возвысится в собственных глазах. Будто это лично он поймал, сначала Виктора, а потом и Блэйда — уж больно много горделивой усмешки слышится в его словах. Вот только мне, так сказать, долговременная память Франкенштейна всё ещё было не доступна, да и вспомнив, пусть и урывками, фильм, могу предположить, что это первый и последний раз, когда я вижу этого блондинчика.

— Зачем? — голосом я постарался передать всю индифферентность полного пофигиста, мол, ну да, дневной бродяга... и чё? Не то чтобы я не горел желанием перекинуться парой слов с легендарной личностью из фильмов детства, но, чем больше я тут буду болтать, тем больше вероятность, что меня раскроют. Паранойя не дремлет!

Правда сам я не мог придумать чёткого способа, по которому они смогут определить подмену... Да и, сомневаюсь, что начни я тут вести светскую беседу и на меня тут же кинуться с вилами, крича нечто вроде: «Кто такой и куда дел Франкенштейна, ирод окаянный?!», но паранойя... Не зря же говорят: «побольше молчи — возможно за умного сойдёшь», а учитывая, насколько умным был Франкенштейн, то мне теперь, походу, вообще никогда открывать рот нельзя будет, даже, хех, для того чтобы есть.

Впрочем, отбрасывая нервные шутеечки, которых с момента моего «попадения» стало чересчур много проскакивать, а причина трепаться поменьше всё же действительно была. Дело в том, что я, как уже сказал, вспомнил «этот самый момент», но вспомнил хреновенько — из разряда: «вот это помню, а дальше хрен его знает, но Блэйд спасся, потом вроде какая-то баба была, мужик с неправильным ртом и вампирский упырь каноничного, носфератовского вида. А потом Блэйд всех победил. Хэппи энд, ёпта!» Кхм... Поменьше матов, Витя, помни про Копьё! Так о чём я? Ах, да, я старался молчать и не отсвечивать, а то шут его знает — скажу, чего не то, сломается «канон» и хрен мне, а не свобода. Как сломается? Да, как угодно, начиная с того, что «сесуриту», вышедшие за двери, повинуясь пафосному взмаху руки вампирского прихвостня, вернутся, да ещё и с усилением. Заканчивая тем, что на нас тут метеорит рухнет. Ладно, насчёт последнего я, конечно, перегнул, но, если, опять же, без шуток, то лучшим решением и правда будет поменьше отсвечивать, от греха подальше.

Тем временем прихвостень лишь больше распалялся:

— Ну как же, — взмахнул он руками в очередном, как ему казалось, пафосном жесте, — Две поистине легендарные личности собрались в одном месте! Было бы кощунством хотя бы не поприветствовать друг друга... — смотрю, ему успех хозяев совсем по голове бить начал... разводным ключом. Вот только на мои мысли ему, по всей видимости, было плевать, ведь выкормыш и не думал останавливать этот театр одного актёра. — Вы не знакомы? Ох, где же мои манеры, ведь это работа для преданного слуги хозяина вечера — в его отсутствии представлять гостей друг другу! Виктор, позвольте представить вам мистера Брукса, более известного как Блэйд, Дневной бродяга, а также единственного в своём роде дампира, — указал он рукой на чернокожего дампира смотря при этом на меня. Сам же «мистер Брукс», находящийся в полуобморочном состоянии, устало уронил голову в мою сторону, а на его лице так и застыла вымученное выражение, говорящее, что ему сейчас не просто плохо, а настолько хреново, что он раздумывает над тем, чтобы начать завидовать мёртвым...

— Ну а это... — обратился он уже к Блэйду... Только закончить не успел, поскольку именно в этот момент по помещению раздался резкий и бьющий по ушам звук тревоги, сопровождающийся начавшим мигать красным, светом. На стене рядом с дверью отъехала в сторону фальшпанель, за которой находились десяток небольших экранов, предающие картинку с камер видеонаблюдения.

Из моего положения было сложно разглядеть в мельчайших подробностях, что передают камеры, но вот то, что творится там какая-то хрень я понять мог. Эта «хрень» выглядела как человек, отличительной чертой которого была гладковыбритая лысая голова, а также то, что он... сейчас рвал на части активно отстреливающуюся охрану. И когда я говорю «рвал», он именно это и делал — головы летали только в путь.

Я говорил уже что всё происходит как-то слишком быстро? Говорил. Возможно, во мне говорит некий диссонанс, возникший после долгого сидения и, по сути, ничего не делания (кроме попыток выбесить Виктора) взаперти, но всё происходящее действительно казалось мне сумбурным. Настолько, что я мог лишь запоздало вздрогнуть, когда в вампирского прихвостня начали разряжать обойму чего-то скорострельного (никогда особо не разбирался в оружии). Ах, да, стреляли снизу, прямо из-под пола. Лицо прихвостня, ещё не успевшего до конца осознать, что он умер, так и застыло навечно с гримасой непонимания, и настоящей детской обиды, застыв посмертной маской.

Снизу послышался металлический звук соприкосновения двух тяжелых пластин, после чего сначала показалась седая с едва заметными прожилками чёрного, шевелюра, а потом и сам старик, которого я встречал ошалевшим взглядом.

Вот только, либо тот оказался слегка подслеповатым, либо ещё что, но стоило ему вылезти (причем делал он это спиной ко мне), как тут же быстро поковылял, одной рукой держась за бедро, к ложементу с Блэйдом более ни на что не обращая внимания, а я... Я же был в своеобразном ступоре от всего произошедшего за меньше, чем минуту, так что не спешил сообщать о своём тут, кхм, присутствии, а то вдруг ещё сдуру пальнёт из своей монструозной пукалки.

— Малыш... — в голосе старика, смотрящего на искалеченного Блэйда, слышалась неприкрытая отеческая любовь и боль от вида еле живого «сына». Кинув взгляд на панель с кнопками у подножья стола дампира, он медленно нажал несколько, отчего штыри с характерным звуком проделали обратный алгоритм действий, возвращаясь в стол. Сам же напарник охотника на вампиров, имя которого я так и не смог вспомнить, начал осматривать раны хрипящего «мистера Брукса». — Давай, малыш, вставай... Вставай... — аккуратно запустив ладонь под шею, поднял он его голову рукой. — Ты не бросил меня, и я не брошу тебя...

Кажется, Блэйду не совсем пошла на пользу откачка крови, а у меня закрались сомнения, что я очень слабо представляю настоящую силу (и живучесть) Виктора Франкенштейна. Да, я знал, что тот бессмертен и регенерирует почти как Рассомаха, но одно дело знать, а другое понимать. Пусть даже Блэйд был истощён и всё вот это вот, но он и десяти минут не пролежал на чёртовом пыточном столе, а Виктор, мало того, что целый год проходил ту же «процедуру», так ещё и при этом его постоянно травили какой-то убойно отравой, призванной того сдержать... В моём понимании это именно я должен тут валяться в состоянии дампира, да только нифига. Да, я чувствовал, охренеть какую, слабость, и не мог шевелится (хотя тут больше заслуга штырей), но был в сознании и мог относительно ясно мыслить, но видя пример рядом... В общем, по всем самым оптимистичным прикидкам должен был лежать тут и пускать слюни в состоянии перманентной комы. Это я ещё не упоминаю того, что Виктора тут не кормили от слова совсем. Можно, конечно, подумать, что питание ему вводили через капельницу, но что-то меня гложут сильные сомнения в этом.

— Думаю, ему нужна кровь, — решил я стать гласом истины (очевидности), осторожно подав голос, всё ещё опасаясь, как бы дед тут не словил «пердечный сриступ» и не нашпиговал меня свинцом. Что я получил в ответ? Правильно — резко дёрнувшегося мужика, всполошённого и наставившего на меня свой монструозный плод запретной любви ножа и автоматического пистолета. Правда при этом он так и продолжал аккуратно и бережно удерживать на раскрытой ладони затылок Блэйда. Лицо же старика сейчас застыло маской изумления и какого-то даже сомнения, словно так и спрашивая, мол, «это что за хрен такой» и «какого хрена я его раньше не заметил?!». Правда окинув меня взглядом и видя, что я тут вроде как в таком же положении валяюсь, что и его «сынок», градус опаски снизил, но не до конца. Моя паранойя, стоя на палубе крейсера класса «Звёздный Разрушитель» пустила скупую мужскую слезу (или всё же женскую, а то из-за полного костюма химзащиты, поверх которого был надет бронежилет и длинный чёрный плащ, разобрать было сложно).

— Кровь... — раздался тихий и хрипящий голос дампира, про которого все на пару секунд подзабыли, — Мне... Нужна... Кровь...

— Да-да, сейчас, малыш, сейчас, — старик бросил на меня задумчивый взгляд, помедлил пару мгновений, а потом спросил, — Кто ты?

Паранойя неустанно бдила и рассказывать всем и каждому кто я такой мне виделось полной глупостью, так что, образно говоря, ограничился фразой о «безымянном пленнике», получив в ответ ещё один долгий и задумчивый взгляд, после которого меня всё же освободили. Ну как, освободили, видать дедок всё же обиделся, что я лежу тут такой весь секретный и таинственный, так что, ограничился он нажатием комбинации кнопок на панели моего стола, после чего более не задерживаясь, поднырнул под руку Блэйда и, кряхтя и пыжась потащил слабо перебирающего дампира к выходу.

В принципе, логику старика можно было понять, он пришёл за Блэйдом, который в его понимании куда важнее, чем какой-то неизвестный голый мужик. Да и состояние своего «сына» он видел и, добровольно взваливать на свою старческую задницу ещё одного полукоматозника он чисто физически не мог, а учитывая тот факт, что вокруг творится хрень (в виде лысого, разрывающего всех, мужика), то и вообще смерти подобно. Так что в его глазах я был уже всё равно что мертвец, но даже так он решил «дать шанс», рассудив, по-видимому, выживет — отлично, нет — на нет и суда нет, а он сделал всё что мог и совесть его чиста.

Правда несмотря на это, неприятный осадочек внутри всё равно остался, но я решил, что наглеть не стоит, а то у меня тут и так сегодня аукцион невиданной щедрости от мироздания, того и гляди заряд удачи неожиданно закончиться и всё — поскользнусь на ровном месте, упаду и сломаю все кости в теле одновременно. Да уж, так и напишут потом в заключении патологоанатома: «Ушиб всего Виктора».

Меж тем, первое, что я сделал, после того как завороженно осмотрел медленно, но заметно даже невооруженным глазом, затягивающиеся сквозные дыры на поднятой руке, так это, с мстительным торжеством, вырвал из тела трубку с той самой отравой, а уж потом, кряхтя, шипя и давя маты, под аккомпанемент воющей тревоги и едва различимого треска мышц, привстал, опираясь об стол локтями. На этом «подвиги» закончились, поскольку я чётко понял, что, если попробую встать ещё чуть дальше, то тупо свалюсь с кушетки на пол, поскольку с непривычки начала кружиться голова.

Правда была и радостная часть — ноющая и монотонная боль, с явной неохотой, но начала отступать. Как я уже говорил, первое, что бросалось в глаза, это полностью отсутствующая одежда (даже трусы забрали, ироды клыкастые!), а также комплекция тела уровня «в концлагерях пленники здоровее». Казалось, мышцы в теле Викт... моём теле отсутствовали как класс, а кожа напрямую обтягивала кости. Теперь становились понятны странные взгляды старика, а также почему поначалу он на меня не обращал внимания — за обескровленный и иссушенный труп принял, походу. Да и его решение меня не трогать, я тоже, кажись, понял — боялся, что я банально не переживу эвакуацию. Ну хоть не добил и на том спасибо. Честно говоря, мне даже страшно было смотреть на своё отражение — мной, наверное, теперь драугров Скайрима пугать можно, тех самых, которые, пока ты спишь качаются, хах... Опять начал бред нести.

Чувствуя, что головокружение, пусть и не прекратилось, но уменьшилось, мной было принято решение всё же выбираться от этих вивисекторов доморощенных. Правда для начала, стоило бы найти одежду... Тут взгляд сам собой опустился на лежащего в луже крови вампирского выкормыша, отчего я даже завис на пару мгновений, взвешивая все «за» и «против».

— Ну нафиг, брезгую... — уж лучше голым, чем в дырявой и окровавленной одежде с трупа, — А вот это... — взгляд прикипел к ещё не распечатанному пакету с отравой, что блондинчик принёс для меня, оставив на одном из столов у стены. — Это я, пожалуй, возьму — в хозяйстве пригодится, — да и всё же не мешало бы пошарить по карманам у «истинного арийца», может чего путного найду, раз шмотками брезгую.

Глава 7. Жнец.

Наверное, я сейчас выглядел довольно... экзотично (на язык, правда, рвалось другое слово, являющееся матерным синонимом к слову «глупо»). Только представьте — обтянутый кожей скелет с длинными нечёсаными патлами, засохшими разводами крови по всему телу и, как вишенка на торте, прозрачным мешком с желтоватой жидкостью в руке. Прям сцена из «Очень страшного кино» какого-нибудь — настолько же странная, насколько жуткая. Правда пришлось в угоду практичности перебороть свою брезгливость и, после того как обшарил карманы мертвеца, чувствуя себя, откровенно говоря, крайне странно, обвязать вокруг бедёр его пиджак на манер набедренной повязки.

К слову, в карманах у, как выяснилось, Карла Коунена, на удивление нашлось парочку полезных вещиц. Помимо бумажника с парой десятков купюр разного номинала и водительского удостоверения (всё же я был прав, и прихвостень оказался германских кровей), нашлась так же небольшая стопка визиток с номером телефона и всё с тем же именем, а также припиской «адвокат». Хороший адвокат, что могу сказать... Почти адвокат дьявола, только вампира, хех. В общем, помимо упомянутого, в карманах так же нашлась пластиковая ключ-карта от, как я понял, местных дверей. Если честно, то сомнительное решение, на которое, думаю, можно плюнуть, если это вампирское логово, набитое кровососами и вооружённой охраной, н-да... Так же в нагрудном кармане нашёлся допотопный кнопочный мобильный телефон, но учитывая, что на дворе стоял две тысячи третий год, то оно и понятно. Его, к слову, я тоже решил прихватить. Более Карл ничем не смог со мной поделиться, так что, обернув пиджак вокруг бёдер, сложив намародёренное в карманы и прихватив мешочек с булькающей отравой, потопал я бродить по вампирскому логову в поисках выхода.

Впрочем, выбора «путей» особо-то и не было — идёшь по единственному и пустому коридору, от одной открытой двери к другой, с чёткой надеждой не натолкнуться ни на кого, а то в моём состоянии сейчас только в драки и влезать. Хотя, как я уже говорил, я абсолютно не знал настоящих пределов, на которые был способен Виктор, так что, возможно даже в таком состоянии я смогу неприятно удивить своих врагов, но всё же сильно полагаться на это не стоит.

Так, довольно медленно и пошатываясь, я добрался до последней двери, за которой виднелось большое открытое пространство с каким-то постаментом в центре. А ещё прямо сейчас оттуда доносились звуки, довольно сильно напоминающие выстрелы дробовика. Кажется, именно туда старик утащил Блэйда. Как я это определил? Ну, помимо того, что это был единственный путь из той комнаты, где нас держали, то в пользу этого говорили характерные смазанные следы крови на полу и кровавые отпечатки ладони на стене через равные промежутки. Так что, да, ненужно быть следопытом, дабы понять, куда направились эти двое.

А если меня не обманывают глаза и это действительно огромные прозрачные трубы, по которым течёт кровь, то становилось понятно, что они там захотят подзадержаться. Да и мелькает что-то такое в памяти с бассейном крови и эпичным противостоянием отожравшегося дампира с каким-то там лысым гадом (не тем, что «хрень», а другим, у него ещё вроде бы бомба в башке была или что-то такое, не помню в общем). Так что, как мог, пригнувшись, пополз, смотреть как местный «бобёр» будет надругаться над «ослом».

Подоспел я вовремя, отчего смог воочию увидеть эпичный «камбэк» героя... Кхм, так вот, эпичного там ничего не было — Блэйд просто вылез из натурального бассейна, навскидку, пять на пять метров, заполненного кровью и, попёр на толпу охранников, вооружённых, за каким-то хреном не огнестрелом, а, блять, дубинками... Самыми настоящими, мать их, полицейскими дубинками! Ага, со сраными резиновыми дубинками на мужика, что вампирам бошки рубит! А ещё этот самый мужик щеголял сейчас в одних лишь, вымоченных в крови, трусах... Мне захотелось со всего маху приложиться головой к холодной металлической стене... раз десять. Вот только осознание того факта, что могу попросту не пережить такого перформанса, заставляло сердце сжиматься от боли, а из глаз течь кровавые слезы. Утрирую, конечно, но одно осознание того, что вот эти вот люди пленили Виктора, а второй — спас уже меня... Ха-а-а...

Что-то противопоставить накаченному свежей (я надеюсь) кровью по самые брови дампиру, мог лишь лысый мужик в тёмных очках, надетых явно для «+1 к брутальности», но дающих «-20 к интеллекту», поскольку, кхм, ну, тёмные очки в помещение, серьёзно? Их носят либо слепые, либо долб... иди... да что ж такое-то, крети... глупые индивидуумы, во! Только я сильно сомневаюсь, что у этого лысого проблемы со зрением, так что, немудрено, что, пока Блэйд уменьшал популяцию охранников вампирского логова, тот, подтверждая свои умственные способности... просто стоял и наслаждался шоу.

Примерно в схожем с моим, душевном состоянии, сейчас находился и старик, лежащий в десятке метров от меня и смотрящий вниз, держась за край помоста. Хотя он, как мне показалось, уже привычен к такому, поскольку не кривил лицо каждые две секунды, как это делал я. Меж, тем Блэйд успел расправиться с двадцаткой охраны и сейчас с невозмутимым лицом и кровавыми труселями направился к лысому идиоту.

— Хм, — покивал тот в стиле «неплохо-неплохо», пока дампир подходил ближе, потом наклонился(!), положил дробовик(!!), что держал всё это время в руках, на пол(!!!), и начал двигать пафосные речи, в очередной раз заставив меня задуматься над тем, настолько-ли тяжело мне будет после того как я всё же побьюсь головой об такую притягательную, оббитую металлом, стеночку, или всё же не стоит... — Как сказал мой папа, прежде чем убить маму, — из завёрнутых в тряпки ножен лысый вытащил меч, чем-то напоминающий катану, только полностью прямую. — Чтобы всё было сделано на совесть, — сделал несколько показушных вращений мечом. — Сделай это сам...

Тем временем Блэйд уже подошёл на дистанцию ближнего боя и, словно только этого и дожидаясь, лысый, продолжил:

— А ещё он говорил... — и резко вскинул меч, пытаясь в одно движение располовинить дампира от паха до шеи. Вот только Блэйд в очередной раз показал, кто тут «папочка» и поймал лезвие, зажав то прямо между ладоней. Вот тут я удивился. Нет, не только тому, что чернокожий охотник смог остановить меч зажав его кончик между ладоней — это уже само по себе что-то выходящее за рамки моего здравого смысла, но больше всего меня поразила скорость, с которой были сделаны два этих движения. Она была очень большой. Настолько, что предыдущее сражение с охранниками казалось медленным и постановочным представлением, типа в притворном «слоу-мо». К слову, несмотря на всё это, я понял, что спокойно могу поспевать и прекрасно реагирую на показанную скорость.

Даже на секунду перестал считать лысого полным идиотом, просто осознав, что к жизням охранников он относился как к чему-то бесполезному. Чему-то, кого можно пустить на убой, ради, так сказать, аперитивчика, дабы оппонент слегка разогрелся, перед настоящей дракой. Вот только секунда слабости прошла, и я вновь продолжил считать того идиотом, только теперь ещё и с непомерно раздутым самомнением. А для себя сделал зарубку в памяти, что врага нельзя недооценивать и нужно бить его максимально быстро и эффективно, используя все доступные средства, а не вот это всё.

Лысый краснел. Лысый кряхтел. Думаю, мог бы и газов пустить, но не уверен, способны ли вампиры на такое вообще, а в том, что это кровосос я не сомневался ни секунды. Впрочем, несмотря на все свои потуги, преодолеть силу, с которой Блэйд зажал клинок (Блэйд и клинок, хах, забавно) ладонями, не мог. А вот сам афро-охотник, с внешне невозмутимым лицом, медленно, но, верно, заставлял натужно изгибающийся клинок выворачиваться из рук вампира. Наконец, резко разжав ладони и в одно слитное движение подбив лезвие меча ладонью снизу, запуская то в полёт, нанёс пару быстрых ударов кулаками по отвлёкшемуся на секунду противнику, после чего не глядя поймал падающий меч и резким движением, так сказать, показал мастер-класс, располовинив лысого от паха до самой макушки в одно движение, заслужив мои овации.

Дежавю. Едва ли не подпрыгнувший от неожиданности старик вновь направил на меня свою пушку, а Блэйд весь резко подобрался, но, видать, опознав во мне соседа по вивисекторскому столу, расслабился. Немного. Совсем капельку. А вот старый, с видом, будто живой труп увидел (ах, да...) продолжал тыкать в меня своей пушкой.

— Тише-тише, — примирительно поднял руки, всё так же продолжая держать пакет с, кхм, со смущающего цвета, жидкостью. — Я не с ними, говорил же уже.

— Как ты тут оказался? — взял слово дед.

— Эм, — я оглянулся назад на открытую дверь, после чего снова на деда, только при этом постарался всем своим видом передать, что начинаю сомневаться в мыслительных способностях напарника Блэйда. — Пришёл. Или мне нужно было тихо мирно лежать и ждать, пока из меня снова не начнут выкачивать кровь? — вот только теперь уже меня окинули довольно красноречивым взглядом, в котором так и читалось, что-то вроде «как вообще человек может в таком состоянии ходить», а потом этот... кхм, в общем он нехорошо прищурился, отчего я понял, что меня начали явно подозревать в чём-то не очень хорошем.

Впрочем, вскоре мои мысли подтвердились. Старик, не сводя с меня взгляда, но главное дула пушки, свободной рукой зашарил по внутреннему карману куртки, потом, видимо, не найдя ничего, на мгновение скривился, помедлил и достал из-под ворота рубахи крест на цепочке и, зажав в кулаке, дёрнул, срывая с шеи.

— Подними, — кинул он украшение мне под ноги. Я же стоял, думая, как поступить. Нет, что это проверка из разряда «а не гадкий кровосос ли этот, выглядящий как скелет, подозрительный мужик», я понимал. Вот только паранойя, неустанно шепчущая мне на ушко, о том, как может быть опасно в моём состоянии нагибаться за всякими побрякушками, брошенными, наставившим на тебя пушку, охотником на вампиров, явно была против.

«Вот нагнёшься ты за побрякушками, защемит резко спину, ойкнешь неосознанно, а он подумает, что ты „ойкнул“, когда обжёгся о серебро и высадит в тебя всю обойму».

Не то чтобы я прям сильным паранойиком был (хотя иногда... особенно в последнее время, так очень часто кажется), но после всего, через что я прошёл, так позорно умереть будет очень и очень обидно, так что:

— Ты мне не доверяешь, и я тебе тоже, — смотрю прямо на старика. — Если для тебя это покажется оскорблением, то прости, но умышленно ставить себя в ещё более уязвимое положение мне не хочется, так что... — я медленно приподнял ногу, стараясь показать, что стопа у меня ничем не измазана и не прикрыта, после чего, смотря как медленно расширяются глаза деда, наступил на цепочку. — Только так. Цепочка ведь тоже серебряная?

— Нет... — с нечитаемым выражением лица ответили мне. Блять...

— Кхм, нело-о-вко вышло...

— Поднимай. И без глупостей, — а это уже Блэйд решил добавить, успевший облачиться в одежду сгоревшего лысого вампира. А быстро он, однако!

— Хорошо, я подниму, но только если старик опустит пушку, — после чего добавил со вздохом. — Всё равно, успеет же поднять и выстрелить, даже если я резко сорвусь к нему.

— Уистлер, — Блэйд кивнул старику, на что тот, помедлив и поиграв с тем в гляделки, всё-таки согласился с моим предложением:

— Ладно, а теперь поднимай.

Стараясь не спускать взгляда с действительно отведшего пушку в сторону деда, я медленно (потому что быстрее не мог) нагнулся, согнув хрустнувшие в коленях ноги, и поднял лёгкий и довольно большой крестик, что и показал старику.

— Убедился? Не кровосос я.

— Угу, — буркнул тот. — Но выглядишь ты дерьмово.

— Да и ты не топ-модель с третьим размером, — вернул колкость Уистлеру.

— Будь я топ-моделью с третьим размером, то не пришлось бы платить за выпивку, — хмыкнул он, наконец опустив пушку.

— Ага, деньгами, — и так пошленько, с намёком, будто уже успел представить, как бы тот «расплачивался» за выпивку, обладай означенной внешностью, кривенько улыбнулся.

— Тебе говорили, что ты раздражаешь? — недовольно поджал губы Уистлер.

— Ты первый, — подошёл я, протягивая крестик с цепочкой старику. — За сегодня...

— Хм, — одобрительно хмыкнул тот, складывая украшение в нагрудный карман.

— Я пошёл, — раздался голос Блэйда. — Не вляпайтесь в какое-нибудь дерьмо.

— Эй, малыш, — достав из кармана чёрные очки, Уистлер, и, не дожидаясь, пока дампир обернётся, просто взял и кинул их тому, но самое забавно, что Блэйд их пафосно поймал одной рукой, после чего надел.

А у меня против воли вырвался измученный вздох, на который старик вопросительно приподнял бровь в немом вопросе.

— В помещении солнцезащитные очки носят, либо слепые, либо идиоты...

— У вампиров, даже у полукровок, вроде Блэйда, зрение куда чувствительнее человеческого, — тоном отца, защищающего сына, отбрил мой «наглый поклёп» Уистлер.

— Да-да, чувствительнее...

— Пошли, — недовольно скривил морду лица старик. — И что это за бурду ты с собой таскаешь?

— Это? — приподнял я мешок с отравой, получив подтверждающий кивок. — Да так, трофей, а то они с меня кровушки нацедили, вот и я решил, что вправе прихватить парочку трофеев.

Было видно, что такой ответ Уистлера не удовлетворил, но придираться тот лишний раз не стал, предпочитая поскорее свалить из этого места, пока Блэйд, по всей видимости, направился крошить «финального босса».

Внизу, у бассейна, помимо пепелища имени лысого кровососа и двух десятков тел охранников, находились пять странных постаментов с сотнями, если не тысячами эмбрионов в отдельных капсулах. Всё это подсвечивалось изнутри и к каждой маленькой капсуле подводилась трубочка для циркуляции крови. Судя по всему, той самой, из бассейна. Пока я задумчиво рассматривал, силясь вспомнить, что это за хрень такая, Уистлер обшарил то, что осталось от лысого идиота, и того, что не забрал Блэйд, после чего из кучи пепла вампира достал связку гранат.

— Двигай давай, сейчас подрывать буду всю эту нечисть, — дважды мне повторять не надо было и, пусть так и не удалось вспомнить, что это за эмбрионы такие и нафига они нужны, я поспешил поскорее свалить из зоны поражения гранат.

Дальше было просто — выдернуть чеку, метнуть гранату, услышать «бум», повторить. И так пять раз. Когда же и с этим было покончено, мы со стариком, ковыляя и кряхтя, я — потому что отрава выветривалась крайне медленно, а также потому что выглядел как обтянутый кожей скелет, Уистлер же — потому что носил металлический «ходунок» вокруг колена, стали выбираться. На мой вопрос о том, что это за штуковина такая и нафига она ему, был дан лаконичный ответ ворчащим тоном, мол, поранился, когда брился, с говорящим таким выражением на морде лица, дескать, хочешь правды, то начни с себя. Впрочем, пофиг, не сильно то и хотелось.

Выбравшись из, как я понял, исследовательской части, банально поднявшись на лифте (за что я даже в какой-то степени был благодарен кровососам, поскольку лестницы в нашем со стариком состоянии — это тяжело. Очень тяжело) мы попали в самый настоящий музей древности — всюду разное оружие на стенах: мечи, алебарды, луки, топоры. Все они выглядели как нечто из разных эпох, как и металлические латы, напяленные на манекены и стоящие по углам на манер стражи, мечами в пол. Стены были отделанные натуральным камнем, древним, пористым. Ну и мраморный пол, куда же без него-то. Про различные украшения, будь то вазы, в которых даже дилетант опознает многовековые предметы роскоши, стоимостью, эквивалентны в соотношении где-то миллион долларов за год древности. Картины, ковры на полах... В общем, да, это скорее напоминало именно музей, а не вампирскую базу.

По мере продвижения по жилой части, до моего слуха стали доноситься звуки схватки, которые с каждым мгновением угасали, и едва различимые перебрасывания фраз, в которых я мог понять разве то, что одним из говорящих был Блэйд — всё-таки тембр у него уникальный, глубокий, басистый. Миновав последнюю сотню метров, я понял, что битва окончательно прекратилась и сейчас там осталось только двое живых — сам охотник и какая-то женщина, с которой тот сейчас разговаривал.

Стоило нам войти, сквозь массивные резные двери, как моим глазам предстала картина двух едва ли не воркующих голубков... С той лишь разницей, что эти две «птички» предпочитают жрать людей (одна так точно). Когда же на наше со стариком появление обратили внимание, началось странное...

Довольно привлекательная молодая женщина со слегка смугловатой кожей, одетая во всё чёрное и кожаное, а также чёрными, немного вьющимися и спускающимися до середины шеи волосами, увидела меня. Её глаза расширились, а сама она, испуганно вскрикнув, отпрыгнула спиной назад, да так сильно и быстро, что, не упрись в стену в двух метрах позади себя, то пролетела бы ещё метров десять. Всё произошло за жалкие секунды — вот она видит меня, в её глазах появляется узнавание, паника, а затем едва ли не животный ужас.

— N-netvor!* — на незнакомом языке, натурально вжимаясь в стену в колотившем ужасе, прошептала та, не сводя с меня расширенных в животном страхе глаз. Её будто голую бросили в клетку с самым ужасным монстром, который смотрел на неё, уже предвкушая как будет отрывать куски её сочного тела, под крики агонии и безысходности.

— Нисса? — напрягся Блэйд, переводя взгляд с женщины на меня. А я... моё внимание привлёк лежащий немного в стороне труп вампира. Поправочка — окаменевший труп вампира. Внутри головы словно что-то зачесалось, требуя подойти ближе. Подойти, узнать что-то, отчего этот зуд исчезнет. Что-то важное.

Повинуясь порыву, я подошёл к трупу вампира, выглядящего как самый настоящий носферату, почти карикатурный, только без уродских, торчащих в разные стороны, клыков. А вот когти на пальцах были. Внезапно в голове начали проноситься картины прошлого, как вспышки, но они принадлежали не мне, а оригинальному Виктору.

Бой. Я видел тот день, когда Франкенштейна заманили в ловушку. Видел, как десятки вампиров в полных выгрузках залетели в комнату, после того как туда пустили газ. Видел, как мелькают силуэты. Видел, как я отбивался от них. Чувствовал, как тяжело даётся управление силой, из которой я создавал энергетически клинки, коими кромсал тела ублюдочных кровососов. Слышал их панически крики, когда их план не удался и просто так захватить меня у них не получилось, отчего пришлось заваливать телами, в отчаянной попытке подавить. Я чувствовал, что мне не хватает сил призвать Копьё, чувствовал, как слабею. Отчаянно борюсь, но продолжаю слабеть. В голову приходит единственная мысль — рвать их, иначе не выстоять. И я рвал их, под панические крики ужаса. Рвал: одного, второго, десятого, двадцатого... Казалось, они поняли, что единственный способ выжить — продолжать заваливать меня телами, видя, что я начинаю сдавать позиции. И... у них получилось. Моё сознание померкло, погребённое под грудой вампирских тел.

Я помню ту бессильную злобу, когда этот ублюдок, представившийся как Эли Дамаскинос, зовущий себя одним из владык вампиров — старейшиной, с самодовольной улыбкой предлагал мне пойти к нему на службу. Помню, как пообещал ему, что им не удастся меня сдержать и когда я выберусь, а я выберусь, то оторву голову всем его «птенцам», всем его детям, а потом и ему. Помню и его гаденькую улыбку, когда он ушёл, обещая навестить меня завтра. Ему было интересно, когда я сломаюсь. Дамаскинос предвкушал тот момент, когда моя воля дрогнет, когда я, сломленный, упаду к нему в ноги, прося клеймить меня своей меткой. Предвкушал тот момент, когда «великий» Виктор Франкенштейн, самолично попросит поставить на него рабскую метку...

Он приходил каждый день, задавая один и тот же вопрос. Приходил спустя два дня, три, неделю и месяц. Вот только каждый раз ему не удавалось увидеть то, чего он так желал. Не удавалось сломить меня. В какой-то момент, вместо него пришёл тот адвокатишка, Курт, едва ли не светящийся от довольства и гордыни — как же, его хозяин настолько велик, что смог поймать того, по сравнению с кем обычные охотники на вампиров — хулиганы с ведром краски, разрисовывающие стены. Захватил одного из тех, за чью голову старейшины вампиров готовы отдать половину своих богатств, а они у них, за века жизни накопились такие, что способны потягаться с состоянием некоторых стран.

Только чем дальше шло время, тем быстрее начала гаснуть надежда внутри меня. Надежда, что я смогу выбраться. Мой разум с каждым днём слабел, подтачиваемый изнутри моим личным проклятием. Тёмным Копьём. Оно шептало. Кричало. Обещало спасение — лишь немного ослабь поводок... Позволь выстроенному внутри щиту железной воли дать трещину. Маленькую, едва заметную, но Копью хватит. Оно, подобно воде, просочится, постепенно расширяя трещину, пока не сокрушит преграду. Медленно, но верно.

Наваждение схлынуло так же быстро, как появилось, сотворив внутри меня настоящую бурю эмоций. Я... За эти несколько секунд, что прошли в реальном мире, я словно прожил тот год. Прожил, чувствуя всё, что чувствовал Виктор. Я и был Виктором. Был Франкенштейном. Жил в его шкуре, чувствовал, как постепенно схожу с ума, как угасает надежда... И с каким трудом переносил своё, тупорылого попаданца, появление! Сейчас я чётко осознал, что не просто ходил по очень тонкому льду, а со всего маху бил гранатой по ядерному реактору! Все эти завывания, от которых Франкенштейну хотелось оторвать собственные уши... Если бы это только смогло помочь, но он не мог, потому что из последних сил удерживал почти вырвавшееся Копьё. Сладкие моменты тишины, когда парой ответов удавалось выторговать себе моменты покоя... А также я осознал в полной мере, насколько устал Франкенштейн. Осознал, почему он так легко ушёл. А также понял, что, даже продержись он на день больше, как я того давн...недавно боялся, то сделал бы тоже самое. Он устал и был измучен настолько, что ушёл бы в любом случае, просто не хотел отдавать Копью своё тело, по факту, выпуская в мир неконтролируемое чудовище, но раз так удачно появился я, то...

Осознав всё это, прожив целый год в шкуре Виктора, чувствуя всё то, что чувствовал он и, в конце концов, став им и вернувшись обратно, мне оставалось лишь сделать то единственное, что мог.

От мощного удара ногой, обратившееся камнем тело вампира разлетелось мелкими осколками. Я лишь запоздало удивился от того, что нога совершенно не почувствовала сопротивления, а также треснувшему мраморному полу, покрывшемуся от силы удара паутиной трещин и промявшись на сантиметр вглубь. В этот удар я постарался вложить всё то, что испытал Виктор. Всю боль, ярость, бессилие, разочарование в самом себе и усталость, повисшую на нём мёртвым грузом. Всё в одном ударе, приправленном сверхъестественной силой, которой усиливал своё тело Виктор. Да, я понял, как это делать. Понял, после того как самолично делал это в той битве, ослабленный и рвущий вампиров на части.

Сзади раздался испуганный сдавленный вскрик, частично отвлёкший меня от меланхоличного состояния, возникшего из-за бури эмоций. Вернее, количества пережитого за столь краткий миг, что привело к самому настоящему эмоциональному выгоранию. Не говоря ни слова, я повернул голову к, казалось, ещё сильнее вжавшейся в стену девчонке. Да, девчонке... Совсем молодая, даже сотни лет ещё нет. Её я тоже «вспомнил».

— Нисса Дамаскинос, — голос звучал блёкло и безэмоционально, устало.

— Не рыпайся, парень... — как ему казалось, грозно, рыкнул Блэйд, заслоняя собой дочь раздавленной мной окаменелости. Закрывал спиной девчонку, чью жизнь я обещал забрать, перед тем как убью её отца. Вот только ни вырваться, ни даже отнять жизнь никого из них у меня не вышло... Да и не получится уже — Виктор ушёл, так и не отомстив. Ярости не было, как не было и злости — лишь подлая меланхолия. Ироничная, молчаливая, насмешливая.

— У-уходите... — дрожащим голосом, не отрывая от меня испуганного взгляда шептала Нисса. — Бегите, ему нужна лишь я, — в голосе девочки появились нотки фаталистичного смирения. Готовности пожертвовать собой. Принять свою судьбу. Она прекрасно знала, кто я. Знала, потому что была там, в тот день. Была и видела, что стало с её сородичами. Стало с её семьёй.

— Мне объяснит кто-нибудь, что за чертовщина тут происходит?! — направивший пистолет в мою сторону старик был предельно напряжён. Я чувствовал это, даже не смотря в его сторону. Понимал по звуку сердца. Нервному, не ровному. Как и видел, насколько напряжен был Блэйд, готовый в любой момент сорваться в мою сторону.

— Э-это, — голос девочки всё ещё подрагивал, несмотря на сквозящее в нём смирение, а сердце... Её сердце стучало с такой скоростью, что, казалось, ещё чуть-чуть и лопнет. — Это — Виктор Франкенштейн. Жнец... Жнец немёртвых.

____________________

* — Netvor (чешский) — чудовище.

Глава 8. Дипломатия.

Помниться, ещё в далёком детстве, я пообещал себе, что больше никогда не буду плакать. Если мне не изменяет память, то это обещание я дал себе в семь лет, после подряд просмотренных фильмов. Вернее два из трёх были диснеевскими мультиками, а последний как раз фильмом. Что за чертовщину я тут несу? Сейчас объясню. Начнём с первого незаданного, но возникающего вопроса: каких, пирожок тебе в роток, фильмов? Хороших. Очень хороших, правда не для детской психики. Нет, каждый по отдельности — шедевр, который должен посмотреть любой уважающий себя человек в своей жизни хотя бы раз. Но не подряд — уж слишком сильный эмоциональный посыл они несут в себе, особенно для хрупкой и не окрепшей психики. Но, как не трудно догадаться, я, будучи семилетним пиз... пацаном, за один вечер посмотрел все три. Подряд. Так сказать, сделал своей психике коктейль «Детская травма» — четыре части свежих горьких детских слёз и одна часть бессонной ночи в обнимку с подушкой, в попытке переварить свой первый в жизни экзистенциальный кризис. Осталось лишь взболтать и хорошенько перемешать!

Сначала на старой кассете я включил мультфильм «Бэмби», затем, сразу же после, немного утерев кулаком слёзы, в видеомагнитофон отправилась киноплёнка, носящая гордое название «Король Лев». Сцена с отцом Симбы? Я рыдал, давясь солёными горькими слезами... Потом был, правда радостный подъем и я даже весело подпевал «Хакуна Матату», стараясь отвлечься от прошлой запоминающейся сцены. А потом... Потом настал вечер, родители вернулись с работы, мы поужинали и сели смотреть по телевизору новый фильм. Вернее, они сели смотреть, а я так — примазался за кампанию. Смотрели мы «Зелёную милю». Не буду вдаваться в подробности, но в ту ночь я рыдал в подушку. Рыдал, как никогда до или после в своей жизни. Три шедевра сломали мою психику в тот день, заставили в семилетнем возрасте осознать, что такое смерть. Понять, что это не просто «вечный сон», а конец. Настоящий конец. Мама и папа когда-нибудь умрут, как сделают дедушка и бабушка, тёти и дяди, родственники, друзья... Как, в конце концов, умру и я. Я плакал, отчаянно шепча, как не хочу, чтобы никто из них умирал. Шептал, как не хочу умирать сам.

Наутро я был эмоционально выжат. Полное опустошение. Равнина, на которой ветер не в силах колыхнуть не единой травинки, ведь его, ветра, тут больше нет. Пустота. Эмоциональная пустыня. Казалось, ничто не способно вывести меня из такого состояния — лишь время. После той ночи я пообещал себе, что больше никогда не буду плакать... А теперь, собственно, ответ на второй вопрос, к чему всё это было?

Сейчас, после того как я окунулся с головой в жизнь Виктора Франкенштейна, прожил год его жизни и вернулся, помня и чувствуя всё то, что чувствовал он за это время, моё эмоциональное состояние было полной копией того, что было на утро после «дня кино». Эмоциональное выгорание, при котором, казалось, ничто не способно меня поколебать. По крайней мере мне так казалось ещё минуту назад...

В тот момент, когда дрожащая от ужаса, смирившаяся с неизбежным, принявшая свою судьбу, жертву, вампирша, произнесла эти слова... Я завис, пытаясь осознать услышанное. Секунда. Две. Три. Осознание. «Жнец немёртвых» ... В тот самый миг... Горький миг осознания, безветренная равнина содрогнулась как от резкого порыва ураганного ветра. Пустоту освятила вспышка резкого взрыва сверхновой. На эмоциональную пустыню обрушился настоящий ливень, знаменующий начало Великого Потопа! Это была эмоция, сумевшая пробиться сквозь воздвигнутый щит. И этой эмоцией был... испанский стыд!

Во всяких анимешках любят показывать, как персонажа протыкает меч или стрела в такие вот моменты. Метафорические, естественно. Стрелы, от которых у него начинает бежать струйка крови изо рта, олицетворяя таким образом поговорку о словах, что могут ранить. Так вот, я всегда считал, что это лишь художественное преувеличение, но сейчас убедился — нет, не преувеличение. Слова Ниссы воткнулись в меня, словно меч, въедаясь в плоть, углубляясь и будто пуская корни, чтобы, вытаскивая их, причинить ещё больше боли — заставить страдать сильнее. Ещё хуже мне стало, когда сбоку послышался изрядно обескураженный (это если цензурно) старческий возглас:

— Хто? — резкий, бьющий словно плеть, немного глуховатый простой вопрос, от которого я едва заметно покачнулся, стараясь всеми силами удержать лицо.

Вот только Нисса, нисколько не щадя моё душевное состояние, всё тем же подрагивающим голосом продолжила забивать гвозди в крышку моего гроба, заставляя испытывать с каждым разом всё большее противоречивых эмоций, чем секунду раньше, отчего мне впервые со времён детства хотелось нарушить данное самому себе обещание.

— Жнец немёртвых — прозвище, которое дали чудовищу... — ещё один хлёсткий удар. — ...В человеческом обличии, — и ещё. — Его не убить, не остановить, не договориться, — девушка опасливо сглотнула, будто увидев нечто в моём взгляде, что я с неё так и не спустил. — Он... Монстр, чудовище для нас, чудовищ... — на последних словах, мне захотелось устало выдохнуть, смежив веки, после чего вознести лицо к потолку, задавая один начавший мучать меня вопрос, который звучал примерно так: «Витя, мать твою, Франкенштейновскую, ты до чего местных кровососов довёл, ирод, а?!»

— Оу... — Уистлер, по всей видимости, разделял моё мнение в этом вопросе.

А вот Блэйд был другого мнения. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что «дневной бродяга» (ну вот — нормальное же прозвище!) сейчас был готов драться. Нет, немного не так — драться он был готов до этих, кхм, смущающих подробностей, сейчас же он был готов превозмогать. Не шучу, я буквально слышал, как в его теле напрягся каждый мускул, а лицо застыло в маске... Вот если бы не ситуация, то я бы сказал: маске человека, мучающегося запором, но учитывая ситуацию, то — застывшей в маске мрачной решимости идти до конца. Впрочем, Уистлер, не сильно отставал — не смотря на некую озадаченность происходящим, пушку то он так с меня и не сводил.

Ну вот как так, а? Вроде бы хотел сделать всё по уму, красиво — молчал в тряпочку, не выпендривался (не вспоминать про момент с крестиком! Не вспоминать я сказал!), старался быть осмотрительным, понимая, что лишние проблемы сейчас ни к чему, но, когда долгожданная свобода была так близка, едва рукой подать... случилась Нисса! И ведь не скажешь, что это такая подстава или розыгрыш — я едва ли не кожей ощущал исходящий от неё ужас.

Остаётся один единственный вопрос — что мне со всем этим делать?

Могу ли я, в случае чего, вступить в схватку с Блэйдом? Память Виктора говорила, что да, как и виденная мной недавно расправа над лысым вампирским идиотом. За показанной афро-охотником скоростью я поспевал... глазами, а вот телом — не уверен. Нет, будь я, хотя бы в том состоянии, в котором я... Франкенштейн рвал вампиров во время попытки захвата, то проблем бы не возникло и вовсе, даже напади они все втроём. Вот только я не был в том состоянии — тело сейчас представляло из себя обтянутый кожей скелет с задеревеневшими мышцами, а в таком состоянии я бы не рискнул драться ни с кем из этой тройки. Даже с Уистлером и, нет, не потому что он окажется сильнее. Просто от осознания, как со стороны будет выглядеть наша с ним «битва» я точно сделаю то, чего не удалось сделать вампирам — умру от кровопотери, вызванной переизбытком «кринжа» в организме. Фух, спокойствие, Витя, только спокойствие!

В общем, решать проблему силовым методом я бы предпочёл в самом крайнем случае. Вот прям самом-самом, поскольку, пусть прожитая память (а также вдребезги разбитая вампираская окаменелость, которую Нисса ещё утром называла «папой») и нашёптывала мне, что победить я смогу, пусть и с большим трудом, но, думаю, здоровья мне это не прибавит, а скорее наоборот. Сильно наоборот. Так что, сначала следовало бы разобраться с кашей в голове, после «вживания в Франкенштейна», привыкнуть к новому телу и хоть чуть-чуть восстановиться, а уже потом можно думать о решении всяких спорных «ситуёвин» силовым путём. А это значит что? Правильно — подключаем дипломатию.

— Не такой уж я и монстр, — на лице всё та же безэмоциональная маска, разве что теперь приходится прилагать некоторые усилия, для её удержания. От моего голоса вампирша вздрогнула всем телом. Понятно... Убедить боящуюся меня до мокрых трусов молодую вампиршу так просто не получится. Серьёзно, Франкенштейн, чего же ты там такого натворить-то успел?!

— Хорошо, — тяжело вздыхаю. — Вижу мне не верят... Начнём сначала. Ты хочешь жить, девочка? — в принципе, логику Ниссы я понимал. Когда кровожадный монстр, которому твой вид дал такое звучное (идиотское!) название и чьей кровожадности и силы ты стала свидетельницей, вдруг заявляет, что он не кровожадное чудовище, а милый добрый парень, у которого был просто плохой день, ты поверишь ему? Нет, конечно. А вот если он скажет, что «готов пощадить», но придётся заплатить за свою жизнь... Звучит уже по-другому, да?

— Сегодня род Дамаскинес так или иначе прервётся, — раз меня воздвигли в ранг чудовищ, то будем поступать соответственно — будем доминировать и унижать, главное только палку не перегнуть, а то один дампир уже готов меня превозмогать.

— Не зарывайся, парень... — а вот и он, кстати, стоит, пафосно порыкивая, сжимая кулаки до хруста.

— Блэйд, — закатил я глаза, правда скорее от усталости и всего этого форменного издевательства. — Ты не понял меня. Даже в текущем состоянии я могу оторвать вам всем головы, и вы с этим ничего не сможете сделать — лишь потратите моё время, но результат окажется неизменным — я уйду отсюда, а род Дамаскинес прервётся. Так что... — вру. Нагло и неприкрыто вру, искренне надеясь, что моя безэмоциональная морда лица поможет скрыть это, но лучшая защита, как известно...

— И что же тебе мешало уйти раньше? — подбавил яда в голос дампир, задавая действительно хороший вопрос. Как хорошо, что ответа на него избежать мне помогла прервавшая нас вампирша.

— Не надо, Блэйд... Не надо, — Нисса вышла вперёд, попытавшись гордо взглянуть мне в глаза. И у неё бы получилось, не трясись она от страха, даже не смотря на пришедшее понимание, что вот прям сейчас её убивать тут никто не будет.

— Нисса...

— Это только между ним и мной, — да уж, дампирёныш попал — девочка-то и вправду влюблена, что видно даже невооружённым взглядом. Даже Уистлер за спиной как-то странно «хэкнул», видать то же уловив особые нотки в скользнувшем по Блэйду взгляде, и голосе Ниссы. Да и сам дампир походу испытывает к ней нечто явно большее, чем просто желание залезть в трусики.

— Когда вы смогли захватить меня, я поклялся, что род Дамаскинес будет стёрт с лица земли в тот самый день, когда оковы перестанут удерживать меня, — надо больше пафосу! — Скажи мне, девочка, я правильно понял, что ты последняя из своего рода?

— Д... Да... Мой брат убил отца и всех остальных, а его убил Блэйд, перед тем как вы пришли сюда.

— А не врёшь ли ты мне случаем? — и так с подозрением посмотреть на неё, отчего та, удивительно, даже не дрогнула — лишь уверенно кивнула.

— Я клянусь. Я — последняя из рода Дамаскинес.

— Хорошо, а теперь скажи мне, что ты выберешь, последняя из рода: смерть, прямо здесь и сейчас, или... — театральная пауза. — Ты отказываешься от своего родового имени. Клан Дамаскинес канет в небытие, а ты станешь безродной, лишённой права носить эту фамилию. Твоя жизнь отныне будет принадлежать мне, — и перед тем, как вскинувшийся Блэйд успел что-то вставить, я продолжил. — Я назову цену, в которую оцениваю твою жизнь и если ты сможешь заплатить эту цену, то будешь вольна идти куда угодно и делать, что хочешь, но... — я поднял указательный палец вверх. — Ты всё так же будешь безродной, без права основать новый клан или вступить в чужой, — на мой взгляд, я нёс откровенную ересь. Но то, что для меня было «ересью», для вампирши, спасибо памяти Франкенштейна, было реалиями жизни.

Я знал, что чистокровные вампиры живут родами, зачастую призирая безродных. Именно старейшины от каждого рода определяли то, как будут вести себя остальные, устанавливали законы, имели право решать судьбу того или иного вампира. Своей речью я хотел показать, что не сошёл с ума и «просто отпускаю» по желанию левой пятки дочь одного из таких старейшин. Старейшины рода, что нанес мне не просто оскорбление, а получил в моём лице кровника. Со всеми вытекающими. Чистокровные в большинстве своём живут по средневековым обычаям, значит и поступать в ответ нужно в согласии с этими традициями. Так что, таким ходом я, по сути, должен убедить всех причастных, что «оскорблённый до глубины души, прости хоспади, Жнец немёртвых, решил так изящно отомстить». Иными словами, нагло и жестоко пресекаю род, выкидывая последнюю представительницу пинком под задницу на мороз. Но и это ещё не всё, дальнейшее зависит от ответа самой Ниссы: согласится умереть — окей, но с Блэйдом нам будет явно не по пути (а ведь афро-охотник может и кинуться с дуру); согласится на мои условия — я назначу цену, в каких-нибудь пару тысяч, которых хватит на первое время, и всё — «шерше ля фам», я сваливаю. Впрочем, думала Нисса недолго:

— Я... Я согласна. Я покину род Дамаскинес и согласна выкупить свою жизнь... г-господин, — нервно поклонилась она в конце.

— Где гарантии, что ты сдержишь своё слово? — дампир поравнялся с Ниссой, держа на лице хмурую гримасу.

— Гарантии? — приподнял бровь. — Я своего слова не нарушаю, а вы?

Блэйда, по всей видимости, такая гарантия не устраивала, но сделать он ничего не мог, как, впрочем, и я, поскольку, где гарантии, что девчонка действительно послушает меня и сделает как я и сказал? Оставалось лишь поверить друг другу на слово. Мне, в принципе, было плевать, даже нарушь она слово сразу после моего ухода — для меня сейчас было важнее свалить отсюда побыстрее. С тем же успехом я мог бы сказать, мол, служи мне и вот всё такое прочее. Мог бы даже подмять под себя вампирский род, но... зачем? Нафига мне этот гемор?! Тем более я не питаю к вампирам никакого пиетета (как не питал и Виктор, что тоже не маловажно) — особенно после того, как прочувствовал на своей шкуре год жизни Франкенштейна у них в застенках. Деньги рода? А нафига они мне — Виктор был не бедным парнем, пусть и явно не обладал такими капиталами, как у древнего вампирского рода. Перед своим уходом, Франкенштейн позаботился о том, что бы у меня не было проблем с финансами — нужно было лишь добраться до любого из его убежищ и всё, а сидеть на куче денег, аки какой-нибудь фэнтезийный дракон — ну нафиг, ещё задницу застужу!

Глава 9. После… ​

Нисса Дамас... Молодая вампирша одёрнула себя, понимая, что с сегодняшнего дня действительно потеряла право на это имя. Имя рода, который сам накликал на себя беду. После ухода Жнеца из неё слово разом выпустили весь воздух, отчего девушка устало привалилась к стене, медленно по той сползая.

— Нисса? — Блэйд с беспокойством взял её ладонь. Блэйд... подумать только, она с детства, как и любая девушка мечтала, что когда-нибудь найдёт свою любовь. Мечтала, как они будут счастливы, как сможет разделить свою жизнь с любимым человеком. Как там говорят, «любовь зла»? Вот и она полюбила... Влюбилась в охотника на вампиров.

— Всё в порядке... — улыбка для беспокоящегося за неё мужчины вышла немного вялой, но Нисса этого даже не заметила. Её разум разрывался от обилия мыслей. Хотелось плакать от горя и радости. Плакать, потому что сегодня она узнала слишком много шокирующей информации о своей семье. Узнала о том, что тот, из-за кого погибли те немногие, кого она могла называть друзьями и даже семьей, оказался её братом.

За последнее время её жизнь слишком часто висела на волоске, но «Дневной бродяга» умудрился вытащить её — сначала в том злополучном тоннеле, когда, в попытке избежать участи хуже смерти, она подорвала ультрафиолетовую бомбу, отчего встала на грань жизни и смерти. В тот раз чернокожему дампиру пришлось отпаивать девушку своей кровью, а потом, спустя всего день, он вновь её спасает, буквально вырывая из лап смерти, которой в этот раз был её брат. Третий же... Об этом ей сейчас не хотелось даже думать.

Казалось, только сегодня она узнала, что у неё есть брат и, меньше, чем через час он был убит. Убит тем, в кого она влюбилась как молодая глупая девчонка. Нет, она не винила дампира — Джаред* убил отца и хотел убить её, но Блэйд подоспел вовремя. Вот только на этом всё не закончилось. Из недр преисподней явился он...

Многие отщепенцы — безродные — боялись встретиться с Блэйдом. Для них он был воплощением ангела возмездия, карающего за грехи. Дампир наводил ужас на многих простых вампиров. Он методично и скрупулёзно выслеживал, загонял свою добычу и, наконец, убивал её. Его боялись, потому что единственная слабость вампирского рода на него не действовала. Блэйд мог ходить под солнцем. Мог выследить зарвавшегося вампира и прийти за ним днём, отрезая большую часть путей для побега. Блэйда боялись отщепенцы, но не кланы. Они не трогали его, ведь он приносил в какой-то степени благо — укорачивал на голову зарвавшихся идиотов, что могли поставить под угрозу тайну существования целого вида. Вида, что обитал в ночи и считал себя истинным хозяином мира.

Но Жнец... В отличии от Блэйда, его боялись именно чистокровные. Возникший из ниоткуда, он сначала не представлял ни для кого особой угрозы — просто очередная овечка, возомнившая себя хищником. Ну начало пропадать всякое отребья — так это, наверное, охотников давно на голову не укорачивали. Когда, по мнению совета, «охотники» стали через чур наглеть, те их показательно прорежали, как делали это веками до, вот только... Ничего не прекратилось. Год за годом, вампиры умирали всё чаще и чаще. Тогда совет решил обратить внимание на проблему и начал копать.

Три десятка лет и почти две сотни не самых слабых вампиров спустя, они выяснили изрядно удивившую их правду. Всё это было рук одного единственного существа, ведь уже тогда его можно было назвать человеком лишь с натяжкой. Это был первый раз, когда кланы услышали имя Виктора Франкенштейна. Учёный, которому «было интересно посмотреть», как устроены вампиры. Интересно изучить их, распотрошить, расфасовать по баночкам и... превратить себя в того, кто способен на равных сражаться с двухсот-трёхсотлетними вампирами. А это уже уровень чистокровных. К сожалению, совет, как сейчас был сборищем старых маразматиков, так был им и в то время.

Вместо того, чтобы в полной мере осознать угрозу, что им несёт тот, кого в будущем окрестят Жнецом, и убить монстра, пока тот не успел стать чудовищем, они решили того захватить и заставить работать на себя. За Виктором Франкенштейном началась охота. Только, как бы его не загоняли, сколько бы вампиров за ним не отправляли, но Франкенштейн каждый раз уходил. При этом не забывая «огрызаться» в ответ. Подобные кошки-мышки продолжались вплоть до начала войны, унесшей миллионы жизней. Войны, которую сейчас называют Первой мировой.

Погрязшие в постоянных склоках старейшины, решили разобраться в своих дрязгах руками смертных. Последствия были ужасными, как для всего мира, так и для вампиров, в частности. За всей этой вознёй, Виктору удалось на десяток лет ускользнуть из поля зрения кланов, увлечённых грызнёй за власть и внутриклановыми стычками. Не уследили они и за тем, что творилось в мире, отчего, начавшаяся через всего двадцать один год после первой войны, мир захлестнула вторая.

Опомнившиеся вампиры с удивлением обнаружили, что они теперь не безраздельные правители мира. Мир будто сошёл с ума в один миг, порождая всё больше и больше мутантов, обладающих порой поистине сильными и ужасающими способностями. Помимо них, оказалось, что давний враг, когда-то недобитый, смог воспрянуть и расплодиться, заставляя старых пердунов в совете морщить морды и скрипеть зубами от одного лишь упоминания блохастых тварей — оборотней. Но, казалось, само мироздание вознамерилось сбросить безраздельное правление «детей ночи» — маги впервые за долгие годы явили себя миру, принимая участие в войне простых людей.

По рассказам старших, совет тогда чуть не истерично завывал, топая своими когтистыми ножками, желая всеми силами вернуть утерянный над марионеточными правительствами контроль, вот только это оказалось не так просто, ведь теперь простым людям было чем ответить. Вампирам же оставалось, скрипя зубами принять, что привычный уклад жизни изменился и, если они не хотят со временем кануть в небытие, то изменится нужно и им. Некоторые кланы даже приняли участие в войне, желая хоть так отыграться за упущенные возможности, склоняя чашу победы в выбранную сторону.

За всеми этими событиями, известие о том, что Франкенштейн начал целенаправленную охоту на сверхъестественных существ, прошла незамеченной. Когда же спохватились, то было уже поздно. Очень поздно. Никто не знает, что Франкенштейн сотворил с собой, но ясно было одно — теперь его не остановить. Жнец явил себя миру, решив отыграться за годы бегства и попыток захватить себя. Отныне не он был тем, кого загоняют, а сам стал тем, кто загоняет других. Стал хищником.

За последующие после войны шесть десятилетий, случилось многое, отчего вампирский вид не сможет оправиться уже никогда, но самым страшным было полное угасание двенадцати родов. Не выжил никто. Совсем. Двенадцать... Это почти четверть кланов. И это было его рук дело. Рук Чудовища. Рук Жнеца немёртвых.

Тогда многие начали боятся, что они — следующие. Чистокровные вампиры впервые за последние полтысячелетия вздрогнули. И всё это из-за одного единственного существа. Существа, которое её отец решил поймать. Было хорошо известно, что всего, что имел Жнец достиг благодаря своему научному гению, из-за чего в своё время его так жаждали захватить — оно и понятно, учёный, что превратил себя в это, после изучения вампиров, мог бы с большой вероятностью успеха воплотить в реальность влажную мечту каждого без исключения дитя ночи — перестать бояться дневного света.

Нисса не знала, чем думал её отец, когда решился на захват этого существа, но он решился. Учёные, что работали на её семью, смогли создать препарат, который мог бы, в теории, подавить Жнеца, после чего его можно было бы захватить. Как девушка позже узнала, его тестировали на одном из «неудавшихся» и «списанных» экспериментах по выведения искусственного мутанта — где его только смог достать отец, было непонятно. Подопытный, который больше был похож на один сплошной кусок мутирующей и агонизирующей плоти обладал очень сильной исцеляющей способностью — идеальный боец, если бы не тот факт, что мутация была неуправляемой, отчего «регенерация» не останавливалась... совсем. К счастью и гордости учёных, препарат смог полностью подавить регенерацию мутанта, отчего тот в последствии и скончался.

Тогда ещё глупая, горделивая и считающая себя «взрослой», а все рассказы о Жнеце — уловкой изоляционистов, Нисса напросилась в отряд захвата. Какой же дурой она была... Считала себя сильной, потому что была рождена чистокровной. Считала себя готовой, потому что с детства тренировалась у лучших наставников. Думала, что, лично захватив Жнеца, сможет доказать холодному как лёд отцу, что достойна быть его преемницей. Смотря на себя прошлую, вампирша могла лишь грустно усмехаться своей наивности и удивляться тому, как вообще смогла тогда выжить.

Сеть осведомителей клана уже давно следила за передвижениями цели, так что, разработав план, отряд из лучших бойцов рода выдвинулся за Жнецом. Их было сорок два, включая её... Домой вернулось лишь шесть. Тот день Нисса запомнила на всю оставшуюся жизнь. Сначала всё шло согласно плану: заманить врага в ловушку оказалось не сложно, как и распылить препарат в специально оборудованном для засады здании, у которого была отрезана вентиляция — тоже, а вот потом... Потом началась бойня. Девушка тогда могла лишь предполагать, допустили ли ошибку учёные, или чудовище просто оказалось сильнее, чем предполагалось, а возможно и всё вместе.

Вместо того, чтобы потерять сознание или, на худой конец, львиную часть своих способностей, Жнец начал натурально рвать отряд вампиров. Первым бойцам он оторвал головы голыми руками быстрее, чем те успели даже пикнуть. Другим повезло куда меньше. Пули, казалось, не оказывали на взбешённое засадой существо, никакого эффекта. Они выпустили в него всё, что у них было. Всё, до последнего патрона! Весь пол был усеян гильзами и залит кровью, но монстр не остановился. Под градом пуль он продолжал вгрызаться в их дрогнувшие ряды, отрывая конечности и используя орущих от боли соклановцев вампирши, как живые щиты. Его застывшее в маске животного оскала лицо, всё заляпанное кровью, с пробитой щекой, отчего становились видны обагрённые кровью зубы, навечно запечатлелось в памяти молодой вампирши. Как и тьма, кружившая вокруг него и ластящаяся. Податливая и окутывающая его тело. Та самая тьма, которая словно живая, обладающая собственным сознанием, атаковала их, принимая всевозможные формы. В тот день она словно стала героиней фильма ужасов. Героиней, которой суждено умереть...

Тела соклановцев не сгорали, как это обычно происходило во время стычек с охотниками, использующими серебряное оружие, вместо этого они оставались на поле бойни, лежа и доживая свои последние минуты в агонии. Как всё закончилось, Нисса не помнила — в какой-то момент ей повезло — чудовище метнуло разрезанный тьмой пополам труп, в котором девушка в последний миг смогла опознать одного из немногих близких себе людей — правую руку отца, которого сама девушка с полной уверенностью могла назвать своим дядей. Нет, не по крови, но именно он, после отца, был самым близким для Ниссы, рано потерявшей мать, существом.

Чудовище с такой силой метнуло верхнюю часть тела мужчины, что девушку просто смело, впечатав в стену, позволяя провалиться в спасительное забытие. Ей повезло не увидеть ужаса, с каждой секундой всё плотнее обхватывающего горла сражающихся мужчин и женщин в одном единственном желании — выжить. Нисса не слышала их крики, предсмертные хрипы, издаваемые теми, кому Чудовище разрывало глотки своими когтями. Ей... повезло.

Тот день стал испытанием для молодой вампирши. Испытанием для всех, кому посчастливилось выжить и, в конце концов, доставить Жнеца на базу. Правда, было бы это в их силах, то ни о каком «доставить» и речи бы не шло. После того, что они пережили, единственным желанием уцелевших было уничтожить эту тварь... Только и тут всё оказалось тщетно — убить Жнеца у них не получилось. Холодное оружие не способно было отделить голову от тела, словно натыкаясь на непроходимую преграду, как не смогло отделить и другие конечности. Пули тоже оказались бессильные, в чём они успели убедиться ещё в самом начале. Вот и получилось, что не смотря на все их желания, единственным выходом было выполнение изначальной задачи, молчаливо молясь, чтобы умники (те самые, что уже умудрились провалится с препаратом) нашли способ покончить со Жнецом раз и на всегда.

С того дня Нисса долго не могла прийти в себя — слишком сильно произошедшее сказалось на молодой вампирше, слишком тяжело оказалось пережить утрату многих друзей и даже членов семьи. Но тот, в чьей поддержке так нуждалась девушка, отвернулся от неё, предпочитая с безумным взглядом предвкушать, как получит в своё безраздельное владение Ужас вампирского рода. Предвкушать, как сломает его волю, сделает своим рабом и, как с его помощью осуществит мечту каждого вампира — поборет проклятие солнца.

Дочь старейшины в тот раз впервые взглянула на отца по-другому. Не как на того, чьё признание желала всю жизнь получить, не как на одного из мудрых правителей их вида, а как... Долгое время ей не хотелось верить, что любимый отец на деле оказался дураком, живущим в своих собственных мечтах о величии вампирского рода. Пожалуй, именно разочарование в собственном отце ранило больше всего.

Со временем Нисса смогла прийти в себя, забыв о Жнеце, как о страшном сне. Убедить саму себя, что больше нечего опасаться. Чудовище из кошмаров повержено. Она вновь начала тренироваться, уже наученная горьким опытом. Нисса перестала считать себя лучше других, раз она чистокровная. Вместо этого девушка предпочла вкладывать в тренировки всю себя до последней капли.

Месяцы сменяли друг друга и так, даже не заметив, для девушки минул почти год. Охладевший отец уже не задевал струны сердца, вызывая неприятные уколы боли — она смирилась с тем, что силуэт отца из детства остался там же. Уверенность Ниссы в самой себе вновь начала потихоньку расти. Уверенность как бойца, как вампира.

Потом начали появляться сообщения о странных вампирах, жрущих других вампиров. Сообщения о том, что их кто-то создаёт. Отец вновь вызвал её, отправляя на миссию, но уже по вербовке Блэйда. И вот, за меньше, чем неделю, ставшая привычной жизнь, вновь перевернулась с ног на голову: она влюбилась в охотника; тот самый вампир оказался её родным братом; смерть отца, от рук «брата»; а потом и смерть Джареда* от рук Блэйда. Нисса чувствовала, что её жизнь за последнюю неделю совершила больше кульбитов, чем, пожалуй, за все прожитые до этого годы вместе взятые.

Пока она смотрела на сражения затронувшего её сердце мужчины и монстра, называвшего себя её братом, она невольно начала думать, что всё это уже слишком. Всё это — клан, семья, отец, брат. Она устала. Просто устала... В любом случае, победит Блэйд или проиграет, но род Дамаскинес уже угас — она последний представитель, ведь брат, когда убивал отца, похвастался, что остались лишь они втроём и он убьёт их, «замыкая круг». Если же победит Джаред*, то Нисса в любом случае умрёт, а если победит Блэйд, то род из её одной... не смешно — другие кланы, стоит им только пронюхать про случившееся, поднимут такую бучу, что ей проще будет самой выйти на солнце, чем надеяться на то, что её оставят в покое. В лучшем случае просто убьют, прибрав ресурсы рода, а в худшем... Вампиры порой очень изобретательны, когда дело касается пыток, будь то физические или ментальные. Род Дамаскинес мёртв так или иначе, так может... Может плюнуть на всё, оставить всё это в прошлом и сбежать? Сбежать с Блэйдом, в попытке найти своё женское счастье? Ведь имеет же она право на личное счастье... Вот только «прошлое», стоило вампирше принять решение, вдруг напомнило о себе с той стороны, с которой и не ждали.

Она не сразу узнала его. В ходячем, бледном как сама смерть, обтянутом кожей скелете и одной лишь набедренной повязке, было сложно распознать то самое Чудовище из её кошмаров. Лишь глаза... О, эти глаза, смотрящие словно в саму душу, она не спутает ни с чем! Стоило осознать, кто стоит перед ней, как единственной мыслью в голове Ниссы осталось паническое «бежать!» Не важно куда, не важно, как долго — лишь бы подальше от этого существа. Только столкновение со стеной вывело девушку из этого панического состояния. Вывело, чтобы ввести в новое. Нет, не то самое, когда загнанный в угол зверёк становится в разы опаснее... Перед этим чудовищем она не имела и шанса. Пусть он выглядел измученным, усталым, измождённым, но исходящее от него подавляющее любое желание к сопротивлению ощущение, возникшее особо остро, когда он размозжил одним ударом обратившееся в цельный камень тело отца, как никогда говорило, что это всё тот же Жнец. Всё то же Чудовище для таких монстров, как она сама.

Её охватил животный ужас, будто кролик перед тигром. Кролик может быть быстрым, но тигр быстрее. Кролик может быть сильным, но тигр сильнее. Единственное, что оставалось «кролику» это самостоятельно влезть в пасть к «тигру», тепля надежду в сердце, что таким образом сможет спасти мужчину, в которого одна глупая вампирша умудрилась влюбиться.

С одной стороны девушке было приятно, что Блэйд встал на её защиту, с другой она прекрасно понимала, что в столкновении Жнеца и Блэйда, как бы ей не хотелось обратного, но победит первый, а второй лишь глупо отдаст свою жизнь за неё. Тем больше было удивление Ниссы, породившее в сердце искру надежды, когда Чудовище предложило сделку.

Ей дали выбор: смерть или жизнь в отречение от рода, становление самой настоящей отщепенкой, коих так презирали чистокровные. После чего она должна будет выкупить свою жизнь. Выбор между смертью и «позором»? Ответ очевиден, особенно на фоне того, что она всего пару минут назад хотела и так начать новую жизнь. Да, для гордой и чистокровной вампирши, дочери одного из старейшин, такое предложение не просто было оскорблением, а самым настоящим ударом по гордости, вот только ужас, все ещё трясущий её изнутри, не позволял мусолить эту мысль слишком долго.

Правда если она думала, что её унижения на этом закончатся, то она глубоко заблуждалась. Жнец «оценил» её жизнь. Её, последней из рода Дамаскинес, дочери старейшины клана, деньги которого могли обеспечить любому другому вампиру безбедное существовании в течении сотен лет, если не тысяч... Её жизнь оценили в десять тысяч долларов. Десять тысяч! Она бы поняла, назови это Чудовище унизительную цену в один доллар — неприкрытое унижение. Явное, намеренное, терпимое и понятное, но десять тысяч... Он словно продавал её, как какое-то животное на ферме. Породистую кобылку, а не чистокровную вампиршу из угасшего рода. Назови он цену в несколько десятков миллиардов и Нисса лишь с облегчением выдохнула бы, отдавая номера счетов с нужной суммой, но десять тысяч?! Он действительно не видел в ней ничего более, кроме как простое животного. Бесполезное, ненужное. Будто мясник на скотобойне...

Когда, получив пачку денег, Жнеца скрылся в свете восходящего солнца, Нисса могла лишь устало и опустошённо выдохнуть, чувствуя, как по щекам начинают течь горькие слёзы. Только сама вампирша не могла понять, слёзы горечи это были или облегчения...

______________________

* — Джаред Номак.

Глава 10. Дивный новый мир. Часть 1.

Виктор Франкенштейн. Год и три месяца спустя.

Поверхность книги уже привычно пошла рябью как от брошенного в воду камня. Мне оставалось лишь тяжело вздохнуть и не думать о том, скольких нервов стоило удержать эту чёртову «библиотеку» от того, чтобы она бесследно истаяла, подобно своему бывшему хозяину. Но, наверное, стоит начать с самого начала.

С момента моего «триумфального» освобождения из вампирского логова минуло уже больше года. Правда даже сейчас, спустя столько времени, тот факт, что одна молодая вампирша умудрилась изрядно надругаться над моими логикой и здравым смыслом, оставляло странное чувство зуда внутри черепушки. Не самое приятное ощущение. Впрочем, уходя тогда в рассвет, обёрнутый в пиджак расстрелянного адвоката-тире-приспешника вампиров, держа при этом в одной руке прозрачный пакет с подозрительной желтой жидкостью и пачкой купюр по сто долларов в другой, мне не хватало ни времени, ни желания лишний раз предаваться рефлексии. Вместо этого тогда меня мучил один единственный вопрос.

«И что теперь?»

Один вопрос порождал десятки, начиная от обычного «где я, чёрт возьми?», заканчивая мыслями о том, что с моим внешним видом явно не стоит попадаться на глаза людям — слишком много ненужных вопросов такой «перформанс» повлечёт за собой. Впрочем, ответ удалось найти довольно быстро. Относительно. Оказалось, что всё это время я находился в Праге, о чём, в меньшей степени, говорили вывески на смутно знакомом языке, и надпись «Велкам ту Прагуе», в большей. К слову, тот факт, что я спокойно говорил и читал на английском языке уже как-то не сильно заботил, на фоне всего произошедшего на тот момент.

Понапрягав мозги, удалось припомнить, что одна из баз Франкенштейна как раз находилась где-то в Праге. Подозрительное совпадение? Нет, просто это не совсем та база, на которую я стремился попасть. Дело в том, что у Виктора их был столько, что США со своими военными базами по всему миру могли лишь завистливо, но одобрительно покачивать головой. По словам бывшего хозяина тела, ему «слишком часто приходилось колесить по миру», отчего, помимо основных, находящихся в Берлине, Лондоне, Нью-Йорке (куда же, блин, без него-то) и Ницце (правда эта была уничтожена ещё до первой мировой и так и не была восстановлена), по всему миру были, так сказать, пристанища. Очень много пристанищ, в которых можно было разжиться информацией и на некоторое время перекантоваться с относительным комфортом. Ну и получить услуги.

В общем, возвращаясь к вопросу о «где-то». Почти все прибежища располагались в церквях. Самых старых в городе. И, опять нет, это не Виктор был таким крутым (хотя и не без этого), что смог отбахать себе пристанища в церквях по всему миру, просто... У него был договор с католиками, как и у большинства профессиональных охотников на нечисть. Ага, есть и такие, оказывается... Правда тут не всё так просто. Как я понял, отношения Франкенштейна и церкви были несколько натянутыми. Виктор был человеком науки и, хоть воочию смог убедиться в существовании сверхъестественного мира, но наличие бога отрицал, а церковь, в свою очередь, не особо жаловала Франкенштейна, скорее воспринимая того, как меньшее зло, помогающее в борьбе со злом бо́льшим. Так что они, конечно, помогут, но спиной лишний раз лучше не поворачиваться, да.

Впрочем, времени на праздные расшаркивания с каждой минутой становилось всё меньше и меньше. По всем прикидкам у меня было ещё час-полтора, пока улицы не заполнятся спешащими по своим делам людьми. Следовательно, надо было шевелить своей костлявой задницей в поисках чего-нибудь из разряда «прикрыть кости».

К счастью, окрестности Праги оказались довольно ужимистыми. В том плане, что путь от базы кровососов до пустыря и шоссе, а потом и до первых жилых кварталов, занял у меня не больше часа. Двигаться я старался, пусть и не бегом, но ковылял довольно шустро. В прочем, задержаться всё же пришлось — по пути наткнулся на реку, и, здраво рассудив, что немного обмыться от засохшей крови, перед «выходом в свет» всё-таки надо, полез в воду. Пришлось потратить ещё минут десять-пятнадцать на приведение себя в условно нормальное состояние. Условное — потому что отмыть засохшую кровь оказалось не так просто и уж тем более не в холодной воде. Правда чуть кирпичный завод не родил, когда увидел свою рожу в отражении на водной глади, но не будем пока об этом...

Дворики казались подозрительно знакомыми, напоминающими о моём родном городе, хоть и с налётом эдакой иностранщины: мусорные контейнеры разных цветов, панельные четырёхэтажки с открытыми балконами и пластиковые подъездные двери. Впрочем, местный антураж меня интересовал в тот момент постольку-поскольку — всё внимание было приковано к висящим на первом этаже постиранным и уже высохшим шмоткам. Предварительно осмотревшись и убедившись, что дворик ещё спит, после чего, пытаясь кряхтеть потише, стал обладателем спортивных чёрных штанов со знаменитыми тройными белыми полосами по бокам, и белой футболки с принтом жующей бамбук панды. Благо балконы там находились реально низко. Не сказать, что одежда попалась прямо моего размера, но кости прикрывали — уже хорошо, а то, что штаны короче сантиметров на пять — это маловажные нюансы.

Закончив с надеванием обновок, завернув пакет с жидкостью в видавший лучшее, пиджак, быстренько слинял с «места преступления», попутно строя план действий на ближайшее время. Из первоочередных: поесть и добраться до церкви, предварительно узнав, где она вообще находится. Плюс надо узнать, что там с комнатой в голове: осталась ли она, исчезла, какова судьба книг и, если всё же уцелела, то как туда попасть... В общем, вопросов для «подумать» было много.

Определившись с планом и приступив к выполнения первого пункта, невольно задумавшись о том, как мы, люди конца первой четвери двадцать первого века, привыкли к смартфонам. Заблудился? Онлайн карты в телефоне! Языковой барьер? Переводчик, который худо-бедно, но поможет в большинстве случаев. Не знаешь, где в незнакомом городе поесть нормальной еды? «Ютуб» и «гугл» тебе в помощь, ведь по любому найдётся какой-нибудь отбитый на голову блогер, который уже написал нужную тебе статью или даже снял видео! Устал ходить? Закажи такси, ткни в приложении куда надо ехать, оплати с карты и всё — жди машинку! Нечем заняться, пока ждёшь или едешь? Игры, книги, видео... Весь мир в твоём кармане!

В общем, как можно понять, первый пункт из списка оказался реально сложным, отчего, побродив, по итогу час, заблудившись, перематерив всех и вся (особенно одну черноволосую вампиршу), плюнул и всё-таки пошёл докапываться до прохожих в поиске ответа, заданного на зубодробительной смеси русского и английского с британским акцентом, вопрос: «Вхере ай кэн пожрать, мать вашу?!» Поначалу от меня шарахались как от прокажённого. Оно и понятно — подойди ко мне на улице высокий, костлявый, как сама смерть, бомж, и начни докапываться на иностранном языке, то я б тоже постарался свалить на противоположную сторону улицы. Так что пришлось пускать в ход тяжёлую артиллерию. Едва ли не раньше, чем очередной «мимопроходил» успевал открыть рот, ему в лицо совалась купюру в сто долларов. Да, дичайшее расточительство, но в тот момент я уже находился на грани бешенства.

Восемь попыток... Восемь, возлюби их Ктулху, человек, не смотря на размахивание перед их лицами купюрой в сто долларов, предпочли сделать вид, что не замечают меня. И ведь видно, что понимали язык, как и то, чего от них требуется, но решали не связываться с таким страшным (рожа в отражении водной глади не даст соврать) мной. Сволочи... Пусть я и понимал причины, но... Сволочи!

Кхм, так вот, на девятый раз мне наконец-то улыбнулась удача. Улыбалась она (удача, в смысле) немного кривозубой улыбкой на лице черноволосого паренька вида «тюфяк прыщавый, студенческий». Молодой парень с сильнейшим акцентом и горящими при виде купюры глазами, начал объяснять, «вхере» я могу... ну вот то, что мне там надо было. Правда пришлось расстроить потянувшегося было за купюрой «студиоуса», после того как тот на ломаном английском, сопровождая свою речь обилием жестов, за, чуть больше, чем десять секунд послал меня в далёкие дали, чем-то из разряда: «Туда идти, вывеска большой, красный, повернуть лево, идти две минута, повернуть право, зелёный висеть, идти три минута, дом, смотреть назад, желтый, идти прямой, затем место надо что ты». В общем, да, паренёк уже явно представлял, как будет тратить привалившие внезапно «бабосики», но тут я убрал купюру от тянувшимся к ней загребущим студенческим лапам, попутно бросив нечто из разряда: «ты мне тут не это, а давай веди, иначе бабло не дам». После чего смог увидеть так называемую работу мысли. Ту самую, легендарную, о которой трещат во всяких художественных книгах. К счастью, он справился быстро. Видать прикинул все «за» и «против», после чего, справедливо рассудил, что потратить часик на странного «иностранца, которого грабанули» (моя наскоро придуманная легенда), при этом заработать халявные деньги — звучит явно выгоднее, чем... ну вот то, что он там должен был изначально делать.

Так, шагая с Яковом, как мне представился чех, я стал параллельно пытаться отбить вложенные в него деньги. На самом деле получалось не очень, но информацию я с него тряс как мог. В налаживание диалога шло всё: пальцы, жесты и, естественно, маты (как английские, русские, так и чешские). Заодно узнал, что «курва» не только польское слово. Как там говорилось, каждый день узнаём что-то новое?

По итогу выяснилось, первое — на дворе стояла середина мая две тысячи третьего года. Второе — в любом книжном можно купить чешско-английский разговорник, к слову, один из таких находится как раз по пути (правда откроется только через два часа), так что к посещению обязателен. Третье — в большинстве случаев в Праге расплачиваться можно и евро, и даже долларами, но некоторые места могут потребовать платить исключительно в местных кронах, тут уже ничего не поделать. Обменять деньги можно было тоже недалеко, буквально в двух минутах пути от «Макдака», куда меня и вёл местный Сусанин чешского разлива.

Парень, из добрых побуждений (и горящими в глазах знаками долларов), предложил было пожить у него в комнате общаги, но тут уже против был я — нафиг мне такое «счастье» не надо. И, нет, против общаг я ничего не имею — сам жил в них в студенчестве, но, во-первых, я чувствовал, что меня хотят нае... кхм, обмануть, да... А, во-вторых, это явно усложнит мне осуществление дальнейших планов. Так что, как бы мне не хотелось идти сейчас к церковникам, но придётся — я уже думал об этом раньше и даже хотел в гостиницу завалиться, но во всех гостиницах нужно предъявлять документы для получения номера (что мне и подтвердил Яков). С этим, как понятно, у меня были изрядные проблемы. Вот и получалось, что мне в любом случае нужно будет идти в церковь, если и не за убежищем, то чтобы воспользоваться одной из «услуг». Так зачем тогда выдумывать велосипед, если он уже давно придуман?

Поняв, что «халява из овер», Яков изрядно погрустнел, а после того, как довёл до места назначения и, получил-таки свои деньги (каюсь, сглупил), не очень тактично свалил на зависть олимпийским спринтерам, бросив напоследок что-то на своём:

— Doufám, že se udusíš svým hamburgerem, ty zatracený lakomý Brite!*

Впрочем, на обиженных чешский «вьюношей» и их посылы меня в пешие эротические (в такие моменты знать язык и не надо — всё поймешь по интонациям), было как-то плевать, ведь стоило только учуять запах еды, как я понял, насколько на самом деле был голоден. Поставь рядом со мной в тот момент медведя и услышь он рёв моего желудка, то бежал бы, роняя кал, вперёд собственного запаха.

Благо мой внешний вид, если и заставлял задаваться местный персонал вопросом, то выставлять из пустого зала или вызывать полицаев — нет. Миловидная девушка у кассы, принимавшая заказ, в отличии от всяких неблагодарных чешских студентов, разговаривала на английском довольно бегло. Так что мои слова из разряда «бургеров на всю сотню и колы не забудьте» если и вызвали удивление, отразившееся на лице девушки, то, спустя всего секунду, оно сменилось дежурной улыбкой, цапнутой купюрой и замелькавшими по кассовому аппарату пальчиками. Сам же я, дождавшись первой партии еды, начал едва ли не остервенело вгрызаться в, показавшуюся мне в тот момент божественной, пищу.

Я ел, ел и ел. Поглощал один бургер за другим, вызывая, небось, пересуды местной кухни на тему «одичавших без своих бургеров англосаксов», но мне было плевать. Лишь, когда принесли последний, тридцатый бургер, я, наконец, смог остановиться. При этом, зуб даю, был уверен, съем ещё столько же. Остановило меня тогда, правда, не только то, что на меня начали обращать пристальное внимание посетили, начавшие потихоньку набиваться в заведение, а скорее осознание факта, что за меньше, чем час, я умудрился потратить две сотни из тех десяти тысяч. При этом даже близко не представляя, сколько мне понадобиться денег для того, чтобы добраться до конечного пункта назначения, будь то Берлин, Лондон или сразу Нью-Йорк.

Поход за разговорником и одеждой, за которой я, справедливо рассудив, решил заскочить, занял в общей сложности ещё час. Единственным курьёзным случаем было то, что своей болезненной худобой и, внешним видом в целом, едва не отправил в обморок сердобольную бабульку, стоявшую у кассы в секонд-хенде. А так, в общем, «шопинг» прошёл нормально. В книжном, по случаю, прикупил карту города (сам был в шоке, что они продавались там) и путеводитель для туристов.

Сейчас-то я понимаю, что тогда просто ходил вокруг да около, не хотя признаваться себе, что до усрачки боялся заявляться в церковь, месторасположение которой узнал буквально через две минуты, после выхода из книжного. Но это сейчас, а вот тогда я убедил себя в том, что нужно побродить по городу, посмотреть, ещё поесть и вообще... что конкретно «вообще», правда, не понимал даже я сам.

Не буду сильно вдаваться в подробности внутренних метаний прошлого себя, но отправился в церковь я только с заходом солнца. Едва ли не на последнем поезде метро.

Базилика Святого Георгия или, если на местный манер: Базилика Святого Йиржи, встретила меня тишиной и мягким светом, просачивающимся наружу из витражных окон. А также моей нервозностью, которую я старательно давил, попутно вспоминая все те ощущения, при которых появлялась та самая сила, благодаря которой Виктор рвал вампиров на части.

Забавно, но я тогда простоял, наверное, минуты три, морально готовясь, перед тем как переступил порог. Внутреннее убранство церкви меня не сильно заботило — всё внимание было приковано к одетому в монашескую рясу мужчине с проседью волос на голове и гладко выбритым лицом, по которому трудно было однозначно понять возраст.

— Сын мой, что привело тебя в столь поздний час в сей Храм Божий? — в голосе не чувствовалось какой-либо угрозы — лишь небольшая обеспокоенность, вызванная скорее всего моим внешним видом. Я же в тот момент себя так сильно умудрился накрутить, что смог выдавить лишь тихое, пронесшееся эхом, отражённым от каменных стен, одно единственное слово:

— Убежище...

— Подойди, сын мой, — спустя пару секунд, за которые меня, казалось, просканировали взглядом с ног до головы, ответил местный церковник. Сам он развернулся и не спеша поднялся по боковым лестницам к возвышенности у противоположной от входа стены. Достав чашу и зачерпнув воду из какого-то украшенного камнями и позолотой тазика (никогда особо не задавался вопросом, как это называется по-другому — тазик и тазик, хоть стразами его облепи, хоть ещё чем другим), мужчина, стал терпеливо дожидаться меня. Выбора особого не было, так что, готовый в любой момент бить или бежать (а лучше сначала первое, а затем второе) я пошагал к всё так же смиренно ожидающему меня мужику с чашкой в руках, не подавая виду, что моя заминка оказала на него какой-либо эффект.

Как позже оказалось, отец Джошуа проводил стандартную проверку — в чаше была освящённая вода с растворённым в ней серебром. Для человека не опасная, а вот всякой нечисти способная устроить неслабое такое «несварение». По его словам, эту проверку проходят все, кто просят убежище, будь ты просто человек, пришедший в церковь за ночлегом и не связанный со сверхъестественным, или охотник. На мой же вопрос, дескать, а если бы я не стал пить, а напал бы, на меня посмотрели так, как взрослые смотрят на сморозившего какую-то глупость ребёнка. Признаться честно, я не сразу понял, к чему был этот взгляд, но потом, когда меня провели через боковую непримечательную дверцу, ведущую в подвал, я осознал всю глубину своих заблуждений.

Десятки охотников. Поправочка — десятки вооружённых до зубов охотников, собравшихся в городе в связи с нарастающей угрозой нового штамма вампирского вируса. Того самого, чьего распространителя прикончил Блэйд в особняке кровососов. Правда новую чуму это не остановило. Совсем не остановило. Так что три дня назад местная церковь забила тревогу, и охотники начали планомерно стягиваться с целью вычистить заразу, пока она не успела просочиться за пределы города. Так что, будь я вампиром и напади или даже убей отца Джошуа — не факт, что успел бы свалить далеко.

Говорить всем и каждому о том, кто я такой мне казалось всё так же полной глупостью и идиотизмом. Но избежать допроса в лёгкой форме не было возможности, так что пришлось поведать, что местная база кровососов ответственная за создание того самого штамма вируса, была разнесена в ходе разборок Блэйда и первого носителя, который так же был убит дампиром. Кто я такой? Да просто молодой охотник, который спасся, пока Блэйд потрошил гадких вампирских эскулапов. Почему в таком виде? Так кровососы не думали, что я когда-либо смогу покинуть их уютные подвальчики, вот и утилизировали мои шмотки, включая документы, так что я бы хотел услышать перечень услуг, оказываемых местными.

Поверил ли кто мне, учитывая то, что опознать во мне Франкенштейна сейчас было практически невозможно? Возможно, но информация о том, что местный род вампиров был вырезан под чистую заставила церковь и присутствующих тут охотников едва ли не хвататься за голову и бегать кругами с наскипидаренными задницами. Почему? Я тоже задал этот вопрос и мне объяснили, что как только об этом узнают другие кланы, а они обязательно узнают и очень скоро, в город хлынут толпы вампиров, начиная от простых отщепенцев, понявших, что территория, по факту, вышла из подчинения чистокровных, заканчивая самими чистокровными, стремящимися поживиться остатками клана. Да и выяснить, кто ответственен за пресечение рода и на кого стоит объявлять охоту так же надо. Вот и получается, что в ближайшие дни на головы местных выльется столько проблем, что текущие с, так сказать, «новой чумой» немного блекнут на фоне грядущих. Для меня же это значило лишь то, что нужно валить и как можно скорее. Что я и начал делать.

Из всего перечня услуг (довольно обширного) меня интересовали поддельные документы. Посредник, на которого меня вывели на следующий день, сказал, что они могут сделать любые документы: водительские права, паспорт, диплом об окончании школы, диплом университета... да хоть удостоверение проповедника — любой каприз за ваши деньги, в общем. И документы будут настоящими, то есть смогут пройти любые проверки, кроме самых отбитых, по типу чтения бумажных журналов посещаемости в самих университетах. Вот только цены... цены были довольно кусачими, а я даже на секунду пожалел, что не запросил за жизнь Ниссы больше. Скажем, пару миллионов баксов — как раз хватило бы на весь пакет, так сказать, по высшему разряду и к которому вообще не прикопаться.

Моих же тогдашних средств хватало лишь на самые базовые — паспорт и загранпаспорт. Причём посредник, видя моё затруднение в выборе, настоятельно посоветовал, скажем так, «стать американцем» — с их документами путешествовать намного проще, чем с британскими или прочими. Стоило это всё мне «всего» шесть тысяч долларов. Четыре за паспорт и две за загранник. Предоплата, естественно, сто процентов.

________________________

* — Надеюсь, ты подавишься своим гамбургером, лошара британская!

Глава 10. Дивный новый мир. Часть 2.

Пока изготавливались заказанные документы, я старался лишний раз никуда не выходить, особенно после того, как на третий день, по церкви прошла весть о прибытии в город представителей четырёх вампирских кланов. Прибытие ещё тридцати трёх охотников на фоне этого как-то даже блёкло. Впрочем, меня все эти телодвижения волновали постольку-поскольку.

Стоило только оказаться в относительно спокойной обстановке, как меня будто начало отпускать. Весь накопившийся с первых дней в новом для меня мире, стресс, начал давать о себе знать. Пусть я понимал, что по-хорошему, предаваться рефлексии в тот момент не стоило, но сделать ничего уже не мог. Меня обуревали самые разные мысли, начиная с той, где я в очередной раз задавался вопросом о том, что делать дальше, но уже в глобальном смысле, и заканчивая мыслями о судьбе Виктора. Забавно, но первая и последняя зачастую перекликались между собой.

Казалось, с нашей с Виктором первой встречи прошла целая жизнь, но на деле мы знали друг друга меньше месяца. И тем удивительней был тот факт, что за столь короткий промежуток времени Виктор Франкенштейн невольно заставил меня проникнуться к нему неподдельным уважением. Как к человеку, личности. Как к учёному и тому, кому я невольно стал обязан своим существованием в этом мире. Его история... Я знал её отрывками, но даже этого хватило, чтобы проникнуться к нему симпатией. Не той, мерзкой и извращённой, а настоящей, искренней. Этот человек добился за свою жизнь такого, о чём я мог лишь читать в художественных книгах. Пережил столько дерьма, что поневоле начинаешь задаваться вопросом «как». Как он смог вытерпеть столько? Почему не остановился, не сдался... Почему продолжал идти вперёд... И почему после всего этого решил передать эстафету мне, сам того не осознавая, как высоко задавая планку. Ту самую, на которую я не мог не смотреть, подсознательно постоянно сравнивая себя и его.

Да... Франкенштейн был удивительным человеком. Про таких говорят «жил без страха и ушёл на своих условиях». И всё это заставляло меня чувствовать себя ничтожным на его фоне. Удачливым засранцем, что не более чем по невероятному стечению обстоятельств получил всё, что имел сейчас. Как я уже сказал, Виктор задал слишком высокую планку, и, ладно бы если я не успел проникнуться к нему неподдельным уважением, отчего мог бы наплевать и жить как хочется, но я не мог. Не мог позволить себе глупо похерить наследие Франкенштейна. Наследие одного из самый выдающихся людей, которых я когда-либо знал. Да, он сказал, дескать, его совесть чиста и выбор за мной, но...

Я ведь был простым парнем. Не спецназовцем, не суперсолдатом и не тайным агентом спецслужб. Не гений, но и не идиот. Не спортсмен с кубиками пресса, но и не тюфяк комнатный. Обычная работа, обычные коллеги... обычная жизнь. Как мне соответствовать? Как мне, обычному технарю, поспевать за гением и тем человеком, который умудрился запугать до мокрых трусов кланы чистокровных вампиров?! Я из генетики знаю лишь то, что есть зигота, ДНК и РНК — и то, только расшифровку могу назвать, да общие понятия из биологии седьмого класса знаю, куда уж мне до человека, который с помощью ломика и «такой-то матери» перекраивал собственный геном... В начале девятнадцатого века! А потом шёл шинковать кровососов, демонов и прочую сверхъестественную живность в мелкую соломку. И ведь сейчас уже нервными смехуёчками не отделаться — прошло уже начальное состояние аффекта, всё. Дальше нужно не просто думать, а делать и чем дольше я буду барахтаться на месте, тем меньше мои шансы на выживание, ведь я ничерта не знал об этом мире.

Комиксы или киновселенная? В пору вспоминать старину Эскобара с его «шо то, шо то и маму их того». Но самым дурацким в этой ситуации было даже не то, что я не знал, в какой версии оказался, а то, что я понимал, что в будущем будет задница. Неясны оставались лишь её размеры. В какой-то момент я даже умудрился накрутить себя настолько, что начал жалеть, что вообще знаю возможное будущее. Эти знания не давали покоя. Заставляли мозги постоянно работать, в попытках вспомнить всё, что мог, сопоставить со скудными знаниями по миру от Виктора и попытками из всего этого что-то вычислить конкретное. Это похоже на то, будто ты знаешь, что завтра умрешь, но не знаешь где и когда, отчего попросту не можешь перестать думать и гонять мысли о возможных «путях». Может это будет автобус? Может самолёт? Газ? Кирпич? Нож, пистолет, банановая кожура...

Известная неизвестность.

И вновь, с мыслей о возможном будущем я был вынужден переключаться на «наследие» Виктора. Мысли сами собой приходили к тому, что нужно стараться использовать по максиму то, что получил от него, но как это сделать? Как, если я даже не понимал, по какому принципу работают его силы? Что из себя представляет Копьё, не позволявшее Виктору умереть. А бессмертие? А если голову отрезать, оно поможет? А руку? Ногу? Мне было важно понять это. Не конкретно про «ногу», а в целом. Понять, на что способны... эм, способности Франкенштейна. Понять его пределы, сильные и слабые стороны, чтобы знать, в какую сторону, так сказать, развиваться, ведь одно дело понимать, что можешь сделать «пиу пиу» из рук, а другое — как это работает и как, в случае чего, «починить». И это сводило с ума. У меня было слишком много вопросов, а ответов на них — крохи.

Из «курса молодого попаданца», устроенного Виктором, я знал, что ответы на часть вопросов я найду в его записях. Но записи — это не знания. Сомневаюсь, что он в них записывал бы настолько важную информацию, как например о том, как работает сыворотка, или как конкретно создавалось Копьё. Такие знания не хранят там, где до них могут легко добраться. Особенно когда на тебя охотится половина сверхъестественного мира!

Хах, говорю же — рефлексия. Своеобразная, но всё ещё рефлексия.

В очередной раз, после тщетных попыток проникнуть в заветную комнату в подсознании и череды самобичевания по поводу и без, я решил справляться с вновь нахлынувшим стрессом привычным способом. Отправился заедать его на кухню, тем более в тот момент мне это было полезно — «шкилетиком» я так и не перестал быть.

И вот, когда я молчаливо набивал брюхо в пол третьего ночи, деревянная дверь в столовую с неприятным скрипом открылась.

— Приятного аппетита, — Джошуа, тот самый святой отец, которого я встретил ещё в самый первый визит в церковь, едва заметно прихрамывая прошёл внутрь, попутно кивнув мне.

— Благодарю, — ответил я с запозданием, запив набитую в рот еду стаканом простой воды. Мужчина на это лишь едва различимо улыбнулся и продолжил доставать себе из холодильника еду.

Спустя минут пять молчания, за которые мужчина закончил с разогревом макарон с мясом в микроволновке (тоже был поначалу удивлён, что в тысячелетней церкви есть микроволновка, но потом привык) и выставив тарелки на поднос, направился ко мне.

— Не возражаете? — кивнул он на свободное место за столиком. — Не люблю есть в одиночестве.

Я пожал плечами, продолжая набивать брюхо. Джошуа на это лишь в очередной раз едва заметно улыбнулся какой-то дежурной улыбкой и сел за стол, сложив руки в замок перед лицом и, по всей видимости, начав читать про себя молитву перед едой.

Признаться честно, в ту ночь я не был настроен на разговоры, отчего по первости просто старался из вежливости отвечать дежурными фразами, но, либо я такой хреновый конспиратор, либо Джошуа куда проницательней, чем старается казаться.

— Я вижу, что тебя что-то беспокоит, сын мой. Возможно, тебе стоит выговориться, — еда была уже съедена, так что мы сейчас сидели, потягивая терпкий чёрный чай, который Джошуа принёс и мне, после молчаливого кивка. Возвращаться обратно в комнату не хотелось.

— При всём уважении, святой отец, но не думаю, что это поможет.

— А ты попробуй, — сделал он глоток. — Мы, люди — социальные существа. Всегда были и всегда будем. Я вижу, что тебе крепко досталось, — с каплей сострадания в голосе кивнул на мой всё ещё болезненный вид. — Но тело залечить намного проще, чем душу.

— Это вы мне как святой отец говорите? — невольно усмехнулся, подразумевая, что всё что связано с душой это сфера влияния церкви.

— Хех, нет, — он немного неуклюже рассмеялся, закашлявшись, отчего ему пришлось спешно сделать пару больших глотков из опустевшей на половину кружки. — Священник я всего десять лет, а до этого двадцать семь был охотником.

— Забавно, расскажете? — не сказать, что я был сильно удивлён, но всё же.

— Хох, — улыбнулся он едва заметно сощурившись. — Если рассказ одного старика сможет помочь тебе, сын мой, то почему бы и не рассказать.

— Мне просто интересно, как так получилось, что кто-то вроде вас стал святым отцом.

— Ну для начала, модой человек, — наставительно поднял он руку. — «Святой отец» принято обращаться к Папе Римскому, а к простым священникам обращаются по имени, добавляя «отец». Что же касается твоего интереса, то тут всё просто, — улыбнулся он, показательно похлопав по скрытому за одеянием колену левой ноги.

— Эм? — звук от удара был странным, не как плоти об плоть, а как...

— Всё верно — протез. Напоминание о днях минувших.

— Вы именно поэтому ушли?

— Хох, да, но если ты меня продолжишь перебивать, то, боюсь, наша беседа может затянуться куда дольше, чем хватит моих сил, — а я так и представил, что вместо этих слов он сказал, дескать, помолчи, отрок, уже четвёртый час утра, а я слишком стар для всего этого.

— Кхм, простите, — в ответ мне легонько кивнули, после чего продолжили рассказ.

— В целом, да. Ушёл я из-за этого. В молодости мне не посчастливилось столкнуться лицом к лицу с реальностью этого мира. Будучи молод, горяч и глупым юношей, думающим, что весь мир упадёт к моим ногам, стоит лишь пожелать, я встретил девушку. Красавица, умница, скромная и обаятельная. Чарующая таких как я одним своим присутствием. Не вульгарной пошлостью, а скромным и украдкой бросаемым взглядом. Она казалась мне идеалом, — отец Джошуа слегка грустно усмехнулся, поддаваясь ностальгии. — Я не мог не влюбиться. Её звали Лилия — прекрасное имя для прекрасной девушки. В какой-то момент мне показалось, что я нашёл ту единственную, ради которой способен свернуть горы, затушить вулканы и осушить моря. Девушка мечты. Идеал, — он вновь сделал глоток, покатав остатки жидкости по дну кружки.

— Я был самым счастливым мужчиной на свете, когда спустя два месяца ухаживаний и, встав перед ней на колено с протянутым кольцом, она ответила «да».

— Дайте угадаю, дальше всё пошло не так радужно?

— Можно сказать и так... В ту ночь, после заветных слов, которые каждый мужчина жаждет услышать из уст своей избранницы, моя жизнь изменилась, — Джошуа жестом попросил налить ему, а заодно и себе ещё чашечку, пока он переводит дыхание после довольно эмоциональной части рассказа.

— Её... Её убили? — поставив кружки на стол я задал вопрос, который не давал мне покоя последние несколько минут.

— Нет, — тяжело вздохнув покачал он головой. — К сожалению, не всё так просто... Мы провели ночь вместе, а следующее, что я помню, это как моя невеста лежит вся в крови на полу в каком-то подвале и с отчаянной надеждой смотрит на меня, пока над ней склоняется незнакомый мужчина с окровавленным ножом в руке.

— Оу...

— Он что-то говорил, вонзая нож ей прямо в сердце, а она могла лишь хрипеть, смотря мне в глаза, теряющим осмысленность взглядом. В тот момент меня захлестнула ярость и отчаяние. Я вскочил, ринулся на того ублюдка, который лишь в последний момент обратил на меня внимание... — он вновь прервался, сделав пару жадных глотков. — А потом... Потом я бил его, не слушая, что он пытается мне сказать. Я бил, бил и бил, не обращая внимания на раздирающую руки боль. Бил, пока сознание не оставило меня.

— Когда я вновь очнулся, то первое что сделал это попытался ринуться к Лилии, но не смог от того, что был скован по рукам и ногам. Я кричал, находясь один в тёмной и пустой комнате, старался понять, где моя Лилия, что с ней и где я. А потом... — он перевёл дух, сделав глубокий вдох и выдох. — Потом меня огорошили суровой правдой. Лилия мертва... как и все её сородичи на корм которым она меня привела.

— Это... — я просто не знал, что сказать.

— Как оказалось, я был у них в плену три месяца. Очарованный вампирской силой, которой на меня воздействовала вампирша всё то время, что была со мной. Заставила порвать все связи с семьей, друзьями, коллегами и знакомыми. Я не понимал этого, но Лилия стала для меня центром мироздания. «Любовью всей моей жизни». Она воздействовала на меня мягко, отчего я не замечал, как меняюсь. Она, словно шаг за шагом, медленно и размеренно переписывала мою личность... Отчего я провёл в застенках охотников год, пока не осознал, что всё, что между нами было — лишь извращённый спектакль одной твари. Спектакль, где всё было выдумкой, включая мои чувства и даже её имя.

— Тогда я был сломлен, раздавлен. Мне казалось, что после всего случившегося, после этого грандиозного обмана, моя жизнь бессмысленна. Единственное, что поддерживало во мне жизнь была ненависть и желание отомстить. Не ей, нет, ведь она уже была мертва, но её сородичам. Таким же тварям, что играют с людьми. Считают нас скотом. Игрушками, которыми можно себя развлечь, теща своё раздутое эго...

— И вы решили стать охотником, — утвердительно кивнул я.

— Да. Решил. Меня взял на обучение тот самый охотник, Мартин, которого я едва не забил голыми руками в порыве слепой ярости, — Джошуа весело усмехнулся. — О, он мне ещё долго припоминал тот момент и не только словами... Но вернёмся к делу. Так о чём я? — он забавно почесал затылок, на секунду отвлекшись. — Ах, да, я стал охотником. Одновременно с этим, мне пришлось осознать, насколько наш мир опаснее, чем мне казалось раньше. Вампиры, оборотни, а иные охотники даже утверждали, что сталкивались с самыми настоящими демонами... И все они, эти существа, живут среди нас. Ходят, охотятся, убивают. И я далеко не единственный, чья жизнь изменилась после встречи с кем-то из них.

— Двадцать семь лет я был охотником. Не самым лучшим, но и далеко не худшим. Моя первоначальная цель стёрлась в годах, как и я сумел остыть и даже простить ту вампиршу, ведь благодаря ей на одного охотника в мире стало больше. Так я хотел думать, ставя во главу угла мысль, что помогаю другим. Делаю мир чище, безопаснее. Этим я жил. Убеждал себя, стараясь лишний раз не думать, а так ли это на самом деле. Так ли стараюсь для других или же это всё для меня самого? Для того самого юноши, который не сумел отпустить прошлое. Не сумел простить его. Врал самому себе, потратив часть жизни скрываясь за благими предлогами.

— К чему вы это?

— К тому, что, зайдя сегодня в столовую, на твоём лице я увидел знакомое выражение, кое успел хорошо изучить двенадцать лет назад. В собственном отражении зеркала. Тогда, во время последней своей охоты, я потерял ногу. Калек охотников, как тебе возможно известно, не бывает — это всё равно что добровольно сунуть шею в пасть твари, — похлопал он ладонью по протезу, кривовато улыбнувшись. — А потому я был вновь разбит. Я не представлял, что мне делать дальше. Не представлял, как буду жить, зная, что кто-то может умереть без моей помощи. Без меня, и так малочисленные охотники, стали ещё меньше, а значит меньше людей получат шанс на спасение. Я не мог себе этого простить.

— Мне понадобилось два года на то, чтобы понять, что, двадцать семь лет своей жизни я прожил во лжи. Во лжи самому себе. После моей травмы мир не перестал жить. Люди рождаются и умирают каждый день в таком количестве, что, пока ты их считаешь, родиться и умереть успеют столько же, если не больше. А моя травма... К сожалению, один старый и врущий самому себе большую часть жизни, охотник, ничего не решит, — смешок в этот раз не был грустным или тяжелым, как был множество раз до этого. В этот раз он был другим, словно Джошуа усмехался над самим собой, но по-доброму, как будто любимый дедушка смотрит на первые неудачи внука, которому те кажутся бедой мирового масштаба, а на деле — лишь маленькой неудачей, должной дать первый ценный урок.

— Я прожил большую часть своей жизни в иллюзии, в которой мнил себя одним из избранных, тех, кто стоит на страже человечества. Знает о нависшей над человечеством угрозе, и защищает спокойный сон, положа свою жизнь ради того, чтобы другие могли спать спокойно. Отчасти это было так, — кивнул он. — Но лишь отчасти. Нельзя помочь всем и каждому, неважно, насколько ты силён. Мир не будет зависеть от одного тебя. Конец света не наступит в тот же день, когда ты перестанешь его «спасать». Ведь мы лишь люди — в этом наша слабость и одновременно сила. Нас много и там, где не преуспел ты, обязательно преуспеет кто-то ещё. А там, где кто-то упал, встанут двое, трое, десятеро...

Признаться честно, что-то внутри меня эти слова задели, отчего по телу разлилась неприятное чувство, когда слышишь правильные слова, умом понимаешь, что они правдивы, но вот внутри поднимается какое-то иррациональное отрицание. Будто не хочешь верить в такую правду.

— Ещё скажите, что знаете, в чём смысл жизни... — поддавшись этому неприятному чувству, я мог лишь раздосадовано буркнуть, в подсознательном желании уязвить собеседника, заставившего меня чувствовать всё это.

— Конечно, — широко улыбнулся отец Джошуа, добродушно хохотнув. — Смысл жизни в самой жизни.

— Как у вас всё просто... — устало вздохнул, тряхнув головой из стороны в сторону, отгоняя негатив.

— Поверь моему опыту — жизнь сложная, но зачастую такая простая штука...

Помолчали каждый о своём.

— Так всё же, сын мой, — развеял тишину отец Джошуа нарочитым тоном священника на исповеди. — Поведаешь теперь, что тебя гложет?

И я поведал, чему даже моя извечная паранойя не противилась, особенно после такого-то рассказа, пусть и оставившего, так сказать, неприятное послевкусие. Рассказал я, естественно не всё, по большей степени стараясь не упоминать свои специфические обстоятельства, хотя... В чём-то Джошуа был прав, порой высказаться действительно помогало. Не столько ради ответов, сколько просто ради сброса части мыслей, терзающих тебя.

— То есть тебя беспокоит, что ты боишься посрамить память человека, которого уважаешь и которому обязан всем, включая жизнь? — спустя десяток минут, ушедших на очень урезанный пересказ, сошедшийся к тому, что, дескать был такой человек, спасший меня и которого я в последствии стал уважать. — И этот человек не просил тебя, как ты выразился «соответствовать», но ты не можешь этого не делать, поскольку проникся неподдельным уважением и не хочешь, чтобы его наследие кануло в лету, я правильно понимаю?

— Ну... Типа того, да...

— Эх, — теперь уже была очередь Джошуа отправляться за новой порцией чая, что он и проделал, немного покряхтев, когда вставал. — А долго вы были знакомы?

— На самом деле нет, — вздохнул, оперившись виском о руку, поставленную локтем на стол. — Месяц, может чуть больше.

— Да уж, видать выдающийся человек был...

— Это точно... — кивнул я, принимая протянутую кружку. — Спасибо.

— Знаешь, — спустя несколько десятков секунд молчания ответил отец Джошуа. — А ответь мне, почему ты думаешь, что окажешься недостоин оказанной тебе чести?

— Я... Я не знаю, — задумался. — Наверное, потому что понимаю, насколько большая между нами пропасть.

— В чём же?

— Во всём. Он был гением, про которых говорят «один на миллион», делал и создавал такое, о чём и помыслить сложно. Я про таких людей только в книжках читал. Художественных. А теперь его нет и мне... Не знаю, тяжело что ли? Тяжело от осознания, что при всём своём желании я не смогу реализовать и части того, что он мне оставил.

— Почему ты так в этом уверен?

— Я же сказал: он гений — а я нет, — во мне поднялась злоба, отчего я сам того не замечая огрызнулся. Как-так, ведь я же русским языком (ну, вернее английским) говорю прописную истину, почему же он не понимает её?

— Хм, хорошо. Тогда ответь мне, Никола Тесла — гений?

— Ну, да, а что?

— А Томас Эдисон, всемирно известный изобретатель, на чьём счету тысячи патентов по всему миру, он — гений?

Я кивнул.

— А знаешь ли ты, что он никогда не считал себя гением и более того настаивал, что это понятие сильно переоценено?

— Но это не отменяет факта, что он им был, — возразил я.

— Возможно, но он как-то сказал, что гений — это лишь один процент таланта и девяносто девять упорного труда. К чему я веду, — отставив полупустую чашку в сторону, отец Джошуа сложил руки на столе, положив одну на другую, как в школе за партой. — Возможно, ты никогда не сможешь догнать того человека, никогда не станешь равным ему. Это просто стоит понять и принять, пусть это и тяжело. Но вот что правда — так это то, что ты точно не сможешь достичь и крохи того, чего достиг он, если не будешь прилагать достаточно усилий. Не будешь пытаться приложить все свои силы, упорно трудится, уменьшая с каждым прожитым днём, как ты сказал, пропасть между вами.

— Это-то понятно, но...

Меня перебили.

— Ты думаешь, что его выбор был ошибочен?

— Да... Я так думаю.

— Но ведь он сделал свой выбор сам, — отец Джошуа улыбнулся немного загадочной улыбкой.

— Просто выбирать особо не из чего было.

— Выбор есть всегда, сын мой, и твой друг его сделал. И не нам осуждать его решения... — на этом разговор сам собой угас, оставив мне изрядно пищи для ума.

Глава 10. Дивный новый мир. Часть 3.

После того как на восьмой день меня обрадовали сообщение о том, что документы наконец-то готовы, я мог с чистой совестью поставить галочку напротив пункта «Первое знакомство с Дивным новы миром» и отправиться покорять новые просторы... Ну или мне бы так хотелось думать.

Фрэнк Штейн (ребячество, но я не удержался, несмотря на паранойю, буравящую меня из-за плеча уничижительным взглядом) — американец, двадцать восемь лет... С фотографией, конечно, вышел затык, поскольку моя костлявая морда лица там выглядела очень «не очень», но, думаю, это дело поправимое, тем более за недельку на церковных харчах я слегка отъелся и уже не выглядел так плохо, как в первые дни... Нет, всё ещё плохо и костляво, но уже чуть-чуть лучше.

Пока я паковал немногочисленные вещи, собираясь покинуть Прагу, меня обуревало чувство некой грусти — всё же я пристрастился к ночным разговорам с отцом Джошуа. Хороший он мужик, с огромным жизненным опытом и ответами на самые разные вопросы, которыми не уставал делиться. Возможно они, разговоры, и помогли мне прийти в себя, так сказать, собраться из состояния амёбы, в коем я пребывал первую половину срока моего проживания в подвалах церкви, а может сам «переболел» — уже не понять, да и не важно это. Но одно я за эти дни понял точно, всё же порой действительно бывает полезно выговориться. Полезно остановиться, перевести дух, отметить прошлое и наметить будущее, как любит говорить один бывший охотник, а ныне священник в самой старой церкви Чехии.

Ну да ладно. За несколько дней до получения документов я, едва ли не с ручкой и листочком, составлял план действий на ближайшее время, решив вспомнить слова Франкенштейна, те самые про Бритву Оккама, и не «плодить сущности», там, где этого не надо. В моё случае — действовать по обстоятельствам, не ставя во главу угла свои мысли о несправедливой судьбе Виктора или пресловутый канон, а лишь, скажем так, оглядываться на них (хотя сказать легче, чем сделать). Так что, в целом, мой план не шибко поменялся — мне по-прежнему не хватало информации и знаний. Да и схрон нужен, так что... базы Франкенштейна. По итогу было принято решение посетить их все по порядку, начиная с Лондона и заканчивая Нью-Йорком, в который я всё так же не хотел пока соваться.

О лёгком мандраже, сопровождавшем меня всю дорогу до Лондона, пожалуй, говорить не стоит, лишь упомяну, что был чертовски рад, когда, выйдя из аэропорта Хитроу, меня не остановили добрые дяденьки в полосатых фуражках и не попросили проследовать в ближайшее отделение, предварительно заломив мне руки за спину и отработав дубинками по почкам... Кхм, в общем, качеством поддельных документов я остался доволен, да.

Как я понял, Франкенштейн старался выбирать места для своих баз, руководствуясь несколькими принципами: вертикальная вместительность, относительная заброшенность, внешняя неприметность и доступ к электростанции. Что я имею в виду под всем этим? А то, что база в Лондоне, Нью-Йорке и, ранее, в Берлине, представляли собой выкупленные через подставные лица небольшие заводы, вернее территории, на которых они стоят. Внутри самого завода оборудовалось подвальное помещение или даже этаж, где он, собственно, и обитал. Почему именно так? Во-первых, потому что, обладая землёй, ты имеешь право делать на ней практически всё что угодно, включая... не сносить старое здание завода и, соответственно, не строить новый. Во-вторых, у людей возникает меньше вопросов на тему того, мол, а чего это завод простаивает, не порядок, значит, либо что-то делают противозаконное, либо дурак деньги на ветер выбросил, а дураков с такими деньгами долго не живут. Значит нужно, либо облапошить, либо... В любом из случаев повышенный интерес, как со стороны очень состоятельных граждан, так и властей, обеспечен. А вот когда человек покупает землю, на которой стоит завод, тут уже таких вопросов не возникает — как известно, с каждым годом земля только и делает, что растёт в цене, значит это уже долгосрочная инвестиция, а не «идиот, сорящий деньгами». Это, конечно, не сто процентная гарантия, но, как заявлял Франкенштейн, вопросов возникает действительно меньше. Хотя как раз мне задать парочку вопросов Виктору очень хотелось. Особенно на тему того, как он, чёрт возьми, умудрился приобрести земли в странах, где за них идёт едва ли не война среди толстосумов. И когда я говорю «толстосумов» я имею в виду тех самых, для которых миллиард не шибко-то и большая сумма. Жаль я не подумал задать ему этот, пока была ещё возможность...

Убежище в Лондоне встретило меня затхлостью и пылью, от которой хотелось поскорее избавиться, что было возможно благодаря промышленным вытяжкам и системе вентиляции, но всё это было вторично, поскольку случилось то, чего я так долго ждал.

Как я и полагал записи, личные дневники и книги не оказались чем-то сверхважным. Да, лабораторные журналы и дневники о жизни Франкенштейна были интересными, но они не несли в себе той важной для меня информации, которой мне не хватало сейчас. Не несли основ, от которых я мог бы отталкиваться в выстраивании цепочки понимания того, на что в перспективе был способен Виктор, а теперь и я, даже не смотря на все уверения самого Франкенштейна о том, что они мне помогут.

Так что, когда я говорю «так долго ждал» я имею ввиду то, что у меня наконец-то получилось попасть в комнату из подсознания! Ту самую, где я провёл время с момента своего появления в этом мире и то место, где Виктор Франкенштейн закончил свою жизнь.

К моему огромному сожалению, кабинет претерпел разительные изменения. Во-первых, дверь с цепями. Вернее, их качество и количество. Если в прошлом я помнил, что она была оббита множеством прочнейших цепей, пусть часть из них и была ржавыми и будто готовыми рассыпаться от любого неосторожного касания, то в моём случае, количество оных разительно снизилось. Впрочем, как и их качество. Нет, они не были ржавыми, но одного взгляда на них хватало, чтобы понять, насколько они хлипкие, по сравнению с прошлыми.

Вторым и последним разительным изменением оказались книги... которые постепенно исчезали. Они будто истаивали, подобно туману. Медленно, но верно превращаясь в ничто. Наблюдать за этим было... больно. Простое осознание, что вожделенная информация на твоих глазах растворяется в пустоту причиняло едва ли не физический дискомфорт. Отягощало происходящее ещё и то, что я понятия не имел ни как остановить этот процесс, ни как его хотя бы замедлить. Лучиком света в беспроглядной пучине отчаяния, если выражаться театрально, стала одна единственная книга.

Когда я понял, что происходит с оставшейся «памятью» Франкенштейна, у меня не оставалось выбора как начать перебирать каждую книгу в надежде что хоть одна из них поддастся и откроется. Не то чтобы я сильно надеялся, но выбора не было. После сотен перебранных кусков монолитного материала, коими книги всё также представали для меня, я всё-таки натолкнулся на ту единственную, что даже на ощупь была похожа на настоящую. Одна единственная книга, с ничем не отличающейся от прочих, обложек, и так же не имеющая на себе никаких надписей, открылась, а я вдруг что-то почувствовал. Нечто странное.

Не знаю, как точно описать: намерение, вопрос, предложение — всё вместе и одновременно ничего из перечисленного. Просто взяв её в руки, я словно почувствовал, что если сконцентрируюсь, то... кхм, что-то случится. Что конкретно — неясно, но нечто благоприятное для меня. Опять же, это сложно объяснить и звучит как полный бред и «магическая магия», но именно так всё и ощущалось.

Взвесив все «за» и «против» я всё же решился, понимая, что вариантов у меня не так уж и много. Момент концентрации, после которого я почувствовал будто меня куда-то затягивает, а уже в следующий момент я понимаю, что вновь смотрю на мир глазами Виктора Франкенштейна. Того самого, настоящего. Это было похоже на то, как я прожил воспоминания Виктора перед разговором с Ниссой. Только в нынешнем случае были разительные отличия. Если тогда я буквально стал Франкенштейном, ощущая его как себя, начиная от мыслей, заканчивая телом, то тут же я словно смотрел чёрно-белый фильм со специфическим ракурсом. От первого лица. Смотрел глазами Франкенштейна, но лишь это и ничего более.

Виктор что-то делал, смешивал какие-то реагенты, взбалтывал колбочки, едва разборчиво бормотал под нос, всматривался в мутнеющий раствор в колбе и записывал результат в журнал:

«21 фев. 1821 г.

Э. № 27/12 результат отриц. Попытка воздействовать на мат. С. раст. № 12 провалилась. Возможно, стоит заменить комп.? Или продолжить экспериментировать с доз.?»

Забавно, но похожие записи я уже встречал в лабораторных журналах Виктора, которые читал раньше и именно поэтому признавал их по большей степени бесполезными для себя, потому что разобраться во всех этих сокращениях, изобилующих в них, мне не представлялось возможным. И вот, казалось, что-то должно было поменяться, но нет — просмотренные сцены вызывали лишь только больше вопросов.

За первой сценой пошла другая, третья, четвёртая. Они мало чем отличались друг от друга, сменялись лишь даты в записях, но не общее содержание. В какой момент я осознал себя вновь стоящим в кабинете. Я успел понять, лишь то, что после очередной вспышки оказался там же, где и начинал, с той лишь разницей, что книга в моей руке стала более материальной. Ощущал, будто книга стала... эм, моей? Да, так будет сказать вернее всего. Словно этим просмотром я присвоил её себе, отчего она теперь не подвержена распаду и исчезновению. Более того, при повторном осмотре полок оказалось, что это моё действие — присвоение книги — открыло доступ к парочке других.

Но и без минусов не обошлось. Как позже выяснилось, во внутреннем мире, подсознании, кабинете или как ещё это назвать, я пробыл куда дольше, чем мне показалось. Мобильник, снятый с тела вампирского прихвостня и из которого я ещё в Чехии вынул симку, показывал, что мой маленький эксперимент продлился больше сорока двух часов. Почти двое суток...

В поисках ответов на вновь возникнувшие вопросы, я, естественно, начал экспериментировать. Во второй раз погрузиться в подсознание, имея уже удачный опыт, оказалось куда легче. Взяв, ставшую уже моей книгу в руки, пришло понимание, что я не просто могу погрузиться в неё, а будто бы выбрать нужный мне момент. Словно прочитав оглавление и открывая книгу на нужной странице. Сказать, что это подобный исход воодушевлял — не сказать ничего. Оставалось дело за малым: запастись едой побольше, да успеть «присвоить» как можно больше книг, прежде чем они окончательно истают.

Вот мы и вернулись туда, откуда начали... За чуть больше чем год мне-таки удалось удержать распадающуюся «библиотеку», пусть всё же и не целиком, но большую её часть точно. За всё это время я выбирался с базы лишь для того, чтобы запастить продуктами и едой на ближайший месяц, ну по истечении года связался с посредником о котором говорил Франкенштейн для того, чтобы обновить документы, да заказать расширенный комплект — всё же за прошедшее время мне удалось отъесться перестать походить на обтянутый кожей скелет, а значит и фотографии на сделанных ещё в Праге документах уже не подходят, скорее вызывая ненужные вопросы и привлекая лишнее внимание.

Поездка в Берлин после этого была уже какой-то рутиной: собраться, аэропорт, перелёт, паспортный контроль, добраться до базы, изучить всё, что найду, собрать то, что посчитал важным, денёк погулять по улицам города, отдыхая разумом и вновь в Лондон.

Но вернёмся к книгам. Как я уже говорил, они для меня были скорее фильмом, причём довольно своеобразным. Будто сериал, который ты смотришь фиг пойми как: сначала вторая серия девятого сезона, потом первая третьего, вторая десятого и так далее. То есть вроде бы и смотришь, стараешься вникнуть, но ни черта не понимаешь... Не хватает конкретики, порядка, предыстории, фундамента. Не хватает знаний. Самых основ.

Думаю, хорошему химику не составило бы труда разобраться в том, что там мешал Франкенштейн в своих колбочках, имея возможность наблюдать за процессом, как это мог сделать я. Хороший генетик, полагаю, так же смог бы разобраться в ходе экспериментов Виктора... Но не я. У меня этих знаний не было. Я не учился на генетика, не изучал углублённо химию, биологию и другие науки, в которых был силён мой предшественник.

Единственное, чему я был действительно рад, так это тому, что мне удалось спасти большую часть библиотеки, которая по итогу перестала исчезать, а также тому, что теперь имею возможность обращаться к ней в любое время. А это значит что? Правильно — осталось «всего лишь» изучить нужные для понимания, доставшихся от Франкенштейна знаний, дисциплины... на соответствующем уровне. Как там говорилось, гений — это один процент таланта и девяносто девять упорного труда? Вот и остаётся мне трудится ради желания не быть простым приложением к прокаченной Франкенштейном оболочке. Но всё же не стоит отрицать, что мне удалось приблизиться к своей цели на один шаг. Пусть маленький, едва заметный в нынешних реалиях, но огромный в потенциале, шаг. Правда остаётся открытым вопрос, как мне, чёрт возьми, претворить задуманное в реальность? Не со школьного же курса биологии начинать...