Виктор Бледный

Глава 1. "Виктор Бледный"

Виктор Бледный не любил выходить из дома. Он вообще не любил покидать свою комнату — маленькую, пыльную, с задёрнутыми шторами, где единственным источником света служила керосиновая лампа под зелёным абажуром. Но сегодня пришлось. Кончились чернила, а без них он не мог ни писать свои заметки, ни вести скудную переписку с букинистом, который изредка присылал ему книги из Лондона. Он надел длинный чёрный плащ, поднял воротник, надвинул шляпу на самые брови. Потом достал с полки тёмные очки — не модные, круглые, похожие на те, что носят слепцы, — и тщательно протёр их мягкой тряпицей. Очки были его единственной защитой от дневного света. И от взглядов. Улица встретила его шумом. Виктор не любил шум. Дети, бегающие по мостовой, торговки, выкрикивающие цены на рыбу и зелень, ломовые извозчики, бранящиеся с пешеходами — всё это сливалось в один сплошной гул, от которого начинала болеть голова. Он опустил голову и пошёл быстрым шагом, стараясь не смотреть по сторонам. Но люди смотрели на него. Они всегда смотрели. Сначала — на высокий рост, на худобу, на чёрный плащ, который делал его похожим на гробовщика. Потом — на лицо. Белое, как мел. Брови — почти незаметные, ресницы — бесцветные. И губы — бледные, будто он никогда не пил ничего, кроме воды. А потом — на очки. Сквозь тёмные стёкла ничего не было видно, но люди всё равно шарахались. Дети показывали пальцами. Женщины крестились — маленько, украдкой, но Виктор замечал. Он привык. Он уже давно привык. Больше не злился, не плакал по ночам, не проклинал Бога за то, что тот сделал его таким. Он просто — жил. Один. В своей комнате. С книгами и тишиной. Лавка, где торговали канцелярскими товарами, находилась на другой стороне города. Виктор мог бы дойти до неё за четверть часа, но из-за того, что он то и дело сворачивал в переулки, стараясь избегать людных мест, дорога заняла почти час. Когда он наконец вошёл внутрь, продавец — толстый лысый мужчина в клетчатом жилете — даже не поднял головы. — Чернила, — сказал Виктор тихо. — Чёрные. Две склянки. Продавец молча достал товар, молча завернул в бумагу, молча назвал цену. Виктор заплатил, взял покупку и уже повернулся к выходу, когда услышал: — Простите. Голос был женский. Молодой. Виктор замер, не оборачиваясь. В груди кольнуло — он знал этот страх. Сейчас она попросит снять очки. Или спросит, почему он такой бледный. Или просто засмеётся.

— Простите, — повторила девушка. — Вы обронили платок.

Виктор опустил глаза. На полу, у его ног, действительно лежал носовой платок — белый, с вышитой буквой «В» в углу. Он никогда не носил платков. Это не его.

— Не мой, — сказал он и шагнул к двери.

— Тогда позвольте представиться, — голос приблизился. — Элизабет Хартвуд. Я здесь случайно. Жду экипаж. А вы, сударь, кажется, торопитесь?

Виктор всё-таки обернулся.

Она стояла в трёх шагах. Молодая — на вид не больше двадцати. Светлые волосы уложены в высокую причёску, открывающую тонкую шею. Платье — простое, но из дорогой ткани, тёмно-синее, с кружевным воротником. Лицо — живое, с чуть вздёрнутым носом и серыми глазами, которые смотрели на него без страха. Без брезгливости. Без того привычного любопытства, за которым всегда скрывается жестокость.

— Виктор Бледный, — сказал он, потому что не представиться было бы грубо. — Я не тороплюсь. Я всегда иду медленно.

— Оттого что не любите спешку?

— Оттого что не люблю людей.

Она не обиделась. Не отвела взгляд. Наоборот — улыбнулась краешком губ.

— Тогда я, должно быть, исключение. Вы со мной говорите.

— Вы первая заговорили.

— Значит, я смелее других.

Виктор хотел ответить что-то язвительное — о том, что смелость часто граничит с глупостью, — но не успел. За окном послышался цокот копыт. Экипаж. Девушка вздохнула, поправила перчатки.

— Мне пора. Но я надеюсь, мы ещё увидимся, мистер Бледный.

— Вряд ли, — ответил он. — Я редко выхожу из дома.

— Тогда я найду способ зайти.

Она вышла. Экипаж укатил. Виктор остался стоять посреди лавки, сжимая в руке свёрток с чернилами, и чувствовал, как сердце бьётся чаще, чем обычно.

— Что за чушь, — сказал он себе. — Я не верю в любовь с первого взгляда. И она в меня не влюбилась. Просто вежливость. Просто скука.

Он вышел на улицу. Солнце ударило в очки, но он не зажмурился. Он смотрел вслед экипажу, который уже скрылся за поворотом.

— Элизабет Хартвуд, — повторил он шёпотом. — Какое красивое имя.

И тут же одёрнул себя.

Дома, в своей комнате, он зажёг лампу, достал чистый лист бумаги и начал писать. Не заметки — письмо. Букинисту. С просьбой прислать книги о том, как люди влюбляются. И почему они это делают.

Он не собирался отправлять это письмо. Но написал.

А потом спрятал в ящик стола и забыл о нём до следующего утра.

Но забыл не до конца.

Потому что, закрывая глаза, он снова видел серые глаза, которые смотрели на него без страха. И улыбку — чуть насмешливую, но тёплую.

— Элизабет, — прошептал он в темноту. — Что ты со мной делаешь?

Ответа не было. Только стук дождя по подоконнику.

Виктор Бледный не любил выходить из дома. Но теперь, кажется, у него появилась причина, чтобы выходить.

Очень странная причина. Очень пугающая.

Он боялся не её. Он боялся себя. Потому что впервые за много лет ему захотелось не прятаться, а показаться.

И это было страшнее любых людских взглядов.

На следующее утро Виктор проснулся раньше обычного. Солнце ещё не взошло, за окном было серо и сыро, но он уже не мог лежать. В голове вертелись обрывки вчерашнего разговора — слова, интонации, улыбка.

— Глупо, — сказал он вслух. — Глупо и смешно. Мужчина в моём возрасте ведёт себя как школьник.

Он встал, накинул халат — старый, выцветший, с протёртыми локтями, — и подошёл к окну. Раздвинул штору на дюйм. Посмотрел на улицу. Пусто. Только бездомная кошка перебежала дорогу да дворник с метлой проковылял к пивной, которая ещё была закрыта.

— Что я знаю о ней? — спросил он себя. — Ничего. Имя. Платье. И то, что она богата. Хартвуды... я слышал эту фамилию. Кажется, у них фабрика. Или верфи. Или что-то, что приносит деньги. Много денег.

Он усмехнулся — невесело, с горечью.

— Что я могу предложить ей? Комнату с задёрнутыми шторами? Бледную кожу, которая пугает детей? Красные глаза, которые боятся солнца?

Он отошёл от окна, сел в кресло. Закурил папиросу — единственную слабость, которую он себе позволял. Дым вился в полумраке, и Виктор следил за ним, думая о том, как легко человек привязывается к тому, чего у него не может быть.

— Она просто была вежлива, — сказал он себе. — Воспитанная девушка. Хорошие манеры. Она не влюбилась. И не влюбится.

Он докурил, потушил папиросу и решил заняться делами. Работа — лучшее лекарство от глупых мыслей.

Но день не задался с самого начала.

Сначала он пролил чернила на только что исписанный лист — пришлось переписывать заново. Потом заела дверца шкафа, и он потратил четверть часа, пытаясь её закрыть. А ближе к полудню в дверь постучали.

Виктор вздрогнул. К нему никто не приходил. Никогда. Даже хозяин дома, сдававший ему комнату, поднимался только за деньгами, да и то оставлял записку под дверью.

— Кто там? — спросил он, не вставая с места.

— Это я, — раздался голос. Женский. Молодой. Вчерашний.

Виктор замер.

— Откройте, пожалуйста, — сказала Элизабет. — Я знаю, что вы дома. Мне сказал хозяин. Я ему заплатила.

— Зачем? — выдохнул Виктор.

— Поговорить. Вы же не станете стрелять в беззащитную девушку?

— У меня нет оружия.

— Тогда тем более. Открывайте.

Виктор подошёл к двери, взялся за ручку, но не повернул. Сердце колотилось где-то в горле.

— Вы не должны здесь быть, — сказал он. — Люди увидят. Пойдут слухи.

— Какие слухи? О том, что богатая дурочка пришла к бедному интеллигенту? — в её голосе слышалась улыбка. — Пусть идут. Мне нечего скрывать.

— А мне есть.

— Что? Что вам есть скрывать, мистер Бледный? Бледную кожу? Красные глаза? Я уже видела. И не убежала.

Виктор открыл дверь.

Она стояла на пороге — в простом сером платье, без шляпки, без перчаток. В руках — корзинка, прикрытая салфеткой.

— Я принесла пирожков, — сказала она. — С мясом. Думаю, вы не очень хорошо питаетесь. Мужчины в одиночестве редко следят за своим столом.

— Я не голоден.

— Это неправда. Вы просто не хотите принимать угощение от незнакомки. Но мы уже не незнакомы. Мы вчера разговаривали.

Она вошла, не дожидаясь приглашения. Оглядела комнату — маленькую, пыльную, с книгами, разложенными на каждом стуле. Увидела задёрнутые шторы, керосиновую лампу, огарок свечи на подоконнике.

— Здесь темно, — сказала она.

— Я не люблю свет.

— Потому что боитесь?

— Потому что он режет глаза.

Элизабет поставила корзинку на стол, села на единственный свободный стул.

— Я навела справки о вас, мистер Бледный. — Она говорила спокойно, будто обсуждала погоду. — Вы не женаты. У вас нет родственников. Вы зарабатываете перепиской книг и написанием заметок для одного лондонского журнала. Живёте здесь уже восемь лет. К вам никто не приходит.

— Вы шпионили за мной?

— Я интересовалась. Это разные вещи.

— Зачем?

— Потому что вы мне интересны.

Виктор сел напротив, сложил руки на коленях. Он не знал, куда девать глаза, и смотрел в пол.

— Послушайте, мисс Хартвуд, — начал он. — Вы молоды, красивы, богаты. Я — никто. И выгляжу так, что люди крестятся при встрече. Не тратьте на меня время.

— Это вы решаете, на что мне тратить время?

— Я просто предупреждаю.

— А я не просила предупреждений.

Она взяла с полки книгу — потрёпанный том стихов Байрона, который Виктор перечитывал раз за разом.

— Вы любите поэзию?

— Люблю.

— Я тоже. Особенно когда строки написаны не для всех.

— Что это значит?

— Это значит, что настоящая поэзия — как вы, мистер Бледный. Её нужно разглядеть. А потом — полюбить. Или не полюбить. Но сначала — разглядеть.

Виктор молчал. Он чувствовал себя глупо. Неловко. И в то же время — странно спокойно. Словно она была не первой посетительницей в его затворнической жизни, а тем, кто всегда здесь был. Просто прятался за книгами.

— Вы останетесь на чай? — спросил он наконец.

— Останусь, — улыбнулась Элизабет. — Но чай буду заваривать я. Уверена, у вас он лежалый и без сахара.

— У меня есть сахар. Целых четыре куска.

— Роскошь.

— Я берегу для особых случаев.

— И этот случай — особый?

— Похоже на то.

Она встала, подошла к маленькой плитке в углу, нашла чайник, воду, заварку. Двигалась легко, свободно, будто была здесь хозяйкой.

Виктор смотрел на неё и не мог поверить.

Элизабет Хартвуд, дочь богатого фабриканта, в его комнате. Варит чай. Улыбается. Не боится.

— Вы необычная, — сказал он.

— Вы тоже.

— Я — страшный.

— Вы — другой. Это не одно и то же.

Она поставила чайник на плиту, зажгла спичку — Виктор вздрогнул от резкого света, но промолчал.

— Знаете, мистер Бледный, — сказала она, не оборачиваясь. — Мой отец говорил, что я слишком своенравна. Что я никогда не выйду замуж, потому что никто не выдержит моего характера.

— Ваш отец, вероятно, прав.

— Нет, — она повернулась. — Он не знает, что я уже выбрала.

— Кого?

— Пока не скажу. Боюсь спугнуть.

Виктор не спросил больше. Он боялся ответа.

Чай закипел. Элизабет разлила его по двум треснутым чашкам, положила сахар — Виктору три куска, себе один.

— Вы любите сладкое, — заметила она.

— Люблю. У меня мало радостей.

— Теперь будет больше.

Она отпила глоток, поморщилась — чай был горьковат, вода жёсткая. Но она ничего не сказала.

— Я приду завтра, — сказала она.

— Зачем?

— Затем же, что и сегодня.

— А если я не открою?

— Тогда буду стоять под дверью, пока не откроете. Или пока хозяин не вызовет полицию. Что будет раньше.

Виктор усмехнулся — впервые за много лет не горько, не насмешливо, а просто. От души.

— Вы упрямая, мисс Хартвуд.

— Я настойчивая. Это разные вещи.

Она допила чай, встала, поправила платье.

— До завтра, мистер Бледный.

— До завтра, — ответил он.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

Виктор остался сидеть за столом, глядя на две чашки — свою пустую и её, с недопитым глотком на дне.

— Элизабет, — прошептал он. — Что ты делаешь со мной?

Ответа не было. Только тикали часы на стене.

И стучало сердце — громко, как никогда.

Глава 2. «Та, кто не боится света»

Элизабет сдержала слово.

Она приходила на следующий день. И через день. И через два. Скоро её визиты стали такими же привычными, как утренний чай или вечерняя прогулка к книжному шкафу.

Виктор перестал вздрагивать от звонка в дверь. Перестал прятать лицо в тени, когда она входила. Перестал поправлять воротник рубахи, хотя она уже видела его и в старом халате, и в небритом виде, и с красными от бессонницы глазами.

Она не боялась его света. И его темноты — тоже.

— Ты сегодня бледнее обычного, — заметила она однажды, снимая пальто и вешая его на спинку стула.

— Я всегда бледный.

— Нет. Есть оттенки. Сегодня — восковой. Ты плохо спал?

— Я всегда плохо сплю.

— Это неправда. Ты спишь как сурок, если я прихожу после полудня. Я слышу твоё дыхание за дверью.

— Ты подслушиваешь?

— Я забочусь.

Они больше не говорили на «вы». Переход произошёл незаметно — где-то между третьим и четвёртым визитом, когда Элизабет принесла с собой не только пирожки, но и книгу стихов, которую он давно искал.

— Откуда она у тебя? — спросил Виктор, вертя в руках потрёпанный томик.

— Отец собирает библиотеку. Я украла.

— Украла?

— Взяла без спроса. Это называется по-разному, в зависимости от того, кто спрашивает.

— А что скажет твой отец?

— Ничего. Он не замечает, что я беру. И не замечает, что я ухожу.

Виктор хотел спросить, куда она уходит, но передумал. Он уже знал. Она уходила к нему. И каждый раз возвращалась.

Отец Элизабет, сэр Уильям Хартвуд, был человеком дела. Он не замечал ничего, что не приносило прибыли. Жена его умерла давно, и он не женился снова, потому что не видел в этом смысла. Дочь росла сама по себе — как дикая роза за забором, которую поливают, но не подрезают.

— Он не злой, — говорила Элизабет. — Он просто занят.

— Чем?

— Собой.

Виктор не знал, что такое богатство. Его отец был учителем музыки, мать — швеёй. Они умерли, когда ему едва исполнилось восемнадцать. Оставили ему книги, старую мебель и кожу, которая с каждым годом становилась всё белее.

— У тебя был кто-то? — спросила Элизабет однажды. — Женщина?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— Почему?

— Потому что я не думал, что могу быть кому-то нужен.

— Ты ошибался.

Она сказала это просто, как о погоде. Не смущаясь, не краснея. Виктор посмотрел на неё поверх очков — впервые не отводя взгляда.

— Ты не можешь знать этого наверняка.

— Могу. Я здесь.

— Это не доказательство.

— А что для тебя доказательство?

Он не ответил. Потому что не знал. Он никогда не верил в любовь — ни в чужую, ни в свою. Он считал её выдумкой поэтов, уловкой природы, чтобы продлить род. Но Элизабет пахла не природой. Она пахла дождём и свежим хлебом, и когда она сидела напротив, скрестив ноги, и читала вслух Байрона, Виктор забывал о своей бледности, о красных глазах, о том, что солнце — его враг.

Он забывал обо всём, кроме её голоса.

Однажды она не пришла.

Виктор прождал до вечера, потом до ночи. Он не спал. Сидел в кресле, смотрел на дверь и слушал шаги за окном. Но шаги были чужими.

На следующий день он не выдержал. Надел плащ, очки, шляпу и вышел.

Он знал, где живут Хартвуды. Все в городе знали. Большой дом на холме, с колоннами и садом, за которым ухаживают трое садовников.

Виктор подошёл к воротам, но не вошёл. Он стоял у чугунной решётки, сжимая в кармане смятый носовой платок — тот самый, белый, с буквой «В», который он подобрал в лавке и так и не вернул.

— Вам кого? — спросил сторож, выглядывая из будки.

— Мисс Хартвуд, — сказал Виктор. — Я друг. Мне нужно её видеть.

— Её нет. Уехала.

— Куда?

— В Лондон. С отцом. По делам.

Виктор кивнул. Повернулся и пошёл прочь.

В Лондон. Конечно. У неё своя жизнь, своя семья, свои обязательства. А он — просто странный человек в чёрном плаще, который живёт в пыльной комнате и боится солнечного света.

Он вернулся домой, закрыл дверь на засов и не выходил три дня.

На четвёртый день она пришла.

Виктор услышал её шаги на лестнице, но не встал. Сидел в кресле, уставившись в одну точку, и не знал, что сказать.

— Я вернулась, — сказала Элизабет, открывая дверь своим ключом — он дал его ей после пятого визита.

— Я заметил.

— Ты сердит?

— Нет. Я не имею права сердиться. Ты не моя.

— А чья же?

Она подошла, села на пол у его ног, положила голову ему на колени.

— Ты не отвечаешь на письма, — сказала она.

— Я не получил ни одного.

— Потому что я не знала твоего адреса. А узнать было не у кого.

— Ты могла спросить у хозяина.

— Я боялась, что он передаст не то.

— Что — «не то»?

— Что я сошла с ума. Что влюбилась в человека, которого видела всего несколько раз.

— Ты влюбилась? — голос Виктора дрогнул.

— А ты не заметил?

Он снял очки. Впервые при ней. В комнате было темно — он специально не зажигал лампу, — и его красные глаза не болели.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Я — не красавец. Я — не богат. Я — не молод. Я — не умею говорить красивых слов. Что ты во мне нашла?

Элизабет подняла голову, посмотрела ему в лицо — долго, внимательно, без страха.

— Тишину, — сказала она. — Я нашла тишину. С тобой мне не нужно притворяться. Не нужно улыбаться, когда больно. Не нужно говорить, когда хочется молчать. Ты — первый человек, который не требует от меня ничего.

— Я ничего не могу дать.

— Ты уже даёшь. Себя. Это самое ценное.

Она взяла его руку, сжала в своих.

— Я не уеду больше без предупреждения. Обещаю.

— Ты не должна мне обещать.

— Должна. Потому что ты — моя семья. Не та, которая по крови. Та, которую я выбрала.

Виктор не ответил. Он боялся, что если откроет рот, то скажет что-то, о чём пожалеет. Или не скажет ничего, и она уйдёт, решив, что он равнодушен.

Он не был равнодушен. Он был напуган. До глубины своей бледной, иссохшей души.

— Элизабет, — сказал он наконец. — Я не знаю, что такое любовь. Я читал о ней в книгах. Но я никогда не чувствовал. Может, я не способен.

— Ты способен, — ответила она. — Ты просто боишься.

— Да. Боюсь.

— Этого не нужно стыдиться.

Она встала, зажгла лампу — не спрашивая разрешения.

Свет ударил в глаза, и Виктор зажмурился.

— Не прячься, — сказала она. — Ты красивый. Просто другой.

— Я не красивый.

— Для меня — красивый.

Она села напротив, взяла его лицо в ладони, провела большими пальцами по щекам — по белой, почти прозрачной коже, на которой никогда не было румянца.

— Ты — не проклятие, — сказала она. — Ты — человек. Мой человек.

Виктор открыл глаза. Свет больше не резал. Или он просто привык. Или Элизабет заслонила его собой.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказал он. — Твои родители... Они не примут меня.

— Это не их решение.

— Ты зависишь от них.

— Пока да. Но я работаю над этим.

— Как?

— Ищу работу. Настоящую. Не для развлечения.

Виктор удивился.

— Ты? Работать?

— А что в этом странного? Я не хочу быть игрушкой в руках отца. Я хочу быть собой. И быть с тобой.

— С нищим?

— С тем, кого я люблю.

Она сказала это просто. Без пафоса, без слёз. Как будто признание в любви было таким же обычным делом, как заварить чай или купить книгу.

Виктор молчал долго. Так долго, что Элизабет начала беспокоиться.

— Ты скажешь что-нибудь? — спросила она.

— Я не знаю, что сказать.

— Скажи «я тоже».

— Я не уверен.

— В чём?

— В себе.

Она улыбнулась — не обиженно, а грустно.

— Я подожду, — сказала она. — У меня есть время.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, что ты не прогонишь меня. А больше мне ничего не нужно.

Виктор протянул руку, коснулся её волос — мягких, пахнущих дождём.

— Я не прогоню, — сказал он. — Но и не обещаю, что стану лучше.

— Ты уже лучше, чем был. И лучше, чем думаешь.

Они сидели в полумраке, прижавшись друг к другу, и молчали. За окном шумел город — чужой, равнодушный, полный людей, которые никогда не поймут, как двое непохожих могут стать одним целым.

Но Виктору было всё равно.

Впервые в жизни ему было всё равно, что думают другие.

Потому что рядом с ним сидела та, кто не боялся его света. И его темноты. И его молчания.

— Элизабет, — сказал он.

— Мм?

— Я попробую.

— Что попробуешь?

— Поверить.

Она не спросила во что. Она знала.

В любовь. В себя. В то, что они могут быть вместе, несмотря на всё.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что не прогнал.

— Это самое малое, что я могу сделать.

— Для меня — это всё.

Лампа догорала. Комната погружалась в темноту.

Но Виктор больше не боялся темноты. Он боялся только одного — что утром она не придёт.

Но она приходила. Каждый день.

И это было чудом. Не тем, о котором пишут в книгах, а настоящим — тихим, неуклюжим, почти незаметным для посторонних глаз.

Чудом по имени Элизабет.

Глава 3. «Тот, кто решился выйти из тени»

Прошёл месяц.

Элизабет приходила каждый день, иногда дважды — утром, перед тем как отец уезжал на фабрику, и вечером, когда он возвращался. Она научилась красться по лестнице так тихо, что даже старый хозяин дома, который жил этажом ниже, ни разу не услышал её шагов.

Виктор больше не прятал лицо. Он перестал носить тёмные очки при ней, перестал задерживать дыхание, когда она смотрела на него. Он даже начал выходить на улицу — сначала в сумерки, потом днём, когда небо было затянуто тучами. Элизабет ходила рядом, брала его под руку, и люди, которые раньше шарахались от одинокого бледного мужчины в чёрном плаще, теперь провожали их взглядами — не злыми, не испуганными, а скорее любопытными.

— Ты меняешь меня, — сказал однажды Виктор.

— Это ты меняешься сам, — ответила Элизабет. — Я просто рядом.

Они гуляли по парку, который находился в получасе ходьбы от его дома. Виктор знал этот парк — он часто смотрел на него из окна, но никогда не заходил. Слишком много света. Слишком много людей.

Теперь он заходил. Прятал глаза за тёмными стёклами, но смотрел. На деревья, на траву, на детей, которые бегали по дорожкам. И на Элизабет, которая смеялась, когда он пытался шутить — неуклюже, впервые за много лет.

— Ты никогда не рассказывал о своём детстве, — сказала она, садясь на скамейку.

— Нечего рассказывать.

— Это неправда. У каждого есть что рассказать.

Виктор сел рядом, положил руки на колени.

— Меня дразнили, — сказал он. — В школе. На улице. Даже дома — соседские дети. «Бледный Вик», «Привидение», «Смерть в шляпе». Я не плакал. Я злился. А потом перестал. Просто — закрылся.

— И никого не впускал?

— Никого. До тебя.

Элизабет взяла его за руку, сжала.

— А родители?

— Они не знали. Или не хотели знать. Они были заняты. Отец — уроками, мать — заказами. Они любили меня, но... не умели защищать.

— Они умерли?

— Да. Сначала мать. Через год — отец. Я остался один. И понял, что это даже легче. Не нужно никому объяснять, почему ты такой.

— Ты не «такой». Ты — особенный.

— Это синоним.

— Нет. «Такой» — значит один из многих. А ты — один на миллион.

Виктор усмехнулся — не горько, а удивлённо.

— Ты всегда находишь нужные слова.

— Я не ищу. Они приходят сами.

Она откинулась на спинку скамейки, подставила лицо ветру.

— Я тоже была одинока, — сказала она. — В детстве у меня были няньки, учителя, гувернантки. Но не было друзей. Отец считал, что дружба — это слабость.

— А ты?

— А я считала, что он просто боится. Боится, что кто-то станет мне ближе, чем он.

— И стал?

— Ты.

Виктор повернулся к ней. Солнце выглянуло из-за туч, ударило в очки — он зажмурился, но не отвернулся.

— Я боюсь, — сказал он. — Не солнца. Не людей. Того, что ты когда-нибудь уйдёшь.

— Я не уйду.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. Я знаю себя.

Они замолчали. Воробьи чирикали на ветках. Где-то вдалеке играла шарманка.

— Твой отец, — сказал Виктор. — Он знает обо мне?

— Нет. И не узнает. Пока я не буду готова.

— А когда ты будешь готова?

— Не знаю. Может, никогда. Может, завтра.

— Это пугает.

— Меня — тоже.

Она вздохнула, поправила воротник пальто.

— Я хочу, чтобы вы всё рассказал ему сама, — сказал Виктор.

— Я боюсь.

— Ты — не боишься ничего.

— Боюсь. Потерять тебя. Если отец запретит мне выходить из дома — я не смогу приходить. А если я не буду приходить, ты решишь, что я передумала.

— Я не решу.

— Решишь. Ты всегда ждёшь худшего.

— Это защита.

— Это трусость.

Она сказала это не зло — скорее грустно. Виктор не обиделся. Он знал, что она права.

— Ты хочешь, чтобы я пришёл к твоему отцу? — спросил он.

— Я хочу, чтобы ты был готов. Когда придёт время.

— Я готов.

— Нет. Ты говоришь, что готов, но внутри тебя — страх. Я чувствую. Он живёт в твоих плечах, в том, как ты их поднимаешь, когда говоришь о будущем.

Виктор опустил плечи.

— Я не умею быть смелым.

— Ты убил в себе страх. Это и есть смелость.

Она встала, потянула его за руку.

— Пойдём. Я хочу тебе кое-что показать.

— Куда?

— К моему дому.

— Элизабет, нет...

— Не бойся. Отец на фабрике. Слуги меня не выдадут. Я просто хочу, чтобы ты увидел, где я живу. Чтобы перестал представлять меня в розовом свете.

— Я не представляю тебя в розовом свете.

— Ты представляешь меня идеальной. А я — не идеальна. У меня есть недостатки. Ты должен их знать.

— Какие?

— Увидишь.

Она улыбнулась и повела его к воротам.

Дом Хартвудов стоял на холме, окружённый старым парком. Виктор видел его раньше — издалека, как декорацию, не имеющую к нему отношения. Теперь он стоял у чугунной ограды и смотрел на колонны, на лепнину, на высокие окна, за которыми угадывались богатые комнаты.

— Здесь холодно, — сказал он.

— Где?

— В доме. Он красивый, но холодный.

— Ты чувствуешь?

— Я всегда чувствую холод. Это моя природа.

Элизабет открыла калитку, провела его по дорожке, мимо фонтана, который не работал, мимо клумб, за которыми никто не ухаживал.

— Отец не любит цветы, — сказала она. — Говорит, что они отвлекают от дела.

— От какого дела?

— От зарабатывания денег.

Они вошли через чёрный ход. Элизабет провела Виктора по коридору, мимо кухни, где никого не было, и поднялась на второй этаж.

— Моя комната, — сказала она, открывая дверь.

Виктор вошёл.

Здесь было светло — слишком светло для него. Две большие шторы были раздвинуты, и солнце заливало всё вокруг. Он зажмурился, но не отошёл.

— Посмотри, — сказала Элизабет.

Он открыл глаза.

Комната была простой, почти спартанской. Кровать, письменный стол, книжный шкаф. Никаких безделушек, никаких картин, никаких плюшевых подушек.

— Ты ожидал увидеть кукольный домик? — спросила она.

— Я ожидал увидеть тебя. Не вещи.

— А я — здесь. Без прикрас.

Она села на кровать, похлопала рядом.

— Садись. Расскажи мне о себе то, чего не рассказывал никому.

— Я рассказывал. Ты знаешь обо мне всё.

— Нет. Не всё. Ты никогда не говорил, что ты чувствуешь, когда смотришь на себя в зеркало.

Виктор сел рядом.

— Ничего, — сказал он. — Пустоту.

— А когда смотришь на меня?

— Тепло.

— Это уже что-то.

Она взяла его руку, положила себе на колени.

— Знаешь, что сказала моя гувернантка, когда я была маленькой?

— Что?

— Что я никогда не выйду замуж, потому что слишком много требую от людей.

— А ты требуешь?

— Я требую честности. И верности. И немножко — чуда.

— Ты нашла чудо?

— Нашла. Сидит рядом и не знает, что оно — чудо.

Виктор хотел что-то сказать, но внизу хлопнула дверь, и Элизабет вскочила.

— Отец, — прошептала она. — Он вернулся раньше.

— Я уйду, — сказал Виктор.

— Нет. Спрячься.

— Где?

Она открыла шкаф, выдвинула ящик — пустой, потому что она не держала в нём ничего.

— Залезай.

— Я не помещусь.

— Поместишься. Ты худой.

Виктор забрался в шкаф. Элизабет закрыла дверцу, оставив щель, чтобы он мог дышать.

— Сиди тихо, — прошептала она. — Я скажу, когда можно выйти.

Она успела сесть на кровать и взять книгу, когда дверь открылась.

— Элизабет, — раздался голос. Глубокий, властный, без намёка на теплоту. — Ты одна?

— Одна, отец.

— А я слышал шаги.

— Это я ходила. Не могла уснуть.

— Днём?

— Я плохо спала ночью.

— Вечно ты что-то придумываешь.

Он вошёл. Виктор не видел его, только слышал тяжёлые шаги и скрип половиц.

— Ты не спускалась к обеду, — сказал сэр Уильям.

— Я была не голодна.

— Ты всегда не голодна. Я начинаю беспокоиться.

— Не нужно, отец. Я здорова.

— Ты бледна. Как тот...

Он не договорил. Виктор почувствовал, как его сердце замерло.

— Как кто? — спросила Элизабет спокойно.

— Никто. Не обращай внимания. Я просто устал.

— Ты всегда устаёшь.

— Потому что работаю. В отличие от некоторых.

— Ты хочешь, чтобы я работала?

— Я хочу, чтобы ты вышла замуж. За достойного человека. Который обеспечит тебе будущее.

— Я сама могу обеспечить себе будущее.

— Чем? Вышиванием?

— Работой.

— Ты — Хартвуд. Хартвуды не работают.

— Ты работаешь.

— Я — мужчина.

— Это несправедливо.

— Жизнь несправедлива. Ты должна это знать.

Шаги приблизились к шкафу. Виктор затаил дыхание. Элизабет встала, загородила собой дверцу.

— Ты что-то прячешь? — спросил отец.

— Я прячу свою жизнь. Ты её всё равно не видишь.

— Не дерзи.

— Я не дерзю. Я говорю правду.

Сэр Уильям постоял, помолчал, потом развернулся и вышел.

— Вечером жду тебя к ужину, — бросил он с порога. — Не смей опаздывать.

— Не опоздаю.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

Элизабет открыла шкаф.

— Выходи, — прошептала она.

Виктор вылез. Он был бледнее обычного — даже для него.

— Я никогда не думал, что буду прятаться в шкафу, как вор, — сказал он.

— Ты не вор. Ты — то, что я храню.

— Твой отец...

— Мой отец — это моя проблема. Не твоя.

— Он не примет меня.

— Это мы ещё посмотрим.

Она подошла к окну, задернула шторы.

— Уходи, — сказала она. — Сейчас. Через чёрный ход. Я провожу.

— Элизабет...

— Потом. Всё потом. Сейчас — уходи.

Она взяла его за руку, вывела в коридор, вниз по лестнице, к чёрному ходу.

— Завтра, — сказала она. — Как обычно.

— А если он узнает?

— Не узнает. Я буду осторожнее.

— Ты не умеешь быть осторожной.

— Научусь.

Она поцеловала его в щёку — первый раз. Виктор замер, не зная, что делать.

— Иди, — прошептала она. — Я люблю тебя.

Она сказала это впервые.

Виктор вышел. Дверь за ним закрылась.

Он шёл по улице, не разбирая дороги, и чувствовал на щеке тепло её губ.

— Она любит меня, — сказал он вслух. — Она правда любит.

Прохожие оглядывались на него, но он не обращал внимания.

Впервые в жизни ему было всё равно.

Потому что внутри него зажглась маленькая искра. Та, которую он никогда не тушил.

Она называлась — надежда.

Глава 4. «Та, кто выбрала свой путь»

Утро следующего дня выдалось пасмурным. Виктор проснулся рано — раньше обычного — и сразу подошёл к окну. За задёрнутой шторой он слышал, как капли дождя стучат по подоконнику. Ему нравилась такая погода. Сырая, серая, когда люди прятались по домам и улицы пустели. В такую погоду он чувствовал себя почти нормальным.

Он заварил чай, сел в кресло и стал ждать.

Элизабет пришла ровно в десять. Он узнал её шаги — лёгкие, быстрые, почти бесшумные. Она никогда не поднималась медленно, будто боялась, что за это время он исчезнет или передумает её впускать.

— Доброе утро, — сказала она, входя. С зонтика капала вода, щёки раскраснелись от ветра.

— Ты промокла.

— Это не страшно. У тебя тепло.

Она сняла пальто, повесила его на спинку стула, подошла к печке.

— Ты не спал? — спросила она, взглянув на него.

— Спал. Плохо.

— Из-за вчерашнего?

— Из-за тебя.

Она улыбнулась — не кокетливо, а грустно.

— Я хочу, чтобы ты познакомился с моим отцом, — сказала она, не оборачиваясь.

Виктор замер.

— Ты сошла с ума.

— Возможно. Но я решила. Я не могу больше прятаться. И ты не должен.

— Я не прячусь. Я живу, как могу.

— Ты прячешься. В этой комнате. В этих шторах. В своих очках. Я понимаю, почему, но это не значит, что так должно продолжаться вечно.

— А что должно? — Виктор встал, подошёл к ней. — Что ты предлагаешь? Чтобы я пришёл к твоему отцу, снял очки и сказал: «Здравствуйте, сэр, я тот самый бледный урод, которого вы бы хотели видеть как можно дальше от своей дочери»?

— Ты не урод.

— Для него — урод. Для всех — урод. Кроме тебя.

— Этого достаточно.

— Нет. Не достаточно. Ты живёшь в его доме, ешь его хлеб, носишь его платья. Ты зависишь от него.

— Пока да. Но я ищу работу.

— Какую работу? Кто возьмёт на работу девушку из богатой семьи? Ты не умеешь ничего.

— Я умею читать, писать, считать. Я говорю на двух языках. Я могу быть гувернанткой, учительницей, секретаршей.

— Ты — Хартвуд. Хартвуды не работают.

— Ты цитируешь моего отца. Не надо.

Виктор отвернулся, подошёл к окну, раздвинул штору на дюйм.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Если я приду к нему, он запретит тебе видеться со мной. И ты не сможешь ослушаться.

— Смогу.

— Как? Ты будешь жить на улице?

— Я буду жить у тебя.

Виктор резко обернулся.

— Что?

— Я сказала: я буду жить у тебя. Если он выгонит меня — я приду сюда. У тебя есть комната. Мы поместимся.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю. Я думала об этом всю ночь. Я не хочу быть богатой. Я хочу быть с тобой.

— Ты не знаешь, что такое бедность.

— Знаю. Я читала. И представляла.

— Представлять и жить — разные вещи.

— Тогда научи меня. Жить. По-настоящему.

Она подошла, взяла его за руку.

— Я не боюсь нищеты, Виктор. Я боюсь одиночества. А с тобой я не одинока.

Виктор молчал. Он смотрел на их руки — её, маленькую, тёплую, и свою, бледную, с длинными тонкими пальцами.

— Ты слишком хороша для меня, — сказал он.

— Это мне решать.

— Твои родители...

— Мои родители не живут мою жизнь. Я живу её сама.

Она отпустила его руку, отошла к столу, взяла книгу, которую он читал накануне.

— «Кентервильское привидение», — прочитала она название. — Ты веришь в привидений?

— Верю. Я сам похож на привидение.

— Ты похож на человека, который слишком долго был один.

— Это одно и то же.

Она закрыла книгу, положила на место.

— Сегодня вечером я скажу отцу, — сказала она. — О тебе.

— Не надо.

— Надо. Я устала врать.

— Ты не врёшь. Ты просто не говоришь правду.

— Это одно и то же.

Она посмотрела ему в глаза — прямо, без страха.

— Я приду завтра. Или послезавтра. Но я приду. И если я не приду — значит, он запер меня. Тогда ты должен будешь прийти сам.

— К нему?

— Ко мне.

Виктор хотел возразить, но не успел. Она уже надела пальто, взяла зонтик.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Помни это.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

Виктор остался один.

Весь день он не находил себе места. Пытался писать — не мог. Пытался читать — не понимал ни слова. Сидел в кресле, смотрел на дверь и ждал. Чего — он не знал.

Вечером, когда стемнело, он зажёг лампу и подошёл к окну. Дождь кончился. Небо очистилось, и на чёрном фоне зажглись первые звёзды.

— Элизабет, — прошептал он. — Что ты делаешь?

Ответа не было.

Он не спал всю ночь. А утром, когда за окном зачирикали воробьи, услышал шаги на лестнице.

Не её.

Тяжёлые, грузные, чужие.

Кто-то постучал в дверь. Три раза.

Виктор открыл.

На пороге стоял мужчина. Высокий, полный, с красным лицом и бакенбардами, которые вышли из моды лет двадцать назад. Он был одет в дорогой сюртук, но без галстука, будто одевался в спешке.

— Вы — Виктор Бледный? — спросил он.

— Да.

— Я — Уильям Хартвуд. Отец Элизабет.

Виктор не удивился. Он ждал этого.

— Войдите, — сказал он.

Сэр Уильям вошёл, оглядел комнату — маленькую, бедную, с книгами на каждом стуле и пыльными шторами на окнах.

— Так вот где вы живёте, — сказал он. — В норе.

— Я живу здесь. Да.

— Моя дочь говорит, что любит вас.

— Она так говорит.

— Вы тоже её любите?

Виктор помолчал. Потом снял очки.

— Я не знаю, что такое любовь, — сказал он. — Но я знаю, что без неё мне темно.

Сэр Уильям смотрел на его лицо — белое, как мел, с красными глазами, которые не мигали.

— Вы страшный человек, — сказал он.

— Я знаю.

— Но она вас не боится.

— Она не боится.

— Почему?

— Потому что она видит не лицо. Она видит душу.

Сэр Уильям сел на стул, ссутулился. Впервые Виктор заметил, как он стар. Не возрастом — усталостью.

— Её мать умерла, когда Элизабет было десять, — сказал он. — Я не умел воспитывать дочерей. Я умел только работать. И бояться.

— Чего?

— Что она останется одна. Что никто не полюбит её такой, какая она есть.

— Она не одна.

— Я вижу.

Он поднял глаза.

— Вы не богаты.

— Нет.

— Не красивы.

— Это вы сказали.

— Я сказал правду.

— Возможно. Но ваша дочь говорит другую правду.

— Какую?

— Что я — не урод. Что я — другой.

Сэр Уильям молчал долго. Потом встал.

— Я не даю благословения, — сказал он. — Но и не запрещаю. Делайте что хотите. Оба.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— Если вы сделаете её несчастной, я найду вас. Даже на том свете.

— Я сделаю её счастливой, — сказал Виктор. — Если она позволит.

Сэр Уильям вышел. Дверь закрылась.

Виктор стоял посреди комнаты, сжимая в руке очки, и не мог поверить.

Он не прогнал.

Не ударил.

Не запретил.

— Он пришёл, — сказал Виктор вслух. — Он просто пришёл. Посмотреть. Убедиться.

Он подошёл к окну, раздвинул шторы. Свет ударил в глаза, но он не зажмурился.

На улице стояла Элизабет. В простом сером платье, без шляпки, с мокрыми от росы волосами.

Она улыбалась.

Виктор открыл окно.

— Ты слышала? — спросил он.

— Слышала. Он не спал всю ночь. Я тоже.

— Он не запретил.

— Он не умеет запрещать. Он умеет только бояться.

— Чего он боится?

— Потерять меня. Как потерял маму.

Виктор помолчал.

— Заходи, — сказал он. — Чайник уже закипел.

— Я знаю, — сказала Элизабет. — Я чувствую.

Она вошла в дом. Через минуту её шаги зазвучали на лестнице.

Виктор открыл дверь.

Она стояла на пороге — растрёпанная, раскрасневшаяся, счастливая.

— Ты плакал, — сказала она, глядя на его глаза.

— Это от света.

— Врёшь.

— Вру.

Она вошла, обняла его.

— Теперь всё будет хорошо, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Я верю.

Виктор обнял её в ответ. Впервые в жизни он не думал о том, как он выглядит, что о нём подумают, что будет завтра.

Он просто — жил.

С ней.

И это было важнее всех книг.