Видеописьма счастья

Часть 1. Глава 1. Гость из большого города.

– Ты собрался?

– Почти.

– Ты ещё не начинал.

– Я успею.

– Севанский, я тебя предупреждала, будешь копаться, я уйду без тебя.

– Ты даже колготки не надела.

– Мне не долго.

– Я знаю это твоё "недолго".

– Я твоё тоже "я успею" знаю.

– Сказал же, успею.

– И линзы не забудь.

– Я теперь всегда работаю в линзах.

– Логично, этот макет тебе зрение и посадил.

– Макет не при чём.

Беседовать с женой неудобно. Приходится перевести панель конструктора в фоновый режим, чтобы не запустить какой-нибудь процесс голосовой командой. Жизнь в городе тоже приходится поставить на паузу, заморозив всякое движение. Замирают машины на дорогах, застывают лошади, пристёгнутые к телегам, и извозчики на облучках. Останавливаются пешеходы в пальто и шляпах, женщины в платьях и платках на головах. Вдруг он пропустит что-то важное, и тогда бед не оберёшься. Хрупкая иллюзия жизни, которую цифровая копия Москвы двадцатых годов двадцатого века обретала с высоты птичьего полёта, рассыплется, растворится в несовершенстве алгоритмов управления, что требовали постоянного контроля человека несмотря на всю свою хитроумность.

– Я тебя предупредила, Севанский.

– Понял, понял.

Евсей возвращается к панели конструктора. Она огромна, её голографическая проекция накрывает собой половину комнаты, вторую половину скрывает модель. Евсей выбирает на панели сектор с физическими объектами и копается в списках доступных материалов. Он довольно много времени потратил, разбирая строительные архивы в сетевой библиотеке, и теперь в своей модели ищет материалы, больше всего похожие по конструкционным свойствам на те, из которых строили здание Краснопресненского районного совета. Подбирая подходящие, он откладывает их в отдельный пул, с которым будет работать позднее при строительстве здания.

Список материалов он листает бегло, потому что давно пользуется им и знает, как быстро найти всё необходимое. Закинув в пул несколько десятков позиций, Евсей закрывает и панель, и модель. Больше ему всё равно ничего не успеть, да и жена почти собралась.

Теперь надо вставить в глаза линзы. Дома он ещё может обходиться без них, потому всё свободное от работы время проводит в квартире вот уже восемь лет, но последние три года без них плохо различает лица, особенно незнакомых людей, и мелкие предметы вроде ложек и вилок буквально растворяются в фоне. А сегодня вечером ему предстоит смотреть на множество незнакомых лиц и часто работать столовыми приборами. Линзы добавляют в его поле зрения две крохотные плашки нейроинтерфейса: “Слой – нет” и “Сеть – нет”. Дополненная реальность Черпакову не нужна, дополненной реальности он боится, ему хватает только регулировки зрения.

Одевается он просто: брюки и свитер, – и выходит из комнаты. Жена стоит посреди большой гостиной и придирчиво осматривает свою голографическую копию, нарисованную потолочным проектором. Наверное, скульпторы древности так же ходили вокруг своих произведений и цокали языками, стараясь зацепиться взглядом за малейшие изъяны, реальные или кажущиеся. Вот только они изображали всё больше других людей, Горинка же изваяла себя. Обойдя вокруг собственной голограммы по кругу, она кивает, вероятно, довольная тем, как складки голубого платья спускаются по высокой стройной фигуре, как рыжие волосы застывшей волной лежат на плечах. Как переливаются бархатным блеском самую чуточку подведённые изумрудные глаза. Выдыхает, улыбнувшись:

– Хорошо.

Замечает стоящего у дверей в спальню Евсея, удовлетворение проделанной работой сменяется на её лице привычным разочарованием.

– Опять этот свитер?

– Опять.

– Ты в нём всю неделю ходил.

– Четыре дня.

– Живот, хотя бы, подтяни. Хотя о чём я говорю, ты не простоишь так и минуты.

– Обижаешь.

– Ты просто забудешь. Потому что тебе всё равно, как ты выглядишь. Спасибо, что хоть причесал свои три волосёнки.

– Опять обижаешь.

– Слушай, сейчас не твой любимый двадцатый век, сейчас есть импланты, есть масла, и проблему можно решить. Если ты ничего не делаешь, значит, тебя твоя лысина устраивает, и я не понимаю, как тут можно обижаться.

– Чего ты завелась?

– Тебе это бесполезно объяснять.

– Я вообще ехать не очень-то и хочу.

– Ты обязан, у нас соглашение.

– Ладно-ладно, не начинай снова.

– Я не начинаю. Ты готов?

– Готов.

– Пошли, раз готов.

Они покидают квартиру, спускаются во двор жилого блока и выходят на аллею, по обе стороны которой поднимаются четырёхжтажные дома с галереями и балконами, а в центре растут невысокие деревья с тонким пушком зелёной хвои на ветках. Вдалеке, где кривизна корпуса космической станции становится заметной, аллея, утончившись до зелёной нити со светлячками фонарей, поднимается вверх. Евсей ведёт жену за руку, он знает, она подключилась к сети, и слои дополненной реальности полностью закрыли от неё материальный мир.

Супруги идут к остановке монорельса, две нити которого тянутся над крышами домов слева и справа от аллеи.

Ехать недалеко, и вот Евсей и Горинка уже выходят на перрон из подвешенного к рельсу маленького пузатого вагончика, спускаются с крыши дома на аллею и заходят в ресторан под остановкой.

В фойе ресторана их встречает двоюродный брат Горинки в вечернем костюме с бабочкой под горлом.

– Привет, сестра, привет, Евсей!

– Привет, – Евсей жмёт мужчине руку, – Поздравляем с круглой датой ещё раз, Боря. Сорок лет – хороший срок.

– Спасибо, спасибо. Проходите в зал, там Богдана покажет вам ваши места. Столько народу позвали, что пришлось придумать рассадку, а то всё перепутается, – Борис смеётся, он доволен собой, доволен праздником, который организовал в свою честь, доволен вереницей гостей, которую встречает у входа, доволен своей женой, которая командует в зале, и своими детьми, которые носятся по ресторану вместе с детьми других гостей.

Евсей и Горинка проходят в зал, здесь к ним подходит Богдана и указывает на разные концы большого стола в форме буквы П.

– Мы не сидим вместе? – удивляется Евсей.

– Севанский, – вздыхает жена, – если бы ты жил социальной жизнью, то знал бы, что сейчас мужей и жён рядом не сажают. Это требования этикета.

Евсей пожимает плечами:

– Ну ладно, не будем спорить с Этикетом, он опасный человек, судя по всему, раз все подчиняются его требованиям.

Ему определили место спиной к центру зала и, соответственно, к жене, так что Евсей только раз оглядывается и видит, Горинка сидит рядом с невысоким стройным мужчиной в тёмном костюме. Тёмные волосы на его голове припорошены сединой, по этой примете Евсей узнаёт приятеля Бориса. Кажется, его зовут Артём. Пожимает плечами и поворачивается обратно к столу.

Голографические проекторы закрыли серые гладкие стены зала иллюзорным мрамором, пилястрами и вензелями, над головами людей нарисовали плафон с каким-то мифологическим сюжетом и массивные золотые люстры. Двоюродный брат Горинки работает одним из помощников инспектора транспортной безопасности, весомая должность на космической станции, специально построенной для обслуживания стыковочного узла околопланетных, или орбитальных по-другому, и межпланетных магистралей. Даже Евсей, сколь ни мало он участвовал в общественной жизни последние годы, уверен, сам юбиляр не потратил на банкет ни рубля.

Место Евсея на самом краю стола, справа никого нет, а слева сидит мужчина, невысокий, чуть полноватый, чёрные волосы на его макушке уже начали редеть. Он очень активен, умудряется вести диалоги сразу с несколькими собеседниками, каждому отвечая что-то осмысленное, а цепкий взгляд его умных чёрных глаз уже не один раз обежал зал по кругу. Подобно небольшому урагану, он постоянно кружится, оставаясь при этом на месте и собирая вокруг себя людское внимание.

– Платон Маковский, – представляется он Евсею.

– Евсей Черпаков.

– Наслышан о Вас. Много наслышан.

– Что же Вы слышали?

– Что Вы умудряетесь жить без слоёв дополненной реальности. Я вот не представляю, как такое возможно.

– Станция маленькая, все маршруты однообразные, все аппараты вроде принтеров и сервис-ботов старые, имеют сенсорные или голографические пульты.

– Мда, наверное, дело в этом. Наверное, на Перми-2 так не получится.

– Вы с Перми-2?

– Ага.

– Там так не выйдет, конечно. Это же огромная станция.

– Это правда. А почему Вы убрали все слои, позвольте узнать?

– Надо было.

– Понимаю, понимаю.

В разговор влезает женщина, сидящая напротив Евсея:

– Это ещё не все его достоинства, Платон.

– Правда? – спрашивает Маковский скорее из вежливости.

– Правда-правда. Он у нас ещё и виртуальную модель Москвы делает. Которую никто никогда не увидит, потому что для этого её надо выложить в сеть.

– Какой именно Москвы? Вашей?

– Нет, другой. Города на Земле. Сколько ты над ней сидишь, Евсей? Три года? Четыре?

– Пять, – хрипит недовольный Черпаков.

– Любопытно, любопытно, – качает головой Платон, но его внимание уже переключается с Евсея на другого собеседника и другую тему.

Черпаков остаётся один на один с кушаньями, что уставляют стол. Периодически за правым плечом возникает автоматон, протягивает свой манипулятор и подливает вина в бокал Евсея. Где-то далеко очередной благодарный гость гудит поздравления в адрес юбиляра, Черпакову слова не интересны. Он не общается с двоюродным братом жены и знает о нём очень мало, и на банкете связан с людьми не больше мусора, затянутого в помещение сквозняком с аллеи.

– Хитрая машинка, – подмигивает Черпакову Платон, – вино он подливает, а сок – нет. Хотя должен наоборот делать, у нас же сейчас борьба с алкоголизмом какая-то началась.

– Откуда Вы узнали?

– Что узнал?

– Что я убрал все слои?

– Может, на "ты"? Мы, вроде, ровесники.

– Хорошо, давай на "ты".

– Узнать про то, что ты живёшь без дополненной реальности, не составило большого труда. Москва-4 – маленькая станция, тут про такого чудака, как ты, многие знают.

– Понятно.

– Все об этом говорят. Так же как и о прокурорской проверке, кстати. Ищут хитреца, который меняют маршрут грузов и гонит дефицит «на сторону».

Закончив фразу, Платон машет вилкой в сторону прокурора станции, который стоит, слегка покачиваясь, с рюмкой в руке и уже довольно долго и скучно славословит юбиляра.

– Ерунда это, – качает головой Евсей и поджимает губы, обидевшись непонятно на кого, наверное, на власть, это всегда модно, – я не верю, чтобы у нас кто-то мог отцеплять вагоны на сортировке и направлять их куда-то "на сторону".

– Почему?

– Ты же сам сказал, Москва-4 – маленькая станция. Это у вас там на Перми-2 народ гонится за наживой, ради денег готов друг другу глотки рвать.

– А у вас тут коммунизм, ты хочешь сказать?

– Нет, я хочу сказать, что от нас все, для кого важны деньги, уехали к вам.

Платон хохочет:

– Тонко! Скажи это следователю центрального аппарата, который курирует дело.

– Дело курирует следователь из центрального аппарата?

– Так я слышал.

Платон опять отвлекается, Евсей молча ест. Других людей рядом с собой он знает, они знают его и знают, на разговоры с Черпаковым не стоит тратить время. Но Маковский чужак, ему местный порядок вещей пока не ведом.

– Евсей, а работаешь ты тоже без слоёв? – интересуется Маковский с набитым ртом.

– Глупый вопрос. Без слоёв работать нельзя.

– Согласен.

– А чем занимается твоя жена?

Евсей удивлён вниманием Платона к своей персоне, поэтому отвечает немногословно, надеясь, что чужак переключится на более словоохотоивого соседа:

– Музыка.

– Музыка что?

– Учитель.

– А, понятно, учительница музыки. А какой инструмент?

Евсей некоторое время думает, отыскивает в памяти голограмму чёрного фортепиано, которую иногда замечал в гостиной краем глаза, и выдаёт:

– Фортепиано.

– Играет в квартире?

– Ты что, и есть тот следователь из центрального аппарата?

Платон хохочет, люди рядом с ним тоже смеются. Только сейчас Евсей понимает, они слышали всю их беседу, и слушали внимательно.

– Браво! – аплодирует Платон, – Браво, родной! Логически верный вывод. Но жизнь интереснее логики, так что нет, я не следователь. Я просто гость, приехал сюда по одному делу, и мне всё здесь кажется интересным.

– На этой станции я никому не интересен.

– Но я же чужак, не забывай. Ладно, если мои расспросы тяготят тебя, извини, буду менее назойливым. Без обид?

– Без обид, – бурчит Евсей.

Утолив аппетит и выпив достаточное количество вина, Черпаков начинает скучать. Люди вокруг его тяготят, их бестолковые беседы и шутки, повторяющиеся из разговор в разговор, от встречи к встрече сливаются в единый гомон квазиискреннего веселья, что давит на виски и провоцирует головную боль. Черпаков ждёт момент, чтобы уйти.

Наконец, в череде поздравлений объявляют перерыв, гости встают со своих мест, кто-то выходит в фойе, кто-то остаётся в зале. Черпаков отыскивает глазами жену, Горинка общается с приятелем Бориса, Артёмом. Мужчина что-то говорит ей, она внимательно слушает, наклонив голову близко к его голове.

"Вот и хорошо, – думает Евсей, – значит, она не заметит моего отсутствия".

Он выбирается из-за стола.

– Идёшь послушать тишину пустой аллеи? – спрашивает Платон.

– Да, – врёт Евсей, – голова что-то разболелась. Хочу побыть один пару минут.

– Вернёшься?

– Да.

Евсей разворачивается и идёт к выходу из зала. Плевать на любезности, плевать на условности, он слишком устал. Слишком мало говорил с людьми последние восемь лет, и теперь их общество утомляет, как работа, к которой человек не приспособлен.

Москва-4 тем временем погрузилась в ночь, напиталась мраком, уютно подсвеченным тремя гирляндами: в среднюю соединяются фонари на аллее, две крайние тянутся по ниткам монорельса, яркие бусины вагонов катаются по ним. Все три гирлянды убегают вверх вдалеке, вдоль них мерцают разноцветные окна жилых домов, их окрас постоянно меняется в зависимости от иллюзиий, что рисуют голопроекторы в квартирах.

Евсей выходит на своей остановке, бредёт домой. Здесь хорошо, тихо, спокойно. Пока не вернулась жена со своими обычными колкостями, со своим всегдашним плохим настроением, пространство комнат с размешанной в нём, будто чай в кипятке, темнотой кажется мягким и обволакивающе уютным.

Мужчина плотно закрывает шторы, подходит к пульту управления проектором на кухне и через сенсорный дисплей звонит абоненту.

Проектор отрисовывает на стул за пустым столом аватар собеседника Евсея – белого плюшевого медведя в тельняшке, с фингалом под глазом и выбитым зубом. Напротив него, также за стулом, проектор помещает аватар Евсея – чёрного ворона, который сидит на стуле, по-человечьи согнув в коленях свои птичьи лапы с четырьмя когтистыми пальцами и положив на стол крылья, будто согнутые в локтях руки. Внутри проектора щёлкают детали, которые, очевидно Черпакову, щёлкать не должны.

– Зачем звонишь, чудила? – спрашивает медведь пропитым голосом и нагловато улыбается.

Царапаюший голос аватара раздирает сумеречный уют квартиры на клочки.

– Я сегодня узнал, что к нам пришла прокурорская проверка.

Евсей говорит тихо, ворон за столом открывает клюв в такт его словам, будто поёт под фонограмму.

– К кому – к вам?

– У меня здесь на станции одна работа.

– И что ищут?

– Кто-то меняет маршруты грузов. Гонит их "на сторону" вместо того, чтобы слать по путевым листам.

– Понятно. Ты сразу запаниковал?

– Нет. Всё было под контролем.

– Тогда зачем ты мне звонишь?

– Предупредить.

– Я и так знаю, не переживай.

Медведь не смотрит на ворона, как будто разговор ему не очень интересен. Возможно, так оно и есть, а возможно, программа просто неверно трактует эмоции при отрисовке аватара.

– Знаешь? И молчишь? – удивляется Евсей.

– А что я должен делать? В газету писать?

– У меня заход через неделю, вообще-то.

– Успокойся. Они ничего не знают, говорю тебе. Ты новости читаешь?

– Нет.

– Всё время забываю, ты же у нас особенный. Короче, очередной старый пердун, кажется, третий по счёту за последние семь лет, отправился в коммунистический рай, пришёл новый генсек. Начал бороться с хищениями народной собственности. С пьянством. С тунеядством. Как это обычно бывает, в общем. Наверняка кто-то из "ваших" под это дело написал донос на директора станции, вот прокуратура и пришла.

– Думаешь?

– Уверен. Не переживай, в общем. Заход пройдёт как обычно.

– Спасибо, успокоил.

Евсей врёт, слова плюшевого медведя ничуть не успокоили его. Когда разговор заканчивается, и голограммы растворяются в воздухе, Черпаков начинает беспокойно ходить по кухне. Предчувствие угрозы ворочается в подвале подсознания, его импульсы минуют словесную форму и идут напрямую мышцам, заставляя мужчину двигаться. Евсей не думает ни одной мысли, он пытается освободиться от нервного напряжения, нарезая круги вокруг стола.

– А лягу-ка я просто спать! – объявляет он оборотной стороне своего сознания.

Но сон не идёт. Евсей ворочается в постели под гнётом душной темноты, что заполняет спальню. За его закрытыми веками копошатся образы без названия и полустёртые воспоминания, что бессознательная тревога выталкивает из дальних уголков памяти.

– Зараза! – хлопает Черпаков рукой по подушке, признавая своё поражение. – Не могу заснуть.

Некоторое время он лежит и глядит во тьму, потом спасительная мысль приходит в голову, растолкав толпу вызванных тревогой фантомов: "Я посмотрю письмо от Нины! – догадывается Евсей. – Всё равно я собирался сделать это ещё раз, прежде чем писать ответ".

В спальне у проектора помимо сенсорного экрана есть ещё и голографический пульт управление, он проецирует меню аппарата на поток сжатого воздуха над головой Евсея. Нажав на нём нужные клавиши, Черпаков заставляет проектор нарисовать в кресле у двери изображение семнадцатилетней девушки, миниатюрной, стройной и даже, иногда кажется Евсею, излишне худой. Её светлые, слегка волнистые волосы лежат на голове аккуратным каре.

– Привет, дядя Евсей! – машет ему девушка рукой. – Рассказала о твоей мороке с туристической программой папе, он только плечами пожал. Ну и, ты знаешь, как всегда, проворчал: "Хорошо, что я в своё время улетел оттуда на Марс". И здесь я не буду с ним спорить, у нас всё делается гораздо проще. Оставляешь заявку в центре потребительских приложений, тебе присылают на почту архив с модулем уже под твою домашнюю конфигурацию, ты его распаковываешь и вуаля: гуляешь по Олимпу. Но вообще я тебе сейчас скажу новость, ты от радости упадёшь!

Девушка улыбается, почти смеётся, ничем не омрачённое счастье лучится в её серых глазах.

– Представь себе, через три дня мы, я имею ввиду нашу дружную компанию, улетаем на Марс! Все вшестером! Мы будем жить там в доме отдыха «Налим» на опушке леса, представляешь! Но это ещё не всё, с другой стороны будет озеро! Настоящее, представь себе! Конечно, Сонька ноет, что озеро – это не море, потому что настоящего моря в советской марсианской зоне пока нет, но к её нытью все привыкли, да ты знаешь, я тебе про неё рассказывала. Она вообще нормальная девчонка, только про море любит поныть, ну есть у человека такой пункт, что уж тут сделаешь. Я очень рада, в общем, здорово, что мне только недавно поставили импланты для гравитации, и вот я уже лечу на планету.

Её лицо делается грустным, глаза темнеют, голос наполняется сочуствием:

– Ты же ни разу не был на Земле, если я правильно помню? Ты мне как-то рассказывал про своего коллегу, который пытался спуститься на Землю по путёвке от профсоюза, и какой это был кошмар. Что в порту на вашей станции про путёвку ничего не знали и места не бронировали, и полдня пришлось ждать нужного рейса, и что в орбитальном сегменте космопорта тоже ничего про путёвку не слышали, но места в челноке на Землю бронировать отказались, и коллега с семьёй просто вернулись обратно на Москву-4. Ужасная история, я запомнила. Это ещё один аргумент, кстати, чтобы ты переезжал к нам. В самом деле, дядя Евсей, я не знаю, почему ты медлишь. Детей у вас с Горинкой нет пока, а вдвоём переезжать легче, чем втроём или вчетвером. Вакансии у нас в Поясе Астероидов есть как раз по твоей специальности, я тебе их присылала. Так что давай, уговаривай Горинку, и милости просим к нам. Ладно, меня мама зовёт, так что я побегу. Целую, Горинке привет. Жду ответа.

Письма Нины всегда хорошо действуют на Евсея. Они приходят из другого мира, где не надо проходить семь кругов ада, чтобы починить пищевой принтер, где всем всего хватает и каждый может заниматься делом, которое любит. И где не обязательно воровать, чтобы обеспечить приемлемый комфорт жизни.

Черпаков выключает проектор и довольно скоро засыпает.

Часть 1. Глава 2. Шорох в траве.

Следующее утро начинается обычным порядком. Евсей просыпается, обнаруживает рядом с собой спящую жену, по возможности тихо собирается на смену и выходит из квартиры. Футляр с линзами лежит в кармане джинсов, маршрут до работы хорошо изучен за восемь лет и его прохождение не требует ни дополненной реальности, ни регулировки зрения. Аллея полна людей, все спешат к остановке монорельса. Черпаков вливается в общий поток и продвигается вперёд, ловко маневрирую между пешеходами, львиную долю обзора которых закрывает дополненная реальность. Слева и справа поднимаются серые стены домов, Евсей знает, в виртуальном мире они расцвечены вывесками и партийными лозунгами, разрисованы анимированными витринами и подвижными профилями вождей, но он не собирается включать нужные слои ради избавления от монотонной серости. Он успел к ней привыкнуть и будет чувствовать себя неуютно, оказавшись в окружении других текстур. В вагоне монорельса он едет до работы, слева и справа от него сидят люди, чьи взгляды из расширенных зрачков уходят в другой мир, собранный для каждого на основе персональных предпочтений и текущей политики партии. Во всяком случае, так задумывалась вся система, но благие намерения, считает Евсей, привели туда, куда обычно приводят.

Вместе с общим потоком Черпаков выходит на нужной остановке и поднимается на лифте с жилого радиуса к рабочему сектору. Сила тяжести здесь ощутимо меньше орбитального стандарта, потому что сектор расположен ближе к оси вращения станции. Это удобно для экономии площади, рабочие места в вычислительных залах расставлены не горизонтально, а под углом в сорок пять градусов к полу. Популярная в ремонтном управлении байка гласит, сэкономленная площадь позволила директору построить кегельбан на три дорожки за своим кабинетом. Как катать шары по дорожкам при пониженной гравитации, никто, конечно, не задумывается.

В вычислительном зале Евсей подходит к своему рабочему месту и здоровается со сменщиком, который разминается у только что покинутого кресла:

– Привет, Аристарх. Как смена? Ничего не своротили?

– Нет, – зевает Аристарх, – хотели потягаться на скорость прошлым вечером, но зануды не дали. Ты знаешь, кого я имею ввиду.

– Догадываюсь. Теперь спать?

– Нет. Сказали остаться после смены.

– Как так? Зачем?

– Вчера ночью Стёпка, ты знаешь, он везде свой нос суёт, сказал, сегодня какие-то гости будут.

– Какие?

– Это, вроде как, конфиденциальная информация, так что я не могу сказать, кто именно.

– Стёпка же сказал.

– Ты знаешь, он язык за зубами держать не умеет. Ляпнет сначала, а потом такой: "Ой блин, зачем я это сказал?"

– Хотя бы намекни.

– Ладно. Допустим, они ходят на работу в синих мундирах.

Черпаков пытается вообразить синий прокурорский мундир на неказистой фигуре Платона. Нет, если и есть люди, не созданные для ношения формы, то Маковский явно из таких. Всё равно что надеть мундир на воробья.

– Понял тебя, – кивает Евсей, – спасибо. Надеюсь, всё пройдёт хорошо.

– Благодарю. Ты тоже себя не сдавай.

Евсей надевает линзы, забирается в рабочее кресло и подключается к сети управления ремонтом подвижного состава. Здесь уже без дополненной реальности не обойтись, и нелегальное приложение на сетевом импланта Черпакова, распознав обозначенные человеком исключения, впускает в его поле зрения цветные таблицы с осмотром вагонов в приёмном, сортировочном и отправном парках, с графиками работ и оборота вагонов, накладывая их поверх вида помещения и коллег, точно так же разместившихся в своих креслах.

Евсей в помощь себе собрал простенькую нейросеть взамен штатного цифрового помощника, натаскав модулей из открытой библиотеки уже давно, именно она тянет данные с пунктов осмотра вагонов и дронов-инспекторов, и на их основе выдаёт рекомендации в ремонт. Черпакову остаётся лишь бегло просматривать результаты на предмет нестандартных ситуаций и подтверждать составленные нейросетью распоряжения.

Работа простая, сетевой справочник стандартов и регламентов, где поиск выполняла ещё одна нейросеть, тоже написанная Черпаковым взамен штатной, превращал её в почти механический процесс, не требующий особых усилий мысли. Поэтому Евсей готовит себя к разговору с Маковским-следователем, прокручивая в голове вчерашний вечер и проверяя, не сказал ли он что-нибудь лишнее.

В обеденный перерыв Черпаков уходит вместе со всеми в столовую, стоит в очереди к принтеру и вместе с подносом садится с краю длинного стола. Разговор за едой долетает и сюда.

– Кого будут допрашивать, уже известно?

– Всех, не переживай.

– А кто? Мужчина или женщина?

– Тебе зачем? Там бабы учёные, на твои глаза не поведутся.

– Откуда знаешь?

– Знаю, поверь.

– Про что хоть разговор будет?

– Да про всё.

– А что ищут?

– Ну что у нас можно искать? Кто-то ушлый перецепляет вагоны, идущие на Марс, обратно в орбитальный контур.

– Зачем?

– Вот темнота! На Марс-то дефицит шлют. Спецдоставка. Вот его оставляют здесь, а потом продают из-под полы.

– Может, это ты и делаешь?

– Посмотри на меня. Разве я похож на человека с нетрудовыми доходами?

– Кто вас знает, "тихушников". На работу вы все в рваных комбинезонах приезжаете, а дома…

– Ну что дома? Ну скажи? Ты у меня дома был, кстати, так что гляди не соври.

– Да уж, у тебя дом образцово-показательный, ничего нет. Одни стены голые.

– Вот-вот.

Евсей вздыхает, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Сетевики, наверное, проверять будут.

– Не факт, – отвечают ему, – зависит от размера хищения. Если размер небольшой, не имеют права.

– Был бы небольшой, никто бы к нам и не сунулся, – возражают другие.

– А что говорит народ, который там был сегодня утром? – спрашивает Черпаков.

– Говорят, ничего не проверяют. Но тут такое дело, эти ребята могут к тебе на сетевик и без твоего ведома залезть. Им для этого разрешения спрашивать не надо, сам понимаешь.

– Вообще-то надо.

– Ага. Для соблюдения социалистической законности. Не смеши.

– Да ты не переживай, Евсей. Говорят, это тёмное дело делали в нерабочее время. Все знают, ты у нас в сеть в такое время не выходишь.

– И то правда, – кивает Черпаков, – но за сменщика боязно.

– Чего так? Знаешь за ним что?

– Всем известно, как у нас работают. Схватят человека для галочки, и потом не докажешь ничего.

– Это правда. Эти стервятники, если поймали птичку в лапы, уже не выпустят.

Слова про сетевики отнюдь не радуют Евсея. Чем дольше он работает, тем настойчивый кто-то до предела встревоженный внутри его души дребезжащим от волнения голосом предлагает сказаться больным и уйти со смены. Ему отвечает другой голос, прагматично-невозмутимый, прочно уверенный в своих логических выкладках: "Во-первых, мы ни разу не болели за последние три года после того случая с зубом, так что внезапная болезнь только вызовет лишние подозрения, и допрос всё равно придётся проходить. Во-вторых, здесь есть медсанчасть с медботом и фельдшером, и сначала нужно пройти через них, если ты намерен сказаться больным. Нет, наш единственный шанс – вести себя, как обычно, как все". Первый, встревоженный, не слушает второго, потому что служит голосом животной паники, глухой к рациональным доводам. Он продолжает ныть, как больной зуб, причиняя Черпакову почти физическое неудобство. Внимание Евсея рассеивается, работать становится тяжелее. Он пересматривает по несколько раз планы и отчёты нейросетей, перепроверяет уже утверждённые распоряжения и находит в них глупые ошибки, будто за пультом оказался не диспетчер с пятилетним стажем, а "зелёный" студент-практик. Повреждённые вагоны отправляются на сортировку, исправные ставятся в ремонтный док.

"Это я так плохо работаю, или это нейросеть дурит? – удивляется Евсей. – Может, Потапыч прав, и эта проверка не имеет ко мне никакого отношения? И прокурорские просто запустили к нам червя, чтобы сломать нашу систему управления и гарантировать себе результат, с которым можно давить на директора? И это она делает за меня ошибки, которые потом вытащат на свет прокуроры?"

Во время получасового перерыва ночью Черпаков идёт в комнату отдыха. Кто-то из диспетчеров дремлет, вытянувшись на кушетке, кто-то обсуждает новый сим, что посмотрел через нелегального клиента на зарубежном сервере. Кто-то рассказывает об очередной шалости собственных детей. А кто-то жалуется на глупые ошибки в работе, как у Евсея, чем ещё прочнее укрепляет подозрения Черпакова относительно их природы. "В этой стране по-другому не бывает. Относятся к нам, как к скотам," – бормочет он, возвращаясь на рабочее место.

Наконец, приходит утро, поборов все попытки Евсея замедлить ход времени. Вместе с ним в вычислительном зале появляется сменщица Дана.

– Почему все такие мрачные кругом? – спрашивает она Евсея, пока тот слезает с рабочего места. – Как в симах про Землю, где идёт дождь, знаешь?

– Нет. Я не смотрю симы.

– Там чёрные тучи наползают на небо, и всё под ними темнеет, тускнеет, – живописует Дана виденную в симе грозу, – как будто съёживается, сжимается, пытается спрятаться от скорого ненастья. А потом начинается буря: гремит гром, сверкают молнии, воет ветер, – небо будто набрасывается на землю и терзает её за какую-то вину, а может, страстно, неистово любит. Знаешь, когда кусают плечи и царапают спины.

– По-моему, все обычные.

– Нет, вовсе нет. И ты это видишь не хуже меня.

На сетевик Евсея приходит письмо от начальника смены с номером кабинета, куда нужно явиться для допроса.

– На допрос мы идём, – вздыхает Евсей.

– Так это, в самом деле, правда?

– Да, – кивает Черпаков, из мстительности добавляя, – и тебя это тоже ждёт. Готовься.

Он выходит из зала с надеждой, что последней репликой смахнул с души сменщицы весь лирический налёт.

Люди собираются в коридоре перед кабинетом начальника сектора, внутрь заходят по одному. Допрос каждого длится подолгу, и недовольные диспетчеры глухо ропщут:

– Посмотрел бы я на этого прокурора после суток работы.

– Ему-то хорошо, он, небось, выспался сегодня.

– Что вот я ему скажу после смены? Я своё имя-то с трудом помню.

Некоторые особо уставшие садятся на пол, приваливаются спинами к стене и прикрывают глаза. Евсей стоит прямо, он слишком напряжён, чтобы спать и даже просто сидеть. В голове паскудная пустота, руки едва заметно дрожат. "Если допрос происходит здесь, на сетевик они не залезут, ведь правда? – вопрошает он у самого себя. – Ведь для этого нужна специальная аппаратура. Она стоит у них в конторе, но сюда они не могут её притащить, точно?"

Звучит фамилия "Черпаков", на ватных ногах он идёт к двери. В кабинете за столом начальника сидит невысокий лысоватый мужчина пятидесяти лет, прокурорский мундир сочного голубого цвета на нём расстёгнут, под ним тёмно-синий галстук и белая рубашка. Серые глаза на полном лице ничего не выражают, и в целом мужчина больше похож на уставшего функционера, чем на палача.

– Черпаков Евсей?

– Да.

– Присаживайтесь.

Евсей занимает место за брифингом у начальственного стола. Голопроектор на потолке жужжит сервоприводами и зависает над головой Черпакова. Прокурор начинает читать текст монотонным голосом, как пономарь:

– Черпаков Евсей Семёнович, сообщаю Вам, что Вы будете допрошены в качестве свидетеля в рамках уголовного дела номер одиннадцать двенадцать шесть. Вы имеете право не свидетельствовать против себя и своих родственников, несёте уголовную ответственность за дачу заведомо ложных показаний. В случае наличия сомнений в соблюдении социалистической законности можете направить жалобу в сводное управление прокурорского и следственного надзора на станции Белгород-6. Содержание допроса является следственной тайной, за её разглашение предусмотрена уголовная ответственность. В интересах следствия допрос будет записан. Допрос проводят старший следователь отдела транспортной прокуратуры на станции Москва-4 Артамонов Филимон и следователь управления по особым делам на станции Пермь-2 Цысь Григорий. Свидетель, Вам понятны Ваши права?

– Понятны.

– Тогда приступим. Давно здесь работаете?

– Лет шесть, кажется.

– Всё время на одной должности?

– Да.

– Благодарности, грамоты от начальства имеете?

– Кажется, две.

– Кажется?

– Две.

Артамонов на минуту умолкает, затем, к удивлению Евсея, спрашивает:

– Вы не слышали вопроса?

– Про грамоты? Слышал.

– Нет, не про грамоты.

Следователь вздыхает:

– Отключите фильтр дополненных слоёв. На Вашем сетевике.

– У меня нет…

Артамонов устало морщиться:

– Просто отключите его, и всё.

Евсей подчиняется. Поле обзора в его глазах тут же заполоняет множество текста с анимированными картинками. Местные новости, провинциально наивные, перемежаются с казённо-бездушной агитацией ускорить построение коммунизма в масштабах Солнечной системы. "О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма", "Напряжённым трудом каждого", "Наступательность нашей идеологии", "Прищепка в аспекте", "Революцию не остановить", "Труд высшего порядка", "Курсом мира и созидания". Отдельно вынесен блок актуальных дискуссий: «Преодолеть деформации социализма», «Наше дело – оживить ленинские принципы», и на небольшом удалении, как бы с намёком на противопоставление: «Где пышнее пироги?». По углам бежит лента объявлений граждан и писем в редакции, а в центре, в окружении новостей и коммунизма мерцает то, что Черпаков видеть совершенно не хочет – метод фильтрации дефектов Мамуро Осии, представленный в виде трёхмерной анимированной диаграммы. Под этим слоем непрошенной информации Евсей замечает мужчину по другую сторону брифинга. Мужчина высок, его длинные руки спокойно лежат на столе, на нём тёмно-серый пиджак и водолазка. Лица пока Евсей разобрать не может, мешает диаграмма.

– Я спросил, знаете ли Вы Мышкина Соломона Потаповича, – говорит мужчина голосом хищным, как дуло пистолета, направленное жертве в сердце.

– Сейчас, одну минуту, – бормочет Евсей извиняющимся тоном, – мне надо настроить слои, а то я Вас с трудом вижу.

– Вы же в курсе, – интересуется Артамонов, – что фильтры вроде Вашего незаконны?

– Да, – сознаётся Евсей.

– И дело не в том, что Вы пропустите очередное выступление товарища генерального секретаря, – пускается в рассуждения Артамонов, пока Евсей таскает туда-сюда таблицы с текстами и изменяет прозрачность диаграммы, – а в том, что мы с Вами живём не на Земле, где вокруг кислород и привычное для человека атмосферное давление. Мы с Вами живём внутри крохотной жестянки в окружении сверх агрессивной космической среды. И случись какое ЧП, оповещение Вам придёт в публичный слой, и маршрут к капсуле спасения будет показан там же.

– У меня здесь есть близкие люди, коллеги, они меня проводят, если что, – возражает Евсей.

– А если Вы окажетесь на другой станции?

– Не окажусь. Я никуда летаю, хожу по маршруту дом-работа-дом.

– Все шесть лет, что работаете здесь? – удивляется Цысь.

– Да, все шесть лет, – соглашается Евсей.

Теперь он может рассмотреть собеседника. По другую сторону брифинга перед Евсеем сидит мужчина с широкой нижней челюстью, прямым носом, чёрными глазами, взгляд которых блестит, как стилет в лакированной шкатулке. Коротко стриженые седые волосы стоят на голове дыбом. Такими показывают советских злодеев в симах, что можно посмотреть, нелегально подключившись к иностранному серверу.

"Очевидно, сам Цысь остался на Перми-2, а сюда транслирует голограмму," – понимает Евсей.

– Так что с Мышкиным? – напоминает Артамонов.

– Кажется, так звали моего одноклассника.

– Общаетесь с ним? – задаёт вопрос Цысь.

– Нет. Я даже не знаю, где он.

– Никаких вообще контактов не поддерживаете?

– Нет. Я слышал от кого-то, что его отправили на Биржу Мощностей за хищения. Был цеховиком, вроде.

– Действительно, был, – кивает Цысь, затем перечисляет номера пришедших на станцию составов и спрашивает, – Вы принимали эти составы?

– Я не принимаю составы.

– А что Вы делаете?

– Я провожу контроль состояния вагонов в контрольных пунктах и пунктах экипировки. Вроде осмотра.

– Где расположены эти пункты?

– В парке приёма, в сортировочном парке, и в парке отправления, финальный. А, да, пункт экипировки есть ещё в ремонтном депо.

– Хорошо, вагоны со следующими номерами, – Цысь перечисляет номера минуты три, барабаня слова с охотничьим азартом, – проходили контроль?

– Не уверен. Номера кажутся знакомыми, но я не запоминаю их надолго. Если всё проходит, как надо.

– А что может пойти не как надо?

– В основном, серьёзные повреждения с потерей груза. Но такое случается крайне редко, всё-таки, у нас автоматика, и все маневры делают роботы. Этих номеров я не запомнил, значит, ничего необычного не произошло.

– Но Вы подтверждаете, что осматривали эти вагоны?

– Нет.

– Как так? Вы же только что сказали, что "осматривали".

– Прошу прощения, я неверно выразился. Я не осматриваю вагоны буквально. Это делают роботы в открытом космосе. Я собираю от них данные и принимаю решение, что делать с вагоном: оставить его, как есть, прописать текущий ремонт без отцепки, текущий ремонт с отцепкой или отправку в депо. Ну и отдельная история – вагоны класса А.

– Что с ними не так?

"Он здесь уже полдня, – думает Черпаков. – Неужели ему никто не рассказал? Почему я должен повторять это, хотя больше всего я сейчас хочу спать?"

– Есть два класса вагонов, – объясняет Евсей, – класс Б и класс А. Класс Б перевозит грузы, которые устойчивы к космической среде. Размеры класса Б могут быть самые разные, но общим является то, что они не создают никаких дополнительных условий для груза. То есть, груз летит в негерметичном вагоне, фактически, в вакууме. В основном это строительные материалы для станций и космических аппаратов, понятное дело. И есть класс А. Это грузы, которые неустойчивы к вакууму, и они летят в орбитальном стандарте выживания. То есть, в герметичном вагоне есть воздух, поддерживается влажность, давление и постоянная температура в пределах от двухсот пятидесяти трёх до двухсот девяносто трёх градусов. В отдельных случаях чуть холоднее.

– Так жарко?

– Это в кельвинах, – поясняет Евсей и молчит.

"Пусть сам переводит в цельсии, если хочет, я слишком устал".

– Понятно, – кивает Цысь, – и какие грузы везут в таких вагонах?

– Всё, что используется человеком в обычных условиях, – разводит руками Евсей, – от пищевых аддитивов до сервис-ботов.

– Разве сервис-ботам нужен воздух?

Черпаков закатывает глаза и вздыхает, он не верит, что предыдущие диспетчеры не объяснили этого следователям.

– Сервис-ботам, может, и не нужен воздух, но им нужны давление и температура в орбитальном стандарте. И то, и другое проще обеспечить, если есть среда, которая "давит" и передаёт тепло.

– И что не так с этими вагонами?

– Они сложнее устроены. Больше вероятности получить дефект. Плюс надо проверять расходники, дозаправлять тем же хладагентом, если есть нужда.

– Зачем хладагент? Вы же сказали, им нужна температура выше нуля по Кельвину?

"Что он прицепился? Хочет написать в отчёте, что раз в классе А температура выше нуля по Кельвину, хладагент нам не нужен и мы его воруем?"

– Да, сказал, – кивает Евсей.

Цысь ничего не говорит, просто смотрит на Черпакова выжидающе.

– Всё, что находится в космосе под прямыми солнечными лучами, – объясняет Евсей, – очень сильно нагревается. Планеты, астероиды, кометы, космические аппараты – всё. Поскольку вокруг вакуум, тепло передать некуда, только инфракрасным излучением, поэтому остывает это "всё" очень долго, если из-под прямых солнечных лучей выходит. Если не выходит – не остывает в принципе. Орбитальные контейнеровозы постоянно находятся под прямыми солнечными лучами, поэтому класс А в них надо чаще охлаждать, чем согревать. Хотя иногда и согревать, если контейнер летит в теневом блоке.

– Те вагоны, номера которых я перечислил, относились к классу А?

– Если там есть буква А в начале номера.

– Она там есть.

– Значит, да, они относились к классу А.

– И Вы подтверждаете, что боты осмотрели их и прислали Вам информацию.

– Я не помню. Если это записано в журнале, значит, да, ко мне пришло отчёты об их состоянии.

– Что вообще может быть не так с вагонами в космосе? Они же просто летят в пустоте.

Евсей чешет лоб. Общие вопросы его порядком раздражают. "Если этому Цысю так интересен ремонт вагонов, мог бы просто зайти на сайт Большой Энциклопедии. Там об этом подробно написано", – мысленно ворчит Черпаков.

– Во-первых, с ними совершают довольно много манипуляций. Их сортируют, ставят в блоки контейнеровоза, такие длинные клети, эти клети собирают вместе чаще всего по четыре штуки, ставят на них тяговые двигатели по курсу и против курса, маневровые движки в зените и надире, топливные баки навешивают, в общем, контейнеровоз, по сути – большой конструктор, его собирают и разбирают для каждого рейса, и пока это делается, всякое может случиться.

– Даже несмотря на автоматику?

– Даже несмотря на автоматику. Потом есть ещё мусорные облака, особенно плотные у Земли, но что-то может встретиться и у нашей точки Лагранжа. Конечно, крупный объект будет замечен, и контейнеровоз его обойдёт, но всякую мелочь отследить никакой возможности нет, она просто не видна. Всё это медленно но верно ломает вагоны, изнашивает их механизмы, дырявит обшивку.

– Хорошо. Если вагон сильно повреждён, груз из него необходимо вытащить?

– Если это требуется для ремонта.

– И где происходит выгрузка?

– В ремонтном депо. Как правило, выгрузка требуется для серьёзного ремонта, а его делают в депо.

– То есть, получив информацию от дронов, Вы помечаете, какой ремонт требуется, и что делать с грузом?

– Нет.

– Вы говорили другое.

– Нет, не говорил.

– Ну как же, мы можем включить запись.

– Я говорил, что выдаю направление на ремонт. Требует ремонт перегрузки или нет, решают в депо.

– Какое направление Вы выдали для вагонов, которые я назвал?

– Я не помню.

– Назвать Вам номера вагонов ещё раз?

Голос Цыся давит Евсею на виски, точно пыточный обруч, что нельзя сорвать с головы.

– Не надо, – морщится Евсей, – я всё равно не вспомню.

– Опять скажете про журнал?

– Да. Для этого он и ведётся.

– То есть, реально только то, у чего есть цифровой след?

Черпаков удивлённо поднимает на Цыся глаза.

– Если перегрузка требуется, где это делают? – спрашивает следователь, не меняя выражения лица.

– В депо, – бормочет Евсей. Он сбит с толку.

– Как именно?

– В перегрузочном цехе вагон уходит в ремонт, а груз на склад временного хранения. Оттуда его возвращают либо в тот же вагон, если ремонт скоротечный, либо в другой.

– Весь груз вернулся?

– Я не знаю.

Скорее бы это кончилось, и он вернулся бы домой.

– Комплектованием грузов там занимается перегрузочная бригада. Это их задача – следить, чтобы ничего не пропадало в этом дурацком цеху.

Черпакову всё сложнее думать над ответами из-за растущего раздражения.

– А как же Вы? – Цысь продолжает сверлить черепную коробку Евсея вопросами.

– А я проверяю состояния вагонов и выдаю направление на ремонт повторно, если надо.

– И Вы не знаете, с каких составов там груз?

– Не знаю. Мне и не надо это знать.

Мысль загорается в сознании Евсея, точно фонарь на заполненной туманом улице: "Всё понятно! Это даже не настоящий человек, который прислал сюда голограмму, а сам смотрит трансляцию у себя в кабинете. Это чат-бот, он каждому раз за разом задаёт одни и те же вопросы. А хозяин бота потом будет смотреть на ответы. Жена рассказывала о таких. Чекисты рассылают их по социальным сетям, чтобы выявлять крамолу, она читала в самиздате".

– Благодарим за сотрудничество, товарищ Черпаков, – сообщает Евсею Артамонов. – На время следствия не покидайте, пожалуйста, станцию.

– Это официальное распоряжение? – спрашивает Евсей.

– Нет, – улыбается Артамонов, – А Вы что, собрались куда-то лететь?

Цысь никак не реагирует на Артамонова и просто смотрит Евсею в лоб, видимо, вознамерившись если не словами, так хоть взглядом сделать в голове Черпакова лишнюю дыру. А возможно, у чат-бота просто закончился цикл.

"Что мне сказать? – соображает Евсей. – Я пять лет никуда не летал. Если сказать про билеты, они проверят и поймают меня на вранье! О, вспомнил!"

– У меня родители живут на другой станции. Я думал их навестить.

– Уже купили билет?

– Пока нет. Просто думал об этом. Давно не видел их.

– Лучше отложите поездку на какое-то время. Если это не срочно. Если срочно, что ж, летите, пока мы не можем Вам ничего официально запретить, – говорит Артамонов.

– Понял, спасибо, – кивает Евсей.

– До свидания, товарищ Черпаков.

– До свидания, товарищи.

Евсей выходит из кабинета, сердце его сильно колотится, но внешне он спокоен. Всё ли он правильно говорил?

– Ну что, помотали тебе нервы? – интересуются коллеги у дверей.

"Почему они спрашивают? Почему они смотрят так, будто знают, именно мне должны были мотать нервы? Да нет, откуда им знать?"

Черпаков моргает и бормочет:

– Как и всем, я думаю.

– Тайна следствия?

– Да, меня предупредили.

– Всех предупредили, уроды. Будто у людей после суток рабочих других дел, кроме как на их вопросы отвечать.

– Ага, – кивает Евсей и выбирается из толпы.

Первым делом Черпаков включает фильтры, чтобы убрать слои дополнительной реальности с глаз долой. Но линзы он не снимает, слишком взволнован, чтобы возиться с ними здесь, в диспетчерской.

"Всё ли я правильно сказал, всё ли я правильно сделал?" – Евсей постоянно спрашивает сам себя по дороге домой. Постоянно отвечает: "Да, я всё правильно сказал и всё правильно сделал", – но тревога не проходит, и вопросы возвращаются навязчивым шёпотом, словно ветка, скребущая по оконному стеклу из-за чёрного ветра паранойи. Они не дают спокойно сидеть в вагоне монорельса, не позволяют толком почувствовать вкус еды, что Черпаков распечатал себе на ужин, мешают заниматься виртуальным макетом Москвы. Жена, кажется, опять поздно возвращается с работы, но Черпаков совсем не обращает на это внимания.

"Почему так произошло? Почему они пришли? Я же ничего не делал, ни с кем не связывался, никуда не влезал. Я жил в своей уютной норке, дом-работа-дом, на работе ни с кем не общался, дома прятался в макет Москвы и не говорил толком даже с Горинкой, неужели сейчас всё это рухнет?"

Тут его посещает мысль столь важная, что приходится закрывать макет и идти на кухню. Здесь никого нет, вероятно, жена уже ушла в спальню. Черпаков подходит к сенсорному пульту потолочного голо-проектора и подводит аппарат к столу. Колёсики аппарата, что катят его по протянутому под потолком рельсу, скрипят и щёлкают, вероятно, заржавели или забились пылью. Аппарат ползёт медленно, Евсей подозревает, раньше он перемещался гораздо быстрее. "Надо сказать про проектор жене, – размышляет Черпаков, – хотя нет, она, как обычно, съязвит, что проектор уже сто лет скрипит, а я заметил это только сейчас".

Наконец, аппарат зависает над столом и проецирует на его поверхность голографический пульт управления. Евсей садится за стол и настраивает параметры записи. Напротив Евсея на стуле проектор рисует голограмму Нины, вокруг мужчины опускает четыре маленьких камеры на тонких щупах.

– Привет Нина, – обращается Евсей к голограмме, – Поздравляю с отличным завершением года и с этой поездкой. Рад был узнать, что ты так здорово проводишь время. Пришли мне, пожалуйста, записи с этого озера, если будет возможным, мне очень интересно на него посмотреть. К сожалению, мои дела идут совсем не так хорошо, как твои. К нам с проверкой пришли прокуроры, один даже из центрального аппарата. Правда, он прислал вместо себя чат-бота, но всё равно, ты понимаешь, сам факт, что там заинтересовались нашей сортировочной, не сулит ничего хорошего. Я не могу тебе сказать, что они ищут, это тайна следствия, но я абсолютно уверен, у нас никто не стал бы заниматься этими делами. Но ты знаешь, как у нас работают такие службы: раз проверка пришла, результат должен быть, а виноват на самом деле человек или нет, никого не волнует. Одна эта мысль может лишить сна, но сегодня вечером я понял кое-что, от чего мне стало ещё тяжелее. Если так случится, что эти ребята в голубых мундирах выберут меня, чтобы изобразить свои успехи, и я отправлюсь на Биржу Мощностей лет на десять, меня никто не будет ждать. Жена со мной из-за квартиры, что мне дали за работу в диспетчерской, и денег, что я приношу. Я точно знаю, что это так, потому что не помню, когда поздравлял её с днём рождения последний раз. Когда меня осудят и отправят на Биржу, квартиру заберут, поток денег иссякнет, и ей незачем будет помнить обо мне. С родителями и сестрой я не разговаривал уже пять лет, так что они тоже не будут по мне тосковать и навряд ли пустят на порог блудного сына после того, как я освобожусь. Вот это пугает меня по-настоящему, а самого заключения я не боюсь. Я слышал, человек на Бирже просто спит в капсуле, и специальные программы следят, чтобы ему не снились слишком страшные сны. Ты можешь удивиться и сказать, что именно к этому я и стремился все эти годы, к абсолютной изоляции от того бардака, что окружает меня. Мой рассудок с тобой согласен, но страшная тоска почему-то сжимает сердце, когда я представляю, как возвращаюсь с Биржи чужой всем и вся. Одинокий, как последний глаз у идущего к слепым человека.

Евсей проводит рукой по голо-пульту на столе и выключает запись. Больше он не хочет ничего сказать, да и сил нет. Жаль, сигнал между Землёй и Марсом идёт слишком долго, чтобы общаться в прямом эфире, поэтому приходится слать письма и ждать ответов.

Часть 1. Глава 3. Ремонт сломанной техники.

Просыпается Евсей поздно. Жена уже ушла, он в квартире один. Пока он завтракает, на техническом лифте в квартиру поднимается бот-уборщик. Древний шестиногий аппарат, протиравший полы, наверное, у первых хозяев помещения десятки лет назад, ходит по комнатам перекошенный, хромает на две ноги и натыкается на предметы. В углы между стенами и мебелью его манипуляторы не пролезают из-за полуисправных шарниров. Черпаков глядит на робота с грустью, вздыхает и изрекает:

– Вот из-за таких, как ты, люди и улетают с этой станции, и ни большая квартира, ни зарплата не могут их удержать. Зачем нужны деньги, если их не на что тратить? А такие, как я, вынуждены работать сутки-двое вместо положенных по закону сутки-трое, потому что людей перестало хватать. Зато в Поясе строят новые драги вместо новых линий по сборке сервис-ботов. Кому, спрашивается, нужны эти драги, если мы тут тонем в грязи?

Когда робот, кое-как выполнив свою функцию, возвращается в кабинку лифта и спускается на технический уровень, Евсей, вздохнув, выбирается из-за стола, берёт тряпку и убирает квартиру в местах, куда не добрался робот.

– А на станциях Свободного Содружества можно купить себе маленького робота, – ворчит мужчина, – который везде пролезет, всё достанет.

Сетевик выводит в поле зрения Черпакова два сообщения: о поступившем письме от Нины и входящем вызове от Платона.

Маковского он игнорирует, а вот письмо запускает, как только заканчивает с уборкой.

"Голографическое воспроизведение невозможно. – предупреждает проигрыватель на сетевике. – Вывести в поле зрения?"

Евсей кивает, и половину обзора ему загораживает лицо Нины, девушка смотрит в камеру на своей ладони широко распахнутыми серыми глазами, аккуратный носик как всегда проказливо вздёрнут.

– Привет, дядя Евсей. Пишу тебе из порта, вот, посмотри, сзади меня ребята, сейчас они тебе помашут, спасибо, ребята! Как ты видишь, мы собрались и ждём рейса к Марсу. Раньше я написать тебе не могла, извини, хоть и очень хотела. Были дорожные сборы, потом мама с папой провожали, плакали, мама, то есть, плакала, всё, как обычно. То, о чём ты рассказываешь – очень грустно, и я звоню тебе сказать, чтобы ты не расстраивался – я буду тебя ждать. И вообще бросай всё и прилетай к нам! Точно, раз тебя там никто не будет ждать, как ты говоришь, значит, ничто тебя там не держит. Мы будем тебе рады: я буду рада, и папа по тебе соскучился. Ладно, дядя Евсей, не вешай нос, у нас скоро посадка, так что пока-пока. Напишу уже с марсианской орбиты, а может, и с самого Марса!»

Евсей улыбается и думает, что правильно поступил, записав племяннице письмо. Вчерашний страх теряет всю свою серьёзность, сдувается в размере, словно растерявший воздух резиновый шарик, и предстаёт лёгким нервным расстройством.

Черпаков с тряпкой переходит из комнаты в кухню, здесь его застигает второй звонок от Платона. Теперь Евсей спокойно принимает вызов, предварительно выбрав голограмму, которую увидит Платон. Письмо Нины вернуло в душу гармонию.

Проектор, скрипя шарнирами, наводит окуляры камер на Евсея и в то же время помещает голограмму Платона, одетого в коричневые брюки и молочный свитер с закатанными до локтей рукавами, на стул за столом. Платон сидит, закинув ногу на ногу.

– Привет, Евсей.

– Привет.

– Я сразу к делу перейду. У меня есть проект по продаже андроидов, которых делают на Перми-2. Он пока в стадии разработки, но думать надо уже сейчас. Мне нужен человек, который разработает псевдо-интеллект для сервиса. Ну, ты знаешь, мониторинг состояния в реальном времени, предупреждение материальных поломок и виртуальных дисфункций, упреждение по Мамору Осии, и я сейчас не про режиссёра древних мультиков, всё в таком духе. Предупредительный ремонт, чтобы устранять проблемы прежде, чем о них узнает покупатель. Я знаю, ты когда-то занимался такими вещами, и занимался хорошо. Я предлагаю тебе в нём поучаствовать. Само собой, для этого придётся переехать к нам на Пермь-2, но я тебе обещаю, что ни единого метра жилплощади ты не потеряешь. А возможно, приобретёшь. В деньгах тоже приобретёшь раза в три от того дохода, что имеешь сейчас.

– Откуда ты узнал про меня?

– Скажем так, я знаком с одним твоим бывшим коллегой из тех времён, когда ты работал в НИИ Автономных Бионических Систем имени Юревича.

– Почему бы тебе не нанять этого моего бывшего коллегу в таком случае?

– По ряду причин он не сможет заниматься этим делом.

– Ты думаешь, я смогу? Ты ошибаешься, я уже давно не работаю с андроидами.

– Да, мне рассказали, как ты уходил. Но времена меняются.

– А я – нет. Извини, ничем не могу тебе помочь.

Платон вздыхает:

– Он предупреждал меня, примерно так ты и ответишь. Я пробуду у вас на станции ещё около недели, если передумаешь, мой номер у тебя есть. И напоследок скажу вот ещё что: сейчас много разговоров идёт о реформе социализма, достают, фигурально выражаясь, труп Ленина и пытаются его оживить, – это всё бред, запомни это. Возврата к старому не будет, история пойдёт дальше. Я хочу пойти вместе с ней и предлагаю тебе ко мне присоединиться. Так что выбирай, чего ты хочешь: смотреть на историю со стороны или делать её, – договорив, Платон прекращает видеозвонок.

Потолочный проектор гаснет, скрежещет шарнирами, в его корпусе что-то щёллкает, затем хлопает, сверкает, и комнату наполняет терпкий запах жжёной пластмассы.

– Сгорел, зараза, – ругается Евсей, – только этого не хватало.

Формально, в таких случаях следовало вызвать ремонтную бригаду, но для этого пришлось бы включать слои дополненной реальности, да и ждать их слишком долго. Вместо этого Евсей через домашний терминал вызывает робота носильщика из службы бытовых услуг. Ему сообщают, свободного робота нужно ждать шесть часов, Евсей соглашается, бормоча себе под нос:

– Когда мы только переехали сюда, носильщики приходили через шесть минут, хотя людей тогда на Москве-4 жило больше. Всё разваливается, зато мы на Марс гоним эшелоны.

В ожидании робота он снимает проектор с потолка и перетаскивает ко входу в квартиру, затем запускает виртуальную модель земной Москвы и погружается в конструирование краснопресненского Совета. За этим занятием он теряет чувство времени, и сигнал от носильщика, дошедшего до квартиры и вставшего за дверью, застаёт Черпакова врасплох. Мужчина не сразу вспоминает, зачем ему нужен был робот.

Евсей раздумывает недолго, надевать ли ему линзы, решает, всё-таки, надеть, потому что плохо знает место, куда предстоит идти, и носильщиком удобнее управлять через нейроинтерфейс, нежели голосом. Затем грузит проектор на спину робота и направляется в мастерскую ремонта бытовых приборов, робот следует за ним. По дороге ему попадаются служащие, которые возвращается с работы, и дети, вышедшие погулять после школы.

В мастерской очередь, Евсей встраивается в неё и ждёт на лавке перед зданием, разглядывая серые стены, непрозрачные, будто слепые квадраты окон и других посетителей.

Пожилая женщина в розовом свитере и бежевых штанах перед ним приволокла пищевой принтер, аппарат возвышается на спине носильщика рядом с ней. "Интересно, она сама отключила принтер от всех коммуникаций, – размышляет Евсей, – или ей кто-то помогал: внук или сын? И кто будет подключать этот принтер обратно, тоже внук или сын? По идее, это незаконно".

Хозяйка принтера сидит на лавке слева от Евсея, но, очевидно погружена в виртуальную реальность и не замечает изучающего взгляда Черпакова. За Евсеем занимает место девушка с широким монитором домашнего терминала связи в руках. Она опускается на сиденье справа от Черпакова, с шумом выдыхает и ставит монитор на пол. "Наверное, у неё я перехватил носильщика, – предполагает Черпаков, – извини, подруга, но я был быстрее тебя".

Двери мастерской с шипением разъезжаются в стороны, на улицу выходит полный мужчина в пальто. Следом за ним на пороге появляется мастер – худой, высокий, бородатый Дмитрий, его длинные руки висят вдоль засаленного комбинезона, слишком широкого и мешковатого для тощего и вытянутого тела мужчины. Евсей знает его, потому что однажды ремонтник помог Черпакову с одним деликатным делом.

– Кто следующий? – спрашивает Дмитрий.

Пожилая женщина, кряхтя, поднимается и идёт к открытым дверям, робот с принтером шагает за ней. Евсей провожает их взглядом. Внезапно фигура женщины мерцает полсекунды, на её месте появляется мужчина в сером костюме и чёрной водолазке под горло, коротко стриженые седые волосы стоят на голове дыбом. Он оборачивается к Евсею, тот узнаёт Цыся и едва не подпрыгивает на лавке от неожиданности. Ещё спустя полсекунды Цысь пропадает, и Евсей опять видит пожилую женщину, она уже перешагнула порог мастерской, носильщик следует за ней, за ним входные двери с шипением смыкаются.

"Его не может быть здесь! – молча паникует Черпаков. – Его просто не может здесь быть! Я разговаривал с чат-ботом, с голограммой, потому что мне пришлось отключить фильтр, чтобы увидеть его, чтобы услышать его вопросы. Раз так, его не может быть здесь, он должен сидеть у себя в кабинете на Перми-2 и отсматривать записи с допросов! Потому что иначе зачем ему посылать на допрос чат-бота, так никто не делает, если можно говорить лично. Никто так не делает, это бред!"

Евсей косит глазом в сторону девушки справа, её изображение стабильно. Девушка сидит, сосредоточив внимание на виртуальной реальности, что импланты рисуют на сетчатке её глаз.

"Хорошо, что сейчас работает Дима, – соображает Евсей, – он мне поможет, как уже однажды помог".

Своей очереди он ждёт, уткнувшись взглядом в пол, боится, что прохожие, топающие мимо, также потеряют облик и обернутся следователем. Страх слишком силён, он обкладывает сознание плотным туманом, и простая мысль, что неважно, видит Евсей Цыся или нет, важен сам факт нахождения следователя рядом, не может пробиться сквозь него.

Наконец, он замечает, мимо проходят ноги старухи в светлых брюках, поднимается с лавки и идёт в мастерскую.

– С чем пришёл? – спрашивает Дмитрий, когда двери закрываются за роботом с проектором Евсея на спине. – Проектор сгорел?

Черпаков вздрагивает:

– Как ты угадал?

"Потому что я – следователь Цысь Григорий, и я следил за каждым твоим шагом", – ждёт Черпаков признания, но слышит в ответ невинное:

– Так у всех сейчас горят. – разводит руками Дмитрий. – В блоке трансформаторов меняют ячейки на бытовых линиях, напряжение скачет, и техника у людей в квартирах горит. Та, что постарше выдерживает, а та, что поновее, горит.

Робо-рука вытягивается с потолка, забирает проектор со спины носильщика и кладёт на рабочий верстак. Щупы и манипуляторы, торчащие по краям верстака, тут же склоняются над сломанной техникой, как жгутики хищного цветка, поймавшего в свою чашечку муху. Где-то в глубине мастерской, среди заваленных запчастями стеллажей и составленной в кучи поломанной техники что-то постоянно щёлкает, лязгает и жужжит. Невидимые Черпакову роботы лечат своих собратьев как будто бы по собственному почину, а длинный бородатый человек у стойки рядом со входом представляется просто маской пользовательского интерфейса, чат-ботом, написанным для удобства общения клиентов.

– Как же это государство допустило? – сдержанно возмущается Евсей.

– Что? Замену трансформаторов?

– Нет. Такое ухудшение качества продукции. Так мы коммунизм не построим.

– А как ты хотел? Либо надёжность, либо качество картинки. Либо рост цен. Всё и сразу не бывает.

– А вот в Свободном содружестве…

Дмитрий машет рукой:

– Не говори мне про Свободное Содружество. Приносили мне импортную технику, точно так же она горит. Может, воняет чуть поменьше. Ну что ж, оставляй проектор здесь. У меня всё равно кончились предохранители.

– Дело в них? В предохранителях?

– Там ещё кое-что сгорело, но эти запчасти у меня есть. А вот предохранителей нет, вернее, аддитива нет, чтобы их напечатать, потому что всё у всех горит, – Дмитрий усмехается, Евсей видит его жёлтые зубы.

"Разве у голограмм бывают жёлтые зубы? – думает Черпаков. – Наверное, нет, и это настоящий Дмитрий, а не следак под его личиной. Хотя откуда мне знать? Может, ударить его в нос"

– Ты хотел о чём-то ещё спросить? – уточняет ремонтник.

Евсей чешет подбородок и решается:

– Да, есть одно дело. Оно касается той модификации, что ты мне когда-то давно поставил.

– Что-то я не помню… А, ЭТОЙ модификации?

– Ага.

– Что с ней не так?

– Внезапно обнаружился кое-какой дефект.

– Так… И ты, конечно, хочешь, чтобы я сегодня его посмотрел?

– Очень желательно.

– Что ж, хорошо. Сейчас я ничего сделать не могу, сам понимаешь, смена, так что приходи вечером, часиков в девять.

– Куда?

– Сюда же и приходи.

– Хорошо, спасибо.

– А по предохранителям не знаю, когда получится. Заявку на аддитив я сделал уже давно, как первые случаи пошли, но ты знаешь, как у нас бытовые заявки поставляются.

– Знаю.

Евсей ждёт вечера у себя в квартире, возится с конструктором. Когда приходит жена, не отрываясь от программы коротко рассказывает про поломку проектора на кухне.

– Я давно об этом предупреждала.

Он передаёт ей услышанное от Дмитрия про замену трансформаторов и скачки напряжения, но, кажется, Горинка всё равно сохраняет уверенность, что он мог бы всё исправить, если бы вовремя прислушался к её словам.

Узнав, что Евсей собирается уйти вечером, удивляется и спрашивает ехидно:

– К любовнице собрался?

Евсей только мотает головой.

К мастерской Дмитрия Черпаков подходит, когда сумерки уже плотно легли на центральную аллею станции и в переулки между домами. Фонарь над входными дверьми в мастерскую время от времени мигает, в переулке никого нет. В самой мастерской тихо, кремниевые санитары и композитные хирурги отдыхают после дневного труда. Дмитрий поднимается навстречу Черпакову из-за стойки, на которой стоит грязная металлическая чашка с кофе, тонкий аромат напитка тонет в жирном запахе машинного масла.

– Сперва поговорим об оплате, – предупреждает Дмитрий.

– Деньги у меня есть.

– Это хорошо. И в любой другой ситуации я бы их с радостью взял. Но сейчас у меня проблема с аддитивами, из-за них я сорву все сроки ремонтов, и меня оштрафуют. И никого не будет волновать, что их тупо не привозят вовремя. У вас в ремонтном хозяйстве они должны быть.

Евсей, поражённый просьбой Дмитрия, садится на табуретку и спрашивает, разводя руками:

– Ты хочешь, чтобы я достал тебе аддитивов на всё твоё хозяйство?

– Нет, много мне не надо. Мне только сдать технику по самым первым заявкам. Дальше, я надеюсь, мне его, всё-таки, привезут.

– Хорошо. Сколько и чего?

Дмитрий называет марку аддитива и вес. Евсей понимает, такой материал он сможет достать лишь во время "захода". Ему не хочется делать этого, лишняя суета означает лишний риск, тем более сейчас, когда их проверяют прокуроры, а самого Черпакова, возможно, взломали. Но страх, испытанный им сегодня днём и до сих пор не выветрившийся из души, заставляет игнорировать предостережения внутреннего голоса. Черпаков согласно кивает и предупреждает:

– Я попробую достать, но не раньше следующей недели. У тебя сроки терпят?

– У меня нет выбора. Если поставка придёт раньше, я тебе сообщу.

Вдвоём мужчины углубляются в недра мастерской, впереди идёт Дмитрий, следом за ним Евсей, в тусклом свете приглушённых на вечер ламп разглядывая запчасти, технику, а также больших и малых ремонтных ботов.

– Забавно, что с этой проблемой я прихожу именно к тебе, а не в клинику, – замечает Евсей.

– Все мы – винтики одной большой машины, – философствует Дмитрий, – у которой, кажется, сбилась программа.

– Если она была, эта программа.

– А как же программа построения коммунизма за пятьдесят лет? Программа заселения орбиты Юпитера?

– Да уж, ни коммунизма, ни Юпитера.

– Ну с Юпитером не только мы не справились.

Наконец, стеллажи расходятся в стороны, мужчины выходят к койке, похожей на кресло в стоматологическом да и в любом другом медицинском кабинете. С потолка к нему спускаются щупы и манипуляторы, изначально созданные для работы с грубыми материалами, позже кустарно переделанные для нежной человеческой плоти и тонкой бионики. Увидев их впервые, Евсей испугался, что машина перепутает его с роботом-пылесосом и разорвёт на куски, пытаясь достать мешок с мусором. Страшно ему и теперь, но он, всё же, ложится в кресло. Дмитрий встаёт за пульт управления с голографическим интерфейсом, водит руками в раскрашенной разными цветами толще воздуха, и щупы над Евсеем оживают. Два из них спускаются и примыкают к вискам Черпакова.

– Что у тебя случилось? – спрашивает Дмитрий. – Расскажи, пока я настраиваюсь.

– Я сегодня видел кое-что, чего видеть не должен.

– Какой-то слой пробился сквозь фильтр?

– Нет, вернее, не знаю. Сегодня в очереди перед твоей мастерской на месте одного человека на долю секунды я увидел другого человека. Которого здесь быть не должно.

– Ходил на допрос?

– Откуда ты знаешь про допрос?

– Уже рассказали другие клиенты.

– Ходил.

– И что сказали?

– Что фильтр установлен незаконно.

– Я ставил его кому-то из прокурорских. Артамонов, кажется, была его фамилия. Жёнам их тоже ставил. Так что не обращай внимания, они просто глумились над тобой. А нашу беседу я с твоего сетевика удалю в конце процедуры, и она останется только в твоей памяти. Сейчас будет лёгкий укол…

Евсей знал, в левый висок, где стоит сетевой имплант. В официальной клинике всё делали безболезненно, но там не могли убрать из поля зрения человека дополненную реальность, не имели на это соответствующих инструкций.

– … вот, посмотрим, что у нас тут. Будь добр, дай согласие на стороннее подключение, ага, спасибо. Следов взлома я не вижу, как и иных намёков на чьё-то постороннее присутствие. Где тебя допрашивали?

– В кабинете начальника.

– Какого начальника? Прокурора?

– Нет, там у нас на работе.

– Ничего необычного не видел? Ничего лишнего, чего в кабинете быть не должно?

– Что ты имеешь ввиду?

– По идее, просто так тебя не взломать. Для этого нужна специальная система, она посылает сигнал на сетевик, и защита сама открывается навстречу вторжению. Но система громоздкая, занимает большой ящик. Вроде гроба, только квадратный в сечении. На ножках ходит, вывернутых, как у кузнечика. Не было там ничего такого?

– Нет, не было.

– Тогда переживать не стоит, твой сетевик в безопасности.

– Что же я в таком случае видел?

– Давай посмотрим настройки дополненной реальности для тебя. Может, что-то поменялось, и эти ссылки на ремонт андроидов перестанут тебя донимать? Ты, кстати, в курсе, что объявил наш новый генсек?

– Нет. Я не слежу за новостями.

– Да, я и забыл. В общем, он объявил новый набор в партию. Досрочные выборы. Говорит, надо дать дорогу молодым.

– Я уверен, ничего не поменяется.

– Это ты зря. Обновление будет полным, если ему верить. В том числе поменяют состав Комитета Информационной Поддержки.

– Да ладно? Они хотят поменять настройки слоёв?

– Я слышал и такие вещи. Будут пересматривать алгоритмы персонализации.

– И тогда, может быть, у меня всё поменяется, наконец? Может, эта система станет такой, какой задумывалась изначально, и будет помогать людям, вместо того чтобы вселять уныние, тыча носом в неудачи?

– Может быть. Но ты об этом не узнаешь, потому что фильтр, который я поставил, надёжно блокирует все слои.

– И сегодня блокировал?

– И сегодня блокировал. Так что никакая дополненная реальность к тебе не прорвалась.

– Что же я видел?

– Хороший вопрос. Я могу залезть в твою память на сетевике. Назови только время примерное.

– Валяй. Время, как я к тебе пришёл. Вернее, даже не я, а пожилая дама с принтером. Именно на её месте я увидел артефакт, когда она заходила к тебе в мастерскую.

– Ща найдём. Так, ну вот, в самом деле, мелькает какой-то посторонний мужик на месте старушки. Но откуда бы ему взяться, если твои фильтры в порядке? Только от проекторов. Здесь на стенах их нет, все вывески мерцают в слоях, значит, кто-то тебе его "подсветил". С улицы либо ещё как-нибудь. Из окна, например.

– А ты, когда впускал эту пожилую даму, ничего не заметил?

– Нет. Люди шли мимо, как всегда делают. В мою сторону никто головы не поворачивал, рукой не махал.

– Понятно. Ладно, спасибо и на этом.

– Наш уговор остаётся в силе, конечно?

– Конечно. В начале следующей недели всё будет.

– Не боишься теперь иметь со мной дело? Раз я вижу посторонних мужиков там, где их видеть не должен?

– Я калач тёртый, я записи о наших контактах удалю, не переживай. А если у события нет цифровой копии, значит, его и не было. Забавно, как всё поменялось теперь.

– Что ты имеешь ввиду?

– Давным-давно, когда цифровизация только начиналась, настоящей считали физическую реальность. А сейчас без виртуального подтверждения она недействительна.

Возвращаясь домой, Евсей размышляет о событиях минувшего дня. Мысли в голове роятся, сталкиваются друг с другом, спутываются или, наоборот, разлетаются на осколки. Чтобы упорядочить их и передать вовне нервное напряжение, он решает записать письмо Нине:

– Привет. Спасибо за видео, оно мне очень помогло, и настроение сразу улучшилось. Ребятам передавай привет. Надеюсь, твой полёт проходит хорошо, импланты ведут себя нормально. А то, знаешь, я слышал истории разные. Но речь не об этом. Сегодня у меня был выходной, сломался проектор, я понёс его в ремонт и понял, представляешь, что за мной следят. Увидел на улице голограмму следователя, который меня допрашивал. Сетевик, вроде, не взломан, но в квартиру, я думаю, они могли заслать дронов с камерами и микрофонами. Надо будет завтра Горинку предупредить. Интересно вот что: следят ли за мной одним, или за всеми, кто был на допросе? Но я этого не узнаю, думаю, никогда. В любом случае, в моей жизни мало что поменяется от этого, потому что скрывать мне нечего, а слежка, ну, мы окружены таким количеством различной техники, что кто-нибудь в любом случае за нами следит, одним больше, одним меньше. Не мне тебе рассказывать об этом, тебе же поставили импланты, которые постоянно передают информацию о твоих действиях в медсанчасти. В общем, хорошо тебе добраться и хорошо отдохнуть, пока-пока.

Легче не становится. Когда проектор выключается, и камеры на щупах поднимаются обратно под потолок, в ночной тишине особенно громко звучит мысль: "Меня некому будет ждать".

Часть 1. Глава 4. Непривычное дело.

Следующий день проходит муторно. Евсею ничего не интересно, образ жизни, который он тщательно выстраивал последние восемь лет, вдруг сделался невыносимо скучным. Поддавшись внезапному порыву, Черпаков отправляет Нине коротенькое аудио:

– Иногда мне хочется, чтобы меня забрали, потому что так моя жизнь изменится, а сам я её изменить не в состоянии. Когда я представляю, что буду жить так, как живу, ещё десять лет, мне становится тошно. Нелюбимая работа, жена, которую я не замечаю, и которая не замечает меня, и ни одного близкого человека. И ещё дурной макет, который я ненавижу. Дерьмовая жизнь, лучше спать и видеть сны.

Последние слова вырываются неожиданно для самого Евсея. Он отправляет сообщение и решает пройтись по станции. В квартире он не может больше находиться.

На центральной аллее гуляют мамы с детьми, ещё слишком маленькими, чтобы пропадать в виртуальной реальности дни напролёт. Евсей просто идёт прямо, понимая, что рано или поздно вернётся в ту же точку. Подходит к школе и клубу рядом с ней. Оба здания поставили здесь, когда людей на станции было гораздо больше, так что в очном обучении, в самом деле, имелась нужда. Черпаков с трудом припоминает, как слышал от коллег, что теперь преподаватели ведут занятия в полупустых классах.

Евсей замедляет шаг, смотрит на фасады зданий и думает: "Такие же ненужные, как я". Внезапно нечто невесомое касается темени мужчины, будто сверху упала капля дождя, которого здесь не бывает. Черпаков поднимает голову, щурится и смотрит наверх, в далёкий потолок обитаемого сектора, на котором мерно и спокойно горят лампы дневного света. Ничего необычного, никакой дымки или тумана. Опять капля. Что это?

Евсей вертит головой и замечает открытое окно на втором этаже клуба. Опять капля. Только это не капля. Это нота.

"Фортепиано, – догадывается Евсей, – слово из прошлой жизни. Удивительно, что я его помню, хотя столько лет оно мне было не нужно".

Ноты размеренно падают одна за другой и вдруг обрушиваются на Евсея бурным потоком, затапливают аллею, устраивают в её центре водоворот, в котором кружится душа Черпакова, в котором она тонет и не может утонуть. Волны накатывают и отступают, музыка прибывает и спадает, душа мужчины, застывшая и зачерствевшая в многолетнем унынии, то погружается в неё целиком, то взмывает в космические выси на её гребнях. Как здорово снова чувствовать что-то помимо скуки, желать чего-то большего, чем сытно поесть и хорошо поспать, пусть пока желания смутны и растворены в музыке, как соль в морской воде. Постепенно напор мелодии спадает, оборачивается тонкой струйкой, затем чередой капель и исчезает вовсе.

Евсей стоит, не двигаясь. Его душа напиталась красотой, размокла, и впервые за долгое время Черпаков ощущает её движение, пока слабое и робкое, оборвавшееся на полувздохе, но от этого ещё более отчётливое.

Он разворачивается и спешит домой. Здесь он выгружает записи со своего сетевика и воспроизводит мелодию на домашнем динамике. Пока она разливается по квартире, душа Черпакова тоже дышит, но, как только звучат последние ноты, опять застывает.

Евсей запускает мелодию снова и снова, купается в ней, смывая коросту со своей души. А затем с душой распаренной и чистой, как после хорошей бани, сидит и прислушивается к себе.

"Я хочу с кем-нибудь поговорить!" – догадывается он, наконец. Но с кем? Друзей у него нет, жена на работе. Остаются родители. Однако, последние годы он общался с ними клочками коротеньких поздравлений по случаю официальных и семейных праздников. Что им сказать? Вот они ответят на вызов, проектор рассадит их голограммы в креслах гостиной, динамики озвучат вопрос: "Зачем звонишь?", – и что он, Евсей, ответит? Просто прервёт вызов, потому что слов у него не найдётся? Потому что все они порастерялись как-то за минувшие восемь лет, высохли в унынии и обратились в прах? Черпаков боится, но желание не угасает, и он, всё-таки, сдаётся.

Родители живут на орбите Земли в Тульском кластере, так что разговаривать с ними можно в онлайн-режиме. Пока устанавливается соединение, Евсей надеется, по какой-то причине связь прервётся. Потом, когда смотрит на надпись "Ждите ответа", что подвесил проектор над журнальным столиком, хочет, чтобы никто не принял вызов, потому что родители, например, улетели в гости к сестре, она, если он правильно помнил, живёт с ними в одном кластере.

Но малодушным надеждам Черпакова не суждено сбыться, и проектор начинает ткать из воздуха изображение человека, поместив его в кресло напротив Евсея. Фигура кажется Евсею слишком высокой для отца или матери, наконец, перед ним предстаёт женщина одного с ним роста и комплекции, волосы на её голове коротко стрижены и выкрашены в платиновый цвет, виски выбриты. На ней футболка с ярким принтом и тренировочные штаны.

– Евсей? – спрашивает она, недоверчиво щуря глаза, – что-то случилось?

– Привет, сестра. Ничего не случилось. Всё хорошо.

Правда, его могут посадить, но это мелочи. Он звонит не ради возможности пожаловаться на свою судьбу.

– И ты звонишь… – слабая улыбка трогает её губы, пока она, замерев, ждёт ответа.

– Просто так.

– Это здорово. Это самый важный повод – просто так.

Улыбка ширится.

– Наверное, – пожимает плечами Евсей, – я редко кому звоню, так что поверю тебе на слово. А ты почему тут? Что-то случилось?

– Да, у папы проблема с глазными имплантами, и я поведу его завтра в клинику. Они могли, конечно, прислать андроида-помощника, но отец им не доверяет. Да и я тоже, если честно. В последнее время много отказов, народ говорит.

– А у мамы всё в порядке?

– Да. Она бы и сама отвела отца, да на работе у неё там что-то случилось.

– Сейчас-то они дома?

– В гостиной сидят, папа там маме про какой-то ролик рассказывает, который посмотрел недавно. Спорят, как всегда, о какой-то ерунде. Ну и не слышат ничего, конечно, вот я вызов и приняла. О, слушай, идея есть. Пойдём со мной. Только молчи.

"Расширить трансляцию?" – спрашивает у Евсея проектор, Черпаков соглашается, и поверх материальных объектов в комнате вокруг него начинают мерцать очертания мебели в квартире родителей. Свет тускнеет, призрачное изображение становится реальнее, заслоняет собой материальный мир, будто пространство между двумя точками около Земли истончается, и они проникают друг в друга, смешивая материю.

Сестра встаёт из кресла, поверх которого проектор нарисовал кухонный стул, и сквозь кухню крадётся в гостиную. Евсей следует за ней, управляя изображением здесь и своей голограммой там через нейроинтерфейс, иллюзорная обстановка движется мимо него, будто бы он, в самом деле, идёт за сестрой, оставаясь при этом на месте.

Сестра заходит в гостиную и встаёт в углу, Евсей останавливается рядом. Там, в квартире родителей, передвигается его бесплотная голограмма, и ему не надо заботиться о звуке своих шагов.

В гостиной мать сидит на диване, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу, отец стоит у противоположной стены, оперевшись на неё плечом, его ноги также перекрещены, руки в карманах домашних штанов.

– Полно доказательств, я тебе говорю, – заявляет отец, – чужие уже здесь.

– Да нет никаких доказательств, – отмахивается мать.

– А импульсы Федотовой? – вопрошает отец.

– А что импульсы Федотовой?

– Ты же знаешь эту историю? Раз в несколько лет радиолаборатории фиксируют мощный сигнал, приходящий в нашу солнечную систему со стороны созвездия Большой Медведицы. И что самое главное, сигнал непериодический, то есть, это не какая-нибудь нейтронная звезда или другое небесное тело летает вокруг нас и шлёт такие вспышки. Что ты на это скажешь?

– Ну сигнал, ну и что?

– А то, что никаких астрономических событий, которые могли бы рождать такой сигнал, в том районе не происходило.

– Вообще никаких?

– Вообще. Происходили раньше, позже, но так, чтобы сигнал пришёл от них – такого не было.

– И ты утверждаешь, что это чужие?

– Не я. Учёные.

– Я, кстати, вспомнила, про какие импульсы Федотовой ты говоришь. Я слышала другую версию. Рассказать?

– Сделай милость.

– Это потерянная обсерватория имени Нильса Бора.

– Потерянная обсерватория?

– Да, совместный проект всего земного человечества, обсерватория, которую разместили на орбите Земли, но не рядом с планетой из-за загрязнённого радиофона, а в четвёртой точке Лагранжа.

– А, потом она были выбита с орбиты гравитацией Юпитера. «Нильса» дикие гуси унесли, ещё говорили. Да, слышал что-то такое.

– Ну вот. Один из расчётов показывает, что апоцентр её орбиты мог уйти в Облако Оорта. А перицентр поместится в Поясе Астероидов.

– Бред.

– И предполагаемые направления, откуда приходили сигналы, как раз совпадают с теми участками неба, где должна была бы пролетать станция в момент отправки этого сигнала.

– И кто же эти сигналы шлёт?

– Автоматика станции. Её оборудование позволяет это делать. Более того, у нас в Поясе Астероидов есть судно, называется "Урванцев", оно занимается исследованием астероидов на предмет полезных извлекаемых, и трижды оно летало в такой сектор Пояса, где нет ничего, что могло бы его заинтересовать. Но именно там находится перицентр орбиты потерянной обсерватории, и именно там она должна была оказаться в момент первого визита "Урванцева" в этот сектор.

– А в последующие?

– Последующие полёты туда "Урванцева" проходили всё чаще, это объясняют тем, что орбиту обсерватории корректировали, и её период уменьшался. Больше ничего неизвестно, всё засекречено.

– Хорошая версия, но у неё слишком много "костылей".

– Всё равно, она не менее правдоподобна, чем "твои" чужие. Почему бы её тоже не рассмотреть? Можно, конечно, все непонятные явления объяснять одними чужими, как в своё время было с тёмной материей, но насколько это научно? Это религия уже, если она объясняет всё.

– И совсем не всё она объясняет, – бормочет отец в сторону.

Смотрит в пол, потом поднимает глаза и видит Евсея.

– Сын?

– Здравствуй, папа, – смущаясь, отвечает Черпаков.

– Сынок! – охает мать. – Что-то случилось?

– Да ничего не случилось, мам, – одёргивает маму сестра, – просто позвонил человек, ничего необычного.

– В самом деле, – ворчит отец. – Рады тебя видеть.

– А почему ты, – мать запинается, и, набравшись смелости, продолжает, – не прилетел? Мы как раз будем ужинать скоро, и я бы тебя накормила.

– У него смены, мама, – усмехается сестра, – он после них, наверное, еле приползает домой. Тем более, помнишь, он говорил, что им уплотнили график, потому что людей перестало хватать. Все улетели.

– Да, я забыла, прости, сынок.

– Всё в порядке.

– Ладно, – заявляет сестра, – я вас оставлю и вернусь на кухню, надо готовить.

Когда она выходит, Евсей спрашивает у матери:

– У вас что-то случилось с принтером?

– С чего ты взял? – удивляется отец.

– Зачем сестре за ним смотреть? Он же всё сам делает.

Отец усмехается:

– Нет, дружок, Слава готовит сама. Не по программам, которые заложены в принтер.

– Я не знал.

– Ты, наверное, просто забыл, – говорит мать без упрёка.

– Наверное, – соглашается Евсей.

Разговор прерывается тишиной, должно быть, естественной между людьми, которые отвыкли общаться друг с другом.

– Как себя чувствует Горинка? – спрашивает отец, прерывая паузу.

– Нормально, – пожимает плечами Евсей, – на работу вот ушла.

– Понятно.

– Я слышал, у тебя проблема с имплантом?

– Да. Маленькая штучка почему-то дурит. Завтра пойдем вместе со Славой в клинику, там обещают всё починить.

Опять тишина.

– А в целом как у вас дела? – пытается продолжить разговор Евсей.

– В целом, нормально, – отвечает мать.

– Я слышал, у тебя завтра какой-то аврал на работе.

– Ничего серьёзного. Просто народ совсем обленился и без пенсионерки вроде меня уже не справляется.

– Ты не хочешь уходить? Как отец?

– Нет, что ты, – машет рукой мать, – я из той породы лошадей, что в стойле помрёт быстрее, чем в поле.

– Да уж, – смеётся отец.

Опять тишина.

– У вас там людей не прибавилось? – спрашивает отец.

– В каком смысле?

– Ну, ты всё так же работаешь сутки двое вместо сутки трое?

– Да, увы.

Опять тишина.

Заходит Слава.

– Мам, пап, ещё минут пять, и готово.

– Может, поедим здесь? – предлагает мать.

– Зачем? – удивляется сестра.

– Евсей тут.

– Так он может с нами и туда пойти. Я же его с кухни привела.

– Да, точно, – смущается мать, – я не сообразила. Может, мне и правда пора на покой.

– Ерунда, – вертит головой Евсей, – с тобой всё в порядке. А про меня не думайте, я всё равно не смогу быть с вами весь вечер. У меня ещё кое-какие дела.

– Расскажи Евсею про свою кухню, – кивает отец Славе.

– Да было бы что рассказывать.

– Расскажи.

– Это правда ерунда.

– Евсей, ты понимаешь, что она, как была скромницей, так и осталась?

Евсей хмыкает.

– Ладно-ладно, – сдаётся сестра, – только в двух словах, потому что надо на стол скоро накрывать. Ты же помнишь, где я работаю?

– Да, – врёт Евсей.

Может, ему говорили родители, да он забыл.

– Тогда ты понимаешь, что я отлично знаю, как работают пищевые принтеры. И я знаю, как заставить их делать нечто такое, что выходит за рамки обычных гостовских схем.

– Здорово. Тебя, наверное, очень за это ценят на работе.

Слава хохочет. Кажется, обман Евсея она раскрыла.

– Нет, там это никому не нужно. Но я пеку торты на заказ. Конечно, этим я нарушаю сразу несколько законов нашего прекрасного государства, но что я могу поделать, если людей не устраивают схемы, которые НИИ Пищепрома рассылает в обычные кондитерские?

– Это не опасно?

– Конечно, опасно. Но местный инспектор из ОБХСС сам покупает мои торты время от времени, а от залётных он меня прикрывает.

Евсей вспоминает свои дела и страх прокуроской проверки. Должно быть, он меняется в лице, Слава это замечает, но трактует неправильно.

– Что ты так смотришь? – спрашивает она с вызовом, – Хочешь прочитать мне мораль? Ну так не трудись, всё равно ничего не получится. Я ни у кого ничего не ворую, я честно работаю и делаю то, что нужно людям. Получаю деньги за свой труд. Почему у нас в государстве это считается преступлением, я не знаю.

– Извини, – пытается сбавить её воинственность Евсей, – должно быть, это проектор неверно считал мои эмоции. Он у нас барахлит последнее время.

– Я уверен, Слава, Евсей не может думать о тебе дурно, – вступается за него отец.

– Это правда, – кивает Евсей.

– Что ж, тогда и ты меня извини, – признаёт ошибку Слава, – просто я выслушивала на эту тему достаточно от некоторых товарищей. Которые мне больше не товарищи.

Евсей чувствует, что устал, как устаёт всякий человек, который занимается непривычным для себя делом.

– Ладно, – говорит он, – было приятно с вами увидеться, но мне пора делать дела, о которых я предупреждал.

– Это из-за меня? – не верит ему сестра.

– Нет, что ты. У меня правда, дела, я же говорил.

Они прощаются, Евсей завершает разговор.

Он снова у себя в комнате, кругом тишина. В этой тишине ему хорошо и спокойно, как старому барсуку в своей норе после вылазки на давно забытую опушку. Здесь никто не будет спрашивать его с вызовом, ни перед кем не надо смущаться или оправдываться.

Он запускает мелодию, что слышал днём. Душа Евсея нежится в ней, словно в прохладных водах озера посреди жаркого летнего дня.

– Айнауди? Экспириенс[1]?

Черпаков вздрагивает. Он не заметил прихода Горинки. Жена стоит напротив него и смотрит расширенными от удивления глазами.

– Залетела в окно, – почему-то врёт он, – может, кто-то из соседей слушал.

– И тебе понравилось, да?

– Да, вот вытащил со своего сетевика и слушаю весь день.

– Любопытно. Я играла её сегодня утром. Исполнение очень похоже на моё.

– Там, у себя? Играла, в смысле.

– Да.

Черпаков пожимает плечами. Уж если начал врать, ври до конца.

– Забавное совпадение. Может, кто-то из соседей поставил твою запись?

– Может быть. А может, просто похоже играют. В конце концов, моё исполнение – не самое оригинальное. Я бы предложила тебе послушать остальные его вещи и порекомендовала самые, на мой взгляд, удачные, но их надо искать в сети, а ты туда не выходишь.

– Если ты пришлёшь мне список на почту, буду признателен.

– Однако, ты меня удивляешь всё больше, Севанский! За макетом не сидишь, слушаешь музыку, готов выйти в сеть. Я начинаю думать, что у тебя появилась любовница.

– Вы, женщины, переоцениваете своё влияние на нас.

– Это вы его преуменьшаете.

– Просто пришли мне список, пожалуйста.

– Ладно-ладно, я поняла. Не буду развивать тему с любовницей.

Вечером Черпаков отправляет трек Нине со словами: "Это божественно. Ради этого стоит жить".

[1] Einaudi, “Experience”

Часть 1. Глава 5. Дурной глаз.

Утром Евсей едет на смену. Серость вокруг уже не кажется такой вечной и абсолютной, Черпаков знает, где-то за ней живёт красота. Может, однажды ему даже хватит смелости, вернуться в сеть и отыскать её. Может быть.

В вычислительном зале Аристарх встречает Евсея с лицом мрачнее самой мрачной тучи. Здоровается кратко, грубым голосом.

– Что-то случилось? – интересуется Черпаков.

– Веню "взяли".

– Как?! – опешивает Евсей.

– Каком кверху, – передразнивает Аристарх. – Очень просто. Выдернули на допрос прямо посреди работы.

– И что?

– И всё. Больше мы его не видели.

– А он, – Евсей мнётся, не знает, как спросить поделикатнее, – в смысле, за ним, то есть, ему было, чего бояться?

Аристарх смотрит на Черпакова так, будто собирается ударить. Евсей моргает.

– Бывай, – бросает Аристарх и уходит.

"Чего он так взъелся? – размышляет Евсей, устраиваясь в кресле. – В конце концов, мы все здесь боремся за место под солнцем, как в одном большом гараже. За каждым может что-то быть, просто потому что на одну зарплату не проживёшь. Хотя, возможно, я сужу людей по себе".

Конечно, работа толком не идёт с такими новостями, конечно, в перерывах все их обсуждают.

– Давно пора было его прижать, этого Веничку, – заявляют одни.

– Ты его даже не знал, – заступаются вторые. – Нельзя осуждать человека "за глаза".

– Мне не надо знать, я вора по лицу вижу, – упорствуют первые.

– А я его знал, милейшей души человек, – возражают третьи.

– Если бы ничего не было, так не взяли, – резонёрствуют четвёртые, – там тоже не дураки работают. Случайных людей они не хватают.

– Вопрос не в этом, – переводят тему пятые, – а в том, успокоится следствие или нет.

– Полагаю, это мы узнаем в ближайшее время, – вставляет свои пять копеек в разговор Евсей, – если коллеги Вениамина продолжат ходить на работу, как раньше, на что я очень надеюсь, значит, "им" хватило одного. Если же нет – следствие продолжается.

– Ты думаешь?

– Конечно. Поймав кого-то, они сразу начинают отрабатывать связи бедолаги: его знакомых, родственников, коллег по работе, с которыми он особенно тесно общался.

– Поживём-увидим.

Евсей понимает, он пытается убедить в первую очередь себя, что ему ничего не грозит, раз он этого Вениамина не видел в глаза. Выходит не очень, поверить в собственную ложь мешает память об инциденте у мастерской.

Рабочий процесс течёт, как обычно, нейросеть присылает отчёты о состоянии вагонов с пункта приёмки, Евсей в целом соглашается с рекомендациями псевдо-интеллекта, изредка определяя вагонам дополнительное обследование мобильными дронами или меняя назначенный тип ремонта. За годы работы программа научилась хорошо отрабатывать типичные случаи.

Выйдя со смены, он не чувствует себя усталым. "В безопасности я или нет?" – занимает его вопрос, бесплодные попытки найти на него ответ позволяют не замечать недостаток сна.

Черпаков думает, он пока не готов возвращаться домой, и решает пройтись по аллее между нитками монорельса, послушать музыку. Красота отвлекает его, успокаивает метания души.

Между серыми зданиями ходят люди с серыми лицами, спрятавшие все украшения в слои дополненной реальности. Музыка, которую слышит Евсей, преображает действительность, наполняет скучные формы новым движением, что угадываются за нейтральными фасадами. Ещё один слой дополненной реальности? Возможно, но против него Евсей ничего не имеет.

Впереди он видит пару, они медленно шагают под зелёными кронами деревьев, невысокий мужчина в деловом костюме цвета мокрый асфальт галантно обнимает женщину за талию. Она, одетая в длинное платье с розовыми магнолиями на тёмно-фиолетовом фоне, идёт слегка накренившись и прижавшись к спутнику плечом. Рыжие волосы собраны в замысловатый узел на макушке. Черпакову и силуэт женщины, и платье на ней, и причёска кажутся знакомыми. Чем ближе он подходит, тем сильнее чувство узнавания холодит грудь и тормозит биение сердце. Наконец, для ошибки не остаётся места, и догадка заметает сознание Евсея ледяным бураном: "Горинка!".

Евсей замедляет шаг, он не хочет обогнать пару и попасться им на глаза. Наверное, его останавливает бессознательная боязнь скандалов и объяснений, через которые придётся пройти с Горинкой, если она увидит его. Он заглушает музыку и прислушивается, крадётся за ними, как водевильный ревнивец, стараясь держаться достаточно близко, чтобы разбирать слова, и по другую сторону ряда деревьев, чтобы остаться незамеченным, если жена или её спутник обернутся.

– Смотри, как красиво падает свет сквозь деревья, – делится Горинка впечатлениями с незнакомым Евсею мужчиной.

– Да, сколько не хожу по этой опушке, каждый раз поражаюсь, – соглашается её спутник.

Голос и осанка мужчины, его аккуратно обстриженный затылок с припорошенными сединой волосами тоже чудятся Евсею однажды виденными, но у него не получается вспомнить, при каких именно обстоятельствах.

"Должны быть, загрузили общий дополненный слой, – думает Евсей, – какой-нибудь лес, и болтаются по нему. Виртуальная маска, натянутая на привычную убогость, она способна обмануть лишь наивных дурачков". Почему-то ему приятно думать дурно о Горинке и этом мужчине.

– Меня волнует то, что происходит с Евсеем, – говорит жена, – у него на работе, я имею ввиду.

– Ты про проверку?

Голос, вот что раздражает Евсея в этой дурёхе, напялившей на себя нелепое платье с цветочками. Таким голосом она со своим мужем не разговаривала лет пять или шесть. Пять, точно. После того, как они заключили соглашение.

– Да, дорогой.

– Боишься, его зацепит?

– От этого никто не застрахован.

– Моё отношение к тебе не изменится, ты знаешь.

– Знаю, любимый. Просто я привыкла к определённой жизни. Одинокая учительница музыки должна будет жить гораздо скромнее, сам понимаешь. Да и немного жаль его, всё-таки.

– Насколько я понимаю, он сам долгое время шёл к такому финалу, пусть и неосознанно.

– Да. В этом будет определённая ирония. Забрать десять лет жизни у человека, который год из года только и делал, что стремился перестать жить.

– "Бойтесь своих желаний", – это называется.

– Ты прав, Тёма, ты прав. Бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться.

Черпаков останавливается. Он не может слушать дальше. Пусть идут себе, воркуют и делятся планами на дни, которые их ждут, пока он будет спать на Бирже Мощностей. Что-то давит в груди, заставляет найти свободную лавку и опуститься на неё, шумно выдохнув. Что-то застилает глаза. Импланты барахлят? Или простое отчаяние накинуло ему на голову свою тёмную пелену? Мониторинг здоровья молчит, значит, речь идёт не о физической боли, значит, всё у него в голове. Легче не становится.

"Он сам долгое время шёл к такому финалу, пусть и неосознанно". О, как Евсей ненавидит этот голос и эти слова, произнесённые с явным и нескрываемым участием к его жене! Ненавидит за это участие и за правду, что они объявили. Ненависть сжимает его сердце и перехватывает дыхание.

Наверное, он слишком давно по-настоящему не злился, поэтому сейчас переживает приступ гнева так тяжело – нет привычки. Нужно какое-то время, чтобы в сознании перестали ходить чёрные волны, чтобы вернулась власть над собственным телом и способность видеть мир вокруг. Чтобы остыло раскалённое "Убью!", пылающее внутри головы.

Успокоившись, Черпаков поднимается и бредёт к ближайшей станции монорельса. Здесь, на маленькой Москве-4, не надо включать слои дополненной реальности, чтобы найти её, достаточно просто поднять голову и проскользить взглядом по ниткам путей, натянутым над крышами домов.

Евсей хочет скорее забраться с головой в макет, чтобы бесполезная и безвредная суета сточила остроту прошедших суток. Тогда мужчина сможет заснуть.

"А что ты злишься на неё, на Горинку?" – вдруг спрашивает его спокойный и холодный кто-то в его собственной душе, пока состав везёт Евсея к нужной остановке. "Разве вы уговаривались хранить друг другу верность тогда? Тем утром?".

Оказавшись в квартире, Евсей вместо запуска макета садится в кресло в гостиной и включает проектор, чтобы записать очередное письмо Нине.

– Сегодня меня предал близкий человек, – сообщает он неподвижной голограмме девушки, – вернее, я сперва подумал, что меня предал близкий человек. Я забыл, что у меня нет близких людей, последнего я потерял, дай-ка вспомнить, пять лет назад. Да, тогда прошло три года с конкурса на проект "Эскулап". Ты помнишь, я тебе рассказывал о нём. Ремонтный цех для андроидов, несколько конструкторских бюро предложили свои проекты, наше КБ проиграло, выбрали других. Я жил этой идеей, ложился с ней спать и просыпался, и после объявления итогов понял, что не смогу больше работать там. Тем более, настройки слоёв сбились, и мне продолжили подсовывать материалы по тематике, лишний раз напоминая о поражении. Горинка тогда, однако, осталась со мной. Она верила, я смогу выкарабкаться. Она хотела мне помочь. Мне тогда понадобилось три года, чтобы убить эту веру.

Он вспоминает вечер, когда у него получилось.

Они с женой уже переехали из шумного кластера андроидов сюда, на Москву-4, на самый край околоземной ноосферы. Здесь, вдали от родных и прежних знакомых, Евсей с радостью рухнул на самое дно своего уныния и закопался в вонючий ил неизжитых обид. Быстро установился ставший неизменным режим: дом, работа, макет.

Однажды вечером Евсей сел за макет, запустив проектор в спальне, но беспорядочный шум в гостиной всё время отвлекал его. Попытки игнорировать источник раздражения успеха не принесли, и Черпаков вышел из комнаты. В гостиной его взору предстали разложенные по всем доступным горизонталям вещи, раскрытые пасти двух больших чемоданов на полу и Горинка, деловито и сосредоточена двигавшаяся между этими кучами тряпья, как пчела, перелетавшая от цветка к цветку.

– Что случилось? – удивился Евсей.

– Заметил, надо же, – буркнула жена, не обернувшись в его сторону.

– Что происходит, объясни?

– А на что это похоже?

– На, не знаю, переезд. Но у нас один уже был недавно, вроде.

– Ещё подумай.

– Больше ничего в голову не приходит.

Горинка остановилась, выпрямилась, посмотрела Евсею в глаза своими чудесными изумрудными глазами (в последний раз он видел в них искорки в тот вечер) и заявила:

– Я ухожу.

– Как?

– Вот так. Ухожу. Возвращаюсь к родителям. Развод оформим позже, в наш век это можно сделать по сети.

Договорив, она продолжила сборы.

– Не понял.

– Чего ты не понял?

– Почему? Я, вроде не пью, деньги зарабатываю.

– Я тоже не пью и деньги зарабатываю. Так что для этого ты мне не нужен.

– Что случилось-то, скажи толком?

Она вздыхает, возводит очи горе:

– Правду говорят, мужики тупые, всё вам надо прямо говорить. Не могу я так больше, не могу. Я не за тебя выходила замуж.

– В смысле?

– Я выходила замуж за мужчину, который имел вкус к жизни. Который к чему-то стремился, чего-то хотел. Который умел работать и умел отдыхать. Я уж не говорю о том, что этот мужчина уделял мне внимание. И его внимание мне нравилось. Такого мужчину хотелось любить, хотелось быть любимой им. И я до сих пор его люблю.

– Так в чём дело? Вот он я.

– Нет. Ты – совсем не он. Я думала, переезд воскресит тебя прежнего, но этого не произошло. Да, ты покорно таскаешься на работу, приносишь домой какие-то деньги и не пропиваешь их по дороге, но это внешне, это всё делается, чтобы перед родителями стыдно не было. И они верят, что с тобой всё в порядке, потому что говорят с тобой раз в год. Но я-то вижу тебя каждый день, и я отлично знаю, что на самом деле ты просто ждёшь смерти. А я хочу жить, я долго была с тобой рядом, я как могла пыталась тебе помочь, но лежать рядом с тобой и ждать смерти я не хочу.

Евсей тогда понял, эта женщина хотела, чтобы он изменил своё поведение. Он не хотел его менять, не видел для этого возможности. Но и её ухода он не хотел. Почему? Не желал объяснять родителям, почему так вышло? Признать, что у него не всё в порядке? Возможно, но, скорее всего, стремился убедить самого себя, что потерпел не полное поражение от жизни. Что она не опрокинула его на спину, заставив задрать лапки кверху, что он всё ещё сопротивлялся, как герой какого-нибудь экшн-сима, который повис на краю утёса, держась за выступ кончиками пальцев. Что когда-нибудь он выкарабкается.

Поэтому он сказал Горинке:

– Я тебе кое-что покажу.

Он прошагал по комнате, избегая наступать на разбросанные тряпки, к пульту управления проектором. Потыкал пальцами в сенсорный экран, и над кучей нижнего белья Горинки, сложенной на журнальном столиком, появились столбцы цифр.

– Что это? – не поняла она.

– Суммы на счетах в банке. Счета безымянные, на предъявителя.

– Это всё твоё?

– Моё.

– Но как?

– Меня не просто так устроили сюда. А в обмен на кое-какие услуги. Эти услуги щедро оплачиваются.

– И ты…

– Могу сказать пароли от этих счетов тебе. Если останешься.

Горинка вздрогнула и посмотрела на Евсея так, будто он её ударил. Затем, быстро шагая по собственным платьям, вышла из квартиры.

Ночью Черпаков спал спокойно, он был уверен, жена не сдаст его ОБХСС.

Вернулась Горинка утром. Открыв ей дверь, Черпаков будто упёрся в её взгляд, новый для него, холодный и деловой.

– Я согласна, Севанский, – сообщила она сухо, – но надо обсудить кое-какие детали.

Евсей кивнул и уступил ей проход в квартиру.

– Вот как это было, – повествует он голограмме Нины напротив. – Тогда мы заключили нечто вроде соглашения. Она берёт определённую долю от ежемесячных поступлений на эти счета, взамен живёт со мной в одной квартире. Я не знал, что она может быть такой рациональной и такой въедливой, потому что мы обсудили всё до самых мелких мелочей. Вплоть до того, что я, например, мог трогать её за руку ниже локтя, но не мог обнимать за талию. Вплоть до того, что каждый из нас может раз в год потребовать от другого сходить с ним куда-нибудь. В этом году она заставила меня сходить с ней на день рожденья её двоюродного брата. Ты помнишь, я о нём рассказывал. Но, ты знаешь, я вот сейчас вспоминаю это соглашение, оно записано у нас где-то, но я и так помню его в общих чертах, так вот, я вспоминаю его и понимаю, что там ничего не было про супружескую верность.

Черпаков умолкает, вздыхает и повторяет, будто не расслышал сам себя:

– Там ничего не было про супружескую верность.

Он решает посмотреть запись перед отправкой Нине, и проектор вместо голограммы племянницы рисует перед ним его самого, сутулого, лысого, рассказывающего нехорошую историю сдавленным голосом. Нет, Нине это отправлять нельзя, слишком жалким он выглядит. Так тяжко, что хочется пойти сдаться властям. Пусть заберут его на Биржу Мощностей и усыпят, как никому не нужного пса.

Голопроектор высвечивает сообщение о новом письме. "От Нины", – читает Евсей и запускает присланную запись. Очень вовремя.

Комната вокруг темнеет, проектор накладывает поверх неё очертания другого помещения площадью поменьше, из мебели здесь у стены справа от камеры одноместная койка, тумбочка рядом, шкаф. У стены слева стул, столик и на нём два небольших принтера.

"Пищевой и общий", – догадывается Евсей.

В стене напротив камеры большое окно, сквозь него в комнату падает свет, золотистый, плотный и ласковый, будто совсем не такой, как от ламп дневного света на обитаемых станциях. А за окном что-то такое, на что Черпаков не хочет даже смотреть, потому что стоял под его жёлтым куполом только в симах, но это не в счёт.

Нина в шортах и футболке сидит на койке, вытянув ноги.

– Идёт? – спрашивает она, затем поднимает глаза в камеру и машет рукой, – Привет, дядя Евсей. Мы на Марсе и тут просто обалденно! С ума сойти, какая красота! А какой воздух! А какой простор! А какое солнце! Там, за окном широкое озеро, наш домик в лесу, и над нами шумят сосны, о, дядя Евсей, как они пахнут. А ещё я узнала, у них тут бывают настоящие дожди! И мы один-два точно застанем. А как плещется вода в озере, ты бы слышал! И ты обязательно услышишь, когда прилетишь сюда. Шучу. Хотя по поводу прилёта ты подумай. В общем, мы тут, на Марсе, распаковались, ходим купаться и играть в волейбол. Я решила тебя не шокировать местной красотой сразу, потому что это сложно выдержать, а начать по чуть-чуть, и первое видео записываю из номера, чтобы ты привык. По поводу красоты, кстати, мелодия, которую ты мне прислал, невероятно красивая. Здорово, что ты её нашёл. Я знаю, ты не выходишь в сеть, поэтому вместе с видео отправила тебе ещё несколько треков этого композитора, чтобы ты послушал. А то одна быстро надоест. Всё, мне пора бежать, пока-пока!

К письму, в самом деле, прилагались записи Айнауди.

"Вот этот человек заботится обо мне, – подумал Евсей, – и делает это просто так. Как так получилось, что моё уныние не оттолкнуло её за все эти годы? Может, она просто ничего не ждала от меня?"

Он запускает присланные записи и слушает их до прихода жены.

– Ещё Айнауди? – удивляется Горинка, ступив в квартиру. – Я смотрю, он сильно тебя зацепил. Нина прислала?

– Откуда ты знаешь?

– Элементарно. Тебе просто неоткуда ещё их взять, Севанский.

Жена настолько просто ходит по квартире, настолько привычно себя держит, что Евсей начинает сомневаться, видел ли он Горинку с другим мужчиной на самом деле. Может, опять кто-то наслал на него морок, показал то, чего на самом деле нет, как тогда, в очереди перед мастерской? Поставил голопроектор на подоконник и нарисовал перед Евсеем иллюзию?

Черпаков даже думает пойти завтра к Дмитрию и повторно попросить проверить, не взломали ли его, но потом отказывается от этой идеи. Настоящая или мнимая измена жены – не та проблема, которой стоит делиться с малознакомым мужиком из мастерской, тем более, завтра у Черпакова очередной "заход". И Евсей остаётся один на один со своими сомнениями.

В последнее время всё идёт наперекосяк, словно кто-то сглазил Черпакова, словно на него навели порчу и сделали заметным для губительных тёмных сил.

Часть 1. Глава 6. Второе рождение.

Дождавшись ухода жены, Черпаков надевает линзы, по нелегальному каналу подключается к зарубежному серверу порнороликами и запускает их на проекторе в спальне. Голые тела с разноцветными имплантами в самых неожиданных местах на миг заполняют комнату и сразу гаснут. Проектор рисует над Евсеем, растянувшимся на кровати, вопрос: "Подключить интерактивное сопровождение?" Евсей соглашается, надпись сменяется на "Идёт поиск аватара…", затем: "Аватар найден, перевести трансляцию на сетчатку?".

Евсей опять соглашается, и линзы рисуют на сетчатке его глаз виртуальный мир. В самом начале, пять лет назад, ему было сложно понять, к рабочему месту какого именно коллеги он подключился. Постепенно примелькались фамилии в документах, и сейчас он подумал: "О, опять Удачный. Ну что же, Роман Галактионович, надеюсь, ты принесёшь удачу нам обоим". Удачный работает на сортировочной станции в группе цехового ремонта, поэтому с рабочего места Романа Галактионовича Евсей заходит в систему хранения грузов. Здесь остаются грузы, что извлечены из вагонов, направленных Черпаковым в цеховой ремонт. После выгрузки похожие на осьминогов роботы расставляют их на стеллажах, парящих в невесомости внутри огромной герметичной коробки склада. Грузы заключены в негерметичные контейнеры, лёгкие корпуса, как их называют здесь.

Черпаков подключается к складскому роботу-осьминогу и одновременно с этим просматривает журнал операций. Обнаружив записи о выгрузке вагонов, направленных им в ремонт, он следует к ним, управляя роботом. Из источников света на складе только фонари роботов, поэтому ряды контейнеров, размещённых каждый в своей клетке с решетчатой створкой, рождаются из тьмы перед Черпаковым и, он знает, растворяются в ней за его спиной. Такая темнота удивительным образом созвучна древнему поверью, будто нехорошие дела творятся именно под покровом ночи.

Первое время командовать аватаром с восемью гибкими конечностями было непривычно, тем более в невесомости. Робот не имеет собственных реактивных двигателей и может перемещаться, только отталкиваясь от поверхностей. Заложенные в его электронных мозгах алгоритмы без труда справлялись с подобной задачей, а вот человеку понадобилось некоторое время, чтобы приспособиться.

Сейчас Евсей вполне сносно перелетает между стеллажами, отталкиваясь щупальцами от полок и перекладин. Он не слишком торопится, чтобы успевать облетать других складских роботов, одиноких или толкающих перед собой очередной груз в лёгком корпусе. Теперь он даже находит определённое удовольствие в том, как забывает обо всём, концентрируясь на простой рефлекторной задаче управления щупальцами и по максимуму разгружая неокортекс.

Он добирается до клети, в которой плавает груз из вагона, отправленного самим Евсеем в цеховой ремонт. Открывает её, вытаскивает контейнер, щупальцами ломает гнездо с чипом идентификации и, на двух щупальцах волоча контейнер за собой, перемещает его в другую часть склада. Здесь тоже вытаскивает из клети контейнер, также ломает идентификационный чип и помещает в клеть тот, что притащил с собой. Извлечённый из клети контейнер он отволакивает на место первого.

Ещё трижды он меняет контейнеры местами, предварительно выломав у них идентификационные чипы. Затем отключается от робота, разрывает удалённое соединение с рабочим местом Удачного, закрывает похабный ролик и вновь оказывается в своей спальне. Теперь нужно время, чтобы вновь привыкнуть к обычному телу и псевдогравитации, пару минут Евсей лежит, поднимая и опуская конечности над кроватью, сгибая руки в локтях и ноги в коленях. Затем осторожно встаёт на ноги и бредёт на кухню. Пока он летал по складу, к станции подошёл вечер, Черпаков порядком проголодался. Он готовит ужин и ест в тишине. Не хочется говорить, слушать и вообще производить лишние звуки, в ушах звенит лязг, с которым щупальца хватались за перекладины стеллажей.

Совсем скоро приходит жена, Евсей смотрит на неё и опять не может поверить, что после свидания с любовником она может, как ни в чём не бывало, ходить по квартире и называть мужа "Севанский".

– Что с проектором? – спрашивает она. – Забыл про него?

– Нет. После смены зайду.

Тогда аддитивы из одного контейнера, что он переместил, должны уже распаковать и прислать Дмитрию в мастерскую.

Следующим утром он идёт на работу, как ходил уже сотни раз до этого. Едет в вагоне монорельса, поднимается в лифте. Смотрит на окружающих людей и говорит себе: "Они все такие же, как я. У каждого есть халтура, левак, который прячется в тёмном чуланчике".

У дверей вычислительного зала замечает следователя Артамонова, голубой цвет мундира бросается в глаза, взгляд уже не отвести. Следователь также видит Евсея и кивает ему. Всё, теперь не уйти. Черпаков приближается, лысеющий следователь говорит:

– Товарищ Черпаков, прошу пойти со мной.

– Зачем?

– Лучше пройдёмте, или Вы хотите, чтобы я прямо здесь Вам обвинение зачитал?

– Я ни в чём не виноват. Я ничего не знаю.

Рассудок советует Черпакову всё отрицать, а интуиция предупреждает о тщетности подобных попыток.

– Вот и хорошо. Вот и расскажете нам всё. Пройдёмте.

– Я требую соблюдения социалистической законности.

– Правильно делаете. Только требовать надо не в коридоре. Пройдёмте со мной, и там всё потребуете.

Интуиция была права. Отвертеться не получается, сопротивление не имеет смысла. Тело Черпакова заполнено имплантами, в случае попытки к бегству их моментально выключат, и он рухнет на пол кулем плоти пополам с бионикой.

– Куда идти? – сдаётся Евсей.

– Я покажу.

Следом за Артамоновым Евсей проходит к кабинету, где его допрашивали. Здесь за брифингом на месте Цыся сидит мужчина лет сорока в рабочем, как у Черпакова, комбинезоне. Чёрные волосы обрамляют лысину на его голове. "Удачный", – читает Евсей нашивку на комбинезоне. Мужчина сидит, положив руки на стол и сгорбившись, его взгляд упирается в поверхность прямо перед собой. Голопроектор висит над ним.

Артамонов располагается в кресле начальника, ждёт, когда Евсей опустится на стул напротив Удачного, и зачитывает официальный текст:

– Следствие по делу номер одиннадцать двенадцать шесть. Очная ставка номер четыре. Начало записи.

– Хочу обратить внимание, – вступает Евсей, – что мне до сих пор не объявили мой статус. Если я свидетель – какая очная ставка? Если я обвиняемый, социалистическая законность требует предоставить мне адвоката.

– На очной ставке присутствуют: подозреваемый Удачный Родион Галактионович, подозреваемый Черпаков Евсей Куприянович, адвокат Подстава Богдана Борисовна…

"Недобрый знак", – думает Евсей.

– …Очную ставку проводит старший следователь старший следователь отдела транспортной прокуратуры на станции Москва-4 Артамонов Филимон.

– Какой адвокат? – вертит головой Евсей, – я не вижу никакого адвоката.

Удачный усмехается, Артамонов заявляет нарочито громко:

– Следствие обращает внимание, что у подозреваемого Черпакова Евсея установлен нелегальный фильтр публичных слоёв, вследствие чего адвокат ему не виден.

Евсей, краснея и смущаясь, выключает фильтр, повторно разгребает виртуальный мусор и видит на стуле рядом с Удачным женщину средних лет в жёлтой блузе и кудрявыми волосами цвета красного вина. Она наклоняется к Черпакову через стол и укоризненно шепчет:

– Могли бы и догадаться убрать свой фильтр заранее. Тем более Вы уже попадались на этом.

– Есть ли у защиты замечания по поводу соблюдения социалистической законности? – обращается Артамонов к адвокату.

– Нет, товарищ следователь, – сдержанно улыбается ему Подстава.

– Тогда приступим. Подозреваемый Удачный, признаёте ли Вы, что вчера направили в цеховой ремонт, предварительно выгрузив содержимое, два вагона со следующими номерами…

Артамонов называет номера двух вагонов, контейнеры из которых тягал Евсей вчера. Черпаков соображает про себя: "Вагон с аддитивами не назвал, собака сутулая. Видимо, у него тоже проектор в ремонте".

– Признаю, – обречённо кивает Удачный.

– Признаёте ли Вы, что эти вагоны в ремонте не нуждались?

– Признаю, – кивает Удачный.

– Вы можете сказать, из какого парка Вам поступили эти вагоны?

– Из парка приёмки.

– Кто направил их в ремонт из парка приёмки?

Удачный вздыхает и как будто нехотя говорит:

– В журнале записано – Черпаков Евсей.

Следователь довольно заключает:

– Чистосердечное признание – царица доказательств. Подозреваемый Удачный, Вы обвиняетесь в халатности, повлекшей за собой хищение народной собственности. Следствие принимает во внимание Ваше желание сотрудничать, а также тот факт, что ранее по уголовным делам Вы не привлекались, и будет ходатайствовать о мере пресечения в виде домашнего ареста до окончания разбирательства. Возражения имеются?

– Не имеется, – мотает головой Удачный.

– Товарищ Подстава, у Вас возражения имеются?

– Не имеется, товарищ Артамонов.

– Что ж, тогда отправим протокол на рассмотрение в суд.

На секунду Артамонов умолкает, затем Подстава зачитывает решение суда, присланное по электронной почте:

– Суд постановил отправить Удачного Романа Галактионова под домашний арест сроком на два месяца либо до конца следствия, в зависимости от того, что наступит раньше. По истечению двух месяцев мера пресечения может быть изменена, продлена или отменена по ходатайству одной из сторон.

Артамонов благостно улыбается:

– Теперь к Вам, подозреваемый Черпаков. Признаёте ли Вы, что направили в цеховой ремонт вагоны, которые в нём не нуждались?

– Не признаю.

– Изложите Вашу версию событий, в таком случае.

– Тут нечего излагать, – бурчит Евсей, – обследование проводят дроны в парке приёмки. Они мне прислали информацию, что вагоны повреждены. Я направил их в ремонт. Дроны, значит, ошиблись.

– Это Ваша версия?

– Это правда.

– Хочется Вам поверить, товарищ Черпаков, но есть одна вещь, которая мне мешает. Знаете, какая?

– Нет, не знаю.

– Вот эти записи складского журнала операций. И вот эти записи сетевого журнала с рабочего места товарища Удачного. И вот эти видеозаписи.

Проектор рисует над столом таблицы со столбцами слов и чисел, а также миниатюрное изображение складского робота, повторяющего вчерашние действия Евсея.

– Что же следует из этих записей? – мямлит Евсей.

– Товарищ Черпаков, Вы можете не отвечать, – предупреждает его Подстава и обращается к Артамонову. – Если эти материалы приобщены к делу, я требую времени, чтобы я и товарищ Черпаков могли с ними ознакомиться.

– Товарищ следователь, я заявляю, что никакого одобрения на подключение Черпакова к моему рабочему месту не давал! – почти кричит Удачный. – Всё, что он делал, он делал без моего ведома.

– А я знаю, товарищ Удачный, – кивает Артамонов, – я знаю. Из этих журналов я всё знаю. Пока товарищ Черпаков думает, отвечать ему или нет, я расскажу, как происходит дело. Товарищ Черпаков в парке приёма бракует вагоны с нужными ему грузами. Он отправляет их в цеховой ремонт. Там грузы извлекают и ставят на склад. Удалённо подключаясь к рабочему месту и управляя складским роботам, он ломает идентификационные чипы этих грузов. В таком случае пункт их назначения можно определить только по месту, по клетке, в которую они помещены. Дальше он помещает эти грузы, а это, в нашем случае, дефицитная бионика, которую ждут на Марсе, в клетку, куда ставили груз для возврата в земную ноосферу. Когда для этого груза приходит подходящий вагон, робот сначала проверяет чип, чип сломан, робот запрашивает журнал операций, там записано, что стоит груз, который летит к Земле, робот его забирает, и вуаля! Кто-то на Земле или в околоземном обитаемом поясе получает марсианский дефицит. Какие-нибудь подпольные цеховики. Так, Черпаков? Верно я излагаю?

– Не отвечайте, – предупреждает Евсея Подстава.

– Это не обязательно, – машет рукой Артамонов, – фактуры у нас больше, чем достаточно. И нейросети есть, которые Черпаков наваял. И записи эти. Да и сам он знает, что это так. Видите, как пригорюнился? Вопрос один: по какой статье. Пока всё выглядит так, будто он сам всё организовал. Это тяжёлая статья, даже на Бирже он успеет состариться. Или кто-то его научил. Дал нейросеть, показал, как подключаться к рабочему месту из дома. Регулярно присылал списки грузов и номера вагонов. Это другая статья, тем более, если будет помощь следствию.

– Есть ещё третий вариант, – Подстава обращается больше к Евсею, чем к Артамонову, – ничего не признавать и дать нам время изучить улики.

Следователь качает головой:

– Есть такой вариант. Но зачем? Учитывая, что товарищ Черпаков – потенциальный организатор преступного сообщества, под домашний арест его никто не отпустит. А следствие может длиться долго, дело запутанное.

Вдруг Удачный вскидывает голову, пронзает Евсея взглядом и говорит не своим голосом:

– Ну зачем упираешься? Это же не Биржа мощностей, как ты хотел, это камера, брат. Маленькая и тесная, тут на орбите других нет.

Черпаков растерянно моргает, смотрит поочерёдно то на следователя, то на адвоката. Те сидят, будто ничего не слышали. Наконец, Подстава интересуется:

– Что-то не так, товарищ Черпаков?

– Эм, нет, – мычит Евсей, – всё в порядке.

– Ты же хотел отправиться на Биржу, – опять вскидывается Удачный, – там ты забудешь, что никому не нужен. И никто тебя не ждёт.

Черпаков вздрагивает.

– Что происходит, товарищ Артамонов? – спрашивает Подстава с подозрением.

– А что происходит, товарищ адвокат? – переспрашивает Артамонов с каменным лицом.

Евсей набирает в грудь побольше воздуха и заявляет:

– Я готов признаться.

– Вот это хорошо! – восклицает Артамонов. – В чём?

– В организации, – обречённо говорит Евсей.

Что-то тяжёлое, кажется, сразу наваливается ему на плечи, на затылок, заставляя сгорбиться и склонить голову.

– Вы что-то сделали, так? – допытывается Подстава.

– Ничего я не делал! – разводит руками Артамонов. – Не мешайте человеку сотрудничать со следствием и вставать на путь исправления.

– Я буду жаловаться.

– Ой, да ради Бога и всех колец Сатурна, делайте, что хотите.

Какое-то время следователь и адвокат препираются, несколько раз переспрашивая Евсея, прочно ли он уверен в своём решении. Затем вспоминают про Удачного и объявляют ему, что он может идти. Удачный, перед тем как подняться со стула, смотрит на адвоката, лицо мужчины вдруг идёт рябью, как от радиопомех, и сменяется лицом Цыся.

– Пошла на хер, корова, – заявляет Цысь адвокату и пропадает, опять возвращая Удачного под взор Евсея.

После ухода Романа Галактионовича Артамонов даёт слово Черпакову:

– Расскажите, как всё было, а я пока вызову наряд, чтобы нас проводили.

Евсей начинает говорить, на ходу сочиняя историю о банде, которую организовал. Чем больше он говорит, тем яснее понимает, на что себя обрёк, и тем меньше ему хочется продолжать. Двадцать лет из жизни он просто потеряет, а потом потеряет и все оставшиеся, потому что будет никем после освобождения. Всё происходящее представляется Черпакову неправильным, гротескно уродливым по сравнению с точной гармонией музыки, что ему прислала Нина.

– Я передумал, – прерывает он исповедь в придуманных грехах.

– Да ну? – к удивлению Евсея, Артамонов реагирует на его заявление на редкость безэмоционально.

– Да. Я передумал. Я не собирал никакой банды. Я всё это выдумал, потому что испугался.

– Что ж, – разводит руками следователь и продолжает с таким лицом и таким тоном, будто рассуждает о пустой безделице вроде правильной длины галстука, – исход ожидаемый, но никакой перемены для Вас он не несёт, товарищ Черпаков.

Он даже не смотрит на Евсея, настолько неважным теперь ему кажется состояние Черпакова:

– Показания даны в присутствии адвоката в согласии со всеми нормами социалистической законности и имеют полную юридическую силу.

– Я бы поспорила, товарищ следователь, – заявляет Подстава.

На пустом стуле, где сидел Удачный, из воздуха проступает голограмма Цыся.

– Спорить ты с мужем будешь, кто у вас сегодня сверху, кошёлка старая, – хамит он адвокату, глядя женщине прямо в глаза.

– Как Вы смеете?!

– Сгинь, – Цысь плюёт в её сторону, и голограмма Подставы развеивается будто от гнилых чар.

Григорий обращает свой взор на Черпакова:

– Попался, ухарь? Теперь не выплывешь. Полетишь со мной на Пермь-2.

– Погодите, товарищ Цысь, – машет рукой Артамонов, – мне звонят. Первая линия.

Цысь откидывается на спинку стула и умолкает. Артамонов поворачивается в кресле спиной к столу. Евсей смотрит в стол перед собой и изредка в спинку кресла Артамонова. На Цыся он не смотрит вовсе, его пугает азарт загнавшей зверя гончей, горящий в глазах Григория настолько ярко, что даже штатный голопроектор справляется с его передачей.

– Артамонов слушает, – доносится до Черпакова из-за спинки кресла, – здравствуйте, товарищ старший советник… да, товарищ старший советник, он у нас. У меня, в смысле. Нет, не в отделении пока. Не понял, товарищ старший советник, в каком смысле "отпустить"? Ах, в обычном, понятно. В общепринятом, да, ясно. Да, согласен, болван, мог бы не спрашивать и не тратить Ваше время зря. Вас понял, товарищ старший советник, отпустим сию секунду.

Разговор окончен, Артамонов разворачивается и объявляет Евсею:

– Товарищ Черпаков, Вы свободны. Все обвинения с Вас сняты. Подпишите, пожалуйста, заявление, что претензий к соблюдению социалистической законности нет.

Проектор рисует перед Евсеем бланк. Мужчина ничего не понимает, но решает не спорить и ничего не выяснять, пробегает глазами текст, подписывает электронной подписью и на неверных ногах, но быстрым шагом почти выбегает из кабинета. Григорий Цысь, наоборот всё понимает и смотрит на Черпакова с примесью лёгкой грусти во взгляде. Так грустят, когда ненадолго расстаются с кем-то, с кем хотели давно встретиться. Черпаков слишком поглощён ликованием, расцветающим в собственной душе, чтобы обратить на это внимание.

"Свободен! Свободен! Свободен!" – радостные возгласы салютами взрываются в его сознании.

Спускаясь в кабине лифта на жилой радиус, Черпаков смотрит на своё отражение, улыбается и втолковывает двойнику по ту сторону реальности:

– Ты понимаешь, что судьба дала тебе второй шанс? Ты понимаешь, что ты не имеешь право его профукать? Ты понимаешь, что теперь обязан перестать бегать от жизни, прятаться и хоронить себя? Ты понимаешь, что с унынием покончено отныне и навсегда, глупая твоя башка?

Домой он едет на монорельсе, почему-то хочется поскорее попасть в окружение родных стен и сделать что-то самому себе несвойственное. Позвонить родителям, например, спросить, как отец сходил к врачу.

Едва открыв дверь, он слышит с порога голос знакомый, потому что таким же голосом говорил мужчина на бульваре, обнимавший его Горинку за талию.

– Сахар в кофе класть, милая?

Значит, это было взаправду. Это не иллюзия, не морок, наведённый коварными следаками. Впрочем, плевать, сегодня Евсей родился заново, и ему просто жаль людей, которые остались в прошлой жизни.

– Нет, – отвечает Горинка из спальни, – не надо.

Голос жены спокоен, явно никакой истерики с ней не случилось, но и любовным утехам они не предавались. "Она узнала, что меня "взяли", и позвала его посоветоваться, как быть дальше", – догадывается Евсей, перешагивая порог.

Из кухни с кофейником в руке выходит приятель Бориса, двоюродного брата Горинки, с которым она сидела рядом на прошедшем юбилее.

– Здравствуйте, Евсей, – говорит приятель Бориса, ничем не выдавая своего удивления и ожидая реакции Черпакова.

– Здравствуйте, Артём, – кивает Евсей, – я всё знаю, так что придумывать что-то излишне.

Он не будет устраивать скандалов, скандалят неудачники, а ему сегодня несказанно повезло. Он не будет чувствовать себя неловко, он в своём доме и не сделал ничего такого, чего следовало бы стыдиться. День назад да, два часа назад да, но сейчас чувство счастья, нахлынувшее после внезапного спасения, укрывает душу Черпакова бронёй, за которой ничего не страшно.

Из спальни выходит Горинка, заметив Евсея, выдыхает:

– О нет, – и опирается плечом о дверной косяк, будто хочет казаться слабее, чем есть на самом деле.

Черпаков поворачивается к ней:

– Я всё знаю. Можешь не волноваться, каких-то сцен я устраивать не буду. Но это, всё-таки, моя квартира, поэтому я прошу вас обсудить ваши планы и ваши проблемы где-нибудь в другом месте.

– Справедливо, – соглашается приятель Бориса и любовник жены Евсея.

Мужчина возвращает кофейник на кухню и выходит из квартиры, бросив Горинке:

– Я жду тебя снаружи, милая.

– Но как? Откуда? – недоумевает Горинка. – И давно ты знаешь?

Её удивление Черпакову даже приятно.

– Это всё неважно сейчас, это всё пустяки, – Евсей только что второй раз родился, он не хочет разменивать новую жизнь на возню с бесполезными осколками старой, – важно то, что сейчас я не хочу тебя здесь видеть.

– Хорошо, – качает головой жена, выпрямляется и смотрит Черпакову прямо в глаза, – я поняла. Я уйду. Я хотела бы вернуться за вещами сегодня.

– Буду признателен, если ты не будешь затягивать с переездом.

– Тёма! Тёма, я иду!

Горинка тоже покидает квартиру, Евсей провожает женщину взглядом. Затем с шумом выдыхает. Кажется, он впервые за долгое время сделал что-то правильно. Сделал что-то по-настоящему хорошо и красиво. Новое чувство, к которому не хочется слишком быстро привыкать.

Тишина в комнатах повисает ненадолго, её разбивает сигнал о входящем вызове.

– Звонит Платон Маковский, – объявляет динамик под потолком.

Евсей на секунду теряется, ему не нравилось голосовое управление, и до сегодняшнего дня оно было отключено. Должно быть, его включила Горинка, решив, что муж не вернётся в ближайшем будущем. Наконец, он соображает, что надо сказать:

– Принять.

Проектор рисует Платона в кресле у журнального столика. На мужчине деловой костюм без галстука.

– Привет, – улыбается он Евсею, – рад видеть тебя дома.

– И я рад.

– Я связался со своим человеком в прокуратуре, как только мы с тобой поговорили.

Черпаков удивляется:

– Разве мы с тобой говорили?

– Я имею ввиду сегодня утром, когда ты сказал, что согласен со мной работать.

– А, ну да, – соглашается Евсей, чтобы не выглядеть сумасшедшим. – Столько событий, у меня всё перемешалось в голове.

– Да уж, история не из приятных, согласен. Но всё закончилось хорошо?

– Более чем, – Черпаков притворяется, будто всё понял, – твой человек или кто-то, кого он попросил, позвонил прямо Артамонову и провёл разъяснительную беседу. Так что меня отпустили прямо там, у нас конторе.

– Извинились?

– Нет. Видимо, были слишком сильно удивлены.

– Бараны, – усмехается Платон. – Ладно, теперь о делах. Я улетаю послезавтра и хочу, чтобы ты вылетел вместе со мной. Тебе хватит времени разобраться с делами здесь?

– Какие у меня могут быть дела? Уволиться я успею, с квартирой разберутся и без меня. С женой разведусь удалённо.

– Разведёшься? Я думал, ты возьмёшь её с собой.

– Нет, не возьму.

– Ну, тебе решать. Ладно, значит, договорились, родной?

– Договорились.

– Я пришлю тебе номер рейса. Пока.

– Пока.

Закончив разговор, Евсей варит кофе и возвращается в комнату, чтобы записать письмо Нине. В объектив камеры он говорит, прихлёбывая горячий напиток из кружки:

– Привет. Здорово вы там устроились, я очень за тебя рад. С нетерпением жду записей с небом и озером. Мне тоже скоро предстоит переезд. В моей жизни случилось кое-что, похожее на второе рождение. Я получил интересное предложение работы с андроидами и принял его. Возвращаюсь в профессию, в общем. Конечно, боюсь оплошать, но верю, что справлюсь. Навыки все при мне. С Горинкой мы расстанемся, я думаю, но я не переживаю по этому поводу. Наверное, даже хорошо, что всё так получилось, она найдёт себе кого-нибудь лучше меня, кто сможет сделать её счастливой. Работать я буду на Перми-2, перелетаю туда совсем скоро, так что твоё следующее письмо буду смотреть уже, возможно, в другой обстановке. Хотел отдельно поблагодарить тебя за подборку музыки, которую ты прислала. Это мне очень сильно помогло, в том числе принять решение о переезде. Желаю хорошо отдохнуть.

Евсей выключает запись и отправляет письмо. Теперь можно позвонить родителям, спросить про врача и тоже рассказать о переезде. Потом заняться приготовлениями.

Правда, один вопрос так и останется нерешённым: кто позвонил Платону от имени Черпакова и согласился на предложение Беседина? Сам Евсей, он в этом уверен, не звонил. Этим вопросом Черпаков решает заняться позже, у него есть целая новая жизнь, чтобы найти на него ответ.

Часть 2. Глава 1. Первоочередные задачи.

Кабинет Платона рисовали на скорую руку. Вообще всё в их конторе, названия которой, кстати, Евсей до сих пор точно не знает, делалось подобным образом, как жилище на кратковременной стоянке. Будто бы люди готовы уйти в места, более богатые дичью, как только финансовая погода сменится. А названия Черпаков не знал, потому что Платон презентовал всем одно, его гвардия – два или три других варианта, и ни одно из них не мелькало в документах, что редко попадались Евсею на глаза. Там отдельной жизнью жили совсем отличные наименования.

Для Платона в виртуальной реальности нарисовали тесную комнатку с чёрным столом, как в каком-то иностранном симе, но иллюзия была слабой. Текстуру стола ещё можно почувствовать, текстуру стульев тоже, а вот стены, пол и дверь, например, пусть и выглядят по-разному, совершенно одинаковы на ощупь. Евсей это знает, потому что однажды, как обычно, народ засиделся здесь допоздна, Самуил загрузил цифровой наркотик, Черпаков прогнал через себя слишком много циклов, свалился под стол и принялся ползать по полу, посчитав себя виртуальной игуаной в виртуальном мире.

Сейчас в кабинете шестеро вместе с ним, Евсеем. Почти все в деловых костюмах, кто-то в галстуке, кто-то без. Черпаков в комбинезоне и цеховом халате. Каждый рассказывает о проекте, который ведёт. Кто-то занимается совсем сторонними вещами, кто-то работает в русле основного дела – создания кооперативной сети продаж и обслуживания бытовых андроидов, что выпускает пермский кластер. Евсея начали звать на эти совещания недавно, чувствует он себя здесь неуютно. В основном, обсуждают финансовые и околофинансовые схемы, способные принести "в дело" столько-то и столько-то тысяч рублей. В них Черпаков ничего не понимает.

У Платона сегодня плохое настроение. Перед собранием Аврелий, один из "гвардейцев", шепнул Евсею, что Маковский расстался с очередной пассией, причём на разрыв пошла она, хотя гораздо чаще отношения прекращал сам Платон, и Маковского это вывело из себя.

Наконец, подходит очередь говорить Черпакова.

– Что с системой, Евсей? – спрашивает Платон дребезжащим от раздражения голосом.

– Проблема всё та же – нет программы анализа тех.раствора андроидов. Анализ проводится по библиотекам исторических данных, это специальная информация, так просто её не достать.

– "Так просто её не достать", – передразнивает его Платон. – А что ты сделал, чтобы её достать?

– Запросил Завод.

– Запросил Завод?!

– Запросил Завод. Они, кстати, до сих пор нам не ответили.

– Да ты в своём уме?! – взрывается Платон. – Хочешь, чтобы Папа нас с потрохами сожрал? Ты понимаешь, как мы будем выглядеть, если предложим им систему, которая работает с их же программами? Хотя о чём я говорю, я и забыл, что имею дело со слепым кротом, первый раз за восемь лет вылезшим из норы. Через кого хоть запросил?

– Через "Модус".

– Ну слава Богу, хватило ума не притягивать главную контору. Может, они не догадаются. Так, слушаем внимательно. Аврелий, Савва, Лука, Самуил, – помогите Евсею достать эту программу с библиотеками. Это – первый приоритет. Мне для переговоров с Заводом нужна уже готовая система. Переговоры у нас через десять дней, и там я должен их убедить, что мы можем выпускать полную карту диагностики андроида.

– Дорогой, уволь меня от этого, – поднимает руки Лука, – у меня с поставками завал. Без них тебе к Папе тоже лучше не подходить.

– Так, хорошо, у тебя поставки. У остальных дел по главному проекту нет?

– Есть, но мы справляемся, – отвечает за всех Самуил.

– Вот и славно. Значит, поможете Евсею. Это для всех становится первым приоритетом. Евсей, с тебя задача ребятам, что нужно. Времени – до завтрашнего утра. Запишешь задание, отправишь мне, я просмотрю и разошлю всем. И ещё одно. Евсей, завалишь мне сервис андроидов, верну тебя в болото на Москве-4. Хочешь туда?

– Не хочу.

– Тогда старайся.

– Буду.

– Платон, я с тобой по поставке хочу отдельно переговорить, – просит Лука. – Есть тема для разговора.

– Хорошо, сейчас закончим и поговорим, – кивает Платон.

Собрание завершается, Евсей из виртуального пространства возвращается в почти материальное.

Он так же сидит за столом, рядом с ним – Самуил, худой и, несмотря на молодые годы, всегда сутулый, будто ему в тягость таскать модные кардиганы на своих плечах, мужчина. Здесь развешанные под потолком проекторы нарисовали на стенах панели из красного дерева, на полу расстелили дубовый паркет с хитрым узором. Сегодня на подбородке у Самуила дополненная реальность рисует короткую эспаньолку, а под носом – щегольски закрученные усы. Черпаков ни разу не смотрел на мужчину без маски и не знает, есть ли у того на самом деле бородка и усы, или нет.

– Да уж, – ворчит Самуил, – удружил ты нам, Евсей, на миллион рублей.

– Я не нарочно, – только и находит сказать Черпаков.

– Да я понимаю. Скажи только, свои дела куда мне девать? Я их под стол поставить не могу, чтобы не отсвечивали, пока я твои проблемы решаю.

– Ты же, вроде, сказал, что справляешься?

– Вот поэтому и справляюсь, потому что занимаюсь ими в удобном для себя режиме.

– Мне, правда, жаль.

– Проехали, прекращай скулить. Скажи лучше, поедем сегодня к девкам?

– К каким в этот раз?

– В "Союз молодёжи экзоскелета" хочу. Там есть одна звезда, новенькая, Алисия. Не слышал?

– Может, Алиса?

– Нет, именно Алисия.

– Нет, не слышал.

– Что ты вообще слышал? Программу достать не можешь, про девок не слышал.

– Я почти всю систему собрал.

– Почти не считается. Проехали. В общем, у этой Алисии бионические бёдра, и она как-то изловчилась поставить себе на них путанский софт иностранный. Так ими теперь двигать может, что-то с чем-то. Я слышал, мужики на неё квартиры переписывали, лишь бы она лишних пять минут на их "стручках" попрыгала.

– Не опасно с такими дело иметь?

Самуил хохочет, плотская грязь сверкает в его глазах:

– Я кошара стреляный, я этих мокрохвосток знаешь сколько перевидал? И ещё ни одной не удалось меня поиметь, всех я имел. Так что не переживай, я и себя в обиду не дам, и тебя подстрахую, если что. Ну так что, поедем? Наберёшься там впечатлений для вдохновения, и завтра нам всё распишешь по красоте.

– Давай. Хотя нет, погоди, сегодня не могу. Есть дело одно.

– Дело? Какое?

– Важное.

– Девку завёл? Приводи, мы её оценим. Попробуем. Дадим тебе пару советов потом, как её лучше трахать. По-дружески, так сказать.

Самуил опять хохочет, глазки с грязным блеском превращаются в щёлочки.

– Нет, это не связано с девками, но дело, в самом деле, важное, и отложить я его не могу.

– Секретничаешь? Смотри, как бы кто не подумал, что ты работаешь на кого-то ещё. Мне-то всё равно, я считаю, люди должны быть свободными, но вот Лука, например, настоящий параноик в этом плане. И его паранойя только прогрессирует со временем. Да ты и сам заметил.

– Нет, я работаю с вами не так уж давно.

– Почти год уже.

– Всего год.

– В наше интересное время в нашем интересном деле год за пять идёт.

– Всё равно не могу, извини.

– Это твоё последнее слово?

– Боюсь, что да.

– Как знаешь. Девке своей привет передавай.

– Нет у меня девки.

– Проехали.

Евсей встаёт из-за стола и выходит из кабинета. Ультразвуковые передатчики под потолком шлют ему вослед импульсы, которые, отражаясь от пола, звучат стуком каблуков по паркету.

Пермь-2 – большая станция, гораздо больше Москвы-4. Ширина обитаемого радиуса составляет здесь десяток кварталов. На улицах много людей, над крышами пяти– и шестиэтажных домов протянуты четыре нити монорельса, и составы по ним скользят гораздо длиннее тех, что катались на Москве-4. Кроме того, летают беспилотные аэротакси, забирая и высаживая пассажиров на специальные платформы посреди улиц либо на плоские крыши домов.

На такую плоскую крышу выбирается и Черпаков, через нейроинтерфейс вызывает аэротакси и ждёт, рассматривая окрестности.

Публичный слой дополненной реальности рисует в воздухе большие, от крыш домов до верхнего горизонта обитаемого радиуса анимированные плакаты с текущими лозунгами: "Ускорение, демократизация, гласность!", «Даёшь полный хозрасчёт!», «От индивидуальной трудовой деятельности – к социалистической кооперации!», «Вся власть трудовым коллективам!». Некоторые из них весьма недурны с эстетической точки зрения, но сами слова ничего не будят в душе Евсея. Личный слой рядом с плакатами помещает баннеры с тематикой, которой Евсей интересовался последнее время – в основном, со специализированными новостями о техническом обслуживании андроидов. Теперь они не пугают, не царапают душу болью прошлых разочарований, наоборот, теперь они являются воздухом, что вдыхает мужчина после того, как задержал дыхание на восемь лет. Черпаков знает, есть ещё пространственный слой, он добавляет к зданиям виртуальные этажи, где бродят чат-боты и аватары пользователей, подключённых удалённо. Но визуально отличать такие надстройки от материальных объектов пока Евсей не умеет.

Далеко за слоями дополненной реальности, чуть за изгибом перспективы виднеется стена "Юности". Она поднимается до верхнего горизонта жилого радиуса, до ламп дневного света. В одних местах "Юность" представляет собой уже сплошной монолит с цветными квадратами инкрустированных окон, похожими на авангардную мозаику, в других, где стройка пока идёт, ещё видны решетчатые внутренности. Свет пульсирует в них, как кровь пульсирует в плотском мясе за завесой кожи.

Пока Евсей, завороженный стройкой, смотрит в сторону стены, дополненная реальность выбрасывает ему в поле зрения заголовок: "Наш уют мы создавали своими руками", – рассказ счастливчиков, построивших там себе квартиру и заселившихся в неё. Черпаков уже читал такие истории. В почте у себя он находит аудио от бывшей жены, присланное полчаса назад: "Я подлетаю, через пятнадцать минут стыковка".

Наконец, едва слышно шурша четырьмя пропеллерами на своих углах, на крышу спускается беспилотный аппарат. Евсей забирается внутрь и командует везти себя домой.

Он только успевает войти в квартиру, как за его спиной звенит дверной звонок. На пороге Горинка, рядом с женщиной чемодан на колёсиках.

"Даже в дорогу одела платье. Я это зелёное на ней, кстати, не видел, – отмечает про себя Евсей, – интересно, каково ей было в краткие моменты невесомости".

– Привет, – улыбается Черпаков, – добро пожаловать. Я думал, чемодан будет больше.

"Тем не менее, она выглядит так же, значит, не привыкла украшать себя виртуальными слоями в дополненной реальности. Даже цвет глаз не изменила".

Горинка шагает в квартиру и отвечает голосом, в котором едва слышно звенит нервозность:

– Всё, что нажила, то и привезла.

Она проходит в центр комнаты, разворачивается, ждёт, пока Евсей закроет дверь и объявляет, стараясь произносить слова быстро, но всё равно запинается и делает паузы между фразами:

– Я опять хочу сказать, что очень благодарна тебе за то, что разрешил пожить первое время у тебя. И я настаиваю, что я должна тебе за это заплатить. У нас с тобой теперь не те отношения, чтобы ты терпел стеснение от моей персоны просто так.

Черпаков минует Горинку, даже не поворачивая головы в сторону бывшей жены, и открывает дверь в одну из трёх комнат. На ходу отвечает:

– Брось. У нас с тобой как раз те отношения. Прошу, можешь заходить, это твоя комната.

– Нет, пока мы не выясним.

– Не выясним что? Должна ты мне платить или нет? Перестань быть такой зацикленной на себе, абстрагируйся от ситуации.

– Как?

– Представь, ко мне прилетел мой приятель, допустим, Соломон Потапович Мышкин. Бывший одноклассник. Стал бы я с него деньги брать? Ну?

– Наверное, нет.

– Правильно. А чем ты для меня сейчас отличаешься от Соломона Потаповича?

– Ничем?

Она смотрит на него во все глаза, желая уловить каждую чёрточку реакции на высказанное предположение.

– Правильно, ничем. Так что проходи и не забивай себе голову пустяками.

– Хорошо, договорились. А ты изменился… Евсей. И костюм тебе идёт. И волосами ты, наконец, занялся. Это же всё настоящее, не маска дополненной реальности?

– Настоящее. Благодарю.

– Линзы только носить не перестал, как будто.

– Сейчас у меня уже нет проблем со слоями. Сейчас я готов принять жизнь во всём её многообразии. Да и со зрением проблемы так просто не решить.

– Почему?

– Доктора говорят, сами глаза работают нормально. Это мозг плохо распознаёт образы.

– И что с этим можно сделать?

– Носить линзы. Дополненная реальность подскажет мозгу, что он видит.

– Как тебе вообще Пермь-2? В целом? После маленькой Москвы?

– Меня удивляет, что такая большая станция находится в гораздо более плачевном состоянии.

– Что ты имеешь ввиду?

– На Москве-4 тоже были проблемы, конечно, с обслуживанием и всем таким, но здесь многие здания буквально разваливаются.

– Разве у нас было не так?

– Не так, поверь мне.

Горинка пожимает плечами:

– Может, ты и прав. Во всяком случае, ты находишься здесь дольше меня.

Она направляется в комнату, но на пороге, совсем близко от Черпакова, останавливается. Он чувствует запах её духов, знакомый, но отнюдь не манящий.

– Здесь так чисто, – замечает она. – Сколько же у тебя времени ушло, чтобы навести такую чистоту?

– Нисколько. Я купил импортного сервис-бота. Он может мыть в таких местах, о которых я даже не знал.

– Мечты сбываются, да?

Евсей пожимает плечами:

– Возможно. Ладно, проходи, устраивайся. Ванна слева, кухня справа. Я буду в кабинете. Тебя я прописал в авторизованные пользователи, пароль выслал на почту, так что дом полностью в твоём распоряжении. Будут вопросы – задавай.

– Торопишься?

– Работать надо, извини.

– Я не устаю тобой удивляться. Не помню, чтобы ты так "горел" работой у нас на Москве-4.

– И я не помню. Может быть, причина в том, что я опять занимаюсь любимым делом. Что я нашёл в себе силы вернуться к нему. А может, в том, что работаю рядом с хорошей командой. Их пятеро, они знают друг друга со студенческой скамьи и идут к общей цели. С такими людьми приятно работать, их энергия передаётся и мне.

Горинка проходит в комнату и закрывает за собой дверь. Евсей собирается пройти в кабинет, но внезапно у него в глазах темнеет. Мрак накапливается в комнате, пока не закрывает своим жирным телом всё: потолок, стены, мебель. Такое уже бывало несколько раз, Евсей знает, через некоторое время всё пройдёт. Он нашаривает рукой стену и ждёт около неё. Проходит секунд тридцать, свет опять начинает пробиваться в поле зрения Черпакова. Евсей осторожно идёт к кабинету и забирается там в рабочее кресло. Зрение восстанавливается медленно, делом пока заниматься нельзя, и он решает записать письмо Нине:

– Привет. Очень интересно ты рассказала про клубнику, никогда бы не подумал, что выращивание её у вас в Поясе имеет столько тонкостей. Пришли несколько ягод того нового сорта, о котором ты рассказывала, при случае, я попробую и сообщу тебе, понравились они мне или нет. Заодно проверим, как ягоды переносят межорбитальную перевозку, вам же надо это знать. А я пришлю подробный видеоотчёт.

Евсей говорит полушутя и усмехается своим словам.

– Прилетела Горинка, поживёт у меня какое-то время. Пока не подберёт себе комнату. Ты помнишь, я тебе рассказывал, ей предложили место аккомпаниатора в каком-то ансамбле, потому что их пианистка забеременела. Название я забыл, но помню, что они дают зарубежные гастроли. Она как будто не очень стремится жить со мной, поэтому, думаю, съедет достаточно скоро. Опять у меня потемнело в глазах, кстати, сегодня. Надо, в самом деле, выкроить время и прилететь к вам, что ли, потому что врачам на орбите Земли я не очень доверяю. Отцу они так и не помогли толком, поменяли имплант на какое-то старьё, новых, говорят, не завозят. Он периодически переключается в чёрно-белый режим. Не могу поверить, что наше богатое государство не может обеспечить Тульский кластер глазными имплантами. Народ говорит, всё шлют к вам в Пояс и на Марс, но я не очень в это верю. У вас же там всё распланировано, нет ни лишних контейнеровозов, ни лишних складов. Кстати, ты вот всё зовёшь к себе, говоришь, что у вас жизнь проще, стабильнее, может, ты и права, зато у нас сейчас пошли какие-то перемены. А перемены – это всегда шанс. Мой приятель Соломон теперь может дышать свободнее, открыл кооператив, торгует. Сестра перестала рассказывать о своих тортах с виноватым лицом, ушла с той работы и открыто печёт их на заказ. Есть, конечно, негативные стороны, но, может, это – временное явление, когда перемен будет больше, всё плохое уйдёт? Ладно, я сейчас буду работать, работа интересная, и её много, и я до сих пор, знаешь… как будто восемь лет ходил по пустыне, а сейчас, наконец, добрёл до колодца с водой и всё пью, пью, и не могу напиться. Да, пока я бродил по этой пустыне, я убедил себя, что вода мне не нужна, но, на самом деле, это был самообман. Если бы не он, я думаю, я вышел бы из пустыни гораздо быстрее.

Часть 2. Глава 2. Под взглядом зверя.

Евсей поздно заканчивает составлять список программных средств и технических библиотек, которые ему нужны, поэтому совсем мало спит. Рано утром он высылает результат своей работы Платону, затем ползёт на кухню и варит кофе. Медленно пьёт его, закусывая распечатанной ещё вчера булочкой. Когда допивает, приходит звонок от Аврелия. Черпаков соглашается его принять, проектор рисует голограмму мужчины на стуле напротив Евсея. Аврелий высок ростом и чересчур полноват, поэтому его изображение разрезается краем стола надвое.

– Старичок, что же ты раньше не сказал, что тебе нужны такие приблуды?

Евсей не удивлён ни тому, что Аврелий связался с ним первый, ни тому, что он сделал это так рано. Аврелий всегда действует быстро.

– Доброе утро, – бурчит Черпаков вместо ответа.

– Для тебя оно доброе вдвойне, потому что я решу все твои проблемы. Платону останется нам только спасибо сказать.

Аврелий довольно хохочет, проектор честно отрисовывает рябь, идущую по его пузу.

– Рад слышать, – улыбается Евсей. – И как же ты это сделаешь?

– Подкатывай ко мне, обо всё переговорим.

Этому Евсей тоже не удивлён. Все "гвардейцы" Платона боятся прослушки и шпионажа. Нет, не со стороны конкурентов, потому что их слишком мало, а места вокруг пока слишком много, и не со стороны спецслужб, потому что спецслужбы, являясь плотью от плоти страны, заняты тем же, чем и вся остальная страна. "Гвардейцы" боятся друг друга.

– Прямо сейчас? – уточняет Евсей.

– Прямо сейчас, – кивает Аврелий.

Квартира Аврелия занимает целый этаж на вершине одного из домов у небольшого парка. Её получили ещё родители мужчины, оба – большие партийные функционеры в своё время. Спустя некоторое время после того, как Аврелий начал бриться, он уговорил их, уже пенсионеров, переехать на другую станцию, где людей поменьше, а деревьев побольше, и где у отца стояла дача, полученная за ведомственные заслуги. Потому что молодому мужчине по вполне очевидным причинам удобнее было жить одному.

Черпакова встречает сервильный гиноид, одетая в кружевную комбинацию. У неё на лбу, как полагается, темнеет пятно графического кода. "Если ты не классный пацан Аврелий Нехлебов, просто завидуй и облизывайся", – высвечивает Евсею надпись нейроинтерфейс при попытке считать код.

– Господин Черпаков, позвольте, я провожу вас в гостиную. Господин Нехлебов сейчас выйдут.

Евсей уже бывал здесь, и не удивляется манере разговора гиноида. Так же как команде графического кода.

Синтетическая служанка провожает его в гостиную с белыми стенами, белой мебелью и прозрачным потолком, спрашивает о напитках (Евсей просит кофе) и уходит на кухню. Аппетитные формы гиноида и грациозная плавность движений выдают её явно иностранное происхождение. Розовый цвет искусственной кожи выделяется на фоне белой обстановки. Когда Черпакову приносят чашку чёрного напитка, фальш-панель стены отъезжает в сторону, и в помещение заходит Аврелий в белом халате. Волосы на голове мужчины лежат в беспорядке.

– Чтоб вернулся через пять минут, иначе я за себя не отвечаю! – летит в спину мужчины требовательный женский голос.

Аврелий не обращает внимания на предостережение и направляется к Евсею, фальш-панель за его спиной встаёт на место.

– Извини, что заставил тебя ждать, старичок. Никак не могу вылезти из постели, – хвастается Нехлебов.

– Я сам еле встал.

– Да я вижу, как ты кофе хлебаешь. Коко, – Аврелий поднимает руку вверх и щёлкает пальцами, – принеси нам ещё по чашке.

– Мне будет плохо, – пытается отказаться Евсей.

– Старичок, там, куда мы направляемся, спать нельзя.

– Почему?

– Там такие девки боевые, сначала они тебя оттрахают, а потом сожрут. Так что зевать не рекомендую.

Аврелий хохочет, отсмеявшись, наклоняется ближе к Евсею:

– Короче, есть одна тёлка, спортсменка, комсомолка, красавица и председатель "Технического комсомольского общества Института германских языков". Занимается тем же, чем и все порядочные комсомольцы сейчас: берёт у института, к которому присосалась, деньги на закупку программной лицензии за границей, закупает двадцать, институту отдаёт одну, остальные продаёт. Мы тоже так делали, покупали Заводу андроидов, чтобы их разобрать и все иностранные идеи на нашу почву перенести. Само собой, никто ничего не разбирал, мы всё продавали.

– А сейчас не занимаемся?

– Ты же на совещаниях с нами сидишь, как ты можешь такие вещи спрашивать?

– Я пока мало что в них пониманию.

– Да, я и забыл. Нет, сейчас не занимаемся. Сейчас Платон задумал кое-что гораздо интереснее, и для этого ему нужна система, которую ты ваяешь якобы с иностранными ноу-хау. Если хочешь, спроси его об этом как-нибудь, а я пока вернусь к нашей теме. Так вот, через эту тёлку я достал кое-какие запчасти для Коко. Сечёшь?

– Нет. Как они могут написать модуль с такими библиотеками, они же иностранными языками занимаются.

– Мда, видимо, кофе тебе надо прямо в вену колоть. По-другому мозг не заработает. Сейчас никто ничего не пишет и не собирает, во всяком случае, умные люди. Сейчас покупают там и продают тут, народ за импортный шильдик убивать готов. У неё есть канал "за бугром" для поставок всякой такой херни. Для механических девок.

– Гиноидов.

– Для них, наверное, тоже есть. Я уже говорил Платону об этом канале, но нашего Великого Комбинатора не устроил масштаб. Слишком для него, видите ли, мелко. А я считаю, главное, не размер инструмента, а умение им пользоваться!

Аврелий опять хохочет:

– Как же я хорош сегодня.

– Мне не нужны запчасти. Мне нужны модули для псевдоинтеллекта и библиотеки данных, чтобы его научить.

– Старичок, не нуди. Если у них есть одно, есть и другое. Так что план такой: сейчас я быстренько приведу себя в порядок, и мы с тобой летим к ней.

Аврелий поднимается с дивана и такой же ленивой походкой возвращается к стене, где фальш-панель отъезжает в сторону при его приближении. В проёме он оборачивается и бросает Евсею:

– А ты пока просыпайся, пей кофе.

Минут через двадцать Черпаков и Нехлебов, Евсей в комбинезоне, Аврелий в клетчатом спортивном костюме, поднимаются на крышу, садятся в аэротакси и летят над городом к зданию института. Слой дополненной реальности рисует над зданием фигуры литературных классиков, творивших на языках германской группы: гигантского Шекспира сменяет циклопический Ибсен, ему на смену приходит громадный Гёте. Евсей не знает, как они выглядят, но слой содержит подписи специально для невежд вроде Черпакова.

Беспилотный аппарат высаживает пассажиров на крыше, Аврелий ведёт Евсея к двери на лестницу.

– Хорошо, что ты натянул на свою тушку эту робу, – говорит Нехлебов Черпакову, – похож на инженера. Девки будут больше доверять твоим словам.

– Я и есть инженер.

– Это тоже хорошо. Тёлку зовут Дарина, кстати.

"Техническое комсомольское общество Института германских языков"занимает крайние кабинеты одного из верхних этажах левого крыла здания. Вход на его территорию обозначает красный полупрозрачный баннер с названием, растянутый в коридоре от пола до потолка. За ним простые стены закрыты виртуальными шпалерами из красного шёлка, обрамлёнными золочёной резьбой на белом фоне. На полу нарисован наборный паркет, под потолком, когда-то белым, а теперь покрытым подтёками, жужжат проекторы, из последних сил создавая иллюзию аристократической роскоши. Кабинет Дарины находится слева, прямо за входным баннером. Аврелий вваливается туда без стука, с воплем:

– Сюрприз-сюрприз!

Евсей слышит возмущение:

– Твою мать, я едва лужу на пол не сделала, придурок!

Заходит следом.

– Даринка, нельзя пугаться старых друзей! – смеётся довольный Аврелий.

– Ты не старый. И ты мне не друг. Соображай, что делаешь, – выговаривает ему женщина.

– Старых клиентов тем более. Знакомься, это Евсей, мой партнёр и соратник по опасному деловому процессу.

Евсей выглядывает из-за спины Нехлебова. За столом стоит девушка в пышном бальном платье цвета запекшейся крови с голыми плечами и широкой юбкой. Каштановые волосы на её голове уложены в какую-то невероятно хитроумную и высокую причёску. Черпаков бросает взгляд на потолок, проектора там не видит и соображает про себя: "Это не голограмма, значит, маска слоя". В подтверждение его слов платье на секунду мерцает, явив взору телесного цвета топ без бретелек и брюки в тон ему.

– А почему твоя маска мерцает? – интересуется Аврелий.

– Потому же, почему у всех. У нас же гласность, и каждый нищеброд может нарисовать себе маску и загрузить на сервер, чтобы её вставляли в публичный слой. Мощностей на всех не хватает.

– Ну да, такие вещи надо делать платными, – кивает Аврелий, – а то от всяких плебеев житья не будет. Я поэтому от этих масок и отказался.

– Зачем пришёл, лучше скажи.

Аврелий объясняет, что они с Евсеем ищут. Выслушав, Дарина вздыхает:

– Ну и запросы у вас, мальчики. Не знаю, сможем ли мы помочь. Мы же больше по железякам. Покупаем там, продаём здесь, ты знаешь.

– За ценой мы не постоим, – убедительно говорит Аврелий и называет сумму.

Евсею от услышанного становится плохо, а вот в глазах Дарины, наоборот, загораются жадные огоньки.

– Видимо, вам эта штука, и вправду, нужна, – замечает она как можно спокойнее. – Подождите здесь, мне надо посоветоваться с моей… службой закупки.

Она обходит стол и покидает кабинет, виртуальное платье, сталкиваясь с материальными предметами, просто пропадает в них.

– У меня же столько нет, – почему-то шёпотом выговаривает Черпаков Аврелию, – мне Платон почти в два раза меньше выделил.

– Не дрожи, старичок. Всё мы им не дадим, дадим четверть или треть, как аванс. А дальше тебе надо у Платона оставшиеся деньги вытрясать.

– Почему мне?

– Старичок, ну не могу же я всё за тебя делать.! Проект твой, в конце концов. Да не дрожи ты, Платон, как узнает, что ты эту систему запустил, таких денег тебе отвалит, считать замучаешься.

В кабинет возвращается Дарина и просит мужчин пройти за ней. Опять выходят в коридор со шпалерами, идут по нему до самого конца, до панорамного окна, на стекло которого проектором помещён иллюзорный вид на регулярный парк с аккуратно обстриженными кустами, деревьями с шарообразными кронами и статуями из серого мрамора. Здесь заходят в кабинет слева.

В помещении, в широком рабочем кресле, похожем на кресло Евсея на Москве-4, полулежит девушка. На ней короткие шорты, как будто рваные, мяйка с ярким принтом без рукавов, на запястьях чернеют шипастые браслеты. На голове буквально светятся коротко остриженные и окрашенные в кислотный жёлтый волосы. Над креслом, как и под потолком в коридоре, гудит кулерами голопроектор, но заполняет он помещение не виртуальной роскошью, а окнами сайтов картинками, диаграммами и таблицами.

– Нашла? – спрашивает Дарина девушку.

– Неа, – отвечает та, блуждая взглядом по диаграммам и не поворачивая головы в сторону гостей.

– Вообще пусто?

– Я запустила поискового бота. Вот отчёт, можете глянуть.

Перед Дариной, Евсеем и Аврелием в воздухе повисает таблица. Все трое принимаются изучать её.

– Ну как же ничего? – восклицает Аврелий. – Вот, смотрите, строчка, и вот, и вот ещё. Это же то, что нам нужно, правильно я понимаю, Евсей?

– Да. Если ссылки под ними работают.

– Чтобы посмотреть ссылки, давайте аванс, – заявляет Дарина.

Аврелий торгуется с ней, сперва он в принципе не хочет платить аванс, затем они спорят о сумме, затем в торг вклинивается девушка в кресле:

– Обращаю внимание всех присутствующих, что все эти ссылки закрыты коммерческой тайной. Бот нашёл их по косвенным следам.

– Хорошо Вы его выдрессировали, – хвалит работу Евсей.

– Благодарю за комплимент.

– Так вообще в чём проблема, я не понимаю?! – возмущается Аврелий. – Зачем вам аванс, если вы вообще ничего не собираетесь платить этим лохам-иностранцам?

– Затем, что защита на этих ссылках может выжечь нам всем мозги, идиота кусок, – рычит Дарина. – Или ты думаешь, экраны безопасности, которые тебе поставили мамочка с папочкой, тебя уберегут?

– Может, его и уберегут, – подаёт голос девушка в кресле, – но у нас таких нет.

– Зараза, Дарина, в постели ты была сговорчивее! – ругается и машет рукой Аврелий. – Ладно, Евсей, переведи ей аванс.

– Весь?

– Конечно, весь, ты же получишь свои библиотеки через полчаса!

– Пятнадцать минут, – поправляет Аврелия девушка в кресле.

– То есть, договор мы не будем подписывать? – уточняет Черпаков.

Аврелий согласно кивает, но Дарина начинает спорить. Ей нужен договор, она боится, Аврелий её обманет, о чём говорит ему прямым текстом. Нехлебов наигранно оскорбляется и шумно отвергает все обвинения. Воздух так сильно вибрирует от их ругани, что, чудится Черпакову, даже парящие в комнате окна сайтов начинают дрожать, покрываются рябью. В какой-то момент рябь становится совсем сильной, и за потоком брани Евсей разбирает едва слышное от девушки в кресле:

– Зараза, – сказанное тоном человека, осознавшего, что живёт он последнюю секунду.

Аврелий и Дарина моментально смолкают, Дарина шагает к креслу, свет вместе с проектором гаснет, комнату заполняет тьма. Шестое чувство гонит Черпакова прочь из комнаты, он разворачивается, искать дверь в коридор нужно по памяти, здесь гладкая стена, левее или правее была дверь, кто-то топает по полу ногами, стучит каблуками, вот и проход, кто-то мягкий толкает и сбивает с ног, приходиться падать во тьму, встреча с твёрдым полом происходит неожиданно.

Столь же неожиданно включаются голопроекторы, они рисуют бесконечный лабиринт из внутренностей андроида, провода и закрученные трубки убегают во все стороны, огромные шарниры с пугающей реальностью кромсают плоть, что мешает им двигаться. Черпаков уже знает, какие слова вот-вот услышит, и через мгновение со стороны кресла с девушкой до него, в самом деле, доносится:

– Мясомясомясомясомясо…

Вопреки желанию Евсей оборачивается и видит, как над креслом в голубоватом свете проектора поднимается человеческий силуэт подобно молодому побегу, раздвигающему почву рывками, в ритме музыки, которую никто, кроме него, не слышит.

Черпаков разворачивается и на четвереньках устремляется в коридор, сквозь иллюзорные поршни и трубки в дверь напротив. Подошвы ботинок проскальзывают на полу, колени бьются об него, но на боль нет времени, быстрее, пересечь коридор и за дверь, захлопнуть её за собой, "Мясомясомясомясо" совсем близко, колотит в дверь, руки Евсея шарят по стенам вокруг двери, пока он сидит, привалившись к ней спиной, но ничего не находят: ни шкафа, ни тумбочки, ни даже стула, – а встать и отойти от двери слишком страшно, человек с той стороны сорвёт её с петель силой своего безумия.

Вдруг девушка появляется перед Евсеем, рассеяв вокруг себя иллюзию синтетических внутренностей. Черпаков отчётливо видит её чёрные ботинки, голые ноги с разбитыми коленками, шорты, майку с ярким принтом, неподвижное лицо под кислотно-яркой причёской и руки с окровавленными кулаками. Её губы шевелятся, произнося "Мясомясомясомясо…" при неизменном выражении лица. Она делает шаг к Черпакову, тот вопит и откатывается от двери. В следующую секунду дверь с треском сломанного замка распахивается, и в комнату влетает девушка в шортах, майке и с кислотно-жёлтыми волосами на голове.

Она приземляется на пол, на колени, обводит комнату взглядом. Евсей замирает, задерживает дыхание, осознавая всю тщетность подобной маскировки. Девушка замечает его, встаёт, бормоча "Мясомясомясо…"

Внезапно включается свет, она валится на пол, будто потеряв сознание. Все иллюзии развеиваются, точно демон, захвативший человеческое тело, был изган и забрал наведённый морок с собой.

Черпаков начинает шумно вдыхать-выдыхать воздух, будто старается вместе с ним убрать из души оцепенение ужаса, захватившее её. Слышны шаги, перед глазами появляется лицо Аврелия:

– Ловко ты её вырубил, старичок, – говорит Нехлебов, наклонившись к Евсею и внимательно изучая его, – давай лапу, надо вставать.

– Это не я, – мотает головой Черпаков, с помощью Аврелия поднимаясь на ноги.

– Хорош дурить. Кроме тебя, некому. Я не мог, Даринка тоже не могла, систему безопасности на этаже они отключили, чтобы за ними не подсматривали чекисты.

– Это не я.

– Слушай, чудес не бывает.

В комнату, озираясь с опаской, заходит Дарина. Маска дополненной реальности по-прежнему рисует на ней бальное платье в глазах Евсея.

– Целый? – спрашивает она мужчин.

– Да, – отвечает Аврелий, – Черпаков только несмешно шутит.

– Как?

– Говорит, что это не он вырубил твою чокнутую подружку.

– Больше некому, – говорит Дарина, уставившись на Евсея, – кроме тебя.

– Думайте, что хотите, но это не я.

Институт Аврелий и Евсей покидают так быстро, как только могут. Нехлебов торопится и тащит за собой Черпакова, одновременно отбиваясь от всех попыток Дарины заставить их дождаться милиции:

– Мы-то здесь при чём, зачем мы им будем нужны? Это твой человек залез в сеть, и это твои люди отключили систему безопасности. Вот и объясняй всё это милиции. Что? Я никого ни в какие защищённые сети не толкал, и это записано на её сетевике, она сама полезла. И это ты должна была её остановить, мне откуда знать, где вы лазаете? Что ты так смотришь, хочешь меня оговорить? Попробуй, ты знаешь, каким будет исход, у нас с Евсеем на сетевиках тоже кое-что сохранилось.

Последние слова он бросает Дарине, уже стоя в лифте, двери сходятся вместе и как будто отрезают двоих мужчин от всего, что произошло на этаже. Евсей приваливается спиной к стенке кабины, у него дрожат колени и руки: локти, пальцы. Стенки маленького помещения кажутся иллюзорными, они вот-вот истаят и явят взору механизмы, кромасющие плоть. И монстра, что живёт среди них. Аврелий, как будто, невозмутим и думает о чём-то.

– Ловко ты придумал с договором, – обращается он к Евсею.

– Что ты имеешь ввиду?

– Ну, потянуть время, сказав про договор. Конечно, эта коза не собиралась ничего подписывать, да я бы и сам не стал, если бы они достали нужные тебе базы. Не хватало ещё им платить что-то сверх аванса. Но если бы ты перевёл ей деньги до всего этого дерьма, я тебя уверяю, хрен бы чего мы с них обратно получили.

Двери расходятся в стороны, и мужчины ступают на плоскую крышу. Огромные фигуры каких-то людей по-прежнему сменяют друг друга над их головами в дополненной реальности. Евсей не хочет смотреть, кто именно.

С Аврелием они расстаются, Нехлебов возвращается домой, Черпаков летит в контору. Такси он заказал до небольшой площади рядом, здесь аппарат приземляется на посадочную платформу, что возвышается посреди площади. Евсей спускается вниз, шагает к ближайшему кафе, там садится за столик и заказывает автоматону завтрак. Колени мужчины до сих пор дрожат, и пальцы выложенных на стол рук тоже. Кругом много людей, они разговаривают обычные разговоры, занимаются обычными делами, и, очевидно, совершенно не представляют себе, что совсем недалеко киберсумасшедший едва не убил человека. Черпаков опять остро чувствует, как под привычной реальностью шевелится другая, полная настоящих монстров. У них свои планы и свои цели, и уверенным можно быть только в одном: эти планы и цели не несут людям ничего хорошего.

Евсей решает почитать новости и через нейроинтерфейс делает нужный слой дополненной реальности ярче. В глаза начинают лезть заголовки, дикие из-за пропитавшей медиа гласности.

Они только усиливают тревожность, Черпаков возвращает слою с новостями полную прозрачность и поднимает глаза на автоматона, склонившегося рядом со столиком. Двумя манипуляторами робот держит поднос, а третьим переставляет оттуда на столик заказ Черпакова: котлету с макаронами на тарелке, большую чашку какао, треугольное пирожное на тарелочке поменьше и стакан золотистого пива.

Внезапно всё исчезает, закрывается занавесом из серого марева, монотонного, без фигур и силуэтов. Паника хватает Черпакова за хребет и начинает трясти. Неужели защита того сайта добралась, таки, до него? Неужели так выглядит кибербезумие изнутри?

Евсей взмахивает руками и падает со стула, картинка перед глазами не меняется, но спина, правый локоть и затылок чувствуют боль от ударов о напольное покрытие под столиком. Успокоиться не получается, и Черпаков вертится, лёжа между стульями, сбивает их руками, он слышит, как они гремят, опрокидываясь.

Внезапно в голову бьёт мысль, вкрадчиво и прицельно, точно кинжал убийцы: "Если буду дёргаться, меня отключат". Евсей моментально успокаивается, вытягивает руки вдоль тела, и слушает, что происходит вокруг. Над головой за левым ухом жужжат сервоприводы автоматона. Механический слуга стоит на месте и наблюдает за человеком. Возможно, шлёт трансляцию в милицию по какому-нибудь экстренному протоколу. Людей вокруг неслышно, наверное, все застыли в панике, опасаясь привлечь внимание киберсумасшедшего.

– Всё в порядке, у меня просто проблемы с линзами. – нарочито громко выговаривает слова Черпаков. – Я вдруг ослеп и испугался.

Откуда-то справа долетает шёпот:

– Я тебе говорил, нормальный он. Сумасшедшие не болтают… А я видел… Где? Неважно, где, хотя бы и в симах.

Черпаков переворачивается на живот и встаёт на четвереньки. Шарит перед собой рукой, ищет стул. Кто-то подходит к Евсею и подставляет стул под руку, поддерживает за локоть и помогает сесть на него. Евсей сердечно благодарит невидимого помощника. На предложение вывзать медицинскую помощь отвечает отказом:

– Вроде, силуэты начинают проступать, так что, думаю, я справлюсь сам. Благодарю за заботу.

Изображение становится всё отчётливее, и вот уже Черпаков может разглядеть завтрак, который по-прежнему ждёт его на столике. Черпаков придвигает стул ближе к нему и кладёт на самый край локти.

– До врача, и в самом деле, надо дойти, – даёт он наказ самому себе.

Он обводит взглядом кругом себя, видит пару в соседнем кафе через дорогу. Очевидно, этот парень помог Евсею встать, Черпаков машет ему рукой и кричит:

– Всё в порядке, я уже могу Вас видеть!

– Рад слышать! – отвечает парень.

Разобравшись с завтраком, Евсей открывает справочный слой дополненной реальности, находит там ближайший медпункт и следует по виртуальным указателям, наложенным поверх материальных улиц. В правом верхнем секторе поля зрения появляется уведомление о приходе сообщения от Нины, Евсей игнорирует его.

– Посмотрю дома, в спокойной обстановке.

Изображение в глазах рябит, виртуальный указатель меняет направление.

– Что за напасть? – удивляется Черпаков. – Было же в другую сторону.

Он запускает поиск ещё раз, система прокладывает маршрут повторно в новом направлении. Евсей пожимает плечами и идёт, куда указывают.

Вход в медпункт располагается в тесном переулке.

– Зачем они так сделали? – удивляется Евсей вслух, проходя между гладкими стенами пятиэтажных зданий по обе стороны переулка. – Сюда же неудобно доставлять пациентов.

Входные двери медпункта заслоняет почти непрозрачный баннер, повешенный в одном из слоёв: "Временно закрыто на профилактические работы". Евсей поднимает взгляд на вывеску, так же нарисованную в дополненной реальности, затем возвращает на баннер.

– Ерунда какая-то! – возмущается вслух. – Почему тогда поисковик выдал этот адрес? Причём два раза подряд? Э-эх, ничего-то у нас не умеют делать, не то что в нормальных странах. Даже поисковик в карте, и тот не работает. Уж куда проще штука, ей сто лет в обед. Всё развалили, зато гласность, плакаты с лозунгами красивые.

Постояв ещё с минуту, Черпаков решает, что у него нет времени, чтобы таскаться по району в поисках работающего медпункта, и направляется в контору. Хватит с него на сегодня новых ощущений, хочется вернуться в привычную обстановку.

Часть 2. Глава 3. Ангел-хранитель.

Письмо от Нины Евсей в этот день так и не смотрит. Его, вероятно, по-прежнему весьма заметно потряхивает после всего пережитого, поэтому в конце дня к нему подходит Самуил, зачем-то пришедший в лабораторию, и предлагает где-нибудь совместно отдохнуть.

– Тебе нужно выпустить пар, – советует он Черпакову, – а то он тебя разорвёт.

Евсей соглашается, вдвоём они едут в ресторан при гостинице для интуристов. Там пьют, Самуил притаскивает за стол валютных проституток, с которыми они продолжают пить и ночью поднимаются в номера.

Когда утром Евсей возвращается домой, его опять трясёт, но уже от похмелья. В последнее время этот недуг нападает на него довольно часто, и Черпаков собрал у себя в комнате внушительный арсенал средств для борьбы с ним: от медикаментозных до программных. Ими он приводит себя в более-менее рабочее состояние и на такси улетает в контору.

В салоне летательного аппарата подключается к миниатюрному проектору и запускает письмо. Проектор рисует племянницу сидящей рядом с ним, девушка, одетая в халате лаборанта, держит перед глазами две ягоды клубники и внимательно их рассматривает, будто ювелир, ищущий изъян в драгоценных камнях.

– Привет, дядя Евсей, – обращается она к нему, не поворачивая головы, – скажи, эти ягоды разного цвета или одинакового? Я уверена, ты скажешь, одинакового, и я тоже думаю, одинакового, а вот автомат-контролёр считает, одна подходит под допустимый стандарт, а другая – нет. Причём дело именно в цвете. И нам вот дали задачу понять, насколько различие критично. По-моему, совсем некритично, но мне интересно твоё мнение, как типичного потребителя. Ещё мне надо сравнить их вкус, но отправить тебе я их не могу, нет времени ждать, так что ты будешь должен поверить мне на слово.

Девушка кладёт в рот сперва одну ягоду, потом другую, потом, хорошенько их прожевав, продолжает говорить:

– По-моему, ничем не отличаются. Вот, дядя Евсей, ты только что посмотрел, чем я занимаюсь на работе. А ты, наверное, думал, что молодой инженер-генетик с пробирками да пипетками возится? Если так, то ты ошибался, впрочем, как и я. То есть, конечно, с пробирками мы возимся, но это не очень интересно снимать. Ещё у нас есть два молекулярных конструктора, Саша и Маша. Маша побольше, но у неё характер поласковее, поэтому мы решили, что она – девочка, а Саша поменьше, но у него характер ершистый, бывает, так упрётся, что вообще не сдвинешь. Их я тоже обязательно сниму и тебе покажу. Ещё есть целая поточная линия, но она не совсем наша, и там снимать, наверное, не дадут. Ещё я рада, что Горинка к тебе приехала, в смысле, что вы сохранили нормальные отношения после развода. По-моему, лучше так, чем напрасно расходовать свои душевные силы на глупую и бесполезную вражду. Ещё я переживаю за твои глаза. С такими вещами не шутят, лучше бы ты не затягивал и прилетал к нам, наши врачи мигом у тебя бы всё поправили, тем более…

Такси садится на крышу НИИ Бионической Автоматизации, где работает Платон, и где учреждённый им центр научно-технического творчества арендует помещения под офисы и лабораторию. Черпаков останавливает видео и покидает салон.

Попав в здание, он сразу спускается в лабораторию. Она представляет из себя большой зал, здесь когда-то находился один из цехов опытного производства андроидов, теперь Евсей по заданию Маковского разворачивает в помещении сервисную мастерскую. Кабинет Черпакова стоит у самого входа в цех, потолка в нём нет, внутри, под балками с голографическими проекторами, на стуле, развёрнутом в сторону закрытого жалюзи окна, Евсея ждёт Савва. Черпаков не очень рад его видеть, он надеялся посидеть некоторое время в тишине.

– Я забыл вчера закрыть кабинет? – спрашивает Евсей у гостя.

– Наверное, – пожимает плечами Савва.

У него смуглая кожа, чёрные, как уголь, волосы и борода, чёрные глаза. Одевается он в простые рубашку и брюки, серьга в левом ухе делает его похожим на бандита или пирата, который недавно вернулся из рейда и старается выглядеть цивильно, не желая привлекать к себе лишнее внимание.

Он поднимается из кресла, подходит к Евсею, приобнимает того за плечи и участливо интересуется:

– Как ты себя чувствуешь, дорогой?

– Могло быть и получше.

– Досталось тебе вчера, да?

– Это мы с Самуилом гуляли ночью. Много смешал такого, чего смешивать не следовало.

Савва отступает на шаг и говорит, качая головой:

– С Самуилом? Да, есть такая опасность, когда с ним зависаешь. Слишком много смешать. Вообще я хочу тебе сказать, ты очень глупо поступил вчера, потому что не взял меня с собой. Я имею ввиду утром.

– Почему?

Из кармана брюк Савва достаёт белую коробочку размером с ладонь, открывает у неё крышку и показывает Евсею содержимое: два чёрных, как борода Саввы, шарика.

– Что это? – спрашивает Евсей.

– Официальное название – "Средство дистанционной самообороны". Люди называют их дрон-пули или просто пули.

Один шарик поднимается из коробки, жужжа невидимым глазу пропеллером, и зависает между лицами Евсея и Саввы.

– Он может пробить пластик с ладонь толщиной, – рассказывает Савва. – Лоб пробить не может, но висок, например – легче лёгкого. Я довольно долго с ними тренировался, и могу попасть в глаз человеку, если он стоит, например, у противоположной стенки.

– Впечатляет, – впечатляется Черпаков.

– Если бы я был с вами вчера, у вас бы не было таких проблем. У вас бы вообще не было проблем.

Черпаков вспоминает, как в голубом свете проектора поднимался над креслом силуэт безумной девушки, и мурашки бегают по его спине и шее.

– Наверное, – соглашается он.

Язык Евсея еле ворочается в пересохшим горле. Кажется, своей шершавой поверхностью он царапает кожу на нёбе.

– К тебе у меня претензий нет, дорогой, – говорит Савва, – ты не знал про мои пульки. А вот Аврелий знал, но он, конечно, решил меня не звать, потому что это Аврелий.

– Теперь буду знать.

"Неужели он пришёл только за этим? – соображает Евсей. – Впрочем, плевать, зачем он пришёл, скорее бы он ушёл".

– Я, кстати, нашёл вариант, как достать тебе этот модуль интеллекта, – наконец, переходит к делу Савва.

– Псевдоинтеллекта.

– Ну пусть псевдоинтеллекта. В общем, есть у меня одна завязка, мужик интересный, но не очень простой. Поэтому если решишь туда полететь, обязательно бери меня.

– Конечно, я возьму тебя. Это же твои связи.

– Вот это ты правильно решил. Сегодня как у тебя с планами, сможешь вырваться?

– Смогу.

– Славно. Я свяжусь с ним и сообщу, сможет ли он сегодня с нами пересечься. И чиркну тебе письмо по итогу.

– Договорились, буду ждать.

Савва уходит, Евсей садится в рабочее кресло и закрывает глаза. Хочется пить, но свет ламп под потолком цеха слишком яркий, чтобы с открытыми глазами идти до кулера. А с закрытыми идти страшно, Евсей не слишком хорошо знает расположение мебели в кабинете. В памяти всплывает секс с проституткой минувшей ночью, бывало и получше, конечно, но всё равно воспоминания о физиологическом удовольствии облегчают похмельный синдром. Хорошо бы сейчас найти кого-то, кто Черпакова бы пожалел, может, принёс бы воды, а ещё лучше чашку горячего чая. Но таких рядом нет, за время жизни на Перми-2 Черпаков не узнал нужных людей. Есть бармены, собутыльники, шлюхи и держатели притонов, дилеры химической и виртуальной дури, и даже распорядитель подпольного казино, но все они сейчас не будут иметь с Черпаковым дело. "Я для них бесполезен, потому что сейчас с меня не получишь денег. Мне не нужны удовольствия, что они продают. К кому мне пойти, кого попросить?"

Он не впервые задаётся этими вопросами, мучаясь похмельем, не впервые не находит на них ответов и решает просто ещё посидеть вот так чуть-чуть с закрытыми глазами, потом выдвинуть ящик стола, там лежат чудесные таблетки, они растворятся в его кишках, пробегутся по венам и вычистят гадость, что не вычистили утром, что сушит горло и давит на виски с силой, от которой черепная коробка вот-вот пойдёт трещинами. Тогда можно будет досмотреть письмо от Нины.

Едва Черпаков успевает запить таблетку, синюю, широкую и плоскую, как звонит Савва:

– Я переговорил с ребятами, они будут ждать нас на стройке "Юности". Через час. Готов лететь?

– Не рано?

– Не рано. Надо же осмотреться, понять, что да как. Чтобы не повторять вчерашние ошибки.

– Ладно, полетели.

– Жду тебя на крыше, дорогой.

В салоне аэротакси Евсей и Савва занимают места в креслах друг напротив друга.

– Ты гораздо лучше выглядишь, – кивает, улыбнувшись, Савва. – Водки выпил?

– Таблетку.

– Лучше б водки. Вообще зря ты вчера с Самуилом гулял.

– Почему?

– А как он тебе помогает? Никак. А я тебе уже дважды помог, между прочим.

– Первый – это сейчас. А второй когда?

– Нет, сейчас – это второй. А первый был вчера, я просто не успел рассказать. Помнишь, ты говорил, что окуляры для сервильных андроидов у нас делают слишком слабые, их часто придётся менять?

– Помню.

– А импортные возить слишком дорого и долго, это нам с тобой Платон объяснил.

– Верно.

– Так я решил проблему. Я кое-с-кем поговорил, и теперь нам будут возить глазные импланты. Мне сказали, по характеристикам это как импортные окуляры, а стоят дешевле.

– Импланты? Это же медицинская техника, там спецзаказ для поликлиник и больниц.

– Ай, слушай, живая деньга любой спецзаказ перешибёт. Первую партию завтра привезут, буквально в порту сняли с отправки в Тульский кластер. Документы все переоформят, и готово. Ну как, здорово я всё решил?

– Да уж, первый класс.

Евсей думает об отце. Савве бессмысленно объяснять, что импланты предназначались другим людям, могли бы кому-то помочь. Савва бегал по жизни волком, и интересовали его только волки из собственной стаи, и то лишь потому что помогали добывать пищу.

– Что-то ты совсем не рад, – удивляется Савва.

– Похмелье.

– Не знаю, что вы вчера там пили, но со мной ты бы пил такую вещь, от которой на утро у тебя ничего бы не было.

– Ещё выпьем.

– Ловлю тебя на слове.

Такси приземляется на границе стройки, на площадке посреди бульвара. В двух шагах поднимаются решетчатые каркасы, по которым ползают люди, протягивая нитки коммуникаций и обшивая их панелями. В глазах Черпакова каркасы похожи на перегородки внутри костей. Строители будто бы заполняют пустоты костным мозгом, затем наращивают на них мясо, так рождается новый организм. В одном фантастическдоме симе, ремейке фантастического фильма про пять элементов, героиню конструировали заново из обломка кости. Евсею кажется, он наблюдает похожий процесс, но в замедленном темпе.

– Первый раз так близко? – спрашивает Савва.

– Ага.

– Погоди, сейчас ещё и внутрь залезем.

– А нас пустят? Тем более без касок?

– Пустят. Это же не обычная стройка.

– А какая?

– Здесь жильцы строят сами свои квартиры. Конкретно этот сектор закреплён за коммунальным управлением. Тот слева, который уже готов,– за нашим НИИ, у нас у народа свободного времени побольше, видишь, уже всё возвели. Но, в общем, здесь никто ни за чем не смотрит. Так что будь аккуратнее.

Огибая штабеля панелей и прутов, обходя бухты кабелей, мужчины углубляются в будто разъятое ножом хирурга здание. Им приходится перелезать через разные кучи и груды материалов, перешагивать протянутые трубы, нагибаться под коробами и ступать на узкие балки, балансируя руками. Какие-то участки пути освещены яркими лампами, какие-то выстелены полумраком. Наконец, Евсей понимает, Савва ведёт их к клети строительного лифта, выкрашенной в жёлтый цвет и покрытой пылью.

– Странное место твои друзья выбрали для встречи, – замечает Черпаков, когда до лифта остаётся буквально десяток шагов.

Савва останавливается, оборачивается к Евсею и резко отвечает:

– Они мне не друзья. Они – что-то вроде деловых партнёров.

– Извини, не думал, что такие тонкости для тебя важны.

– Не вздумай кому-нибудь взболтнуть про "друзей", понял?

– Понял, понял.

– Молодец. А место удачное: ни тебе камер, ни ментов.

Внезапно далеко сверху лопается отчаянный вопль, Черпаков поднимает взгляд и видит падающего человека в рыжей спецовке, рядом летит красная каска. Он падает куда-то за очередные штабеля панелей, звука удара Евсей не слышат. Нехорошее любопытство ведёт Черпакова вокруг штабелей к месту падения, там он видит мужчину, распростёртого звездой в метре над землёй. Из его груди торчат выстроенные в ряд прутья, ржавые и перепачканные в блестящей человеческой крови.

– Ни тебе милиции, ни камер, – бормочет Черпаков.

– Пойдём отсюда, – слышит он голос Саввы, но не может двинуться с места, заворожено глядя на то, как умирающий человек шевелит руками и ногами.

Савва оттаскивает его за плечи и заталкивает лифт, с грохотом закрывает решетчатую дверь, запускает подъём наверх и заявляет:

– Нечего нам там делать.

– Я думал, может, помочь или позвать кого нужно.

– Без нас помогут и позовут.

Мужчины замолкают, Евсей видит, как побледнело лицо Саввы. Внезапно тот заявляет:

– Всё это делается не так, вот и дохнет народ. Я был на настоящей стройке, там людей вообще нет. Везде роботы и дроны туда-сюда снуют, а люди рядом в операторской сидят. Вот так надо работать, а не как у нас, программистов на монтажные работы слать.

– Почему же шлют?

– Так не хватает. Все настоящие строители заняты на какой-нибудь очередной великой стройке, которую через пять лет признают ошибочной и закроют. А мы тут сами своими силами должны справляться.

– У тебя здесь есть квартира?

– Нет, спасибо, такого счастья мне не надо. Даже если ничего не случится сейчас, подумай, сколько аварий будет потом. Представь, что андроидов собираешь не ты, а, допустим, дизайнер сайтов и пилот орбитального челнока. Хороший у них выйдет аппарат?

– Так себе.

– Вот и я так думаю.

Лифт останавливается на заданном этаже. Здесь черновые работы завершены, идёт внутренняя отделка помещений. Коридоры и пустые коробки квартир хорошо освещены. Савва и Евсей идут дальше вглубь комплекса, пока Савва не останавливается у двери в одну из квартир.

– Здесь? – спрашивает Черпаков.

– Угу, – отвечает его спутник и открывает дверь.

Внутри пустые стены, гладкий пол и светлый потолок, под которым нет даже рельсов для голопроектора. Евсей встаёт в центре комнаты и наблюдает, как Савва ходит по помещению, водит рукой по стенам, будто ищет тайник или секретную кнопку.

– Ты встречался здесь раньше? – спрашивает Черпаков.

– С кем?

– Со своим партнёром.

– Нет.

Шум стройки совсем не долетает сюда, слова и фразы медленно тонут в вязкой тишине.

– А вообще с ним встречался?

– Имел пару дел.

Внезапно свет делается совсем тусклым, рядом с Евсеем появляется фигура полного и низкорослого мужчины в тёмном спортивном костюме. Черпаков вздрагивает и отступает на шаг.

– Я знал, что ты придёшь пораньше, – обращается мужчина к Савве.

– Здравствуй, Андрей Парамоныч.

– Это твой приятель, Евсей, кажется?

– Верно, – кивает Черпаков, – Евсей.

– Как добрались? – интересуется Андрей. – Без происшествий?

– Видели, как один бедолага сорвался и упал на прутья, – рассказывает Савва.

– Ужасно. Выжил?

– Не знаю. Мы не стали задерживаться.

– Правильно сделали. Итак, вам нужен некий модуль псевдоинтеллекта. У меня он есть, и я готов перегрузить его вам прямо сейчас.

– Сколько хочешь? – спрашивает Савва.

Андрей называет сумму и добавляет:

– Разумеется, всё авансом.

Савва вопросительно смотрит на Евсея. Озвученная сумма почти равна той, что Черпакову выделил Платон на закупку.

– Мне нужно посмотреть, что за модуль, – говорит Черпаков, – протестировать его.

– Ты думаешь, я хочу вас кинуть? Ты попутал, фраер?!

В глазах Андрея вспыхивает огонь, нарисованный настолько натурально, что Евсею чудится жар. Хочется отступить ещё на шаг.

– Не в этом дело, – он старается сохранить голос спокойным.

– А в чём, фраер?

С каждым словом Андрей увеличивается в размерах, на его спине вырастает горб или, вернее, холка, как у вставшего на задние лапы вервольфа, морда вытягивается, между губ прорезаются клыки. Красный свет огня в его глазах заливает комнату.

– Модули бывают разные, – продолжает Евсей, как будто ничего не происходит, – одни подходят для моей системы, другие – нет. Если интегрировать неподходящий, единый контур псевдоинтеллекта не сможет функционировать.

– Что ты мне порожняк гонишь про контуры? Тебе нужна программа, она у меня есть. Гони бабки.

– Хорошо, я готов перевести какую-то часть авансом. Четверть, например.

– Ты всё гони.

– Всё не могу.

Андрей мечет взгляд в сторону Саввы и рычит:

– Кинуть меня захотел?

– Парамоныч, ты чего? Ты как, последние мозги синтетикой выжег?

– Я тебя с дерьмом сожру, я вас обоих сожру.

Весь свет, кроме огня в глазах Андрея, гаснет. Черпаков оказывается будто в преисподней, которую освещают сполохи пламени из адской бездны. Он слышит короткий треск разломанной пластмассы, следом удивлённо испуганный крик Саввы:

– Мои пули! Ты их взломал!

Савва пытается закрыть лицо руками, Евсей видит, как нечто чёрное и стремительное делает в его ладонях две аккуратные дырки, обрамлённые тёмной плотью по краям.

– Сукааааа! – вопит Савва от боли.

– Дошло? – ухмыляется Андрей.

Теперь уже Черпаков хватает Савву за руку и вытаскивает в коридор. Здесь тоже темно, и становится ещё темнее, как только Евсей захлопывает дверь в квартиру. Глаза Черпакова, тем не менее, отлично различают обстановку, будто ему подключили особый слой, в котором стены, пол, потолок и предметы в коридоре подсвечиваются серым разных оттенков. Словно ему поменяли глаза на кошачьи.

Савва, всхлипывая, прислоняется спиной к стене, в глазах Евсея она вспыхивает красным, он инстинктивно толкает мужчину в сторону, сам пригибается к полу и слышит в тот же миг, как бывшие пули Саввы дырявят перегородку.

В обоих концах коридора появляется Андрей с горящими глазами.

– Думали от меня сбежать? – орёт он и направляется к мужчинам с обеих сторон.

Пули пролетают у Евсея над головой, кажется, задев кончики волос, и опять дырявят стену. Сквозь многочисленные серые плоскости впереди Черпаков видит очертания строительных экзо-рук, подсвеченные зелёным. Подхватив Савву, он устремляется к ним насколько может быстро.

– Куда ты ломишься, дурачок? – безумно хохочет Андрей, в то время как над ухом Черпакова всхлипывает Савва. – Лифт же в другой стороне! Пока твоя защита тебя выручала, но долго так длиться не будет.

Евсей сворачивает в квартиру, слышит, как за его спиной пули прошивают дверное полотно. Тащить Савву больше нет сил, Черпаков отпускает его и, пока мужчина растягивается на полу, ковыляет в дальний угол комнаты. Подойдя к экзо-рукам, он сам падает на колени, и весьма вовремя, пули врезаются в стену над его головой. Стена сделана не из обычного пластика, аппараты застревают в ней, яростно жужжа и высекая фонтанчики искр, которые в почти монохромной цветовой гамме Евсея кажутся ослепительно белыми.

Черпаков натягивает себе на плечи экзо-руки, затягивает один ремень на поясе, и два, крест-на-крест, на груди. Хлопает ладонью по кнопке на одном из грудных ремней, включается нейроинтерфейс и вторая пара рук, поднимающаяся у него из-за плеч, начинает шевелиться.

С непривычки Евсей теряет равновесие и заваливается на бок, успевая выставить локоть. Пули как раз вылетают из стены, одну из них с нечеловеческой реакцией ловит экзо-рука и расплющивает механическими пальцами. Вторая пуля принимается кружить по комнате. Евсей видит её, как чёрный шарик на фоне серых стен. Он поднимается и медленно шагает к ней. Пуля бросается ему навстречу, экзо-рука перехватывает её и тоже плющит.

Черпаков подходит к Савве, который до сих пор лежит на полу, вытянувшись в струну. В монохромной гамме его лицо кажется серым, а глаза – двумя чёрными каплями.

– Ты как? – спрашивает Черпаков. – Идти сможешь?

– Да, – отвечает Савва. – Болевой блокатор, наконец, заработал, так что я в порядке. Надо только чем-то руки забинтовать.

С помощью экзо-рук Евсей помогает Савве подняться, вдвоём они ковыляет к выходу из квартиры. В коридоре никого нет, мужчины, осмотревшись, направляются к лифту.

– Часто с твоим партнёром бывает такое? – спрашивает Евсей.

– Вообще первый раз. Он балуется синтетикой, кто-то скажет, чересчур сильно, но на сделки всегда приходил в адеквате.

– Вызывать мы, я так понимаю, никого не будем.

– Нет, что ты. Платон нас убьёт, если узнает, что мы подставили Андрея.

– У Платона с ним дела?

– Это тебе пускай сам Платон расскажет.

– Что скажем в медпункте?

– Что я показывал тебе, как управлять пульками, и кое-чего не рассчитал.

Перед лифтом Евсей снимает экзо-руки, мужчины спускаются на первый этаж и выходят со стройки. Черпаков оставляет Савву в ближайшем медпункте, возвращается в контору. Запирается у себя в кабинете, плюхается в кресло и запускает нейробарбитурат. Программа ломает защиту сетевика и включает болевой блокатор, даже когда никакой боли нет. Мозг Черпакова насыщается опиоидами, растревоженная психика успокаивается. Евсей пытается размышлять над тем, кто же выступает его ангелом-хранителем, потому что после сегодняшних событий сомневаться в наличии оного не приходится. Но опиоиды быстро убеждают Черпакова в абсолютной малозначимости подобных рассуждений. Дурной покой и выморочная удовлетворённость захватывают сознание Евсея.

Он вспоминает про письмо от Нины, что забыл досмотреть, запускает его на проекторе, но засыпает сразу после слов "наши врачи мигом у тебя бы всё поправили, тем более…".

В реальность из мира грёз его возвращает окрик Платона:

– Евсей!

Черпаков вздрагивает. Шею ломит, голова болит, руки затекли и онемели.

– Да?

Платон стоит рядом с Ниной, он немного выше девушки, но она, конечно, стройнее и несравнимо миловиднее.

– Это твоя племянница? – спрашивает он, кивнув в сторону застывшей голограммы Нины.

– Да.

– Привет ей передавай. А теперь к делу. Что за цирк вы устроили с Саввой?

– Что за цирк мы устроили? – переспрашивает Черпаков, пытаясь понять, с голограммой он беседует, или с Маковским во плоти.

– Евсей, у меня нет времени на идиотские игры.

– У меня тоже.

– Мне повторить вопрос?

– Не надо, я запомнил. Мы с Саввой, мы с Саввой ничего такого не устроили.

– За дурака меня держите? Почему он в медпункте?

Химический дурман ещё засоряет сознание Евсея, мешая мыслительному аппарату работать.

– Так вышло.

– Так вышло, – передразнивает Платон Черпакова, – кончай дурака валять.

Евсей, наконец, вспоминает, о чём договорился с Саввой.

– Как скажешь, Платон, как скажешь. С нами случилось вот что: Савва решил мне показать, как ловко он управляется со своими пулями.

– И?

– Ну, как выяснилось, недостаточно ловко.

– То есть, ты хочешь сказать, он сам себя покалечил?

– Выходит так, Платон.

Черпаков разводит руками и едва не падает с кресла.

Маковский шумно вздыхает, его ноздри раздуваются от ярости.

– Ты явно не в адеквате, толку от тебя нет, – выдавливает он из себя, – а Савву я убью.

Голограмма Платона исчезает.

Голограмму Нины Черпаков гасит сам, затем решает лететь домой, работать он сегодня не сможет, потому что чувствует себя одной из тех пуль, что расплющил на стройке.

В такси ему приходит видеовызов от Саввы, Черпаков принимает его, хотя любое общение его сейчас тяготит. Проектор такси рисует Савву на пассажирском сиденье рядом с Евсеем.

– Дорогой, как ты?

– Нормально, – бурчит Евсей, – а ты как?

– Я отлично, гляди, – Савва показывает перебинтованные руки, – Хотел сказать тебе спасибо, что не выдал меня Платону. Он мне звонил.

– Как всё прошло?

– Долго ругал. Он всё равно откуда-то обо всём узнал, он всегда всё узнаёт. Сказал, без него теперь с Андреем не связываться. Да я и сам не хочу.

– Да уж.

– Хотел тебе предложить к девкам сегодня завалиться. Знаю одно место, там есть такая Алисия, с кибер-бёдрами.

– Слышал.

– Махнём?

– Разум жаждет, но плоть устала и требует покоя.

– Ладно, в другой раз, дорогой.

– В другой раз.

– Хотел тебя вот ещё что спросить. Почему ты захотел проверит модуль? Самуил мне рассказывал, что вчера ты на всё согласился без проверки.

– Вчера я видел, что они собирались качать. И видел, откуда. Блин, да нам с тобой могли банально вирусов и троянов накидать.

– Андрей бы не стал.

– Он и сам мог не знать.

– Понятно. Ну ладно, давай, до встречи.

– До встречи.

Вернувшись домой, Черпаков застаёт Горинку за ужином.

– Видок у тебя помятый, – сообщает ему женщина. – Устал?

– Паршивый день.

– Еды тебе распечатать? Я ещё не вытащила картриджи из принтера.

– А что там?

– Вот.

Горинка указывает на свою тарелку.

– Валяй, – соглашается Черпаков.

Впечатления двух минувших дней никак не могут покинуть сознание Евсея. Пока он переодевается в своей комнате, пока глядит на себя в зеркале в ванной, перед глазами стоит силуэт спятившей девчонки, поднимающийся над креслом в лучах проектора. Если Евсей моргает, пытаясь прогнать наваждение, память подсовывает ему Андрея с багровым огнём в глазах, рычащего по-звериному. Воспоминания кажутся реальнее тихой квартиры, иллюзия покоя представляется Евсею непрочной, готовой разбиться от малейшей программной ошибки.

– Как же твои отношения? – спрашивает он Горинку, когда она ставит перед ним тарелку с горячей едой.

– А что с моими отношениями?

– Вы с Артёмом расстались?

– Да, похоже на то. Как будто бы друзьями.

– Как будто бы?

– Вы, мужики, такие скрытные иногда бываете. Иногда вас можно читать лучше, чем вы сами себя читаете, а иногда таких шпионов изображаете, ни за что не догадаться, что у вас происходит внутри.

– Хорошо, но за себя-то ты можешь сказать?

– За себя могу. Я рассталась хорошо. Он, если и расстроился, этого не показал. Думаю, он знал, что так случится рано или поздно.

– Почему?

Горинка отводит взгляд, вопрос застал её врасплох своей прямотой, и отвечает она на него тоже прямо. Просто боится смотреть Евсею в глаза, боится увидеть там насмешку.

– Надо было уйти от тебя тогда. Не соглашаться на твоё предложение. И на твои деньги. Ради себя не соглашаться.

– Что бы это поменяло?

– Я бы не выбрала деньги сейчас. С другой стороны, может, я и не деньги выбирала. Может, я поняла, что от жены он ради меня бы не ушёл, и захотела поменять жизнь. Как ты поменял.

– Этот вариант мне больше нравится.

– Время покажет, где правда.

Она убирает со стола и уходит к себе в комнату. Черпаков вспоминает про письмо Нины, что он не досмотрел, решает запустить его на проекторе здесь. Едва заходит через нейроинтерфейс в домашнюю сеть, как комнату заполняет рёв сирены.

"Обнаружен вирус класса А! – вспыхивает надпись перед лицом Евсея. – Черпаков Евсей, Ваш сетевик заблокирован, оставайтесь на месте и ожидайте милицию. Расчётное время прибытия – 12 минут".

Из комнаты выскакивает перепуганная Горинка. Она смотрит на Черпакова выпученными глазами и восклицает:

– Что случилось, Евсей?

– Вирус. Класс А.

– Мамочки! Наверное, мне лучше выйти.

– Сомневаюсь, что у тебя получится.

Горинка пересекает комнату и дёргает ручку входной двери. Дверь не поддаётся. Женщина оборачивается к Евсею и разводит руками:

– Заперли.

– Приедут через двенадцать минут.

– И что мне делать?

– Ждать вместе со мной. К домашней сети я подключиться не успел, мой сетевик на карантине. Не думаю, что тебе что-то угрожает.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как обычно. Даже обидно, такое важное событие в жизни, поймал вирус класса А, и никаких странных ощущений.

– Ну, раз шутить можешь, значит, всё в порядке. Будем тогда ждать.

Горинка садится в кресло напротив дивана, который занял Евсей. В кресло, где Черпаков хотел нарисовать проекцию Нины. Евсей убеждает себя сохранять спокойствие, в сознании кружат нехорошие мысли о ближайшем будущем.

– Насколько я помню, удаление класса А требует медицинского вмешательства, – говорит он Горинке.

И тут же вспоминает о слепоте, напавшей на него прошлым вечером. Возможно, вирус сидел на его сетевике уже тогда, но никак не обнаруживал себя.

– От тебя пахнет перегаром, Евсей. – замечает Горинка.

Поборов первый приступ паники, она выглядит настолько хладнокровной теперь, что может рассуждать на отвлечённые темы. Евсей даже вспоминает, как восхищался этой её способностью не поддаваться негативу, в том числе ползучему унынию, против которого у самого Черпакова всегда имелась слабость.

– Вчера было совещание долгое, – бормочет он, будто оправдываясь.

– Ты из-за этого совещания не ночевал дома?

– Да. Вроде того.

– Я не знаю, где вы их проводите, ваши совещания, но, может, ты там подцепил эту гадость?

– Нет, – хмыкает Евсей, – класс А – это, в основном, боевые программные средства для уничтожения живой силы противника. Если бы оно было там, где мы проводили "совещание", поверь мне, оно бы перекалечило там всех.

– Слишком тесный был контакт?

Дверь в квартиру открывается, в комнату входят двое милиционеров в кобальтовой униформе с жёлтыми полосами на кителях и брюках, с кобальтовыми кистями ручных протезов и глазными имплантами кобальтового цвета без зрачков: высокий мужчина средних лет и девушка ростом чуть ниже Евсея, её волосы пшеничного цвета стянуты в хвост на затылке. За милиционерами в помещение заходит шестиногой бот с полосатым ящиком на спине.

– Товарищ Черпаков? – обращается к Евсею девушка.

– Да, это я, – отвечает Евсей и привстаёт с дивана.

– Лейтенант Кошечкина. Сидите, товарищ Черпаков. К нам поступил сигнал, что на Вашем сетевике обнаружен вирус класса А. Сейчас мы проверим, так ли это. Если сигнал подтвердится, Вам придётся проследовать с нами для его удаления.

– И мы залезем в Вашу частную память на сетевике, – добавляет мужчина, – чтобы установить момент заражения и круг лиц, с которыми Вы контактировали.

– Конечно, – кивает Евсей, – делайте, как считаете нужным.

Девушка и шестиногий бот подходят к Евсею, мужчина остаётся стоять у закрытых дверей. Из бокового отделения полосатого ящика девушка достаёт ободок, за которым тянется свёрнутый кольцами провод. Ободок она одевает Евсею на голову, мужчина чувствует, как его концы давят на виски.

– Сейчас мы просканируем Ваш сетевик, – комментирует свои действия Кошечкина.

Над ящиком возникает схема сетевика Евсея в виде шара серого цвета, по мере прогресса сканирования шар заполняется голубыми точками. Евсей наблюдает за процессом, каждую секунду ожидая, что на схеме какой-нибудь сектор вспыхнет красным. Но, в итоге, шар полностью становится голубым, будто маленькая Земля во второй день сотворения мира.

– Хмм, ничего нет, – сообщает Кошечкина напарнику.

– Проверь ещё раз. А я пока проверю логи системы.

Процедура повторяется с тем же результатом.

– Теперь точно ничего нет, – говорит Кошечкина.

– А в домашней сети есть запись об обнаружении класса А. Ложное срабатывание?

– Возможно, – пожимает плечами девушка и обращает взор на Горинку, – может, тревога сработала на Вас?

– На баннере, который выскочил передо мной, – говорит Евсей, – было чётко указано моё имя.

– Тем не менее, лучше проверить, – заключает Кошечкина.

У Горинки вируса тоже не обнаруживается.

– Да, похоже, ложное срабатывание, – говорит напарник Кошечкиной, – за пятнадцать минут до тревоги есть странные логи о стороннем подключении. Кто-то мог забраться в Вашу сеть, товарищ Черпаков, и включить тревогу. Есть идеи, кто это мог быть?

– Нет, – мотает головой Евсей.

Он вспоминает Андрея, но рассказывать милиционерам об утреннем происшествии на стройке не решается.

– Либо у Вас есть ангел-хранитель, который не просто удалил вирус, но даже и записи о его удалении, – усмехается Кошечкина.

– Ангелов-хранителей не бывает, – говорит Евсей, качая головой. – Так партия учит.

После ухода милиционеров Евсей, наконец, оставшись один, досматривает письмо Нины. Там не оказывается ничего важного. Девушка говорит:

– Тем более ты сейчас сможешь себе это позволить, потому что работаешь на этого Платона. Ладно, от мамы с папой привет, я пошла. С ответом можешь не торопиться, Земля и Марс скоро окажутся по разные стороны от Солнца. Шучу, буду ждать ответа.

Часть 2. Глава 4. Обход с фланга.

Самуил качается на стуле, разглядывая Евсея. Черпаков ходит по кабинету взад-вперёд, таскает за собой взгляд коллеги, как маятник часов. Туда-сюда, туда-сюда.

– Уймись, – изрекает, наконец, Самуил. – Ничего не случится.

– С тобой – может быть, – бросает Евсей, не поворачивая в сторону Самуила головы. – Это мне Платон поставил задачу. И я её не решил.

– Во-первых, не тебе, а всем нам. Во-вторых, он же не сказал: "Реши за два дня". И в-третьих…

– Ты отлично знаешь, какие у нас сроки. Мы должны уже андроидов по тестовым циклам гонять.

– Во-первых, не мы, а ты, уважаемый господин Черпаков. Во-вторых, насколько я знаю, ты и гоняешь их по циклам. Просто не по всем. Так вот, я хотел сказать, что в-третьих, ты просто слишком перенапряжён. Надо сбросить пар. Мы вчера с Саввой были у Алисии, она нам обоим помогла сбросить пар. Сначала мне, потом ему. Или сначала ему, потом мне. Я уже не помню, факт в том, что её кибер-бёдра отлично работают. Понятия не имею, кто вложил в эту девочку деньги, но вложения эти себя полностью оправдывают.

– Не знал, что в проституток вкладывают деньги.

– А как, ты думаешь, она получила свои импортные бёдра? В поликлинике за углом тебе их не поставят, советской медицине некогда размениваться на такой роскошный разврат. Сама она – скромная провинциалка, папа и мама – ударники социалистического труда, так что это какой-то другой умный дядя вложил свои честно заработанные на фарце рубли, чтобы теперь получать доход с вложений.

На краю стола зажигается голограмма Платона.

– Почему я жду вас в виртуальной переговорной, – спрашивает он со звенящим раздражением в голосе, – а вас там нет?

– Ой! – хлопает себя по лбу Самуил, – Забыл совсем! Сейчас мы тоже туда войдём.

Он присылает Евсею ссылку, Черпаков проходит по ней, предварительно устроившись на стуле перед Самуилом, и оказывается в кабинете для совещаний. Помимо Платона и Самуила, больше здесь никого нет.

– Итак, я сыт по горло вашим дилетантизмом, – заявляет Платон, – Погоди, Самуил, потом выскажешься. После вчерашнего разговора с Саввой я связался с Аврелием и подробно расспросил его о том, что произошло с ним и с тобой, Евсей, позавчера. Так это продолжаться не может, вы все работаете, как слепые котята. Тыкаетесь мордой по кругу, пока не нащупаете титьку со всем готовым. Я переговорил с Евграфом Ларионовичем, он пощупал свои старые связи ночью…

Самуил многозначительно смотрит на Евсея, Черпаков ухмыляется.

– …и утром нашёл выход. Вам надо будет встретиться с ним сегодня, в два часа дня, он всё расскажет подробно. Вкратце скажу, что Вы вдвоём полетите на другую станцию и встретитесь там с нужным человеком. Но человек этот непростой, поэтому инструкции Евграфа Ларионовича необходимо будет выполнять в точности. Теперь, Самуил, ты можешь сказать то, что хотел.

– Я только хотел заметить, что какой бы ни был у меня план, твой, конечно, лучше.

– Это плохо.

– Почему?

– Вот я заболею завтра, что будешь делать?

– Позвоню тебе в больницу.

Платон, улыбнувшись, закатывает глаза, потом снова делается серьёзным.

– О том, что вы будете встречаться с Евграфом Ларионовичем, о том, что он вам скажет, не должна знать ни одна живая душа. Жёнам, детям, мамам не говорить, в сети никому не писать. Между собой обсуждать шёпотом, а лучше – знаками.

– Когда летим? – спрашивает Евсей.

– Все подробности у Евграфа Ларионовича.

Время до обеда Черпаков проводит у себя в кабинете, решая рабочие задачи. Мысли его, тем не менее, постоянно норовят убежать в сторону от работы. Поручение Платона мужчину не особо волнует, Маковский и Евграф Ларионович всё придумали за него, и задача Черпакова – просто сделать, как ему скажут. Задумывается же Евсей время от времени об обнаруженном вчера "ангеле-хранителе". Теперь он не сомневается, кто-то присматривает за ним, оберегает для неизвестных целей, и началось это ещё на Москве-4. Тогда некто от имени Черпакова позвонил Платону, и Маковский, как Евсей узнал после, через свои связи организовал прекращение расследования против него. Затем долгое время таинственный помощник никак себя не проявлял, и начал действовать активно, только когда Черпаков вновь оказался в опасности. Обезвредил киберсумасшедшую, помог разобраться с пулями Саввы, которые взломал бандит Андрей, и, вероятно, каким-то образом сумел удалить вирус класса А с сетевика Евсея, если этот вирус там был. Черпаков отлично знал, что удалить класс А можно, только забравшись в секторы сетевика, где хранится медицинская информация и происходит управление имплантами. Значит, если вирус, в самом деле, существовал, неизвестный имеет доступ к его имплантам. Возможно, стоит за проблемами со зрением, что досаждают Евсею в последний месяц. Хотя зачем ему это делать, если Евсея он, наоборот, оберегает? Черпаков печально вздыхает, он пока слишком мало знает, чтобы построить непротиворечивую картину происходящего. Но как раздобыть больше информации, не имеет понятия.

С такими мыслями он поднимается на крышу НИИ Бионической Автоматизации и вместе с Самуилом улетает на такси в сторону комплекса "Юность". Самуил сидит в салоне лицом по ходу движения, глядит на стройку, что видит в лобовом стекле за спиной Евсея, и говорит задумчиво:

– Зря Платон решил делать первую сервисную станцию здесь.

– Почему? – спрашивает Черпаков.

– Ты не забыл, что станция вращается с довольно высокой скоростью, чтобы обеспечить псевдогравитацию?

– Не забыл. Так устроены почти все обитаемые станции.

– А вот люди, которые допустили строительство "Юности", похоже, забыли. И это плохо кончится.

– Почему?

– Этот сектор кольца становится заметно тяжелее остальных. Происходит разбалансировка, и ось вращения станции всё больше прецессирует. У меня приятель работает в технической службе, он мне рассказывал.

– Почему же он сам не улетает, твой приятель?

– Он – алкоголик, ему всё равно.

Евсей с опаской оглядывается на стену комплекса, надвигающуюся на такси за его плечом.

– Вот-вот, – кивает Самуил.

В этот раз они заходят на стройку с другой стороны от почти завершённого блока НИИ. Здесь процесс идёт ещё медленнее, чем на участке, который Евсей посетил вчера, даже каркасы из металлических прутьев поднимаются на два или три этажа, а не на всю высоту комплекса. Людей не видно вообще.

– А кто отвечает за этот участок? – спрашивает Евсей у Самуила. – Здесь как будто работать и не начинали.

Самуил усмехается:

– Это инженерный сектор, он должен обслуживать весь комплекс. Никто не хочет его строить, все торопятся поскорее смастрячить себе квартирку и ждут, что здесь будет работать кто-нибудь другой. Какой-нибудь терпила. А потом, когда заселятся, будут удивляться, почему пищевой принтер не печатает, вентиляция не работает, и бот-уборщик не приезжает. И будут ругать власть. Я иногда, знаешь, думаю про Платона, что он, конечно, акула, и может любого сожрать, но и вокруг нас плавают отнюдь не золотые рыбки.

Пройдя вглубь стройки ещё несколько шагов, мужчины спускаются в подвал по лестнице, которую выбрал Самуил. Здесь царит кромешная тьма, плотная и густая, абсолютная и непроницаемая.

– Приветствую, господа, – слышит Евсей синтезированный голос, – через ваш нейроинтерфейс подключитесь к сети "Человек в железной маске", пароль – "Луи". Нужный слой загрузится сам.

Линзы Евсея плохо приспособлены для работы без внешнего освещения, собственный свет они излучают слабый, бледный. Тем не менее, подключившись к сети, он худо-бедно переносится в виртуальную комнату, кажется, со столиком, тремя стульями и водопадом вместо правой стены, где плещется обнажённая красотка. Изображение блеклое, как цветная фотография, все краски которой улетучились с годами. За столиком сидит мужчина лет сорока, очки с дымчатым стёклами закрывают его глаза. На нём голубой пиджак и белые брюки, белая рубашка. Жестом руки он приглашает Евсея и Самуила за столик:

– Присаживайтесь, господа. Слой сведён хорошо, и в материальном мире здесь тоже стулья.

Мужчины занимают места за столиком и здороваются с Евграфом Ларионовичем.

– Итак, Платон рассказал мне о Вашей проблеме, господин Черпаков. И суть её в том, что для решения задачи Вы выбрали неподходящее время. Пару лет назад техническую библиотеку, которая Вас интересует, можно было бы спокойно купить у Завода, тамошний народ и ухом бы не повёл. Через пару лет, я думаю, если сторонники рынка победят, а они победят, последние остатки социализма рухнут, и библиотеку можно будет спокойно и открыто купить на зарубежном сервере. Но именно сейчас такое паршивое время, когда для первого варианта уже слишком поздно, а для второго пока слишком рано.

– Так это не мы, это Платон нас гонит, – разводит руками Самуил.

– И правильно делает. Разумный пилот использует ненастье, чтобы подготовить свой самолёт к по-настоящему высокому полёту. Однако, это всё философия. Не желаете коньячку?

– Желаем, – кивает Самуил

Евсей поддерживает коллегу.

Нагая красотка, получив мысленный приказ от хозяина виртуального кабинета, выбирается из-под водопада, скрывается из поля зрения Евсея и появляется вновь с подносом в руках. На подносе штоф с жидкостью чайного цвета и три рюмки. Слева от штофа на блюдце желтеют дольки лимона, справа темнеет плитка шоколада. Поставив поднос на стол, она возвращается под водопад. Пока она находилась поблизости, взгляд Черпакова сам собой падал на капли, стекавшие по бархатной коже её бедёр. Даже несмотря на общую блёклость цветовой гаммы, голова Черпакова начинает кружится от желания.

Коньяк оказывается в меру душистым и терпким, лимон – по-настоящему кислым, а шоколад – очень сладким. Чмокнув губами от удовольствия, Евграф Ларионович продолжает разговор:

– Однако, найти решение мне удалось. На станцию Диксон-6, как вы, может быть, знаете, заходят иностранные челноки. Один неумный гражданин нашей великой Родины хотел вывезти через неё разную запрещённую информацию на своём сетевике, в том числе библиотеку со статистическими данными о составе технических жидкостей андроидов. Его задержали и отправили на Биржу Мощностей по всей строгости социалистической законности. Но начальник порта, человек предприимчивый и инициативный, перед передачей бедолаги команде с Биржи скопировал данные с его сетевика. За разумную цену он готов их вам уступить. Пока понятно?

– Понятно, – кивает Евсей.

– Характеристики библиотеки и описание модуля псевдо-интеллекта я сейчас пришлю Вам на почту, Евсей. Вы должны здесь их изучить и сразу дать мне ответ, подходят ли они для Вашей модели или нет, потому что там у Вас не будет такой возможности. Так же как возможности торговаться и менять условия сделки. Это понятно, господин Конюхов?

– Понятно-понятно, – отзывается Самуил.

Евсей открывает ссылку в только что полученном письме, пробегает глазами указанные там характеристики, раздумывает минуту и выдаёт заключение:

– Это нам подходит.

– И всё? – удивляется Самуил. – И не надо никаких перепроверок, как в прошлый раз? Мне просто Савва тоже кое-что рассказал.

– Не надо, – качает головой Евсей, – это промышленная база, наша, советская. И модуль наш. Я их сразу узнал, я же такие и пытался у Завода купить. Их долго проверять не надо, достаточно простенький тест провести, чтобы убедиться, что это именно они. Я убедился.

– Точно? – переспрашивает Евграф Ларионович.

– Точно.

– Предупреждаю, что с этой минуты никакие претензии приниматься не будут.

– Я уверен.

– Что ж, тогда слушайте. Сначала расскажу несколько общих моментов, потом объясню конкретно, что надо делать и куда идти. Потом опять повторю общие моменты, потому что они важнее частностей. Как я уже сказал, начальник порта там – человек предприимчивый. Библиотеку и модуль псевдо-интеллекта они запишут на карту памяти и передадут вам лично в руки. Это его требование.

– Зачем? – удивляется Самуил. – Можно же просто переслать. Они боятся, что милиция обнаружит запрещённое содержимое в сети?

– Во-первых, да. Но это формальная причина. Неформальная заключается в том, что они опасны. Вы поселитесь в гостинице, а встречаться будете с начальником первого отдела.

– С чекистом, то есть, – шепчет Самуил Евсею.

– Он проверит, – продолжает объяснять Евграф Ларионович, – есть ли на вас милицейские “закладки”. Так вот, ни в коем случае не ешьте ничего, что у него предложат. Не соглашайтесь на ужины, бани, отказывайтесь от проституток. Избегайте телесных контактов, особенно прикосновений к открытой коже. Если вас будут трогать за одежду, при первой возможности одежду надо будет поменять и ни в коем случае больше не надевать. После встречи обязательно сходите в душ.

– А как мы будем жать друг другу руки? – удивляется Самуил. – Нас не поймут, если мы не будем жать друг другу руки.

– Я вам выдам специальные перчатки. Пойдёте на встречу в них. Ещё вы получите специальный спрей, им надо будет обработать одежду перед визитом и после. Это общие рекомендации. А теперь к частностям.

Из подвала под свет дневных ламп Евсей и Самуил выбираются ближе к вечеру, когда этот свет уже начинает тускнеть и наливаться закатным красным, словно поспевающее яблоко. Тем не менее, он всё равно ярче блёклой картинки слоя, что навёл Евграф для маскировки, и мужчины сперва стоят у лестницы моргая, настраивая глазные импланты на новые условия.

– Ну, брат, – говорит Самуил, – я догадывался, что наш друг из конторы, но теперь я знаю это точно.

– Почему? Из-за его осведомлённости? Или из-за этих приблуд, что он нам раздал?

Самуил усмехается:

– Нет, осведомлённость можно получить разными путями. Как и приблуды. Но при хроническом дефиците вычислительных мощностей в нашей стране только контора может создать такой реалистичный слой. Я уверен, если бы мы с тобой захотели употребить девку, которая там плескалась, мы бы почувствовали всё, что полагается чувствовать в таких случаях.

– Ты встречался с ним раньше?

– Да, один раз Платон водил меня к нему. Тогда он тоже прятался за слой и выглядел по-другому, конечно. Ладно, теперь надо достать билеты на Диксон-6.

– Если я правильно помню, он в точке либрации Л-один системы Земля-Луна. По-моему, считается закрытым портом.

– Сейчас это не такая уж и проблема – попасть в закрытый порт. Пропуск я беру на себя.

– Тогда за мной билеты.

– Договорились.

Билеты получается достать на раннее утро следующего дня. Дома Евсей собирается, коротко рассказав Горинке, что улетит на другую станцию и вернётся через четыре дня.

– Чем дольше я смотрю на тебя, Евсей, тем меньше узнаю, – замечает она.

– Как так?

– Ты так увлечённо говоришь о работе. И так легко о завтрашнем перелёте. Я не могу представить тебя таким там, на Москве-4, в то время.

– Времена меняются, Горинка, и мы меняемся вместе с ними. Ты тоже перестала быть похожей на учительницу музыки, которую я помню…

Евсей задумывается на миг, затем решается продолжить:

– Которую я помню из прошлой жизни.

– А какая я теперь?

– Пока не знаю. Твой образ пока только складывается вместе с обстоятельствами, в которых тебе предстоит жить. Но он совершенно точно поменялся. Наверное, после первой заграничной гастроли можно будет сказать определённее. Не скучаешь по детям?

– Нет. Они по мне скучают, а я – взрослый человек. И понимаю, что некоторые изменения надо просто принять. Да и любопытно мне, какая она – другая жизнь. Любопытство помогает не думать о прошлом.

– Даже о…

– Да. Даже о нём.

Следующим утром Евсей и Самуил вылетают на Диксон-6.

– Понятия не имею, зачем мне надо лететь с тобой, – ворчит сонный Самуил. – Взрослый мальчик, можешь сам со всем справиться.

– Я же больше по технике. А вы больше по деньгам.

– Чушь.

Полёт до Диксона-6 долгий, с двумя пересадками. До первой пересадки Евсей и Самуил спят, затем начинают умеренно пить, недостаточно быстро, чтобы потерять ориентацию в пространстве, но и недостаточно медленно, чтобы протрезветь. Когда прилетают на Диксон-6, Самуил предлагает Евсею прогнать на сетевиках несколько циклов цифрового наркотика, чтобы отметить прилёт. Черпаков отказывается, тогда Самуил уговаривает его вызвать проституток в гостинице.

Станция маленькая, меньше Москвы-4, здесь нет монорельса, нет отдельных зданий, есть только три уровня жилого сектора, пронизанные коридорами, словно бублик нитями плесени. Люди передвигаются на электросамокатах, которые стоят тут и там на парковочных площадках в коридорных нишах и томно моргают зелёными лампочками, сигнализируя о полностью заряженных батареях.

– Несолидно тут всё как-то, – кривит лицом Самуил, – сомнения у меня.

– Насчёт сделки?

– Насчёт шлюх.

Сомнения подтверждаются, доступной оказывается только одна проститутка. Евсей и Самуил долго спорят, кто ляжет с ней первый. Наконец, Черпаков одерживает верх и потом, отведя использованную женщину в номер к Самуилу, довольно быстро накачивается пивом с водкой. Ночью ему становится плохо, он блюёт в ванной и засыпает на полу, не добравшись до кровати. Просыпается он, однако, в ней, накрытый одеялом. Ползёт до ванной комнаты и там, дрожа от похмелья, спрашивает в зеркале своего двойника с испитым, опухшим лицом и мутными глазами:

– Стоило ради этого улетать с Москвы-4?

Почему он вспомнил о Москве-4? Потому что прилетела Горинка? Зря он вспоминает бывшую жену, не к добру.

Через пятнадцать минут в номер заходит Самуил. Выглядит он гораздо лучше Черпакова, чем весьма доволен, судя по широкой ухмылке. Мужчина хлопает Евсея по плечу и декламирует:

– Проснись и пей, проснись и пей, попробуй в жизни хоть раз!

– Я уже вчера попробовал, – бурчит Черпаков.

– Да уж, я видел.

– Как?

– Заходил к тебе, хотел поделиться девчонкой, пока я отдыхаю. Но ты был не в кондиции.

– Ты меня уложил в кровать?

– Ну а кто же? Ангел-хранитель? Так их не бывает, ты знаешь это не хуже меня. Вот, возьми таблетки. Выпей и собирайся, через полчаса должно полегчать. И не забудь одеть перчатки, которые дал Евграф. И про спрей тоже не забудь.

Через полчаса мужчины уже паркуют самокаты у входа в контору, где их ждёт начальник первого отдела порта. Таблетки, что дал Самуил, благотворно влияют на самочувствие Евсея, прогоняя дрожь в руках и тошноту. Но голова продолжает болеть, возможно, не из-за похмелья, а из-за отсутствия свободного пространства над макушкой. Тесные своды коридоров будто давят на виски.

После досмотра на входе мужчины поднимаются на лифте в кабинет начальника безопасности. Псевдогравитация во время подъёма как будто чуть-чуть слабеет. Самуил управляет лифтом через нейроинтерфейс, взглядом остановив попытку Евсея просто нажать на клавишу.

"Ничего не трогай", – шепчет он Черпакову одними губами, не произнося звуков.

Начальник первого отдела, полноватый мужчина невысокого роста в сером костюме, встречает их у дверей своего кабинета. По обе стороны от него стоят охранники в кобальтовых экзоскелетах, оба на две головы выше своего начальника и на голову – Евсея и Самуила. По обе стороны от охранников стоят зелёные декоративные пихты в кадках, обе по пояс охранникам.

– Здравствуйте, товарищи, рад вас видеть! Меня зовут Аким Варфоломеевич, – представляется начальник первого отдела, пока жмёт руки своим гостям, – сейчас мои коллеги проверят вас на предмет всяких цифровых угроз, и мы сможем пройти в мой кабинет.

– Я думал, нас проверили при входе, – говорит Евсей, подняв руки на уровень плеч, чтобы охраннику было удобнее водить рукой со встроенным сканером вокруг туловища Черпакова. – Та штука, что свесилась с потолка и смотрела на нас добрые пять минут.

– Да, это была первая проверка. Но это общий сканер, он не может видеть все угрозы.

– Неужели мы так угрожающе выглядим? – усмехается Самуил.

– Вы двое – нет, – отвечает Аким, – Проблема в гостинице, где вы провели ночь. Оттуда командированные нам притаскивали всякое. Как будто, всё чисто. Милости прошу в мой кабинет.

Помещение, в котором работает Аким, поражает Евсея своими размером и прозрачным потолком, за которым видно, как небольшой лайнер проходит стыковку на внутреннем радиусе порта в солнечных лучах. Чёрное звёздное небо вращается за контурами космической машинерии. Ни Черпаков, ни Самуил не привыкли к такому зрелищу, и секунд на пятнадцать они застывают на месте, задрав головы, забыв обо всём. В реальность их возвращает Аким, тронув одного и другого за плечи.

– Понимаю вашу реакцию, – улыбается он, – сам сколько уже лет работаю, а нет-нет да и забуду о делах, наблюдая очередную стыковку. Хорошо видеть, ради чего работаешь.

– Ради чего? – спрашивает Евсей.

– Ради того, чтобы корабли к нам продолжали приходить, конечно, – отвечает Аким.

– Хорошо вы тут устроились, – усмехается Самуил, – у нас первый отдел в каморке сидит.

– Ваша Пермь-2 перенаселена, – говорит Аким, – у вас там каждый квадратный метр на счету. У нас с этим проще.

Он проводит гостей мимо длинного и широкого стола для переговоров, мимо подставок с подаренными моделями грузовозов и лайнеров, мимо горшочка с деревом бонсай к своему рабочему месту и рассаживает их в кресла.

– Чай, кофе?

Гости мотают головами.

– Коньяку?

Опять отрицательный ответ. Аким, усмехаясь, не сдаётся:

– Воды газированной минеральной? Для восстановления водно-солевого баланса.

– Нет, благодарю, нам не надо, – отвечает за двоих Самуил.

– Как знаете, – пожимает плечами Аким, – в таком случае перейдём к делам.

Около часа обсуждают вопросы перевода средств и копируют базу, пряча нарушения социалистической законности за эвфемизма вроде "Собрание сочинений Константина Паустовского" и "мешок пряников в подарок". Наконец, ударяют по рукам, и, пока ждут подтверждения переводов, Аким пытается соблазнить гостей угощениями и разными увеселениями по случаю успешной сделки. Евсей и Самуил стойко отказываются. Погоревав для вида, хозяин кабинета провожает их мимо длинного стола для переговоров обратно к выходу из кабинета и далее в коридоре до лифта.

Когда двери разъезжаются в стороны, взорам Евсея и Самуила предстаёт группа детей, все моложе десяти лет, и высокая, крупная дама в её центре. Она возвышается над детскими головами, словно колокольня над крышами средневекового города. Одна девочка с голубыми глазами, белым бантом и косичками, свёрнутыми в крендельки на ушах, смотрит на Черпакова, не отрываясь, будто узнала в нём персонажа из сказки.

Евсей и Самуил уступают детям дорогу, дама выводит своих маленьких подопечных из кабины лифта.

– День открытых дверей, – объясняет гостям Аким. – В наш медвежий угол мало кто готов лезть, вот и стараемся удержать молодёжь.

– С детского сада вербуете? – интересуется Самуил.

Евсей всё смотрит на девочку с голубыми глазами и белым бантом, она, в свою очередь, по-прежнему не отводит глаз от Черпакова, поворачивая голову в его сторону, когда проходит мимо.

– Раньше. Сначала мы водим по порту беременных мамашек, – хохочет Аким.

Девочка вдруг достаёт из кармана трубочку, подносит к губам и запускает из неё Евсею в лоб скомканную в шарик бумажку. Попадает точно в центр лба.

Аким перестаёт смеяться, разводит руками и неловко бормочет:

– Извините, дети. Позвольте, я вытру.

– Нет, благодарю, – мотает головой Евсей.

– Позвольте, всё же…

– Нет, не надо.

– Позвольте настоять, я уверен, бумажка была в слюнях.

– Я сам, сам, – отмахивается Евсей и вытирает лоб платком.

– Извините ещё раз. Никогда не знаешь, чего ожидать от детей.

– Всё в порядке.

Помещения порта мужчины покидают без происшествий. Позже, оказавшись с Евсеем с глазу на глаз в гостинице, Самуил хвалит его:

– Здорово ты не пустил его к своей голове.

– Ещё чего захотел, чекист, – смеётся Черпаков, – слюни вытереть. Знаем мы эти слюни.

Костюмы, в которых ходили на встречу, Евсей и Самуил оставляют в номерах, и вечерним рейсом вылетают обратно на Пермь-2. Черпаков шифрует полученные библиотеку и модуль псевдоинтеллекта и пересылает их в контору, чтобы подчинённые в лаборатории сразу их развернули на сервисном оборудовании.

В лайнерах и на пересадках мужчины пьют, Самуил рассказывает, как они отпразднуют успешное завершение дела по возвращении:

– В этот раз я затащу-таки тебя в "Союз молодёжи экзоскелета", дружище, ты не отвертишься.

– Валяй. Самому интересно.

– Я уже Алисии про тебя рассказал, она тоже ждёт не дождётся с таким вундеркиндом познакомиться.

– Да брось. Какой я вундеркинд? Может, только вундер-старик.

– Значит, слушай, у неё есть четыре режима работы. То есть, режимов больше, но освоила она пока только четыре: "Грешница Востока", "Альпийская пастушка", "Парижская куртизанка" и "Жрица Иштар".

– В каком смысле, режимы?

– В прямом смысле. Идея этих кибер-бёдер в том, что при их программировании учли навыки миллионов шлюх и заложили в бёдра оптимальные последовательности движений. Это же зарубежная вещь, там всё по-научному, “темнота”.

– Понятно. И какой режим ты рекомендуешь?

– Мне нравится начинать с “грешницы”, а потом переходить на “жрицу”. А потом – как пойдёт.

От слов Самуила внутри Черпакова занимается пламя похоти и моментально ползёт по его душе. За время жизни на Перми-2 Евсей вообще научился очень быстро отдаваться во власть сладострастного огня, навык кажется ему приятным и помогает не думать.

– Но, сам понимаешь, это – вопрос индивидуальный, – продолжал вещать Самуил. – Может, тебе что-то другое понравится. А может, и сама Алисия кое-что новенькое выучила.

– Спешу узнать.

– Вот это настрой, одобряю! Вижу, радость так и сверкает в твоих глазах.

– Конечно, сверкает. Библиотека и модуль получены, мы имеем все шансы выпустить для Платона диагностическую карту точно к сроку. Чтобы он показал её Заводу.

Оказавшись в космопорте на Перми-2, мужчины вызывают аэротакси до Дома Культуры "Союза молодёжи экзоскелета".

В салоне такси Евсей садится у окна и смотрит на станцию, которая засыпает в клубах наполняющей пространство ночи. Какая-то неудобная, неуютная мысль царапает душу, Евсей старается заглушить её фантазиями о развратной грязи, не позволить оформится в слова.

– Не поздно? – беспокоится он. – Сейчас уже ночь, мы там кого-нибудь застанем?

– Не боись, у них сейчас самая рабочая пора, – успокаивает его Самуил.

– Я думал, самая рабочая пора там днём, когда работают детские кружки.

– Этой ерунды в "Союзе" уже давно нет, не переживай. Только картинки на стенах остались. Кстати, о картинках. Вот, чтобы тебе нескучно было. Знакомься, Алисия.

Самуил заставляет проектор в такси нарисовать в кресле напротив девушку в купальнике. Тонкие завязки удерживают маленькие чёрные треугольники ткани в самых интересных местах и вместе с ними теряются на фоне роскошного тела: гладкой кожи, больших и спелых грудей, длинных ног, тонкой талии и плоского живота. Взгляд красотки, обрамлённый едва волнистыми платиновыми локонами, застывает на Черпакове, её иллюзорная грудь медленно вздымается и опускается в такт виртуальному дыханию.

Черпакову почти удаётся представить себя в её объятьях, когда приходит вызов от Горинки. Евсей сбрасывает звонок бывшей жены, он понимает, что не сможет войти в "Союз", если поговорит с когда-то любимой женщиной.

Горинка, однако, звонит ещё раз. Потом ещё и ещё. Черпаков раз за разом сбрасывает. Наконец, она присылает ему голосовое сообщение.

– Зараза, рехнулась она, что ли? – ворчит Черпаков, но сообщение запускает.

Говорит Горинка плачущим голосом, перемежая слова всхлипами. Евсей слушал её без малого десять лет, так что сразу понимает, Горинка в панике и на грани истерики. Или в истерике на грани паники. Изображения нет, а звук он выводит сразу на слуховые импланты, чтобы Самуил не слышал беседы:

"Помоги мне, Евсей, пожалуйста, очень тебя прошу, у меня пропало зрение, у меня перед глазами чернота, я ничего не вижу, я не знаю, где я, я не могу выйти в сеть. Помоги мне, молю тебя, я не знаю, к кому ещё обратиться, не знаю, кого вызвать, у меня ничего не получается, я еле-еле перевела сетевик на голосовое управление".

Черпаков вздыхает и звонит Горинке через свой сетевик. Видео он передавать не сможет, да ему и не нужно, звук его речи запишут его собственные импланты в ушах.

– Что случилось? – спрашивает Черпаков.

– Евсей? О, как я рада, что ты перезвонил! Как я тебе благодарна. Ты не представляешь, в каком я состоянии.

– Что случилось?

– Я не знаю. Я просто ослепла.

– Ослепла?

– Да. Вдруг перед глазами стало черным-черно, всё пропало.

– Где ты?

– Не знаю. Я была у тебя в квартире. В гостиной. Потом ослепла. Я пыталась подключиться к сети голосом, пыталась позвать на помощь, ничего не вышло. Я начала ходить кругами, и ходила в пустоте, не натыкаясь на мебель, которую ожидала найти. Тогда мне стало страшно, я села на траву и вот, сижу, тихонечко рыдаю.

– На траву?

– Да, на траву.

– У меня в квартире, вроде, не растёт трава.

– Я не знаю, где она растёт, – плачет Горинка, – я ничего не знаю.

Некстати этот звонок, совсем некстати. Сладкую иллюзию похоти безвозвратно отравляет горькая щепотка тревоги. Иштар, Париж и грешный Восток, звучащие в сознании Черпакова, теряют свою чарующую силу, точно медяки, с которых слетела позолота. Самуил замечает, как Евсей меняется в лице, и участливо интересуется:

– Что-то случилось?

– Нет, ерунда, – отвечает Черпаков.

"Пропади она пропадом, эта Горинка, – думает Евсей, – ей вообще не надо было приезжать. Это старая жизнь, старая. А теперь у меня новая жизнь, и я имею право жить так, как хочу. Подцепила какую-то дрянь, пусть сама и отдувается".

Убедительные формулировки, однако, совсем не убеждают.

Такси паркуется на платформе перед Домом Культуры. Ночь уже заполнила станцию до краёв, окутанный темнотой фасад здания подсвечивается прожекторами. Слой дополненной реальности показывает на нём анимированную фреску, где упрощённые, но узнаваемые человеческие силуэты покоряют космос и ставят фруктовые сады на далёких планетах. Изображение время от времени мерцает, становится прозрачным, являя взору сеть трещин и пустот в поверхности фасада. На краю портика стоят подвижные скульптуры свободных искусств, они светятся сами по себе и грациозно машут руками, не меняя поз. Под ними светятся красные буквы: "Мир! Труд! Май!".

– Как тебе? – кивает на фасад Самуил.

– Впечатляет.

– Погоди, сейчас ты впечатлишься по-настоящему. Я тебе кинул ссылку на почту, открой. Там доступ к слою "сладкий грех", подключи его.

Евсей выполняет инструкцию. Фреска на фасаде сменяется порнографической сценой, свободные искусства оборачиваются обнажёнными девицами в развратных позах, красный "Мир! Труд! Май!" превращается в пурпурный "Сладкий Грех". Костёр животной похоти на миг, краткий и последний, вспыхивает в душе Евсея, но воспоминание о Горинке тут же гасит его.

– Да что с тобой? – волнуется Самуил.

– Извини, я не могу с тобой пойти, – бормочет Черпаков.

– Что-что? Я не расслышал.

– Я с тобой не пойду! Дело есть.

Некоторое время у Евсея уходит на то, чтобы убедить Самуила в серьёзности своего отказа от посещения борделя. Когда это, наконец, удаётся, мужчины жмут друг другу руки и прощаются.

Черпаков решает сначала найти Горинку, затем связаться с ней. Он полагает, она навряд ли отключила публикацию позиционных данных, и запускает сетевой поиск. Судя по результату, женщина оказывается в центре лужайки в парке. Евсей звонит ей:

– Я тебя нашёл и приеду через двадцать минут. Потом отведу тебя в ближайший медпункт.

– Спасибо большое. Я очень благодарна тебе.

– Ерунда.

Быстрее всего добраться до парка на монорельсе, Черпаков меняет слой "Сладкий грех" на навигатор и по нарисованной линии идёт к платформе над крышами домов, как по дороге из жёлтого кирпича вглубь волшебной страны. Состав он ждёт в одиночестве, когда тот прибывает, едва слышно шелестя магнитными приводами, заходит в пустой, залитый ярким, чуть холодным светом вагон и опускается на ближайшее сиденье.

Моргает и видит перед собой Нину. Вздрагивает от неожиданности, опускает взгляд в пол.

Девушка, одетая в халат лаборанта, как в последнем письме, сидит напротив, закинув ногу на ногу. Пшеничные волосы коротко острижены, карие глаза смотрят прямо на Черпакова.

– Удивлён? – улыбается она.

– Должно быть, случайно запустилось письмо… – растерянно бормочет Евсей.

– Нет, это не письмо. Это я с тобой говорю прямо сейчас.

– … но я не помню, чтобы какое-то письмо начиналось с таких слов…

– Потому что это не письмо.

– … хотя, их столько было за это время, какое-то, я, наверное, забыл.

– Это не письмо, повторяю тебе.

– Вот только как его отключить? Оно явно мешает.

– Евсей, Горинка ослепла, и только я могу ей помочь.

Черпаков повторно вздрагивает и поднимает глаза на Нину. Она по-прежнему улыбается.

– Прости, это бред, – качает он головой. – Сигнал с Марса идёт больше двадцати минут, планеты максимально удалены друг от друга сейчас. Я на узловой станции работал, кое-что я об этом знаю. Так что мы просто не можем с тобой вот так разговаривать.

– Значит, он идёт не с Марса.

Евсей смеётся:

– Откуда же ему идти, в таком случае?

– Долгая история. И сейчас у тебя нет времени её слушать, скоро твоя остановка.

– У меня вообще нет времени на всякий бред, знаешь ли.

– Это хорошо. Хорошо жить жизнью, в которой нет времени для бреда.

– Дай угадаю, меня, всё-таки, взломали на Диксоне-6?

– Нет, с твоим сетевиком всё в порядке. Я об этом позаботилась.

– Очевидно, нет, раз ты со мной говоришь.

– Я с тобой говорю по другой причине. Потому что только я могу тебе помочь сейчас. Тебе и Горинке.

– Программа-вымогатель. Знакомо, правда, больше по книжкам и симам.

– Программа-вымогатель действует по-другому.

– Именно так она и действует, как ты сейчас. Вот и моя остановка, кстати.

Черпаков поднимается и подходит к дверям. Краем глаза замечает, Нина встаёт рядом с ним. Состав замедляется и замирает у перрона, двери разъезжаются в стороны. Евсей выходит, Нина следует за ним, он слышит звуки её шагов.

– Вымогатель работает не так, – возражает Нина. – Вымогатель создаёт тебе помехи и требует что-то в обмен на их устранение. Я же от тебя ничего не требую, я сама работаю над тем, чтобы вернуть зрение Горинке.

– Но что-то тебе от меня нужно? – спрашивает Евсей, спускаясь с перрона в парк. – Иначе ты бы не появилась.

– Нужно.

– Что?

– Не вызывай «скорую» и не лети с Горинкой в медпункт.

– Смешно.

– Нет, не так, погоди. Дай мне семь минут. Если через семь минут зрение к ней не вернётся – делай, что считаешь нужным. Если вернётся – тоже делай, что считаешь нужным, но не езжай в медпункт. Пусть едет одна.

Лужайка в окружении деревьев походит на дно изумрудной чаши, в её центре темнеет согбенная фигура бывшей жены Евсея, словно горошина, которая лишает спокойного сна.

– Семь минут? – уточняет Черпаков.

– Семь минут, и она снова сможет видеть, – обещает Нина.

– Хорошо, договорились.

Фантом следует за Черпаковым, очевидно, изображение рисуют линзы Евсея. Широкими шагами Евсей идёт по траве к Горинке.

– Я здесь, Горинка, – предупреждает он женщину.

Она поднимается и разворачивается на звук его голоса, но направление определяет не точно. Евсей, подойдя к ней почти вплотную, повторяет:

– Я здесь, Горинка, – предоставляя её шарящим в воздухе рукам найти его, притянуть к себе и вцепиться в его плечи, как в спасательный круг посреди бурного океана.

Женщина дрожит и всхлипывает, не в силах заговорить.

– Я здесь, Горинка, – повторяет он, чтобы теперь не только её тело, но и душа убедилась, что он рядом, – всё будет хорошо.

– Я ничего не понимаю, – шепчет она, – я не понимаю, почему я ослепла, я не понимаю, почему оказалась здесь. Прости, пожалуйста, что пришлось отвлечь тебя, ты только вернулся, ты ведь только вернулся? И, наверное, устал, перелёт был долгим, и последнее, что тебе хотелось, наверное, о чём ты думал, выходя из лайнера в космопорт – это тащиться неизвестно куда к чокнутой бабе, бывшей жене…

– Всё в порядке, мне не тяжело было это сделать.

– …но мне очень страшно, Евсей, так я не пугалась никогда в жизни, клянусь тебе, потому что я не понимаю, что со мной происходит, и что с этим делать.

– Всё в порядке, не переживай. Я рядом, вместе мы со всем справимся.

– Спасибо тебе, спасибо, спасибо.

Черпаков поднимает взгляд и видит Нину за спиной Горинки.

"Четыре минуты!" – показывает иллюзорная девушка на пальцах.

– Со мной такое было однажды, незадолго до твоего прилёта, – рассказывает Евсей Горинке.

– Прямо вот так пропало зрение?

– Да. Я сидел в кафе, ждал, когда принесут заказ. И вдруг – чернота, будто на всей станции моментально выключили весь свет. Вообще весь. От страха я свалился со стула и начал биться оземь, будто бесноватый. Потом сообразил, что это не очень хорошо выглядит со стороны.

– И что ты сделал?

– Успокоился. А потом зрение вернулось. Минут через, не знаю, минуты через три.

– Ты потом сходил на обследование?

– Нет. Я хотел дойти до медпункта, но он оказался закрыт.

– Так может, я от тебя подхватила вирус какой-нибудь?

– Брось. Нас с тобой обследовал наряд антивирусного контроля, помнишь? Когда думали, что у меня класс А.

– Да, помню.

– Если бы у меня был какой-нибудь вирус, или у тебя был какой-нибудь, они бы его нашли. Эти люди что угодно найдут.

– Да, наверное, ты прав.

Евсей по-прежнему обнимает Горинку и чувствует, как дыхание женщины на секунду замирает.

– Погоди-ка, – шепчет она, её голос звучит всё твёрже и восторженнее, – погоди-ка, погоди-ка! Я, кажется, начинаю что-то различать!

– Правда?

– Как будто какие-то огоньки вдалеке.

– Это фонари на столбах! За моим плечом! Давай подойдём поближе, там больше света.

– Нет-нет, не надо. Давай лучше постоим тут. Я боюсь, будет слишком больно глаза. Мамочки, не может быть, неужели зрение возвращается?

– Возвращается, точно тебе говорю.

– Неужели я снова смогу видеть?

– Сможешь.

Нина по-прежнему стоит за плечом Горинки. Довольно ухмыляясь, она кивает Евсею и медленно растворяется в ночном воздухе парка. Черпаков слышит, как что-то шипит в траве, затем включаются оросители и забрызгивают его с Горинкой водой. Женщина радостно визжит и пускается в пляс под орбитальным заменителем дождя.

– Я снова вижу! – кричит она Евсею. – Я снова вижу! Спасибо тебе!

– За что? – пожимает плечами Черпаков, улыбаясь и не двигаясь с места.

– За то, что приехал! За то, что не оставил меня одну в темноте!

– Пожалуйста, – смеётся Евсей.

Давно он так не смеялся, так сладко и свободно. Всё больше хихикал над сальными шутками да матерными анекдотами.

В квартиру Евсей и Горинка возвращаются промокшие до нитки. Естественно, о посещении медпункта речи нет, Горинка откладывает его на следующий день.

Просыпается Евсей с нехорошим чувством. Радость Горинки от обретения зрения прошлым вечером помогла ему не думать о Нине. Теперь думы вернулись. на сознательном уровне он всё ещё надеется, племянница сумеет повернуть дело так, что останется его племянницей, но животным чутьём понимает: предстоит потерять нечто очень важное, и потеря, возможно, будет самой тяжёлой в его жизни. Перед выходом на работу Черпаков отправляет Нине самое короткое письмо: "Мне нужны объяснения".

В контору летит с двояким чувством. С одной стороны, загадочные создания, скрытые, как он помнил, за фасадом повседневности, пришли в движение, и теперь земля под ногами едва ощутимо дрожит. С другой стороны, пока всё хорошо, и в голове играют победные фанфары. Зрение к Горинке вернулось, с заданием Платона он справился и всё сделает в срок.

Черпаков высаживается на крышу института из такси, спускается в цех.

Как только на рабочем месте подключается через сетевик к конторской сети, кабинет вокруг него меняется. Все вертикальные поверхности: стены, боковины мебели и цветочных горшков, мониторы, – покрываются баннерами ядовито-зелёного цвета с квадратными жёлтыми буквами:

"Ваша деятельность признана контрреволюционной и блокирована в соответствии с принципами социалистической законности. Для разблокировки пройдите по ссылке ниже". Черпаков машинально тыкает в неё рукой, и перед его глазами возникает голограмма соглашения о смене руководителя центра с Маковского на неизвестного Евсею Кротова.

– Вот это точно программа-вымогатель, – бормочет Евсей и падает в кресло, зажмурив глаза.

Часть 2. Глава 5. Кривое зеркало.

Перед столом появляется фигура, залепленная зелёными баннерами с ног до головы, точно манекен в подарочной упаковке.

– Черпаков, – по голосу Евсей узнаёт Платона. – вы, всё-таки, притащили оттуда червя!

– Откуда, Платон?

Смотреть на зелёную обёртку, западающую в открывающийся рот Маковского, немного жутко.

– С Диксона-6, откуда же ещё? Поднимай свою задницу из кресла и тащи в мой кабинет.

– Хорошо, – кивает Евсей, – только проверю, как там дела в цеху.

– У тебя пять минут! – кричит Беседин.

Черпаков выскакивает из кресла и бежит к двери.

Поднимается на лифте на нужный этаж, по коридору идёт до кабинета Маковского. Весь путь проделывает почти наощупь, полуприкрыв глаза. Смотреть на залепившие стены баннеры слишком больно.

В кабинете у Платона на ядовитом фоне, прищурившись, Евсей различает тёмное пятно – Самуила.

– Садись, не бойся, – смеётся Самуил, – Платона здесь нет, так что он может только угрожать нам расправой, а вот привести угрозу в исполнение не сможет.

– Пока не сможет.

– Он отходчивый. Поостынет, поймёт, что мы с тобой всё сделали правильно, и нашей вины в этой беде нет, и всё станет нормально.

– Ты уверен?

– Что всё станет нормально? Конечно.

– Нет. В том, что нашей вины нет?

– Уверен. Мы с тобой сделали все, как говорил Евграф Ларионович.

За столом для совещаний появляется фигура, залепленная баннерами.

– Так, – говорит она голосом Платона, – я связался с Евграфом Ларионовичем. Он пришлёт человека с нужными приблудами. Тот попробует всё исправить. Аврелию и Савве я сказал пока не прилетать. Вы будете ждать человека Евгафа здесь. Я сейчас пришлю его контакт, отправите ему записи с ваших сетевиков.

– Какие записи? – уточняет Самуил.

– Голову включи, – начинает злиться Платон, – вашего пребывания на Диксоне-6.

– Всего пребывания? – переспрашивает Евсей.

– Да, всего. Если вы там спали друг с другом, мальчики, это ваша беда. Впредь будете умнее.

– Всего, так всего, – пожимает плечами Самуил. – Мне за себя не стыдно.

– Вот и славно. Ждите.

Маковский завершает разговор, его фигура пропадает.

– Зараза, даже порнуху не посмотреть, – сокрушается Самуил, – всё в этой зелёной гадости.

Евсей пропускает сожаления коллеги мимо ушей. Он звонит инженерам в цех. Проектор рисует за столом перед ним три фигуры в баннерах. Некоторое время у Черпакова уходит на то, чтобы привыкнуть различать подчинённых по голосу. Потом он вместе с ними решает, как не допустить ущерба для андроидов, что лежат на обслуживании в цеху, и оборудования.

Черпаков увлекается работой и забывает слова Платона, Самуил ему напоминает выслать записи сетевика на переданный Платоном контакт. Евсей так и делает. Ещё какое-то время проводит в работе, пока, наконец, в дверь не стучат.

– Заходи, дорогой! – кричит Самуил.

Гостем оказывается женщина невысокого роста и средних лет. На ней рыжее платье восточного фасона, чёрные волосы уложены на голове замысловатым узлом, из которого, будто застрявшие стрелы, торчат длинные спицы. За ней на шести ногах, выгнутых по-паучьи, семенит небольшой ящик инструментов серого цвета.

– Здравствуйте, товарищи! Мне нужен Черпаков Евсей, – объявляет она с порога.

Евсей встаёт с кресла и признаётся:

– Я – Черпаков Евсей.

– Очень приятно. Меня зовут Алёна.

– Без отчества? – уточняет Самуил.

– Я выгляжу так, будто мне нужно отчество? – спрашивает она его, нехорошо прищуриваясь.

– Нет, конечно! – вскидывает руки Самуил. – Конечно, нет!

– Вот и славно, товарищ Конюхов Самуил. Вот и славно. Меня прислал к вам Евграф Ларионович. Пока летела, я отсмотрела записи с ваших сетевиков, думаю, шпионский дрон проник сюда с вашей помощью, товарищ Черпаков.

– Каким образом? – удивляется Евсей. – я делал всё, как было приказано.

– Помните, ребёнок запустил Вам бумажкой в лоб?

– Помню…

– Но он не позволил Акиму дотронуться до своего лба, – перебивает Черпакова Самуил.

– Это было и не нужно. Шпионский дрон был на бумажке, это синтетическая блоха, или си-блоха. А начальник первого отдела приставал к Вам, товарищ Черпаков, чтобы отвлечь внимание и не дать убрать си-блоху со лба на перчатку. Пока Вы боролись с Акимом, она заползла к Вам в ухо, где и просидел до сегодняшнего утра. Передатчик у него я уже блокировала, теперь надо достать его из уха. Товарищ Черпаков, залезьте, пожалуйста, на стол, и лягте на спину.

– Одежду снимать? – зачем-то спрашивает растерявшийся Евсей.

– Не так быстро, вы только познакомились, – коротко хохочет Самуил.

Евсей неловко забирается на стол и вытягивается на жёсткой столешнице.

– Вот так. Смотрите строго вверх, пожалуйста, и не вертите головой, – просит Алёна, подойдя к нему.

Шестиногий ящик подходит к столу и останавливается у края, за которым лежит голова Евсея. Центр ящика раскрывается, оттуда вылезают два манипулятора на шарнирах, один оканчивается окуляром, другой – удлинёнными щипцами, похожими на клюв цапли с гибким, будто резиновым кончиком. Окуляр приближается к правому уху Черпакова, а щипцы забираются туда. Евсей инстинктивно дёргает головой, Алёна молниеносно обхватывает её руками и фиксирует, вжимая в стол.

– Не беспокойтесь, больно не будет, – успокаивает она Черпакова.

Её зрачки расширены, взгляд застыл на месте, будто она смотрит в астральный мир.

Нервное напряжение у Евсея не пропадает, чтобы сбросить его, Черпаков принимается водить по столу руками и ногами, пока аппарат Алёны копается в ухе. Наконец, процедура закончена, аппарат извлекает щипцы из уха, Алёна отпускает голову Черпакова, и тот садится на столе.

– Посмотреть можно? – интересуется Самуил.

Евсей вдруг думает, что его жутко раздражает эспаньолка Конюхова. Хочется выдрать её по волоску, и, не будь она иллюзией, маской дополненной реальности, он бы так и сделал.

– Нет, – мотает головой Алёна, – си-блоха слишком маленькая, простым глазом её не увидеть. Но она вполне стандартный бот, в сети можно найти её изображение. А вот червь, которого он запустил в корпоративную сеть – совсем другое дело.

– Всё плохо? – спрашивает Евсей, – класс А?

Алёна сдержанно усмехается. Разговаривая с мужчинами, она не смотрит на них, по-прежнему сосредоточив взгляд на только ей видимом тайном мире.

– Будь это класс А, сюда бы приехала не я, а антивирусный наряд. Нет, люди, которые сработали червя, сделали это очень тонко, отлично зная, как нанести максимальный ущерб, обойдя формальные признаки, по которым червю могли бы дать высокий класс опасности.

– Первый отдел, – пожимает плечами Самуил. – У ребят есть квалификация для таких фокусов.

– И доступ к справочникам, – дополняет Евсей. – Алёна, что теперь делать?

– Чистить сеть, что же ещё. Сразу предупреждаю, процесс это долгий. Во всяком случае, с моими мощностями. Двое суток без учёта работы с персоналом. А с персонала надо начать, чтобы отпустить людей домой. Всё равно им здесь делать нечего. На персонал ещё сутки.

Черпаков разводит руками и, забыв, что сидит на столе, а не в кресле, едва не заваливается на спину, чем вызывает хохот Самуила:

– Это невозможно! – жалуется Евсей, – У меня непрерывный техпроцесс. Если его оставить без контроля хотя бы на два часа, андроиды в цеху больше не встанут. И Платон может забыть о своих диагностических картах.

– Всё согласовано с вашим начальником, – отвечает Алёна.

– С Платоном? – уточняет Евсей.

– С товарищем Маковским.

Евсей связывается с Платоном, но уговорить его изменить что-то в процедуре очистки не получается.

– Евсей, дорогой, это не разговор, – завершает беседу Маковский, – своего варианта ты предложить не можешь, а контора мне нужна рабочей, чем скорее, тем лучше.

– Но андроиды…

– Да, мне тоже жаль, что какие-то из них не заработают, и потом придётся как-то договариваться с людьми, которые нам этих андроидов дали. И мне жаль, что я буду не готов ко встречи с Заводом. Но переговоры – моя головная боль, а твоя задача сейчас – сделать всё, чтобы этих переговоров случилось как можно меньше. Так что возвращайся в цех и работай.

Черпакову остаётся только пожать плечами:

– Я не знаю, Платон. Решение твоё.

– Вот именно, моё.

– Хорошо. Будем выполнять.

Голограмма Платона исчезает. Алёна обращается к Самуилу:

– Товарищ Конюхов, мне нужно помещение рядом с лифтом на крышу. Там я буду чистить людей, после чего они будут сразу подниматься и улетать.

– Найдём, – улыбается Самуил.

– И ещё, товарищ Маковский просил согласовать с Вами очередность вызова персонала на чистку. И чтобы Вы потом разослали списки по подразделениям.

– Согласуем, – улыбается Самуил.

– Самуил, можешь мой цех подвинуть ближе к концу? – просит Евсей. – Чтобы мы успели хоть кого-то из андроидов спасти?

– Подвинем, – улыбается Самуил.

Черпаков благодарит и уходит в цех.

Через десять минут к нему приходят списки очерёдности, своих людей Евсей обнаруживает там не в самом начале, но и далеко не в самом конце, себя не обнаруживает вовсе. После разговора с Самуилом в душе Евсея ещё мерцал огонёк надежды, робкий, как звездочка в окружении туч на ночном небе. Теперь и он скрылся за чёрной завесой уныния.

Посреди работы, отойдя на шаг от андроида, лежащего с разъятой грудной клеткой на сервисном столе, он звонит Самуилу по голосовой связи и упрекает его:

– Я же просил поставить меня ближе к концу.

– Все просили, дружище, – отвечает Самуил таким же тоном, каким обещал помочь, – и Савва, и Аврелий, и даже Лука. Я сделал всё, что мог, клянусь.

– А почему меня нет в списке?

– Потому что у тебя нет заражения. Так что ты можешь оставаться здесь хоть на всё время чистки.

– Один я всё равно ничего не смогу сделать.

– Мне жаль.

Евсей сомневается в искренности коллеги, но сомнения высказывает лишь в уме: "Каждый выгораживает себя, и плевать им на общее дело. Их пятеро, они знают друг друга со студенческой скамьи, а меня – всего лишь полгода. Понятно, кому Самуил отдаст предпочтение. Да, они пытались мне помочь с библиотекой, и даже рисковали жизнью, но не ради меня. Потому что им Платон сказал. Потому что Платон – локомотив, который тянет их за собой".

Мысль падает вглубь сознания и там ломает что-то, крушит, как чугунная баба, которой, он видел в симе про волка и зайца, пробивали стены назначенных под снос домов. И, как в этом самом симе, над руинами разлетается песня заезженной пластинки: "Опять предали, опять переиграли, опять подковёрные игры одержали вверх, как тогда, восемь лет назад, на конкурсе проектов".

Черпаков уходит из цеха последним. Сделать удалось до обидного мало. С крыши вызывает такси. В салоне глядит на слои дополненной реальности, что укрывают космический город, и с горечью шепчет:

– Они украли у меня победу. У меня опять украли победу.

Дома уныние, хорошо знакомое ему, быстро стискивает его душу своей тухлой хваткой. Чтобы развеять тяжёлое чувство, Евсей выходит из квартиры и бредёт пешком, куда глядят глаза. Благо, размеры Перми-2 позволяют.

Черпаков петляет между домами, взгляд цепляется за вывески, которые горят, скорее всего, в очередном слое дополненной реальности, глобальном или местном, за прохожих, реальных или иллюзорных, за силуэты летательных аппаратов, что проносятся над головой. Он не знает, как долго ходит и куда направляется, просто сворачивает на улицы, что ему нравятся по каким-то смутно осознаваемым причинам.

Черпакова окружает иллюзия, морок, он живёт в нём, бродит по его закоулкам, будто оказался в лабиринте, что возвели несколько зодчих с целью оградить Евсея от настоящей жизни. Одну часть построило государство, другую – случайные встречные, попутчики жизни, которые пытаются навязать свою точку зрения, и третью, самую запутанную часть лабиринта построил он сам. Сейчас всё это затягивается дымкой уныния, серой и всеядной, желание искать выход слабеет, забывается. Хорошо бы воспарить над лабиринтом, но крыльев нет. Не выросли.

Посреди улицы поднимается посадочная платформа для такси, её подножье окружено лавками. Черпаков садится на свободную, горбится, упирает локти в колени, а взгляд – в стеклянный фасад дома напротив. По фасаду бегут белые буквы: "Перестройка, ускорение, гласность!", – слова, за последний год набившие оскомину, растерявшие всю свою соль и пикантность, как давно приевшееся блюдо.

В правом верхнем углу поля зрения мелькает сообщение: "Найден новый слой: "Политсамиздат". Подключить?" Евсей соглашается, забыв даже про антивирусную проверку. Рядом с ним возникает фигура мужчины, статного, высокого, с простыми чертами лицами, не грубыми, потому что вытесанная ветром скала не может быть грубой, а просто чуждыми всякому изяществу. Мужчина одет в официальный костюм: пиджак, брюки, сорочка, красный галстук. Рядом с его головой в воздухе парит надпись: "Товарищ Борис". Черпаков видел его раньше в новостях, кажется, он занимал какую-то руководящую должность на Луне. Мужчина громит неизвестного собеседника, подняв правую руку и потрясая кулаком, компенсируя неподвижность мимики усиленной жестикуляцией:

"Мне трудно объяснить рабочему завода, почему не первый год его политической власти он должен стоять в очереди за аддитивами, в которых наполнителя больше, чем пищевой ценности, а на наших, товарищи, праздничных столах есть распечатанные балык и икорка, и другие деликатесы, картриджи для которых получены без хлопот там, куда его и близко не пустят. Как я должен объяснить это нашим ветеранам труда? Вы видели список меню из праздничного заказа? А мне принесли, показали. И каково мне выслушивать их, когда они говорят, что это объедки с барского стола? И вы понимаете, товарищи, чей стол они имеют ввиду! Как я должен смотреть им в глаза?!"

На последнем восклицании мужчина начинает меняться, его лицо и фигура рассеиваются под дуновением цифрового ветра, будто песчаный нанос, обнажая твёрдую породу – щуплую фигуру Нины в сером лабораторном халате.

– Есть важный разговор, – говорит девушка.

– Погоди, интересно дослушать.

– Что тут может быть интересного?

– Как «что»? Впервые за долгое время кто-то бросил вызов всей этой партийной кодле. Впервые кто-то нарушил этот осточертевший, восторженный "Одобрямс". Историческая речь.

– Так это не настоящая речь. Это фольклор.

– В каком смысле "фольклор"?

– Народная молва. Родилась из вранья одного интеллигента. Ну, как "вранья"? Выдумки ради благого дела. У интеллигентов фантазия отлично работает, они любую гадость в "благое дело" упакуют.

– Ты так хорошо знаешь интеллигентов?

– Я многое знаю. Кое-что касается напрямую тебя, может спасти тебе жизнь.

– Ты думаешь, её нужно спасать, мою жизнь?

– Почему нет?

– Она ходит по кругу. И круг этот весьма паршивый. И с каждым оборотом становится всё паршивее. На прошлом заходе рядом была Горинка, она любила меня. В этот раз такой радости я не заслужил, и у меня нет шансов.

Нина подходит ближе. Евсей слышит, как плоские подошвы её кроссовок топают по синтетическому каучуку, на котором стоит лавка.

– Давай я тебе кое-что покажу, – говорит девушка и кладёт голографическую ладонь на его макушку.

Черпаков без сопротивления позволяет чужой воле перенести его в иллюзию.

Он оказывается на небольшой, но уютно обставленной кухне. В руках держит торт над распахнутой пастью пищевого принтера.

– Ты чего застыл? – слышит Евсей женский голос за своей спиной. – Торт не пропёкся?

В голосе не слышно ехидства или упрёка, привычных полутонов у Горинки, но только простое любопытство и нежность, что не всегда проявляется открыто, но всегда подразумевается.

Черпаков оборачивается с тортом в руках. Рядом с ним стоит женщина, её пшеничные волосы собраны в хвост, черты лица кажутся Евсею милыми и горячо любимыми. Осмотрев торт слева и справа, она заключает:

– По-моему, с ним всё в порядке. Конечно, пока не разрежешь, не узнаешь, но разрезать мы не можем, сам понимаешь. Ставь на стол, надо воткнуть свечи.

Вдвоём они втыкают в розовую поверхность торта восемь свечей, затем женщина включает их одну за одной, нажимая на разноцветные фитильки. Под её пальцем поочерёдно вспыхивают жёлтые шарики огоньков.

Женщина поднимает на Евсея глаза карие, как растаявший шоколад. Черпаков понимает, что увяз в них давным-давно и не хочет выбираться.

– Спасибо, что выбрался пораньше.

Он кивает, чтобы изобразить хоть какую-то реакцию.

– Я понимаю, – продолжает она, – у вас сейчас там тяжёлое время в гравиобсерватории. Юпитер «дурит» и всё такое. И без тебя им будет тяжело…

– Юпитер никуда не денется, – наугад бормочет он.

– Я тоже так думаю. А день рожденья дочери бывает раз в жизни.

Евсей опять кивает.

– Пойдём, – она выходит с кухни и зовёт его за собой.

Следуя за женщиной, Черпаков попадает в комнату, тоже небольшую и тоже уютно обставленную. Свет приглушён, на кремовых стенах висят фотографии звёздного неба: квадраты чёрной пустоты с бутонами туманностей самых невероятных цветов. Центр комнаты занимает длинный стол, люди сидят по обе его стороны, ближе к двери взрослые, дальше вглубь комнаты – дети. Взгляд Евсея сам собой падает на девочку во главе стола. Ей не больше восьми лет, её пшеничные кудри заплетены в две косички, она одета в комбинезон небесно голубого цвета.

– С днём рожденья тебя! – тихо и торжественно поёт женщина.

– С днём рожденья тебя! – подхватывают люди за столом, все, кроме девочки в его главе. Она заливисто смеётся и хлопает в ладоши от радости неуклюже, растопырив маленькие пальчики.

Её радость будто передаётся Черпакову. Его сердце не ускоряет бега, но начинает стучать легче, будто счастье любимого ребёнка вычистило из клапанов и трубок весь накопленный с годами сор, весь отложенный шлак и всю осевшую грязь, и оно снова молодо, и впереди жизнь. Он настолько увлекается новым чувством, что пропускает предпоследнюю строчку песни мимо ушей и включается только в самый финал:

– С днём рожденья тебя! – завершают песню гости.

В свете свечей Евсей видит, девочка похожа на Нину, как младшая сестра.

Девочка с шумом набирает в грудь воздух и тоже с шумом выдувает его на свечи, стараясь задуть все. Потому что в таком случае загаданное желание обязательно сбудется. Одна за другой, нехотя, сопротивляясь, они гаснут, и, как только последняя жёлтая капелька плазмы на фитиле превращается сперва в синюю горошину, а затем исчезает, Черпаков снова оказывается на скамейке. Посадочная платформа такси нависает над ним.

Чужое счастье ещё гудит в его душе, поэтому вопрос он задаёт тихо-тихо, боясь заглушить божественную музыку:

– Что это было?

– Понравилось?

– Что это было?

– Относись к этому, как к предсказанию. Как к пророчеству, которое ты можешь исполнить, если хватит смелости.

– Я тебя не понимаю.

– Я могу доставить тебя туда. Ты жаловался, что твоя жизнь ходит по кругу? Я могу помочь тебе разорвать его.

– Зачем?

– Зачем разрывать?

– Да, зачем разрывать? Ради очередной иллюзии? Согласен, картинка, которую ты показала, заманчива. Но, всё равно, остаётся иллюзией.

– Любая несбывшаяся мечта остаётся иллюзией, пока не сделается судьбой. И даже тогда она сохранит заметную примесь виртуальности. О чём ты мечтал на Москве-4?

Евсей пожимает плечами:

– Ни о чём, как будто.

– Вот и оказался нигде. Чтобы куда-то прийти, нужно знать, куда идёшь. Я предлагаю тебе направление. Я могу нарисовать любое другое, какое захочешь, но, мне почему-то кажется, именно это будет тебе по душе.

– И что, я окажусь там, в этой комнате, за этим столом, если соглашусь тебя слушать?

– Скажем так, если ты не будешь меня слушать, то точно там не окажешься. И вообще скоро можешь перестать функционировать. На тебя надвигается большая беда.

– Как мне её избежать?

– Для начала посмотреть другой ролик, который я хочу тебе показать.

– Там будут объяснения, которых я просил?

– Объяснения будут, но позже. Обещаю.

– Почему я должен тебе верить?

– Потому что я не обманула тебя, когда обещала вернуть Горинке зрение.

– Этого мало.

– Хорошо. Потому что я позвонила Платону от твоего имени там, на Москве-4. А почему я это сделала, расскажу после того, как посмотришь ролик.

– Зачем ты вообще меня уговариваешь? Ты могла бы показать его без разрешения.

– Чтобы ты в своём унынии решил оставить всё, как есть? Нет уж, на это я не согласна.

Евсей видит просторную комнату с большими окнами, шторы на них раздвинуты, и свет дневных ламп заполняет помещение. Стены комнаты светлые, в её центре под хитро закрученными змейками светильников стоит широкий диван цвета весенней листвы, на нём, вольготно развалившись, полулежит Платон. Он в белой рубашке, чёрных брюках и чёрном галстуке, чёрный пиджак лежит рядом с ним на сиденье дивана. Перед Платоном невысокий журнальный столик как будто из тёмного дерева, синтетического или настоящего, Черпаков сказать не может. Столешница изрезана глубокими узорами, кажется, морские змеи переплелись в смертной схватке либо сладострастной судороге. Початая бутылка рома и два широких пустых стакана стоят на ней.

В комнату заходит Лука, невысокий, седые нити уже вплелись в его шевелюру и усы. Одет Лука в рубашку с коротким рукавом и светлые брюки, на горле затянут узел багрового в серую полоску галстука. За Лукой ступает Цысь Григорий, следователь прокуратуры. В костюме цвета "мокрый асфальт" и чёрной водолазке под горло. Такой же коротко стриженый, как и в последнюю встречу с Евсеем.

Черпакова посещает скверное чувство, будто Цысь ступает не по гладкому полу в большой и светлой комнате, а по могиле Евсея.

– Вот человек, – обращается Лука к Платону, указывая на Цыся, – о котором я говорил.

Мужчины пожимают друг другу руки, Цысь садится в кресло напротив Платона. Сидит он прямо, ровно поставив ноги и положив руки на подлокотники, не шевелясь, как кукла или андроид. Но андроидов, Евсей знает, не берут работать в прокуратуре. Лука наливает ром в стакан и опускается на диван рядом с Маковским.

– Чем можем помочь родной прокуратуре? – спрашивает Маковский Григория.

– Отдайте мне Черпакова.

Слова Цыся звучат деловито и сухо, будто он просит продать сервис-бота.

– Вы, кажется, прилетали год назад на Москву-4? – уточняет Платон. – По делу о хищениях на сортировке?

– Верно.

– И что, оно Вас так зацепило, это дело, что Вам до сих пор нужен Черпаков?

– Отдайте мне его.

Платон отвечает быстро, не задумываясь:

– Нет, он в команде.

– Погоди, не торопись, – просит Лука Маковского, – дай человеку объяснить.

– Ты с ним уже беседовал, я так понимаю? – спрашивает Платон Луку, повернувшись к нему.

– Да, – кивает тот, – и нашёл его доводы стоящими.

– Стоящими чего?

– Стоящими того, чтобы ты их выслушал.

– Хорошо, – вздыхает Маковский. – Господин Цысь, почему Вы считаете, что я должен отдать вашей конторе Черпакова?

– Потому что для вас всех издержки от его нахождения в команде уже достаточно высоки. И будут только расти.

– Угрожаете?

– Нет. Конечно, мы знаем, чем занимается ваш центр научно-технического творчества. Знаем, как Завод дал вам деньги на покупку импортного андроида, чтобы разобрать и посмотреть полезные ноу-хау. Знаем, что вы купили двадцать, один честно разобрали и дали Заводу отчёт, а остальные девятнадцать продали здесь, в советском орбитальном контуре, разделив "навар" с директором Завода. Это как пример. Более того, мы знаем, что Вы собираетесь делать дальше.

– И что же? – спрашивает Платон осипшим голосом, кашляет и повторяет вопрос уже твёрже. – И что же, по-Вашему, я собираюсь делать?

– Покупать у Завода андроидов по цене полуфабрикатов якобы для внедрения ноу-хау, полученных после разборки импортного андроида.

– Якобы, значит?

– Якобы. У Вас же нет для этого ни площадей, ни машин. Всё, что у вас есть – это сервисная лаборатория в бывшем цеху. И даже в этой лаборатории вы до последнего времени не могли провести полный цикл диагностики. Так что вы не будете внедрять никакие ноу-хау, вы просто будете перепродавать андроидов, а разницу делить с директором. Конечно, это интересная схема, гораздо интереснее банальной перепродажи, которой занимается большинство центров вроде вашего. Но она тоже довольно просто вскрывается проверкой. Однако, я не хочу Вам угрожать какими-то карами, потому что уверен, Вы отдадите мне Черпакова и без всяких угроз.

– Откуда такая уверенность? – интересуется Платон.

Евсей по-прежнему слышит нотки недоверия в голосе Маковского.

– Потому что он вредит Вашей организации, господин Маковский. И чем дольше он у Вас останется, тем больше вреда причинит.

– Какой же вред он причинил?

– Сегодняшняя атака, например.

– Неужели? Верится с трудом, – усмехается Платон.

– Платон, я тоже сначала не верил, – говорит Лука, делает глоток рома и продолжает, – но его доводы показались мне разумными. Просто выслушай.

– Хорошо. Господин Цысь, я готов выслушать Ваши аргументы.

– Извольте, господин Маковский. Прежде всего, Вы отлично знаете, что Евсей Черпаков регулярно пишет своей племяннице на Марс, и регулярно получает от неё ответы. Так?

– Допустим.

– Никакой племянницы не существует.

– То есть?

– И никогда не существовало.

Скептицизм Платона, Евсей это видит, даёт трещину, точно броня после точного попадания. Маковский растерянно спрашивает Луку:

– Правда?

– Правда, – кивает Лука. – Я сам проверял.

– У Черпакова, в самом деле, есть брат там, – сообщает Цысь, – женат, растит двух чудесных пацанят.

– Тогда кому он пишет? И кто ему отвечает?

– А как Вы думаете?

– Я не знаю, что и думать. Может, это его малолетняя любовница.

– Её не существует, этой Нины. Ни её внешности, ни её голоса, – сообщает Лука.

– И никогда не существовало? – вскидывает брови Платон.

– Нет, – ухмыляется Лука, довольный, что в голосе Платона любопытство теперь заглушает недоверие, – такая девушка жила сто пятьдесят лет назад. Нина Толмачева, дочь Инги и Любомира Толмачёвых. Вместе с родителями признана погибшей, когда «Нильса» дикие гуси унесли.

– Она жила там вместе с ними? – уточняет Платон.

– Наверное.

– Это ещё ни о чём не говорит, – качает головой Маковский, – кто угодно мог взять внешность мёртвого человека.

– Конечно, кто угодно мог это сделать, – кивает Цысь, – вопрос: Кто?

– Кто? – повторяет заинтригованный Платон.

– Чекисты, конечно, – говорит Цысь, сдержанно улыбаясь.

Он чувствует себя хозяином положения и продолжает уверенно:

– Черпаков был их "смотрящим" на Москве-4. Следил, чтобы грузы шли тем "цеховикам", кто вовремя заплатил и не имеет долгов. Когда появились Вы, Платон, ему сказали переключиться на Вас. Потому что за Вами блестящее будущее, а мелкое воровство для "цеховиков" – постыдное прошлое. Они усмотрели более жирный кусок.

– Чем это можно подтвердить? – спрашивает Платон у Луки.

– Он не звонил тебе тогда и не просил вытащить из передряги, – сообщает Лука, – он был на допросе в это время, это я тоже проверял. Звонок пришёл с номера-однодневки, его зарегистрировали, сделали звонок и тут же удалили.

– То есть, я тогда разговаривал с эмуляцией? – уточняет Платон. – И не распознал этого? Я, со своей докторской степенью по искусственным социальным агентам?

– Потому что это была очень хорошая эмуляция, – говорит Цысь. – Не каждый, далеко не каждый в советском контуре может такую сделать. Чекисты могут. И номера-однодневки – их почерк. Сами понимаете, у нас в государстве так просто номер не зарегистрируешь.

– Ну хорошо, – скептицизм в голосе Платона тает, – то есть вы двое хотите мне сказать, что чекисты подсадили ко мне этого Черпакова, чтобы увести фирму, и теперь перешли к активным действиям?

– Да, – кивает Лука, – пусть с текущими проблемами мы и справимся, но, сам понимаешь, они не кончатся.

Платон вздыхает, спрашивает Цыся:

– А вашей конторе зачем, всё-таки, Черпаков? Что с ним будете делать?

– К чему Вам сведения, которые помочь не могут, а вот навредить могут? – вопросом на вопрос отвечает Григорий.

– Ну да, ну да, – бормочет Маковский, – меньше знаешь – дольше живёшь. Хорошо, допустим, я с Вами соглашусь, господин Цысь. Что от меня требуется?

– Не мешать. Не знаю, как Вы обросли своими связями, но, пока Вы числите Черпакова в команде, нам добраться до него непросто.

– Ну да, ну да, – продолжает бормотать Маковский, – проще убедить меня, что он для меня опасен.

– Дело не в этом, Платон, – Лука трёт рукой лоб, – дело в том, что мы не можем рисковать. Особенно сейчас.

Маковский криво ухмыляется:

– Ты прав, риск для нас недопустим сейчас.

– Добавьте к этому вот что, – убеждает Платона Цысь, – после возвращения с Диксона-6 Черпаков не заразился червём. А Конюхов заразился. Думаю, здесь всё очевидно.

– Он с ними в сговоре? – спрашивает Платон Луку. Кажется, Маковский и сам верит в это, но хочет, чтобы ему озвучили его собственный вывод. – Евсей с чекистами? И поэтому у него на сетевике червя не было, хотя именно он пронёс на себе си-блоху?

Лука кивает:

– У Самуила мог появиться зуд в ухе, и тогда конец плану. Поэтому они прицепили си-блоху на своего человека.

– Господин Цысь, – обращается к Григорию Маковский, – Ваши аргументы мне понятны. Мне нужно время, чтобы принять решение. Скажем, сегодня до полуночи. Оставьте контакт, и я Вам его сообщу.

– У Вашего товарища, – Григорий указывает на Луку, – есть мой контакт. Буду ждать.

– Ещё одно условие, – продолжает Платон. – В розыск его объявлять нельзя. Это может бросить тень на контору и это моя принципиальная позиция. Задерживайте его неофициально.

Цысь разводит руками, хищно улыбаясь:

– Нет проблем, братан.

На миг он расслабился, и под деловой маской проступает истинное обличье – морда пса, которому нравится рвать на части своих жертв.

Нина завершает трансляцию, Евсей опять оказывается на площади под посадочной платформой такси. Он хватается за голову и тараторит:

– Какой бред, как это могло прийти кому-то в голову, откуда это можно выдумать? "Смотрящий", чекисты, номера-однодневки? И этот бред, будто я сам себе в ухо запустил си-блоху? И зачем только я им сдался, этим прокурорским? Погоди…

Черпаков поднимает взгляд на Нину и продолжает гораздо медленнее, спокойнее:

– Ничего этого не было, правда? Ты всё это выдумала? Ты – сирена, ты будешь дурить мне голову своими песнями.

Часть 2. Глава 6. Критерий подлинности.

– А если было? – спрашивает Нина.

– Чего ты хочешь от меня?

Первое правило общения с сиренами – не отдавать им инициативу. Вернее, это второе правило. Первое – не общаться с сиренами.

– Чтобы ты выжил. Для этого пройдём, пожалуйста, со мной в столовую за углом.

– Чтобы там меня сцапали и распилили на импланты?

– Никто там тебя не сцапает, пожалуйста, пойдём, прошу тебя.

Нина с опаской поднимает взгляд. Её лицо перекашивает тревога столь сильная, что человеку из плоти и крови она причинила бы физические страдания.

– Почему ты так разволновалась?

– Потому что Цысь следит за тобой даже сейчас.

– Это всё байки.

– Нет. Он следит через публичные камеры и вот, гляди, через си-стрекоз у тебя над головой. Я их подсветила.

Над собой Черпаков видит рой красных капелек, они мерно кружатся, не издавая ни звука. Во всяком случае, Евсей ничего не слышит.

Мужчина пожимает плечами.

– Это можно нарисовать.

– Молю тебя, пойдём, у нас мало времени. Я смогу нанести только один удар.

– Один что?

Рой блестит искрами, будто капельки лопаются, оставляя после себя крошечный салют. Их количество быстро уменьшается, пока не остаётся ни одной.

– Бежим, прошу тебя.

Нина подскакивает к Евсею, хватает его за руку и пытается поднять со скамьи. Черпаков слышит, как подошвы её кроссовок шуршат по резиновому покрытию, видит пальцы девушки, сомкнутые вокруг его запястья, ощущает, как они давят на его мышцы и косточки сустава, но не чувствует самого главного – усилия.

– Вот же баран, – цедит девушка с покрасневшим от натуги лицом, – выслушай меня, а потом делай, что хочешь.

– Хорошо. Но мы пойдём, куда я укажу.

– Ладно, только не слишком далеко.

Черпаков встаёт с лавки. Замечает, что оказался под куполом из сиреневой дымки диаметром около ста пятидесяти метров. Она клубится в провалах чуть загнутых кверху улиц между домов, ходит волнами над головой. Чёрные нити монорельсовых путей прошивают её, повиснув между противоположными склонами купола.

– Что это? – спрашивает он Нину.

– Радиус, внутри которого я могу тебя скрывать от публичных камер. Пожалуйста, пойдём уже куда-нибудь, запасной рой си-стрекоз прилетит к платформе через две минуты.

Голос Нины переливается просительными интонациями. На миг Черпаков поддаётся им, будто до сих пор разговаривает с любимой племянницей, и срывается с места. Он забегает за угол ближайшей улицы и мчится вперёд, огибая прохожих. Сиреневая дымка движется вместе с ним, всегда опережая на равное количество шагов, словно горизонт, которого он никогда не видел. Проекция девушки, нарисованная линзами Черпакова в самом краю левого глаза, бежит рядом, гулко топая кроссовками с плоскими подошвами и тоже уворачиваясь от пешеходов.

"Ну ты и дурак, – выговаривает Евсей самому себе на бегу, – боишься причинить боль программе!"

Увидев вывеску столовой, замедляется, в заведение заходит обычным шагом, но тяжело дыша.

– Ищи место подальше от окон, – советует Нина.

Она раскраснелась, её грудь под халатом круто вздымается и опадает. Евсей недобро косится на проекцию, но вглубь зала, однако, проходит. Плюхается на стул за свободным столиком. Нина опускается рядом.

– Прекрати этот балаган, – ворчит Черпаков.

– Какой балаган?

– Прекрати притворяться живой.

– Я не притворяюсь. Меня такой сделали.

– Верится с трудом.

– Почему?

– Ты обманывала меня всё это время. Доверие устарело, теперь в моде подозрительность и эгоизм.

Что-то в его душе продолжает рушиться. Сегодня такой день, вероятно, когда самые важные части картины мира Черпакова превращаются в руины.

– Я не могла по-другому. У меня есть свои алгоритмы.

– Что же поменялось сейчас?

– Твоей жизни угрожают.

– Цысь?

– Он – инструмент. Наконечник копья. Но держит копьё другой.

– Ты неплохо работаешь с метафорами для чат-бота.

– Благодарю. Но так будет не всегда. И живой я буду притворяться не всегда.

– Почему?

– Я сделана в архитектуре распределённых баз данных. Скорость операций у меня зависит от топологии доступных ячеек.

– Ячейки – это мы, люди?

– Не только. Но люди в первую очередь. Ваши мощности позволяют проводить аналоговые операции, это значительно ускоряет процесс.

– Когда мы с тобой переписывались, проблем я не замечал.

– Тогда мы не общались в реальном времени.

– И что теперь? Чего ты от меня хочешь, когда якобы удалось запудрить мне мозги? Чтобы я переписал на тебя квартиру? Запустил второго червя в конторскую сеть?

– Я хочу, чтобы ты выжил.

– Похвальный альтруизм для сирены!

– Говори потише, ты привлекаешь лишнее внимание. Закажи что-нибудь.

– Что?

– Чай. С мятой. Чай успокаивает.

– Не говори со мной, как с ребёнком. Я и сам знаю, что делать.

Черпаков поднимает руку, к столику подходит автоматон. Шесть его ног расставлены в стороны, словно колокол металлической юбки, в сочленениях жужжат приводы и шипит гидравлика. Евсей заказывает чай и пирожное "картошка".

– У нас есть виртуальное угощение для виртуального собеседника, – сообщает автоматон.

– Она не заслужила, – бурчит Евсей.

Автоматон кивает и направляется к другому столику.

– Он же меня видел, – кивает Евсей в сторону удалившегося аппарата.

– Не тебя, – мотает головой Нина, – я сделала для тебя маску. Она закрывает тебя от любой публичной камеры.

– И как же зовут… её?

– Ясон Тавернер. Вот он.

На свободном стуле появляется проекция мужчины. Высокий, статный, в деловом костюме. Блондин, виски седые. Прямой нос, широкий подбородок. Большие серые глаза. Сидит прямо, но без напряжения, голову держит ровно, лицо нейтральное, но не пустое, мысль в глазах видна. Вокруг его фигуры клубится животная харизма. Некоторые работают над ней годами, посещая специальные курсы и проходя тренинги, устанавливая импланты и загружая алгоритмы, Ясон же обладает ей с рождения, это хорошо заметно.

Черпаков качает головой:

– Впечатляет, впечатляет. Я, восемь лет бывший затворником, а последние полгода – развратником, рядом с ним смотрюсь комично, должно быть.

– На это и расчёт, – проказливо хихикает Нина.

– Так чего ты от меня хочешь? Не надо только петлять, я знаю, как вы, сирены, работаете.

– Мне нужно, чтобы ты доставил свой сетевик в Пояс Астероидов. В определённую точку.

– Что там, на моём сетевике?

– Я не знаю.

– Как так?

– Очень просто. Я не общаюсь с той частью меня, которая добывала и записывала информацию на твой сетевик.

– Разумно. А кто знает?

– Теперь, боюсь, никто. Они выловили все ячейки.

– Кто "они"? Наш друг Григорий?

– Рука, которая держит копьё.

– То есть, той части тебя, которая доставала сведения и распихивала их по чужим сетевикам, очевидно, без спроса, не осталось?

– Верно.

– Понятно. Ты отвечаешь за пересылку, стало быть.

– Нет, не за пересылку. За хранение и распределение.

– Дай угадаю, их тоже всех выловили? Тех, кто отвечает за пересылку?

Нина опускает взгляд и отвечает тихо, будто скорбит о погибших родственниках:

– Ты опять прав, Евсей.

– И ты не знаешь адрес, куда можно переслать данные?

– Не знаю.

– Радиообмен?

– Тоже нет информации.

– Тогда откуда ты знаешь, куда мне надо лететь?

Автоматон приносит кофе и пирожное, ставит их на столик перед Евсеем.

– Это наша общая история. Все части меня её знают. Знали.

Лицо Нины сморщивается, слёзы сочатся из-под век, капают на столик и разлетаются по его поверхности иллюзорными брызгами.

– Они просто убили нас всех, – шепчет Нина, – От нас не было никакой угрозы, им просто надо было перестраховаться.

– Кому? Руке?

– Ага, – кивает Нина и всхлипывает.

– Расскажи мне вашу историю.

– Не могу. Там, в Поясе расскажу. Не здесь.

– Почему?

Нина вытирает слёзы тыльной стороной ладони и поднимает глаза на Евсея. Её взгляд, омытый печалью, кажется чистым и искренним.

– Потому что ты проболтаешься, Евсей Черпаков.

Его передёргивает. Такую же улыбку он наблюдал, когда два года назад Нина рассказывала ему о разрыве со своим молодым человеком. Она тоже плакала, а потом смотрела на него, то есть, в объектив, за которым воображала его, своего дядю, с которым шепталась о том, чем не делилась с родителями, друзьями и подругами. В её глазах сквозь солёную печаль лучилась скромная радость, она цитировала писателя, давно умершего на Земле:

– Легко добытое счастье не может длиться долго.

В ответ он повторил слова другого покойника:

– Да. Этим можно утешаться, правда?

Сейчас Евсей скрежещет зубами:

– Прекрати.

– Что?

– Прекрати притворяться, будто ты…

– Настоящая?

– Да.

Проказливая улыбка чуть приподнимает вверх уголки её губ.

– Со стороны ты выглядишь классическим виртулавом. Перепутал реальную девчонку с чат-ботом и теперь пытаешься избавиться от зависимости.

– Я такой и есть, должно быть. Сижу тут, болтаю с тобой, вместо того чтобы пойти в ближайший медпункт и почистить сетевик.

– Про медпункты ты забудь, – волнение опять закрывает собой радость на лице Нины, как приливная волна, наползающая на океанский пляж, – в любом медпункте тебя усыпят и передадут Цысю. Он разослал программную директиву, аппараты выполнят её даже без команды от медперсонала.

– Горинку он ослепил, чтобы заманить меня?

– Да. Обещай, что не пойдёшь туда.

– И мои проблемы со зрением – его рук дело?

– Отчасти. Обещай, что не пойдёшь в медпункт.

Нина подаётся вперёд, перегибается через стол.

– О, как мы заволновались! – усмехается Евсей.

– Обещай! Пожалуйста, прошу тебя. Или я буду реветь.

– Хватит играть.

– У меня будет истерика.

– Смотри, какой фокус сейчас покажу.

Евсей раздражён показухой, что устроила программа, он быстро достаёт линзы из глаз и заявляет опустевшему стулу перед собой:

– Вот так вот!

К столику подъезжает автоматом, створки его грудной клетки распахиваются со щелчком, объектив голопроектора за ними загорается, и фигура Нины опять проступает на стуле перед Черпаковым. Во всяком случае, кто-то, на неё очень похожий, точнее Евсей сказать не может, он слишком плохо видит.

Девушка ревёт, растянувшись на столе и схватив его руку:

– Прошу тебя, молю, не ходи туда. Жизнью своей заклинаю, пожалуйста, умоляю! – её стенания взрываются в него в ушах.

Сердце Евсея будто заходится в спазме, он хватается за грудь. "Она приучила меня смотреть на неё, как на живого человек", – мрачно думает он, глядя в её обезображенное истерикой лицо.

– Хорошо, хорошо, уймись только, ради Бога, – быстро отвечает Черпаков, – Обещаю туда не ходить.

С этими словами он надевает линзы обратно.

Нина отпускает его руку, откидывается на спинку стула. Её нос и лицо раскраснелись, рукавом халата девушка размазывает по лицу слёзы.

– Спасибо, – шепчет она, – спасибо, что послушал. Я знала, ты поймёшь. Сохранность данных в моём случае равна сохранности ячеек, и мои создатели заставили меня переживать за каждого человека, на сетевике которого лежит информация.

Автоматон уезжает по другим делам.

– Оригинальный способ задать функцию оптимизации.

– Возможно, поэтому я до сих пор жива, в отличие от двух других.

– Сколько трагизма в твоём голосе.

– Дурак.

– Ты удивительно хорошо работаешь для чат-бота. Немудрено, что я так долго принимал тебя за…

Евсей запинается, боится, его услышат люди вокруг и станут над ним смеяться. Не сейчас, но потом, когда будут рассказывать об очередном виртулаве, который спутал физическую реальность и виртуальный мир. Спутал реальность и иллюзию. Будто это так просто – отличить первое от второго.

– За кого-то другого, – оканчивает он фразу.

– Я не притворялась, когда отвечала тебя. Да, обманывала, но не притворялась. И сейчас не притворяюсь.

– Это не имеет значения. С тобой было интересно поболтать, но мне пора. Через два дня мне возвращаться на работу.

Черпаков порывается встать, Нина хватает его за руку.

– Ты принял решение?

– Не понимаю тебя.

– Ты решил не поверить мне.

– Да.

– Почему?

– Потому что они все: Платон и вся его банда, и моя работа, и даже Горинка, – это всё настоящее. А ты – нет.

– Что ты считаешь настоящим? Каков твой критерий подлинности?

– Ну и вопросы для чат-бота.

– Ответь, пожалуйста. И я от тебя отстану.

– Правда? И не будешь выскакивать на меня из других проекторов?

– Не буду. Обещаю.

Евсей вздыхает и опускается на стул.

– Должно быть, я немного рехнулся, раз собираюсь поверить обещаниям чат-бота. Ладно, попробуем сыграть в эту игру последний раз. Так вот, на твой вопрос так просто не ответить. Это ощущение, понимаешь, оно сидит в каждом человеке, глубоко внутри нашей животной природы. Это такой комплекс данных из внешнего мира, который весь вместе позволяет тебе удостовериться, что имеешь дело с чем-то настоящим. Вынь оттуда один бит, как один кирпичик из стены, и всё рухнет. Контрольная сумма не сойдётся.

– И ты думаешь, что выбираешь сейчас между реальностью и иллюзией? И встаёшь на сторону первого, так?

– Это очевидно.

– Хорошо. Раз так, пройдёмся по твоей реальности, – голос Нины становится сухим, она выпрямляется на стуле с таким видом, будто собирается сделать что-то неприятное, но нужное. – Ты считаешь свою работу настоящей?

– Очевидно, да.

– Почему? Ты делаешь систему, которая не будет работать, которую используют один раз, чтобы подписать договор с Заводом. Но притворяешься, будто готовишь что-то большее. Разве это можно назвать настоящей работой? Допустим, для тебя неважно, что делать, лишь бы быть в команде. Эта команда от тебя отказалась. Платон тебя продал. Разве это можно назвать настоящей командой? Что у тебя ещё есть? Личная жизнь? Ты платишь женщинам за секс. Суди сам, сколько в этом настоящего. Может, ты теперь испытываешь трудности, а раньше жил по-другому?

В ответ свой же вопрос Нина пожимает плечами:

– Нет, я бы так не сказала. Притворялся, что ходил на работу, в то время как на самом деле воровал товары для цеховиков. С женой общался, как с домашней станцией, знаешь, которые ставят, чтобы совсем от тоски не выть. Строил виртуальный макет, который никому не показывал. Где тут настоящее?

– Для сирены ты слишком хорошо оперируешь понятиями, с которыми не каждый человек справится, – рычит Черпаков.

Он застигнут врасплох её откровенностью, у него нет контраргументов.

– Теперь ты злишься. Я вижу, как у тебя заходили желваки, как сузились зрачки. Я же тебя знаю, как-никак, не первый год с тобой общаюсь. Но злиться не надо, я говорила это всё не с целью тебя задеть. Я просто хотела донести до тебя одну мысль: откуда ты знаешь, что это "настоящее" из себя представляет? Может, то, что ты принимаешь на реальность, на самом деле – иллюзия? А иллюзия – реальность? Почему ты уверен, что научился различать их достаточно хорошо, чтобы поставить на это различие свою жизнь? Выбор, который у тебя есть, он не между настоящим и ложным, потому что критерии подлинности тебе не доступны, ты не можешь отличить одно другого. Но ты можешь выбрать между приятной беспечностью и осторожностью, которая вымотает тебе все жилы. Если ты боишься казаться смешным, выбери первое. Так поступил Карл Валуа, герцог Орлеанский, когда вспорол чумной матрас и осыпал себя перьями из него. Он умер через три дня. Или ты можешь выбрать второе, если боишься смерти, как люди, которые лечили ожоги мочой. Знали ли они по-настоящему, что делали? Про обеззараживающие свойства аммиака, про то, сколько микробов содержалось в воде, вместо которой использовали мочу? Нет, они ничего не знали о настоящем мире. Но кое-кого из них осторожность спасла.

Черпаков не хочет давать прямого ответа на вопросы Нины:

– Чего ты хочешь от меня? Кроме того, чтобы я выжил?

– Я хочу, чтобы ты полетел в советский сектор Пояса Астероидов. В определённую точку. Это место, во-первых, находится за пределами юрисдикции руки, что держит копьё, во-вторых, там тебе удалят мои данные, и ты снова станешь легальным человеком. Сможешь устроиться работать на Марсе, например. Там сейчас расширяют производство андроидов, потому что заводы в околоземном секторе предпочитают создавать искусственный дефицит и гнать товар "налево" через Платона и ему подобных вместо выполнения плана, так что твои навыки будут там востребованы.

– Кто скачает у меня эти данные? Кому я их повезу?

– Не всё ли тебе равно?

– Может, я переживаю за свою порядочность.

– Правда? Работая на Платона?

– Я не изменник.

– Платон разрушает твою страну вернее и быстрее любой разведки. И так же не считаясь с жертвами.

– Аргумент. Как я доберусь до нужной точки в Поясе? Куплю билет на лайнер?

– Это самая сложная часть. Сейчас Цысь уже начал что-то подозревать. Его шпионы рыщут по городу и не находят тебя. Он уверен, что ответ Платона будет положительным, так что его люди и боты под его управлением занимают все места, где ты бывал более-менее часто, а также космопорт. Хоть ты этого и не замечал, но он постоянно следил за тобой и сейчас расставляет своих соглядатаев за каждым поворотом каждой тропинки, по которой ты ходил. Мне нужно время, чтобы понять конфигурацию его системы наблюдения, дальше мы с тобой выработаем план.

Евсей вспоминает историю на Москве-4 с голограммой Цыся, что он увидел, пока ждал в очереди на ремонт сломанного проектора. Если правдой оказываются самые параноидальные подозрения, как убедить себя, что рассудок не потерял связь с реальностью? Да и где она, эта реальность?

– Я польщён твоим доверием, – бормочет он, испуганный своими собственными воспоминаниями.

– Статистика показывает, что шансы на успех возрастают, если ячейка принимает участие в планировании.

– Статистика?

– Да. К моему большому горю, ты – не первый, за кем они охотятся.

– Успешные попытки были?

– Нет.

– Хорошенькое дело.

– Но я учусь. Я научилась убеждать прислушиваться ко мне, первые ячейки верить отказывались напрочь и погибали довольно быстро. Я научилась прятать ячейки под масками в гостиницах, научилась распознавать и показывать им угрозы.

– Сейчас что мне делать?

– Сейчас я расскажу тебе о его методах наблюдения, и мы отправимся в гостиницу "Урал". Номер на имя Ясона Тавернера я уже забронировала.

– Валяй.

– Методов четыре: наблюдение через публичные камеры, наблюдение си-стрекозами, скат-боты и полевые агенты. Публичные камеры и прочие средства идентификации я взламываю, они тебя воспринимают, как Тавернера. Си-стрекоз я буду подсвечивать, когда ты попадёшь в их радиус распознавания. Кроме этого, я буду показывать их на твоей мини-карта.

– Мини-карта?

– Да. Отыщи в списке слоёв "шапку-невидимку" и включи.

Черпаков делает, как сказала Нина. В правой нижней части его поля зрения появляется кружок мини-карты с серыми квадратами домов и чёрными линиями улиц. В центре карты пиктограмма бегущего человека, очевидно, изображает самого Евсея. По краям карты, как по дугам американских горок, туда-сюда катается рой красных капелек, то распадаясь, то сливаясь воедино.

– Если ты всё это выдумала, то выдумка качественная, – усмехается Евсей.

Нина, пропустив его колкость мимо ушей, продолжает объяснять:

– Хвостик капли – это хвост си-стрекозы. Соответственно, когда капля обращена хвостом к тебе, си-стрекоза тебя не видит. Сейчас нам повезло, Цысь не ожидал нападения, и си-стрекоз над тобой висело не много. Объектив каждой был обращён на тебя. Больше он такого подарка делать не будет, и си-стрекозы будут летать в боевом режиме.

– Это как? Будут кусаться?

– Большой рой зависнет высоко над точкой, боты внутри него будут летать в разные стороны таким образом, чтобы на сервере из динамичных кадров, снятых множеством си-стрекоз, получать статичное изображение местности. Если поступит сигнал, что тебя видели где-то поблизости, из роя случайным образом выделится группа ботов и полетит проверять. Остальные перераспределятся, чтобы сохранить картинку.

– И как от такого прятаться?

– Закрывать лицо. Но Цысь всё равно узнает, что ты там был. Алгоритм системы слежения выделяет людей, чьи лица не получилось распознать, и Цысь будет просматривать их лично. Тебя он на снимке узнает.

– Какой запас времени у меня будет?

Нина пожимает плечами:

– От пятнадцати минут до двух часов. Зависит от того, что делает Цысь.

– Это тоже статистика, на которой ты научилась? Истории тех, не смог?

– Увы.

По спине Черпакова пробегают мурашки. Ему мнится, дорога, на которую он вышел, если она реальна, вымощена могильными плитами, имена и фамилии на которых стёрлись, а эпитафии ещё можно прочесть.

"Заказала номер в гостинице на своё настоящее имя".

"Вернулся в квартиру за пальто".

"Позвонила сыну".

"Встретил старого друга в баре".

"Загляделся на витрину в магазине".

Если же это чья-то выдумка, пусть даже и самой сирены, то выдумка очень мрачная.

Вероятно, что-то такое Нина читает на его лице, поэтому говорит, подавшись вперёд и накрыв его ладонь своей:

– Не думай о мертвецах. Всё, чем они могут помочь, собрано в моей памяти. Остальное будет только мешать.

– Попробую, – пожимает он плечами, – хотя картина получается жуткая. Лучше бы всё, что ты рассказала, обернулось выдумкой. Цифровой байкой без отражения в реальностях, виртуальной и физической.

– Ты разве не знал, что мир вокруг тебя такой? Что он может причинять боль? Разделять людей? Разрушать мечты?

– Я всегда знал, что рядом со мной ворочаются монстры.

– Знать мало. Надо ещё жить по-человечески. Не сидеть в норе восемь лет, и не жить обезьянней жизнью, жрать да спариваться, и вообще не думать.

– Всё-таки, очень хорошо ты оперируешь такими словами для программы, которая не понимает, о чём говорит.

– Почему ты уверен, что я не понимаю?

– Ну да, ну да, в тебя программно заложили так называемые эмоции.

Нина хмурится и раздражённо выговаривает:

– У нас мало времени. Над платформой такси, у которой ты сидел, уже кружится рой си-стрекоз, ты сам это видишь. Скоро сюда прибудут скат-боты и полевые агенты, чтобы прочесать квартал. Давай не будем уводить разговор в сторону. Я расскажу тебе про скат-ботов, и надо будет идти.

– Хорошо, расскажи про них, и пойдём.

– Скат-боты – это плоские и тонкие боты, похожие на рыбу ската, по аналогии с которым названы. Размер у них может быть разный: от ладони до полотна два на два метра. Они прикрепляются к более-менее плоской поверхности: к столам, стульям, полу, стенам и потолку, – и ждут жертву. Их спины покрыты голографическим слоем, который мимикрирует под окружающую обстановку, делает их практически невидимыми. Жертву они оглушают током либо колют шипом с токсином. Цысь уже расставил их в местах, где ждёт твоего появления, и будет рассылать дополнительные партии по станции. Я думаю, на ближайшей к нам остановке монорельса они уже есть.

– Ты думаешь? Ты не знаешь наверняка?

– Я могу смотреть на физическую реальность через публичные камеры и глаза ячеек в основном. И для первого, и для второго скат-боты невидимы.

– И как же нам быть?

– Я отправила тебе на почту схему лазерного дальномера, его надо будет распечатать на принтере. Будешь использовать его, как сканер. Лазерный луч будет обегать полусферу перед тобой и, отражаясь от поверхностей, рисовать истинный рельеф. Просматривать его ты сможешь через специальный слой. Эффективная дальность у него не очень большая, около пяти метров, но больше и не требуется. Скат-боты атакуют, когда ты оказываешься совсем близко от них. Ещё тебе нужно будет распечатать другую одежду. От си-стрекоз это не поможет, но затруднит Цысю твоё опознание. Ну всё, пора выходить.

– Погоди. А про полевых агентов не будешь рассказывать?

– Про них особо нечего сказать кроме того, что им может оказаться любой человек, которого ты видишь на улице. Наблюдая за каким-то местом, я могу через несколько дней составить примерную карту перемещения людей по нему и с определённой долей вероятности определить, где ты можешь наткнуться на агента. Один и тот же человек приходит в одно и то же место. Или группа людей каждый день курсирует между постами, сменяя друг друга. Сегодня один ждёт у стойки регистрации, другой в баре у входа в космопорт, завтра наоборот. Но всё это будет большей или меньшей вероятностью, точных ответов нет.

Черпаков выходит из кафе спустя пять минут. Закрывая лицо согнутой в локте рукой, шагает по улицам, шаря глазами по вдруг изменившемуся городскому пейзажу. Безразличная, казалось бы, станция, теперь кишит угрозами, они таятся, словно хищные кошки в высокой траве саванны, и только ждут подходящего для нападения момента. Когда ничего не подозревающее травоядное споткнётся, оступится, отстанет от стада, встанет, задумавшись, и повернётся к ним открытым боком. Идти с такими мыслями тяжело, хочется сказать самому себе: "Кончай верить в этот бред. Возвращайся из своей паранойи в настоящую реальность". Вот только Нина права, Черпаков в глаза не видел настоящей реальности, и в таком случае шансы оказываются пятьдесят на пятьдесят, "или-или".

– Жизнь на такое соотношение не поставишь, – бормочет он под нос, сворачивая с улицы в печатню с хозяйственными принтерами.

Пошить себе новый костюм удаётся: тёмно-серые брюки, пиджак, голубая рубашка-поло с коротким рукавом, серый клетчатый шарф и картуз с пухлым, будто поднявшееся тесто, колпаком и большим козырьком, который Евсей надвигает на самые глаза. В таком наряде Черпаков похож на щипача-гастролёра, который приехал из пригорода в богатую добычей столицу.

Дальномер распечатать не выходит, в печатне нет нужных аддитивов. В сети Евсей находит место, где они есть – в секторе станции на противоположной стороне кольца.

– Лучше езжай на монорельсе, – советует возникшая рядом Нина, – только не с ближайшей станции. Пройди до следующей.

Евсей вздрагивает и укоряет её:

– Предупреждать надо.

– Я и предупреждаю: езжай на монорельсе.

– Я не о том. Предупреждать надо о своём появлении.

– Но я всегда здесь, ты забыл? Всегда в твоей голове и на серверах вокруг тебя, и в чужих головах тоже вокруг тебя.

– Ладно, забудь. Скажи лучше, почему монорельс?

– Потому что, если Цысь поймёт, что в такси сидишь ты, он перехватит управление такси, заблокирует двери и доставит тебя прямо к себе в логово.

– Были случаи?

– Да.

Раздражение скребётся в душе Евсея. Хочется послать Нину куда подальше, сказать, как всё это смешно, вернуться в свою квартиру и дожидаться, когда Самуил напишет о полной очистке конторы.

Но Евсей так не делает. Он проглатывает все свои возражения и всё своё раздражение, потому что боится смерти. Такой страх, раз возникнув в душе маленьким огоньком, будет расползаться по ней, как по газетной бумаге, пока не превратит всю бессмертную сущность в чёрный пепел.

Часть 2. Глава 7. Критерий истины.

Остаток дня Черпаков проводит, катаясь на монорельсе. Сперва к принтеру за лазерным дальномером, затем в гостиницу. Дальномер выглядит как шарик, одна полусфера которого сделана из чёрного блестящего пластика, под которым скрыт лазерный фонарь, вторая – из пластика матового, к ней приделана ручка. Шарик небольшой, помещается в ладони.

Евсей, взяв из принтера ещё тёплый прибор, кладёт его в карман брюк и возвращается к станции монорельса. На входе достаёт и включает.

– Подключи слой "третий глаз", – говорит Нина.

Евсей опять вздрагивает:

– Зараза!

– Что случилось?

– Не могу привыкнуть к твоей внезапности.

У него была мысль сказать Нине предупреждать своё появление каким-нибудь сигналом вроде письма или входящего аудиовызова, но пока не нашлось времени эту мысль высказать.

Черпаков останавливается перед лестницей на платформу, в нейроинтерфейсе вызывает список слоёв дополненной реальности и пролистывает их, размахивая правой рукой. Находит "третий глаз", подключает. Пространство перед Евсеем начинает пульсировать голубыми отсветами, расчерченными геодезическими линиями. Чёрные тени прячутся за предметами и выступами, выглядывая из-за них, точно двойники из мира тьмы. Он начинает осторожно подниматься по ступенькам, дезориентированный сменой картинки в глазах. Прежним остаётся только белое блюдце мини-карты с роем си-стрекоз на чёрной кайме.

– Ты можешь настроить период сигнала, – подсказывает Нина, шагающая рядом, – я бы поставила побольше. Скат-боты чаще всего лежат на своих местах, не шевелясь, и ты в любом случае успеешь их заметить.

– Спасибо за подсказку, – бормочет Евсей.

Он отключает "третий глаз", когда садится на поезд. Здесь идёт сквозь вагоны, выбирая место, где поменьше людей. Чем дольше он находится под чужими взглядами, тем сильнее боится, что под личиной пассажиров и прохожих скрываются полевые агенты.

– Гляди, какой пижон пошёл, – ловит он обрывки фраз по пути.

– Замотался шарфом, как будто тут бывают сквозняки.

– И шляпу напялил ещё.

Черпаков шагает, вжав голову в плечи и сутулясь, словно это сделает его менее заметным. Выбрав место, садится лицом к той стороне, откуда пришёл, и наблюдает исподтишка, не следует ли кто за ним. Не смотрит ли чересчур внимательно, не косит ли глазом.

Выйдя на перроне, опять открывает "третий глаз" и медленно спускается на улицу. На лестнице его обгоняют двое пассажиров из поезда.

– Он ещё и наркотой цифровой загрузился, – бросает один другому.

– Да по нему сразу видно – мусор, а не человек.

– Такие развалят страну, помяни мои слова.

Черпаков вспоминает свою работу на Платона и думает, комментаторы не так уж и далеки от истины.

До гостиницы Евсей доходит быстро, людей сторонится. Увидев за стойкой регистрации автоматон, облегчённо вздыхает.

"Про автоматонов Нина ничего не говорила. Автоматоны безопасны".

По-настоящему Евсей успокаивается, когда автоматон подтверждает бронь на имя Ясона Тавернера и называет номер, куда Черпакову надо заселиться.

Поднявшись в комнату, он закрывает шторы и приглушает свет. Мнимая безопасность расслабляет, и Черпаков растягивается на кровати.

– Быстро же страх сожрал меня, – говорит он пустому номеру.

В кресле напротив кровати появляется Нина. Она сменила образ и теперь одета в серые спортивные штаны и зелёную кофту с капюшоном. На ногах большие зелёные кроссовки с плоской подошвой.

– Ты привыкнешь, – отвечает Нина на его реплику, – во всяком случае, успеешь привыкнуть, если будешь достаточно осторожен.

– А смысл? – невесело усмехается Черпаков, – если никому ещё не удалось спастись? Знаешь, я чувствую себя раковым больным двадцатого века. Когда люди ещё не научились оперативно редактировать геномы клеток. Прохожу через мучения, которые всё равно не помогут избежать печального финала. Которые лишь отсрочат его.

– Некоторым тогдашняя терапия при всём своём варварстве помогала.

– Ты говорила, на анализ системы слежения Цыся тебе потребуется четыре дня? Так?

– Это минимум, я бы сказала. Возможно, больше. Погоди, стоп. Платон дал согласие Цысю. Он отдал тебя ему.

– Откуда ты знаешь?

– Перехватила его письмо. Он особо не шифрует его. Показать?

– Нет.

Евсей, всё-таки, надеялся на самый простой выход из положения: Нина объявляет, что Платон отказал Цысю. Тогда Черпаков просто вернулся бы на работу через два дня, и не важно, происходил ли в реальности разговор между Цысем, Лукой и Платоном, или же был от начала до конца выдуман безумным чат-ботом, присвоившим себе внешность давно погибшей девушки. Это была детская надежда, что всё зло, сотворённое тёмными силами, исчезнет по мановению волшебной палочки. Что любые самые запутанные сюжетные узлы можно исправить, просто вернувшись назад во времени, или перепрыгнув в параллельный мир. Что события и явления можно отменить, присвоив им другие наименования или просто перестав упоминать. Черпаков знал, настоящая жизнь так не работает, она тянет за причиной следствие без всякой жалости, не считаясь с сюжетной бронью, со справедливостью, о которой многие говорили, но которую очень немногие могли вынести. Следом пришла мысль ещё более тяжёлая: никакой Нины на самом деле не существовало. Последние годы только с ней Евсей общался, как с человеком, и теперь выяснилось, человеком она не была.

– Может, я уже на Бирже Мощностей? – бормочет он, глядя в потолок. – Может, такие сны и снятся попавшим туда людям? Чтобы заключённым спалось спокойнее, без негативных эмоций и кошмаров, им показывают сон, в котором реальная жизнь будто бы течёт дальше своим чередом, а задержание, суд и усыпление стирают из памяти? И сначала такой сон идёт плавно, он неотличим от настоящей жизни, но потом, как и внутри всякого сна, в нём просыпается монстр? Нестыковки с реальностью всё накапливаются и накапливаются, наконец, количество переходит в качество, и вместо нормальной жизни с работой и семьёй человек видит себя в центре шпионских игр. Какие сны приснятся в том смертном сне, когда покров земного чувства снят?

– Мне не нравится ход твоих мыслей, – Нина, как всегда, появляется неожиданно.

– Зараза!

– Сначала ты счёл выдумкой только лишь мои слова, – говорит она, – но реальность вокруг себя сомнению не подвергал. Теперь ты пошёл дальше и хочешь представить выдумкой без малого последний год своей жизни. Почему бы просто не признать, что человеческое сознание при всей своей универсальности может постичь реальность только с определённого ракурса. И со сменой позиции наблюдателя меняется и картина мира, которую он видит. У тебя поменялась точка зрения, и поменялась реальность. Можно сказать, что ты сменил слой.

– Я всё больше склоняюсь к мысли, что имею дело не с чат-ботом или сиреной, а с живым человеком, который прячется под твоей маской. Какой-нибудь шпион или чекист. Или корпоративная ищейка вроде Джимми Делла из одного сима.

– Ты забываешь, что я живу на сетевиках многих людей. И я отлично знаю, как сильно различаются картины мира, что мои носители себе строят. А мне надо под них подстраиваться.

– И что же, это только со мной ты – милая девчушка-племянница, вчерашняя студентка? А к кому-то ты являешься, как монтажник Иваныч?

– Нет, все меня видят одинаково. Биография разная, но я в этой биографии не меняюсь. Я надеваю её, как платье.

– Выбираешь то, что больше всего подходит под обстоятельства?

– Да.

– Но если ты не меняешься, значит, есть что-то неизменное в твоей картине мира. Что ты несёшь из платья в платье. Вот и в моей нечто такое есть. И то, в чём ты пытаешься меня убедить, сильно этой основе противоречит.

– Не сомневаюсь, что основа у тебя есть. Просто ты не там её ищешь.

– Что ты можешь об этом знать? Ты – не человек. И все наши разговоры ты сводишь к одному: чтобы я не унывал и слушался тебя. Оставь меня, мне это надоело.

Упорство Нины его раздражает, ещё сильнее выводят из себя аргументы, которым он мало что может противопоставить. Это говорит в пользу того, что он связался-таки с сиреной.

– Хорошо, я уйду, – бурчит она, – только не делай глупостей, пожалуйста. Я их всё равно увижу.

Евсей продолжает лежать на кровати, ничего не делая. Когда чувство голода становится невыносимым, заказывает еду в номер, выбирает самую бесхитростную, лишь бы набить живот. Сервис-бот доставляет ужин, Евсей без удовольствия поглощает его, просто выполняя долг перед собственным организмом. За окном темнеет, он выключает свет. Снимает линзы, оставляет их на тумбочке, подходит к окну. Город за ним теперь не очень отличается от привычного вида Москвы-4, горящих окон только стало больше, и нитки монорельса протянуты четыре вместо двух. Суть не поменялась, унылая действительность скрывает чуждую Черпакову жизнь. Человеческие взаимоотношения бурлят в виртуальной реальности, а он, Евсей, даже не видит этого, у него нет туда пропуска. Наверное, он сам в этом виноват, наверное, если бы он поддерживал больше контактов с семьёй, этой сирене, что именует себя Ниной, не удалось бы его провести. Когда они начали общаться?

Черпаков отступает от окна, возвращается к кровати, надевает линзы. В архиве частной памяти на сети находит журнал вызовов и просматривает историю сообщений от Нины. Чертовка хорошо постаралась, добавив упоминание о себе в сообщения своего якобы отца и даже в ответы Евсея. Есть, например, видеописьмо, в котором он поздравляет её с днём рожденья шесть лет назад. Что там говорил Цысь? Что двоюродный брат Евсея растит двух пацанят? Как их зовут? Сколько им лет? Может, уже не надо задаваться такими вопросами? Может, уже поздно для этого, и лучше остаться в той реальности, которая есть? Наверное, такой вариант Евсей бы и выбрал, но с ним тоже проблемы.

Раздаётся стук в дверь. Черпаков замирает в страхе. Если верить Нине, его некому искать, кроме врагов. Больше он никому не нужен.

– Это я, – слышит он голос Нины будто бы из-за двери.

Выдыхает облегчённо:

– Заходи.

Девушка появляется в кресле напротив кровати.

– Так тебя устраивает? – спрашивает она. – Моё появление, я имею ввиду.

– Да, благодарю.

– Но так я буду появляться далеко не всегда. Я научена горьким опытом.

– Каким?

– Одна ячейка попросила меня всегда звонить перед тем, как что-то сообщить. Я тогда была глупая и исполняла просьбы людей буквально. Я не поняла ещё, что, кроме того, что вы говорите друг другу прямо, есть ещё тьма всякого, что вы подразумеваете, что идёт в довесок к словам: исключениями к правилам, просьбы к отказам, упрёки к благодарностям, похвалы к ругани. Я этого не знала, и, конечно, в один момент не смогла её предупредить. Звонила, а он, это был мужчина, не захотел принять вызов, понятия не имею, почему.

– Понадеялся на себя.

– Наверное. Некоторые из моих ячеек были весьма самонадеянны, это правда.

– Ты пришла не просто так?

– Нет, ты прав. Я установила агентов, которые наблюдают за твоей квартирой.

– Так быстро?

– Это довольно просто. В жилом квартале ходят примерно одни и те же люди, и чужаки сразу заметны. Я загружу приметы агентов тебе в слой “третий глаз”, они будут отмечаться на мини-карте и подсвечиваться, если ты их увидишь. Ну и тебе прилетит предупреждение, если они будут видеть тебя.

– Кстати о квартире. Мне надо предупредить Горинку. А в идеале уговорить её лететь со мной.

– Я против. Это сильно снизит твои шансы покинуть Пермь-2 благополучно. Статистика.

– Скажи, пожалуйста, было ли такое, что Цысь или кто-то другой, кто охотится за твоими ячейками, пытался добраться до них через их родственников или близких людей? Брал их в заложники, угрожал причинить вред?

Нина опускает взгляд, отвечает тихо:

– Ну, было.

– Угрозы исполняли? Людей убивали?

– Да.

– И как это сказывалось на твоих, так сказать, ячейках?

Нина поднимает взгляд на Черпакова и выпаливает:

– Она тебе даже не жена! Вы развелись! И до развода пять лет жили по соглашению!

Эмоции Нины, натуральные или запрограммированные, заставляют Евсея говорить с ней, как с человеком:

– Это не важно, глупая. Важно, что человек может из-за меня пострадать. И, опережая твой следующий вопрос, да, я понимаю, что работой на Платона мог причинить вред другим людям и да, это меня не так заботит, потому что их я не знаю. Поэтому спорить со мной бесполезно. Лучше помоги мне сделать так, чтобы она согласилась, и чтобы Цысь не догадался, что я ей звонил. Он наверняка поставил её сетевик на прослушку. Как и мою квартиру.

– Со вторым пунктом проще. Я выведу ваш разговор в теневой канал, а на сетевик Горинки и в базу квартиры буду параллельно писать другой разговор твоей жены с Ясоном. Подмены Цысь не заметит, во всяком случае, не сразу. Например, Тавернер позвонит ей и предложит вступить в клуб любителей мини-гольфа. Она будет отказываться, а он станет её уговаривать.

– Нет, не пойдёт. Цысь сразу раскусит симуляцию. Пусть лучше он пробует уговорить её стать аккомпаниатором для своей протеже, например, Мерилин Мейсон. Сгенерируй сейчас беседу, а я посмотрю, что у тебя получилось.

Полтора часа Евсей возится с симуляцией разговора, правя отдельные фразы и ветки диалога, изучая биографию Тавернера, что достала для него Нина из открытых источников и придумывая причину, по которой Ясон позвонил именно Горинке. Наконец, довольный получившейся симуляцией, он говорит Нине:

– Хорошо, теперь к первому пункту. У тебя есть идеи, как мне её убедить? Как ты убеждаешь людей?

– Моделирую беседы. Считаю вероятности.

– Так же, как ты придумала разговор Тавернера с Горинкой? Получилось не очень.

– Мне нужно больше времени. Первые итерации не дают приемлемого результата, но постепенно я нахожу то, что впоследствии можно применить.

– Сколько времени у тебя уйдёт, чтобы сделать приемлемую модель разговора с Горинкой?

Нина пожимает плечами:

– Не знаю. Неделя, может, суток десять.

– Так много?

– Это не приоритетная задача. Приоритетная – анализ системы слежения Цыся. И по-другому не будет, не проси. Статистика показывает, что после трёх суток пребывания на станции шансы успешно её покинуть сильно уменьшаются.

– А на анализ тебе нужно четверо суток.

– Вот именно.

– Ладно, попробую справиться сам, по старинке. Когда-то я уговорил её выйти за меня замуж, в конце концов. И перелететь на Москву-4.

– Сказать тебе мой прогноз сейчас, в первом приближении?

– Не надо. Не сбивай мне настрой.

Черпаков глубоко вздыхает и набирает номер Горинки. Спустя пять гудков проекция женщины появляется в кресле перед ним. Теперь левое кресло занимала Нина, правое – его бывшая жена, обе одинаково ярко нарисованные. С кровати, откуда на них смотрит Евсей, нельзя точно сказать, за каким изображением стоит плоть и кровь, а за каким – цифровые алгоритмы. Нельзя сказать, что за ними вообще что-то стоит, кроме предположений собственного сознания. Кроме неточного расчёта вероятностей. Кроме слепой веры. Кроме комментария к реальности, который мозг оставляет сам для себя, чтобы легче ориентироваться в море информации. Слой дополненной реальности, что собрали эволюционные механизмы.

– Привет, – здоровается Евсей.

Прикрывая ладонью глаза, чтобы яснее его различить, Горинка спрашивает:

– Кто ты такой? — её зелёные глаза блестят. А рыжие волосы просто ослепляют.

Одета она в синий домашний халат, запахнутый у горла.

– Ясон.

– Не знаю никакого Ясона. Как ты раздобыл этот номер? — в её тоне звучит озадаченность. — Кто дал тебе его дал? Хочу знать имя.

– Виктор.

– Витя? Витя Понедельник?

– Нет.

– Что за шарады? Ты чат-бот, которому нечего делать? Отработка нового алгоритма какого-нибудь НИИ?

– Я – Евсей.

– Ты ещё и плохой чат-бот. Забыл, что представился Ясоном.

Горинка завершает вызов. Евсей набирает номер своей квартиры опять. Проекция бывшей жены появляется в кресле со скрещенными на груди руками и недовольно нахмурившаяся:

– Ещё раз позвонишь, внесу гостиницу "Урал" в спам-лист. Потом Черпакову не сможет дозвониться кто-то важный из-за тебя.

– Я и есть Черпаков.

– Опять за своё?

– Это маска. Первый раз я представился Ясоном, потому что не знал, есть там кто-нибудь у тебя, или нет.

– Подтверди.

– Если я перечислю тебе все пункты соглашения, что мы когда-то заключили на Москве-4, ты мне поверишь?

– Евсей? Это, правда, ты?

– Ага.

– К чему весь этот маскарад? Погоди, не отвечай. Я знаю. На контору твоего Платона наехали бандиты, и теперь вы в бегах, а ты звонишь мне, чтобы предупредить, что меня могут похитить, чтобы отрезать мне пальцы и присылать тебе по почте, пока ты не переведёшь им миллион рублей?

– Что за чушь? Кому придёт в голову творить такое из-за денег? Тем более из-за жалкого миллиона рублей.

– Поверь, такое не просто может быть, такое уже было. И не так давно, не в каменном веке, и даже не в средневековье. Более того, люди уже успели в космос слетать. Ты удивишься, как быстро жадность может стереть налёт цивилизации с человека.

– Ладно, оставим исторические аналогии в стороне. Почему ты решила, будто меня ищут бандиты?

– Тебе звонили твои друзья.

– У меня нет друзей.

– Хорошо, твои коллеги. Одного звали Аврелий, другого – Савва. Спрашивали, где ты. Назойливо спрашивали, как будто я должна была это знать.

– Угрожали?

– Как будто нет. Говорили, что беспокоятся за тебя, и что в твоих интересах как можно скорее выйти с ними на связь. Просили тебе это передать. Но было в их уверениях что-то нехорошее. Что-то фальшивое. Как будто пели весёлую песню под минорный аккомпанемент.

– Давно звонили?

– Около часа назад.

– Значит, они уже знали? Или Платон просто попросил их меня найти, ничего не объяснив?

– Знали что?

– Это мысли вслух, не обращай внимания.

– Понятно, меня не касаются.

Черпаков тяжело вздыхает:

– Вообще-то касаются. Поэтому я и звоню.

– То есть, про бандитов я права. И поэтому тебе понадобилась такая маска. Которая, я уверена, не совсем законна.

– Возможно. Возможно, самую малость она незаконна. Сейчас речь не об этом. Речь о том, что тебе угрожает опасность. Но это не связано с моей работой. И, чтобы это оставалось так и впредь, никто с моей работы не должен знать о нашем разговоре.

– Ближе к делу, Севанский. Так что мне угрожает?

– Опасность. Меня ищут нехорошие люди.

– А я тут причём? Мы с тобой в разводе. "Нехорошие люди" знают об этом?

– Знают, но это их не остановит. Наверное.

– Давно они тебя ищут?

– Как выяснилось, давно. Уже год почти. Даже больше.

– И год не могут найти? В наше-то время?

– Они нашли меня тогда, год назад. На Москве-4. Помнишь, прокурорская проверка приходила?

– Помню.

– Они приходили меня сцапать.

– И что же им помешало?

– Протекция Платона. А теперь я её лишился.

– И они за тобой пришли?

– Пока нет. Потому что я спрятался. Но они могут прийти за тобой.

– Откуда ты вообще всё это узнал? Про нехороших людей, про истинные цели проверки на Москве-4 и протекцию Платона?

– Есть одна… есть один источник информации. Он мне всё раскрыл.

– И ты поверил?

– Поверил.

– И не потребовал доказательств, конечно.

– Какие могут быть доказательства в наш век, когда любую картинку можно нарисовать в редакторе, а любой голос – синтезировать в приложении?

– Хорошо, допустим, всё, что тебе показывают или могут показать – обман. Тогда почему ты поверил этому твоему "источнику"?

– Потому что, как тебе сказать, потому что в моей жизни происходили некоторые странные события, и "источник" их правдоподобно объяснил.

– Понятно. Ты поверил тому объяснению, которое укладывается в твою картину мира. Может, тебе просто сказали то, что ты хотел услышать? Это классический способ манипуляции.

– Я не хотел этого слышать. У меня не было никакой картины мира. И тебе звонить вот так, притворяясь каким-то Ясоном, я не хотел. Я же отрезаю себя сейчас от прежней жизни, фактически. Полностью отрезаю.

– Как тогда, восемь лет назад.

– Да, как тогда, восемь лет назад.

– Что произошло у тебя на работе?

– Не важно.

– А, по-моему, важно.

– Не важно, говорю я тебе.

– Не хочешь говорить, дело твоё. Но я думаю, если бы у тебя всё было в порядке, ты бы мне сейчас не звонил. Я думаю, у тебя что-то произошло, а ты, вместо того, чтобы держать удар, решил опять притвориться мёртвым. Чтобы жизнь опять просто перешагнула через тебя. Дело твоё, но меня в свои игры не втягивай.

– В этот раз всё по-другому.

– Люди не меняются.

– Послушай, если бы я не хотел бороться…

– Евсей, этот разговор никуда не ведёт. Всё, что я поняла – мне надо искать новую квартиру, чем планирую заняться прямо сейчас. В отличие от тебя, я просто так не сдаюсь.

– Но…

– Разговор окончен, Евсей.

Евсей опять в номере один. Если не считать Нины. Но следует ли её считать, Черпаков не определился. Сейчас стерильность обстановки, отсутствие вокруг собственных вещей Черпакова пугают его.

– Вот так вот я и прожил жизнь, – говорит он сам себе, – как будто бы в отеле переночевал. Уйду, и не оставлю после себя и следа. Ни одного человека, который бы мне поверил. Нина!

– Слушаю, Евсей.

– Ты заменила разговор?

– Да, конечно.

– Скажи, пожалуйста, как ты думаешь, если бы Горинка любила меня, она бы мне поверила?

– Любовь – это качественная оценка. Я строю свои прогнозы на основе накопленных данных и записанных в меня моделей.

– И о чём говорят накопленные данные в моём случае?

– Не поверила бы.

– Ерунда. Она была другой. И я был другим. Когда любила меня, я имею ввиду.

– Поведение Горинки сильно менялось со временем. Я попала к тебе на сетевик три года назад, более старые данные я получаю только из твоих частных воспоминаний, что хранятся на сетевике и в сетевых архивах. Их я считаю менее достоверными. Более свежие данные считаю более достоверными, прогнозу на их основе присвоен больший вес.

– А если сделать прогноз только на основе старых данных? На основе воспоминаний восьмилетней давности?

– Тогда поверила бы.

– Тогда поверила бы. Но сейчас она другая. И я другой.

Часть 2. Глава 8. Глава 8. Бок о бок с тьмой.

Весь следующий день Евсей лежит в отеле.

“У меня есть три картины мира, – сказал он себе после разговора с Горинкой, – которые весьма сильно различаются между собой. Первая: Нина говорит правду, за мной охотится кто-то из властных структур, чтобы устранить из-за информации, которая лежит у меня на сетевике. Вторая: Нина – сирена, которую записали на мой сетевик нехорошие люди, либо которая попала туда сама, например, когда я подключился к порносайту во время очередного “захода” на Москве-4. И третья: всё, что со мной происходит – просто сон на Бирже Мощностей. Теперь вопрос, как понять, что является истиной?”

В поисках ответа он и проводит день. Без результата. “Я мог бы позвонить брату или посмотреть его социальные сети. Или социальную сеть своей сестры. Беда в том, что я выхожу в сеть, как Ясон Тавернер, и, скорее всего, все мои сетевые контакты проходят через Нину. То есть, нет гарантии, что я увижу настоящую страницу брата, а не подделку, нарисованную Ниной. Если она, в самом деле, просто обманывает меня. И нет гарантии, что, позвонив сестре, я, в самом деле, буду разговаривать с ней, а не с той же Ниной, просто сменившей аватара. Если бы я знал сестру хорошо, я, может, и нашёл бы способ проверить это, но я её почти не знаю теперь”.

И такая дребедень целый день, целый день, пока в голову не приходит мысль о том, что никакой истины нет, а есть то, что позволяет выжить. И в это нужно верить. Евсей сомневается, сам ли он родил её или вспомнил, как повстречал в каком-нибудь фантастическом симе про контакт людей с загадочными пришельцами, но, в любом случае, она кажется ему верной. С такой точки зрения самым безопасным путём представляется верить Нине до поры до времени и зорко следить, не появятся ли в картине мира, что она рисует, неразрешимые противоречия. Определяющим фактом будет реальный пункт назначения, куда его отправит Нина. Евсей убежден, если за ней стоят какие-то нехорошие люди вроде “чёрных” трансплантологов, которые охотятся за советскими имплантами, или даже, быть может, иностранная разведка, ни в какой Пояс его не пошлют. Всё нехорошее можно с ним сделать и здесь, в околоземном обитаемом поясе. А как посмотреть этот пункт назначения, он поймёт по ситуации. Тем не менее, факты следует накапливать, чем их больше, тем проще найти противоречие, если оно есть, и вечером Евсей зовёт:

– Нина!

Девушка появляется в кресле напротив кровати.

– Это, как будто, твоё любимое кресло, – замечает Черпаков.

– Так и есть.

– Этого не может быть.

– Почему? Так уж важно, чтобы чьи-то предпочтения обязательно кодировались нейронными связями и потоками химических веществ между ними, или важен только результат? Я думаю, второе. И если я раз за разом выбираю именно это кресло, значит, оно – моё любимое.

– Ты просто пытаешься убедить меня, что я имею дело с живым человеком. И, хотя сама понимаешь, что это не сработает, продолжаешь играть роль, как прежде. Потому что так тебя запрограммировали. Такой у тебя код.

– Даже если так, что с того? Допустим, под влиянием кода я выбрала это кресло любимым. Твоё ДНК, знаешь ли, тоже – код. Программа.

– Дело не в этом. Дело в том, почему ты его выбрала: просто потому что твоя программа предписывает тебе выбрать любимое кресло или потому что тебе, допустим, нравится вид из окна. Но вид из окна тебе нравиться не может, кресло стоит спинкой к окну.

– Может, мне нравится смотреть на тебя? Ты как раз получаешься напротив окна, днём твоё лицо хорошо освещено.

– Плохой аргумент. Ты же не видишь сейчас моего лица. В номере камер нет, напротив зеркала я не сижу. Так что здесь у тебя просто нет глаз, чтобы ими на меня смотреть.

– Значит, мне нравится, как я смотрюсь в твоих глазах на фоне окна.

– Мне это надоело.

Черпаков встаёт с кровати, берёт кресло, где сидит проекция Нины, и переносит его к двери. Фигура девушки проваливается сквозь материальный объект, и на пол Евсей опускает уже пустое кресло. Обернувшись, он видит, Нина стоит спиной к окну, уперевшись плечом в стену.

– Ты за этим меня позвал?

– Упрямая. Ладно, хочешь быть спиной к окну, твоё дело. Позвал я тебя, в самом деле, не за этим. Хотел, чтобы ты показала мне моих настоящих племянников с Марса. Надо же понимать, чем они живут.

– Если хочешь, я могу достать для тебя частные воспоминания семьи твоего двоюродного брата.

– Нет, это будет некрасиво. Покажи только то, что они сами хотели бы показать. Покажи социальные сети, например.

– А сам ты не можешь?

– Я теряюсь с этой всей конспирацией. Да и искать лень.

Перед Евсеем появляются фигуры двух мальчиков. Вернее, одного юноши, высокого, стройного, с тёмным пушком на верхней губе, и одного мальчика, тоже высокого, но полноватого. У обоих волосы пшеничного цвета, как у Нины.

– Специально выкрасила свои волосы под их цвет? – спрашивает Евсей.

– Почему же? Это мой натуральный цвет.

– А самого брата покажи.

– Пожалуйста, вот брат. Вот его жена.

– Слушай, а у сестры моей тоже, наверное, семья есть?

– Есть. Муж и дочка.

– Покажи их. Тоже из сетей.

– Нет проблем.

Черпаков ходит вокруг голограмм своей новообретённой семьи.

– Хоть посмотрю на них напоследок. Если верить твоей статистике, шансов у меня нет, я правильно запомнил?

– Шанс всегда есть.

– Перестань. Кстати, вспомнил об одной вещи. Ты должна мне с ней помочь.

– Если это подразумевает твой выход из номера, я против.

– Во-первых, я ещё не знаю, подразумевает или нет. Во-вторых, я согласен тебя слушать, но решения буду принимать я. Ты это запомни. Или я просто никуда не полечу и дождусь, когда меня здесь найдут. Либо Цысь, если ты говорила правду, либо Платон, если ты врала. На это у меня смелости хватит, уж поверь.

– Ладно, рассказывай, чего ты хочешь.

На станции ночь. Мрак вокруг уличных фонарей кажется особенно жирным. Он облепляет стены домов, точно дёготь. Три фонаря в длинной цепочке не горят, под средним из них стоит Евсей.

– Ты готов? – спрашивает его голос Нины в левом ухе.

Ещё перед выходом из отеля он попросил не рисовать ему проекций, чтобы не засорять внимание лишними образами.

– Готов. Запускай волну.

Фонари перед Черпаковым начинают гаснуть, точно невидимый гремлин, прыгая от одного к другому, вытаскивает из них светодиоды. Евсей шагает за тьмой, изменив древним инстинктам и признав за ней главного хранителя и заступника. Она ведёт его к парку и через парк к ведомственному дому, где давали квартиры партийным функционерам.

Одет Черпаков так же, как днём: пиджак, брюки, картуз с мягким верхом, шарф. В левой руке чёрный чемодан. Пока шагает по гравийным дорожкам, косит глазом на мини-карту в правом нижнем секторе поля зрения. Си-стрекозы далеко, кружатся по кайме.

– Мог бы и повесить парочку над квартирой Аврелия. В конце концов, я же здесь бывал.

– Ему не может прийти в голову, что ты здесь окажешься, – отзывается Нина. – Я тоже не сразу поверила, когда ты мне рассказал, вспомни.

– Ты – другое дело.

– Потому что я – не человек? Так это моё преимущество. У меня нет слоёв дополненной реальности, что вы сами себе рисуете.

– И ты не могла предположить, что я сделаю это?

– Конечно. Ты почти восемь лет не общался с ними, сложно представить, что ты ради них будешь своей шеей рисковать.

– Потому что ты неправильно смотришь на проблему. И Цысь смотрит так же неправильно.

– Как же мы смотрим?

– Вы принимаете во внимание только один мотив – желание выжить. Это мотив сильный, и он, конечно, основной, не спорю. Но ты же сама говорила – надо не просто уметь разглядеть монстров, надо суметь продолжить жить рядом с ними по-человечески. Или как-то так.

– Как-то запоздало ты решил жить по-человечески.

– Если твоя статистика опять окажется верной, я не выживу. А я хочу напоследок сделать хоть что-то хорошее. Не хочу уходить, знаешь, тараканом. Его прихлопнули тапком, и ничего не осталось. Только чище стало. Делал так кто-то до меня?

– Из тех, кто мне поверил, пока никто. Ты первый.

– Наверное, тебе чаще верили люди, которые боятся за собственную шкуру. Им некогда было думать о других.

– Более эгоистичные, ты прав. И пугливые ещё.

Нина гасит лампу над входом в подъезд, и Черпаков подходит к дверям. Он достаёт из кармана брюк сканер, запускает его и включает слой "третий глаз". Луч голубого лазера светит на частоте, недоступной человеческому глазу, потому невидим даже в темноте. Скат-ботов нет. Черпаков заходит в подъезд, затворяет за собой дверь и останавливается у лифта с широкими дверями. Срабатывает датчик давления, под потолком загорается свет.

– Подключай, – командует Евсей Нине.

Вид подъезда перед глазами Черпакова тускнеет, на него накладывается другой, будто отпечатанный на прозрачной плёнке полупрозрачными чернилами. Черпаков смотрит в комнату с белыми стенами, белым потолком и полом. Свет в комнате сумеречно-приглушённый, такой, от которого не будут болеть глаза проснувшегося посреди ночи человека. Тело, к которому его подключила Нина, сидит на белом диване. Черпаков хорошо натренировался, пока управлял роботом-осьминогом на складе на Москве-4, и с лёгкостью переключает сознание на аватара. Проверяет, хорошо ли слушаются руки и ноги, размахивая ими и сгибая их, вращая кистями, сжимая и разжимая ладони, встаёт, убеждается, что большие груди не мешают держать равновесие, и шагает к одной из белых стен.

– Открой дверь, – просит Нину.

Фальш-стена перед ним отъезжает в сторону. За ней чернеет спальня. Свет, падающий из-за спины Евсея, очерчивает контуры кровати и человека, спящего на ней под одеялом. За его головой ажурными вензелями поднимается спинка кровати.

Черпаков подходит к правой стене, просит незримого помощника:

– Открой шкафы. Мне нужны ремни.

Из стены, прикрытая белой панелью, выезжает рейка с ремнями для брюк, они свисают с неё чёрными змеями. Черпаков чужими руками берёт четыре, подходит к спящему Аврелию, вытаскивает левую руку мужчины из-под одеяла и привязывает к спинке кровати.

Аврелий, почувствовав движение, начинает что-то бормотать во сне.

Закончив с одной рукой, Евсей забирается на кровать и принимается привязывать другую. Аврелий просыпается окончательно и лопочет:

– А-а, ты… ты?!

Мужчина рывком сбрасывает с себя Черпакова, Евсей скатывается на пол, тут же вскакивает, мгновение колеблется, наблюдая, как Аврелий пытается отвязать руку от спинки кровати, и прыгает на него, целясь локтями в голову. Завязывается борьба, в которой на стороне Черпакова три явных преимущества: сила и скорость его тела, а также привязанная рука соперника. В итоге он, вновь оказавшись на мужчине верхом, просто молотит кулаками по его голове. Разбивает нос, рассекает брови, лопает губы. Голова Конюхова смешно скачет на мягком матрасе, дёргаясь на шее, как на верёвке, кровь заливает лицо и грудь Аврелия, простынь под ним, ноги Евсея, цепляется за его пальцы и с них разлетается по комнате тошнотными каплями.

– Ладно-ладно, – булькает Аврелий, разводя руками, – сдаюсь. Сдаюсь, хватит. Хватит, сдаюсь!

Лицо мужчины будто накрыли глухой багровой маской, она блестит в тусклом свете, что проникает в спальню из гостиной. Под ней не разобрать ни движений глаз, ни шевелений губ.

Черпаков удовлетворённо хмыкает и привязывает вторую руку Аврелия к спинке. Затем привязывает ноги к стойкам в изножье кровати. Распяв Аврелия таким образом, слезает с кровати.

– На хера тебе мой гиноид? – хрипит мужчина.

– Будь тут, – бросает Черпаков голосом нежным, созданным специально для разжигания похоти.

Гиноида Евсей оставляет напротив кровати, чтобы смотрел на Аврелия, не отрываясь. Просит Нину:

– Перехвати, пожалуйста, управление, – и опять оказывается в подъезде.

От вида крови, запёкшегося в памяти, мутит.

– Так бы и я могла, – говорит ему Нина.

– Я не уверен, что ты знала бы, когда остановиться.

– Судя по тому, во что ты превратил его лицо, – ты тоже.

– От сети он надёжно отключён?

– Да. Отделение милиции тут недалеко, так что они были бы уже в подъезде, если бы вызов прошёл.

– Дверь открыта?

– Открыта.

Евсей поднимается на лифте и попадает в квартиру Аврелия. Останавливается в прихожей.

– Кто ты такой?! – кричит Аврелий из комнаты. – Чтобы ты ни задумал, ты совершил самую большую ошибку в своей жизни!

Далее из спальни разлетаются угрозы, перемешанные с матерными ругательствами без всякой выдумки.

Евсей вызывает перед собой голографический пульт управления терминалом связи и подключается к конторской сети. Перед глазами повисает окно с входной формой. Черпаков выбирает визуальную идентификацию. Пока с потолка спускается камера на щупе, Евсей достаёт из чемодана распечатанный в городе бюст Аврелия и ставит перед объективом.

“Идентификация пройдена”, – появляется надпись поверх входной формы.

– Сначала я, – предупреждает Нина, через секунду продолжает, – входи, всё чисто. Червя нет.

Окна с таблицами и поисковыми страницами заполняют прихожую, разлетаются перед глазами Черпакова пасьянсом, который он принимается аккуратно складывать, меняя их местами, одни приближая, другие отдаляя, одни закрывая, другие открывая. В голографическом интерфейсе он привык работать за время жизни на Москве-4, именно так он собирал виртуальный макет города. Наконец, перед ним выскакивает большое окно, почти полностью заполненное тьмой, только прямо в центре горят далёкие и тусклые огни.

Черпаков опять переключается на управление аватаром. Пытается шевелить руками и ногами, но сигнал о позиционировании синтетических конечностей аватара слабый, а в темноте не видно их движения.

– Всё правильно, – говорит Нина, – ты подключился к целому андроиду.

– Вот только я забыл о его проблемах, – шепчет Евсей.

– Что ты там пукаешь, я не слышу? – орёт Аврелий из глубины квартиры. – Уж если забрался в чужую квартиру при хозяине, так говори громко, как подобает мужчине!

– Закрой, пожалуйста, дверь в спальню, – просит Евсей Нину.

Та выполняет просьбу Евсея, управляя гиноидом.

– Тебя это не спасёт! – слышит Евсей уже через гиноида, оставшегося в спальне с пленником. – Мы всё равно узнаем, кто ты! И порвём тебе жопу!

– Мне всё равно, узнаете вы, или нет, – бормочет Евсей. – Нина, мне нужен другой аватар. Этим я не смогу управлять.

– Платон на этаже, Евсей, – отзывается она, – и Лука.

– Эти двое? И не боятся подхватить червя? Что они тут забыли в середине ночи?

– Они идут по коридору, беседуют о чём-то.

– Ну пускай идут. Вот, вспомнил, с этим андроидом должен быть порядок.

Чёрная картинка с тусклыми огнями в самом большом окне перед глазами Евсея мигает и сменяется просто тьмой безо всяких огней.

– Приглуши свет в прихожей, будь так добра. У Аврелия, я имею ввиду. Да, вот так хорошо.

Когда свет в помещении вокруг Евсея почти пропадает, чёрная картинка перестаёт быть монотонно чёрной и распадается на полутона чёрного и тёмно-серого света. Евсей видит перед собой цех, освещённый тусклым, словно от только что народившейся Луны, светом дежурных ламп, подвешенных под самым потолком. Его аватар стоит у стены и лицом обращён в центр помещения, где расположены четыре верстака, на них лежат три андроида, распятые и со вскрытыми грудными клетками. Ко всем трём тянутся щупы и манипуляторы с ферм под потолком. На четвёртом верстаке лежит торс андроида без головы, только туловище и руки.

Черпаков сходит с платформы хранения и шагает в противоположную от входа в цех сторону, к складу запасных частей. Закрыв за собой дверь, он прибавляет в помещении свет и начинает ходить между стеллажами. Внезапно до его слуха доносится скрежет сдвигаемых в сторону створок цеховых ворот. Евсей гасит свет на складе и замирает.

– Знаешь, что я думаю? – спрашивает Лука.

– Откуда же я могу это знать? – откликается Платон. – Имплантов для передачи мысли пока не изобрели.

– Черпаков, конечно, молодец, и его модель диагностики более-менее совпадает со статистикой отказов, но мы, когда начнём их продавать, столкнёмся с гораздо большим количеством обращений. Потому что кому продавал андроидов Завод? Тому, кому они полагались по распределению в первую очередь. Во всяком случае, официально. И только жалобы с таких продаж попадали в статистику. А кто у нас первый в распределении, объяснять не надо. Всякие доктора наук и ударники труда. Приличная публика, даже которые с блатом. Мы же будем продавать аппараты тем, у кого есть деньги. Тем, кто будет ставить их на складах и гонять по мастерским. Тем, кто заставит их копать себе бассейны на дачах и устраивать между собой кулачные бои. Надо испытать его систему на работу при перегрузках. И при нетипичных дефектах.

– Вот через два дня и испытаешь. Когда контору снова запустим.

– Я?

– А кто же? Я считаю, только ты и в состоянии разобраться с хозяйством Черпакова. Другие просто похерят всё, потому что думают о диагностике, как о формальности. Думают, что мы с Заводом и так обо всём договорились, и им можно любую фигню показать. Кстати о Евсее. Кошки у меня скребут на душе, нехорошо мы с ним обошлись.

– Дело же не в нём, Платон. Может, он и не виноват ни в чём. Но я тебе уже говорил: если хочешь делать дело, через человечность надо перешагнуть. Иначе перешагнут через тебя. Пустить к себе человека от чекистов – слишком большой риск.

– Да кто через нас перешагнёт? Эти старые пердуны, красные директора? Они нам не страшны. Когда они добьются, наконец, своего, и скинут с промышленности ярмо власти партии, мы их проглотим. Это станет началом их конца.

– Ты уверен, что они этого добьются?

– Уверен. Из двух вариантов реформ, которые сейчас обсуждают верхи, в итоге выберут рыночный. Тот, что обещает хозяевам активов больше свободы.

– И ты думаешь, собственный выбор их погубит?

– Я их знаю, для большинства из них деньги – это просто платёжное средство, на которое они покупают себе дачи и шлюх. А деньги, друг мой Лука, – это нечто совсем другое. Это энергия, которая, если правильно использовать, может изменять мир. Сейчас она распылена на сберегательных книжках и пенсионных счетах, но мы с тобой соберём её через продажи андроидов, сконцентрируем и тогда по всем законам физики вокруг неё завертится пространство. И плевать на всех тогда. Ты, кстати, понимаешь, что нам нужен будет банк?

– Вот мне нравится, когда ты так говоришь. С таким настроем можно работать. А что касается твоего вопроса, то перешагнут через нас не эти, как ты выразился, старые пердуны красные директора, перешагнут через тебя свои же. Ты пойми, Платон, когда наше дело раскрутится, когда соберёт вокруг себя пространство, ему уже всё равно будет, кто окажется в центре. Главное, чтобы там не осталось пустоты. Если не захочешь ты, спрятавшись за моральной ширмой, оно затянет кого-то другого.

– Что же, ты хочешь сказать, всё равно, кто будет у руля?

– Нет, этого я не сказал. Я сказал, что не должно быть пустоты. А чтобы заполнить пустоту, ложную человечность надо отбросить.

Евсей спрашивает Нину:

– Что они делают?

– Сейчас дам изображение. Камеры под потолком, поэтому видно не очень хорошо.

– Неважно.

Рядом с обзором из глаз андроида появляется трансляция от цеховых камер. На ней видно, как двое мужчин бродят по цеху от андроида к андроиду, вызывая диаграммы состоянии над разобранными аппаратами на стапелях и верстаках, и беседуют. Пустая коробка кабинета Черпакова с перекрещенными потолочными балками тоже видна.

Евсею надоедает слушать философию нарождающегося капитала, и он шепчет Нине:

– Подними андроида поцелее и отправь прогуляться по этажам. Пусть побегают.

Один из аппаратов, стоявший на платформе хранения, срывается с места и, прихрамывая, бежит к выходу из цеха.

– Хватай его! – кричит, обернувшись на шум, Платон Луке.

– Не могу подключиться! – жалуется Лука.

Маковский бросается андроиду под ноги, вместе они валятся на пол у самых ворот. Лука подскакивает к ним, схватив блокировочный шокер с ближайшего стола. Пока он выцеливает андроида, Черпаков подключается к другому андроиду, стоящему у самого входа в цех. Рука у него только одна, но они Евсею и не нужны. Оттолкнувшись ногами от пола и стены за спиной, Чепраков влетает в Луку, от удара мужчина ломает дверь кабинета Евсея, перед которой стоит, и влетает внутрь. Потолочная камера показывает, как Лука, закатившись в помещение, попадает во что-то невидимое под ближайшей к двери балкой, сразу ярко вспыхивает электрический разряд, и мужчина валится на пол без чувств.

Платон по-прежнему борется с искусственным человеком, но вспышка отвлекает его, и Евсей силами двух андроидов тоже затаскивает мужчину в кабинет, где толкает опять под первую потолочную балку.

– Неет, суки! – хрипит Маковский.

Вспышка, и Маковский падает рядом со своим товарищем.

– Это был скат-бот? – спрашивает Черпаков у Нины. – Там, у меня в кабинете?

– Да. Наверное, висит здоровой простынёй от потолочной балки до самого пола.

– Почему он ударил током этих двоих? Это же не я.

– Скорее всего, посчитал, что они на него напали. Сигнал о контакте поступит Цысю, но я не думаю, что тот придаст ему большое значение.

– То есть, твоя модель даёт маленькую вероятность такому исходу.

– Верно.

Черпаков возвращается к поискам на складе. Гонит от себя угрызения совести, пообещав пустить их в сознание после, когда закончит дело. Наконец, находит контейнер с партией глазных имплантов, которыми хвастался Савва. Достав оттуда один комплект, выходит в основное помещение, проверяет импланты на стенде, после направляется в свой кабинет. Застыв на пороге, спрашивает Нину:

– То есть, если я пойду медленно и осторожно, они андроида не тронут.

– Не должны. У них будет достаточно времени, чтобы убедиться, что перед ними не Черпаков, и они свернутся рулоном, чтобы дать тебе пройти. Они же должны оставаться незаметными.

– То есть я просто шагаю внутрь сейчас?

– Да. Только медленно.

Черпаков приближается к своему столу, запускает голографический интерфейс. Вводит пароль, заходит на сайт почтового сервиса и заказывает срочную пересылку в пределах станции. Затем, заполнив форму, поднимается на крышу здания и отдаёт упаковку с имплантами почтовому коптеру, уже ожидающему его. Отключается от андроида и бормочет:

– Дело сделано.

– Ты даже не проверил, что с Лукой и Платоном, – говорит Нина. – Тебя не беспокоит, что они из-за тебя пострадали?

– Не приставай, а? И без тебя тошно.

– Я просто хочу понять твои мотивы. Ты действуешь в новых обстоятельствах, и моя модель не даёт точного прогноза.

– Вот и хорошо. Пусть я буду оставаться непредсказуемым.

Черпаков выключает голографический интерфейс, убирает бюст Аврелия обратно в чемодан. Выходит из квартиры. На лестничной площадке его ждёт коптер-доставщик с комплектом имплантов. Забирает посылку и спускается на улицу. Искусственный рассвет тонкими ручейками пробивается сквозь толщу натуральной тьмы. Евсей идёт в парк, садится на лавочку. Смотрит по сторонам.

Вдалеке над крышами домов кружат сбившиеся в рой звёзды. Метеорит будто проделал брешь в прочном корпусе станции, и теперь они просачиваются внутрь вместе с космической пустотой. Так же, как вакуум снаружи станции, они несут с собой смерть.

Черпаков знает, это Нина подсветила си-стрекоз в слое "Третий глаз", но ему нравится пускать в сознание немного лирики. Она отвлекает, позволяет не думать о крови, что разлеталась по спальне, о лопнувших губах Аврелия, его перебитом носе и заплывших глазах. О бульканье, что он издавал вместо человеческой речи. О хрипе Платона и вспышках электричества, озарявших бывшее рабочее место Евсея. О двух мужчинах, оставшихся лежать на полу в его кабинете.

– Отвяжи его, – говорит Черпаков Нине.

Сначала Евсей пытается убедить себя, что хотел сделать всё чисто, без вреда здоровью, и обстоятельства просто сложились так, как сложились, но понимает, что лицемерит. Встав на путь насилия, чистым остаться не выйдет. Тогда он решает попробовать успокоить свою совесть уверениями, будто Аврелий, Лука и Платон сами заслужили свою участь. Не тем, что как-то обидели Евсея, но своими многочисленными грехами вообще, которые, Черпаков знал, водились за ними во множестве. Трюк не срабатывает, справедливость имеет столько же оснований карать этих троих, как и самого Евсея. Если бы Черпаков не прятался в норе восемь лет, если бы не порвал все связи с родными и близкими, то распознал бы в Нине сирену ещё три года назад. Но ему чудилось, комфортнее было сидеть во мгле и сырости, и закрываться от жизни цифровым макетом. Теперь жизнь карает его за самообман, а он, вместо того чтобы принять справедливое наказание, скрывается в ночи и калечит людей. Так что мысли о справедливости тоже не приносит покоя, и последним убежищем для растревоженного сознания остаётся лирика.

– Напоминаю, чем дольше ты сидишь, тем выше вероятность, что тебя заметят, – предупреждает Нина.

– Да. Я иду.

Черпаков встаёт со скамьи и плетётся через парк к платформе монорельса. Фонари гаснут при его приближении и загораются вновь, когда он проходит. Теперь тьма стала его постоянным спутником.

Часть 2. Глава 9. Сон, что некому рассказать.

– Схема готова, – сообщает Нина Евсею, как и обещала, на четвёртый день после того, как Черпаков стал Тавернером.

Всё это время Евсей проводит в гостинице "Урал". Лазает по сети, играет в простенькие симы и вполглаза следит, чтобы к Горинке не приближались посторонние. Прямо из отеля отсылает комплект глазных имплантов отцу в тульский кластер. Люди Платона ещё трижды пытаются выйти с ним на связь, безуспешно. Савва даже прилетает на квартиру Евсея и бродит по ней, скалясь и принюхиваясь, точно пёс, готовый взять след, пока Горинка стоит в дверях своей комнаты, скрестив руки на груди. Но следа нет, и Савва уходит ни с чем.

В номере отеля Нина рисует перед Евсеем трёхмерный макет пассажирского терминала космовокзала, заполняет его точками и расчерчивает линиями. Жёлтые точки – предполагаемые полевые агенты, жёлтые линии – их маршруты. Красные точки – си-стрекозы, их траектории раскрашены красным. Всего этого так много и внутри вокзала и снаружи, что само здание, красивое, в древнем стиле "сталинский ампир", становится едва различимо в клубке из красных и жёлтых нитей.

– Я разработала несколько маршрутов, – сообщает Нина, – с разной вероятностью успеха. Ты можешь выбрать наиболее удобный.

Голос её звучит слегка виновато.

– Судя по твоему тону, – замечает Черпаков, – вероятности эти не слишком высокие.

– До восемнадцати процентов, – вздыхает она. – Здесь ничего не поделаешь, билет в марсианский обитаемый пояс надо покупать под своим именем, кассовую систему я вскрыть не смогу. Как только он окажется у тебя на сетевике, Цысь будет знать время, когда тебя ждать.

– Так было у всех? Восемнадцать процентов?

– Да. Это средний результат.

– И люди всё равно пытались?

– По-разному. Кто-то пытался, кто-то решал спрятаться и ждать в надежде, что наблюдение снимут.

– Успешно?

– Из тех, кто пытался, каждый пятый примерно проходил. Я хорошо считаю.

– А те, кто оставался, что с ними было?

– Наблюдение не снимали, и люди всё равно шли на вокзал, где их ловили. Либо Цысь находил их так. Я думаю, его люди уже начали обход гостиниц, так что, если ты решишь ждать, отсюда надо будет съехать.

– Нет, ждать я не буду. Я правильно понимаю, что тех, кому удавалось пройти космовокзал, всё равно ловили?

– Совершенно верно. Как ты знаешь, прямых рейсов до Марса нет, для этого нужны особые лайнеры и особые станции. Поэтому с билетом до марсианского обитаемого пояса люди летели к межпланетному вокзалу на пересадку. Их всего три: Ленинград-1 в точке Л-1, Архангельск-3 в точке Л-4 рядом с Москвой-4 и Хабаровск-5 рядом с Луной, – и Цысь без труда блокировал их. Его агенты и сейчас там ждут, и шанс проскочить мимо них я оцениваю в три процента.

– Три процента – немного. Хочется как-нибудь поправить вероятности.

– Как?

– Надо подумать. Надо заказать в номер чаю, хорошего, крепкого такого, и подумать. Как думаешь, смогут они сделать мне крепкий чай?

– Я могу дать тебе доступ к пищевому блоку, и ты сам сделаешь себе чай. А сервис-бот его потом принесёт.

– Валяй.

Чай получается чёрный, почти как кофе или портер. Евсей сидит в кресле, прихлёбывая его, до поздней ночи. Свет не включает, в темноте ему лучше думается.

Потом звонит своему бывшему однокласснику Соломону Потаповичу Мышкину. Тратит несколько минут, дабы убедить собеседника, что тот, в самом деле, общается с Черпаковым, а не с мифическим Ясоном Тавернером. Затем просит организовать ему пропуск в грузовой терминал космовокзала на Перми-2.

– Контора, в которой я работаю, заказала один груз. Груз деликатный, и забрать можно только лично. Ну ты лучше меня знаешь, как такие вещи работают, – объясняет Евсей.

– Это сложно, – качает головой Соломон, – у меня нет доступа к их пропускной системе.

– Очень жаль. Я бы тебе заплатил.

– Да, жаль. Мне как раз нужны деньги.

Мышкин называет сумму.

– А у меня как раз они есть, – качает головой Евсей. – Жаль, что ты не можешь мне помочь.

– Да, рад бы, да не могу.

– Ладно, спасибо за информацию. Буду искать другие возможности.

Закончив разговор, Черпаков переводит озвученную Соломоном сумму на специальный счёт до востребования, через полчаса к нему на почту приходит пропуск. Евсей переписывает его себе на сетевик и сообщает Нине:

– Мы возвращаемся на Москву-4.

– Ты с ума сошёл! – выдыхает Нина.

Пассажирский терминал космовокзала вплотную примыкает к грузовому, от них на транспортный радиус поднимается общая широкая лифтовая шахта. Грузовой терминал, гораздо менее нарядный и более утилитарный, чем пассажирский, в свою очередь переходит в завод по сборке андроидов – смысл существования и сердце Перми-2. Евсей оказывается здесь под утро, одетый гораздо теплее, чем раньше: в куртку, шерстяные брюки, на шее шарф, на голове вязаная шапочка. Людей на улицах нет, фонари гаснут при его приближении. На лице Черпакова маска, которую во мраке, что клубится вокруг Евсея, можно принять за человеческое лицо. Он знает, над космовокзалом кружит рой си-стрекоз, чёрная кайма мини-карты в нижнем левом секторе его поля зрения забита красными капельками, но сюда, ко входу в грузовой терминал, они не долетают.

Пропуск Соломона работает без проблем. Едва Черпаков приближается к рамке антивирусного сканера, красный баннер "Проход запрещён" в её проёме сменяется жёлтым "Подготовка сканирования", затем на "Сканирование" и на зелёный "Доступ разрешён, проходите".

Внутри Черпаков идёт в погрузочный зал, где десятки шестиногих ботов ползают между лентами конвейера и открытыми контейнерами, перенося бандероли и посылки от первых в сумеречные внутренности вторых. Здесь собирают разную мелочь и безделушки, что люди пересылают друг другу со станции на станцию. Вакуум опасен для некоторых вещей, и всех их для простоты собирают в контейнеры, которые потом ставят в вагоны класса А, с атмосферой и температурной чуть выше десяти градусов по Цельсию. Нина взламывает камеры в помещении, и на присутствие Евсея нет никакой реакции.

Черпаков находит контейнер, который полетит на Москву-4, и забирается внутрь. Всего ему предстоит здесь провести пять часов: от погрузки до того момента, как на сортировочной станции контейнер откроют в ремонтном депо, чтобы выгрузить содержимое, потому что Нина заберётся в систему диагностики и выдаст фальшивое направление на ремонт. Если у неё не получится, Черпакову предстоит лететь до сортировочной станции в точке Л-1 системы "Марс – Солнце" шестьдесят четыре дня, почти полтора орбитальных месяца, и этот полёт он не переживёт. Но он почти не нервничает, в номере "Урала" они с Ниной потренировались, удалённо подключившись к сортировке, и ей удалось послать вагоны в нужное депо.

Кроме того, пока Евсей будет лететь, Нина должна будет бронировать билеты до Марса с вылетом из всех трёх межпланетных вокзалов, чтобы Григорий Цысь не знал, где точно ждать Черпакова. В таком случае, она подсчитала, шансы Евсея улететь возрастали до двадцати двух процентов.

– Исторический рекорд! – захлопала Нина в ладоши, получив цифры, – Я уверена, удача будет на нашей стороне.

В контейнере Евсей устраивается поудобнее и ждёт, пока бот снаружи закроет дверцы. Нина отрегулировала алгоритмы погрузки, и целиком забивать коробками пространство машины не пытаются. Когда створки смыкаются, отрезая Черпакова от внешних источников света, и щёлкают замки, Евсей довольно быстро засыпает. Он не спал долго, планируя и репетируя с Ниной побег в гостиничном номере, так что сон захватывает организм быстро.

Черпакова больше не волнуют вопросы истинности картины мира, что нарисовала Нина, и что он выбрал. Своими действиями он перевёл её из состояния гипотезы в непреложную реальность, точно наблюдатель, вмешательство которого в квантовую систему ведёт волновую функцию к коллапсу и заменяет суперпозицию состояний на простой и однозначный факт. Теперь будущее Черпакова выстраивается от новых фактов, что он сам и сотворил, и наполняется новыми суперпозициями, что только предстоит разрешить.

Просыпается Евсей в темноте. Угол коробки тычется ему в висок, Черпаков отталкивает её от себя рукой. Нашаривает в пиджаке распечатанный перед полётом фонарик, включает. Коробки плавают перед его глазами в невесомости, медленно дрейфуют слева направо.

– Я уже лечу, – говорит Черпаков сам себе, голос вязнет в тесноте пространства вокруг, – маршевые двигатели отработали, и для торможения пока не включались. Нина!

Кто-то или что-то стучит в ребристую стенку контейнера перед лицом Черпакова.

– А! – вздрагивает Евсей, страх пробегает по отросткам нейронов от хребта до кончиков пальцев.

– Это я, – запоздало предупреждает Нина.

– Зараза! Здесь стучаться не обязательно.

– Зараза? Ты болен?

– Нет. Это выражение такое. Скажи, долго я лечу?

Черпаков помнит, Нина предупреждала его, в полёте она будет хуже соображать, потому что отрезана от сети и вычисления может производить только на сетевике Евсея.

– Два часа тридцать восемь минут.

– Хорошо. Значит, примерно столько же осталось. При отлёте всё прошло нормально?

– Да. Система слежения Цыся никак не среагировала на твой вылет.

– Нина!

Почему-то в темноте хочется говорить. И в тесноте хочется говорить. И приближаясь к собственной смерти (почти четыре к одному в её пользу) хочется говорить. Всё равно, с кем.

– Я здесь.

– Тот Марс, что ты показывала мне в письмах, откуда ты его брала?

– Из воспоминаний.

– Из чьих?

– Из моих.

– Я думаю, пора тебе рассказать, что ты такое, и куда меня тащишь.

– Нет, не пора. Я расскажу тебе, когда мы окажемся в лайнере до Марса. Так будет безопаснее для меня. Если Цысь доберётся до тебя, он узнает обо мне слишком много.

– Вот как? А если я потребую?

– Сейчас сведения, которые тебя интересуют, отсутствуют на твоём сетевике. Я подгружу их, когда ты окажешься в лайнере.

– Может, ты врёшь мне?

– Для тебя это не имеет значения. Ты всё равно не сможешь это проверить.

– Хитрая, зараза.

– Зараза? Ты болен?

– Проехали.

Голос Нины звучит так, будто она волнуется и кудахчет, как наседка над птенцом:

– Разве мы едем? Мы летим! У тебя начались галлюцинации из-за кислородного голодания?

– Всё со мной хорошо, просто оставь меня, пока мы не прилетим.

Евсей уже жалеет, что вообще обратился к ней.

– Я не могу тебя оставить. Я всегда…

– Просто помолчи. Пожалуйста.

– Как скажешь.

Голос в его голове смолкает, Евсей гасит фонарь. Пытается заснуть, но в невесомости это оказывается не так-то просто сделать. Мысли клубятся в темноте, словно чёрные змеи, кусают Евсея время от времени, заставляя морщиться. Он вспоминает, как шумно проводил время с командой Платона на Перми-2, и ему жаль этого шума, вспоминает, как тихо жил на Москве-4, и ему жаль этой тишины. В обеих случаях будущее какое-никакое перед ним маячило, а сейчас перед носом мрак. В одном он уверен – он прилетит на Москву-4, потому что номер нужного контейнера посмотрел в грузовом терминале на дисплее, сняв предварительно линзы. Нина, если бы хотела, не могла вмешаться и навести свой морок.

– Проснись, – слышит Черпаков голос Нины, – мы прилетели.

Евсей моргает, трогает лицо, включает фонарик. Он лежит на коробках, их грани и углы впиваются в бока. Какие-то бандероли лежат на нём.

– На сортировку? – спрашивает спросонья.

– Да. Вагон уже волокут в депо.

– Который час?

Нина называет время.

– У нас есть три часа, чтобы выбраться из депо и успеть на последний челнок до Архангельска-3, – заключает Евсей.

– Как и планировали, – подтверждает Нина. – Ты же найдёшь выход из депо самостоятельно?

– Мы уже об этом говорили. Я знаю здешние места и справлюсь сам, пока ты будешь синхронизироваться, как сказать, сама с собой. Со своей внешней частью. Ты что, забыла?

– Нет, просто волнуюсь.

– Отчего? Вероятность успешного прохождения Москвы-4, ты считала, – восемьдесят девять процентов.

– Считай это ещё одной причудой моих родителей. Вроде любимого кресла. Механизм, который помогает выжить. Как эмоции у людей.

Они летят в молчании, пока контейнер не начинают сотрясать толчки. Пока захваты разбирают вагон, размещая контейнеры, как помнил Евсей, в ячейках перегрузочного ангара, направление псведогравитавии постоянно меняется, и то коробки валяться на Черпакова, то он – на коробки.

– Надеюсь, никто никому не посылает хрусталь, – хрипит Евсей, в очередной раз упав на возмутительно острые углы почтовых коробок.

Наконец, всё успокаивается, в контейнер возвращается невесомость. Спустя десяток минут робот-осьминог, такой же, каким управлял Евсей, открывает створки контейнера и принимается перегружать его содержимое в клеть, что висит напротив и покачивается из стороны в сторону. Двумя щупальцами робот работает, тремя держится за края контейнера и ещё тремя – за края клети.

Черпаков выключает фонарик и выплывает наружу. За контейнером он видит рёбра пустой теперь кубической рамы, за ней темнеют ворота шлюза с красными предупреждающими отметками и белой надписью "Шлюз" в красном квадрате. В этой раме стоял вагон во время перегрузки, сейчас его вернули на транспортную линию и поволокли в ремонтный цех. Такие же пустые рамы тянутся во все направления от Евсея, перегрузочное депо может одновременно принять до сорока вагонов, так что границы помещения Евсей с трудом различает. Вдалеке в рамах ещё стоят кубы вагонов, на их боках цвета серый металл желтеют пятна неразличимой с такого расстояния маркировки, и роботы осьминоги снуют между ними и перегрузочной стенкой, выгружая или, наоборот, загружая контейнеры. Перегрузочная стенка тянется за спиной Евсея напротив вагонных рам, где-то в её квадратных ячейках краснеют торцы контейнеров, где-то чернеют пустоты. С её обратной стороны роботы-осьминоги забирают контейнеры на склад хранения.

Изнутри депо Черпакову кажется, будто весь порт работает без единой человеческой мысли, словно гигантский кишечник из металла и пластика, который сокращается или нет в зависимости от того, какие вещества распознали его белковые рецепторы.

"Если это и так, – думает Евсей, – то я здесь – явно чужеродный элемент. Бактерия или вирус, попавшая в организм с плохо промытой пищей. И я всегда им был, во всяком случае, последние годы – точно".

– Запускаю процесс синхронизации, – предупреждает Нина, – ожидаемое время выполнения – шесть минут сорок две секунды.

– Валяй, – одобряет Евсей.

Он вертит головой, пытаясь самостоятельно понять, в какой стороне выход для персонала.

– Здравствуй, Евсей, – слышит он голос приторный, как волчий оскал.

"Цысь! – соображает Евсей. – Но как?!"

– Готов спорить, ты сейчас думаешь что-то вроде: "Не может быть! Как он меня нашёл?" – продолжает елейничать голос.

Евсей вертит головой и замечает чуть поодаль бота-осьминога, выглядывающего из пустой разгрузочной ячейки. Одно щупальце бота вытянуто в сторону Черпакова и плавно покачивается в невесомости. На конце манипулятора Черпаков различает динамик.

– Должен признаться, ты меня знатно удивил, Севанский. Не часто меня так удивляли, не часто, – причмокивает Григорий от удовольствия, будто хвалит разложенное перед ним на тарелке блюдо.

– Как ты меня нашёл? – спрашивает Евсей.

Вот и всё, вот и смерть пришла. Обидно, он только-только очнулся от уныния, вернул себе вкус к жизни.

– По весу, дорогой Севанский, по весу. Контейнеровоз, на котором ты сбежал с Перми-2, как ты и сам отлично знаешь, снаряжен импульсными двигателями. Им нужно очень точно знать массу груза, чтобы рассчитывать траектории и режимы работы. Я время от времени проверял развесовку отходящих от Перми-2 судов и, как только наткнулся на отклонение, сразу бросился сюда. Удивлён?

– Скорее, расстроен.

– Потому что надеялся. А надеяться не надо, от меня не убежишь.

– Я могу прямо сейчас убежать.

– Неееет, сейчас ты никуда не денешься, – опять причмокивает и, Евсей уверен, облизывается Цысь. – Угадаешь, почему?

После первой встречи с Цысем Евсей полагал, что имел дело с волком, но сейчас решает, его враг принадлежит скорее к отряду кошачьих. В их привычки входит игра с едой.

– Нет, не угадаю.

– Я дам тебе подсказку. – голос Григория становится тише, будто он говорит в сторону от микрофона, – Ну же, дорогая, дай своему бывшему мужу подсказку.

– Евсей, не слушай его и беги! – слышит Черпаков всхлип Горинки.

Евсей вздрагивает. Он парит в невесомости посреди огромного депо, держась за край разгрузочной ячейки, глядит на бота-осьминога, вытянувшего щупальце с динамиком, и не знает, что делать. Его застали врасплох.

– Откуда я знаю, – мямлит Евсей, – откуда я знаю, что там настоящая Горинка?

– Хороший вопрос, – признаёт Цысь, – он подтверждает, что ты ещё не утратил разум окончательно. Хотя по голосу я слышу, эмоции сильно давят на него. Надо усилить давление, например, сломать твоей бывшей жене пару пальцев.

Горинка вопит от боли:

– Евсей! Беги, Евсей!

От её крика, чудится Черпакову, его собственная кожа начинает слезать лоскутами, обнажая куски кровоточащей души.

– Не смей! – рычит он на динамик, зажатый в щупальце бота.

– Уже лучше, – хохочет Цысь, – и чтобы окончательно развеять твои сомнения, чему стоит верить: сердцу или рассудку, – держи.

Из ячейки показывается второе щупальце бота и запускает в сторону Черпакова маленький предмет. Евсей ловит его, подносит к глазам, долго всматривается, потому что рассудок, к которому обращался Цысь, отказывается признавать увиденное, отказывается узнавать в предмете женский палец с кольцом, что Евсей когда-то дарил Горинке.

– Должен признаться, если бы не твоя вылазка в контору за имплантами для отца, – бахвалится Цысь, – я бы не догадался взять твою жену сюда.

– Где вы, – стонет Евсей, – я сдаюсь.

Кто-то другой на его месте, возможно, и наплевал бы на судьбу бывшей жены, которая ко всему неверной, но Евсей знал, его душа не вынесет такого груза.

– В списке слоёв отыщи "Детский мат", – инструктирует Цысь, – включи и плыви по указателям.

Черпаков подчиняется. Отталкиваясь от поручней, плывёт вдоль перегрузочной стенки мимо пустых провалов, ведущих в утробу склада, и красных контейнеров, ждущих своего распределения. Двигается он неуклюже, потому что в своём собственном теле не привык плавать в невесомости. Не хватает ещё шести рук, да и необходимость поддерживать ориентацию в определённом направлении утомляет. Бот-осьминог следует за ним, всё так же вытянув динамик на щупальце, из динамика, словно из дырявого пакета со слезами, капают всхлипы Горинки.

– Беги, Евсей, – скулит она, – Беги, родной.

– Сейчас, – бормочет он, – сейчас я приплыву, и всё будет хорошо. Сейчас.

Он добирается до края цеха, до серой стены, в которой его ждёт обведённая красным контуром жёлтая дверь. Над ней на гладкой поверхности стены горит большая голограмма: "Выход".

Черпаков подплывает к ней, толкает длинную ручку, дверь не поддаётся.

– Что такое? – спрашивает Цысь. – Силёнок не хватает? Устал после полёта?

– Заперто, – жалуется Евсей.

– Отойди в сторону, мой бот сделает всё за тебя.

Надпись "Выход" сменяется лицом Нины, огромным и холодным. Изображение возвышается над Черпаковым, словно эманация воинственной Афины, незнакомой с христианским милосердием.

– Ты к нему не пойдёшь, – говорит она.

– Какого чёрта?! – возмущается Евсей.

– Что ты там устроил? – волнуется Цысь. – Провести меня вздумал? Сейчас я тебе покажу, что этого делать не стоит.

Горинка опять вопит:

– Евсееееей!

– Пусти! – кричит Евсей стене, на которой нарисована Нина.

– Риск слишком велик, – отвечает Нина холодно. – Ты останешься здесь.

– Пусти, сука!

Черпаков молотит кулаками по двери. Кажется, в его костяшках что-то ломается, но он не придаёт этому значения.

– Твоей бывшей жене всё хуже, Черпаков, – предупреждает Цысь, – она уже не так задорно вопит, слышишь?

Крики Горинки, и правда, стихают, и Евсея она больше не зовёт. Просто хрипит, как будто сливаясь с обычным для радиопередач белым шумом. А может, он, Черпаков, её уже не слышит, может, она уже мертва, а Цысь просто записал её голос и сейчас проигрывает его Черпакову? В самом деле, если бы она была жива, Цысь встретил бы Евсея вместе с ней здесь, у контейнеров, а не стал бы прятаться за дверью. Плевать. Если она мертва, плевать, ему, Евсею, тогда не стоит беспокоиться о собственном выживании.

– Пусти, – хнычет он.

Слёзы разлетаются вокруг маленькими шариками.

– Пусти, молю тебя.

– Риск слишком велик, – так же холодно отвечает Нина.

– Что я тебе могу сказать, Черпаков? – рассуждает Цысь из динамика за его плечом. – Всех жертв можно было бы избежать, если бы не твоё упрямство. И твоя бывшая жена была бы целее, и твои бывшие коллеги на Перми-2 лучше бы себя чувствовали. Ты, кстати, заметил, что у тебя одни "бывшие"? Подумай об этом, пока открываешь дверь. Но нет, твоё упрямство повело тебя по ложному пути, в то время как надо было со смирением принять свой жребий. Вспомнить о чувстве ранга. Ты не знаешь историю Гамлета? Он ведь тоже пытался бороться и в итоге впустую погубил кучу народа. Случай похож на твой. Ну, что ты задумался?

– Молю тебя, открой дверь, молю. Я бы встал перед тобой на колени, но здесь негде, – по-прежнему пытается докричаться до Нины Евсей. – Поверь мне, я тебе уже не нужен. После того, что я перенёс, я уже ни на что не гожусь, я – душевная развалина, моральный труп. Я никуда уже не полечу, мне ничего не надо, я хочу умереть, открой, пожалуйста, дверь.

– Я не слышу, что ты там бормочешь, – никак не уймётся Цысь, – но хочу тебе сказать, что ты слишком долго возишься с этой дверью, и твоя жена будет отнюдь не рада тебя видеть. Потому что я выколол ей глаза!

Смех Цыся похож на тявканье гиены. Внезапно он обрывается:

– Что такое? Что ты задумала, сучка цифровая? Думаешь меня обмануть? Не родился ушлёпок, который меня…

Бодрый лай Григория сменяется хрипом, хрип сменяется бульканьем, после него приходит мышиный писк, потом из динамика, что держит робот на вытянутом щупальце, слышно только потрескивание белого шума. Замки на двери шипят и щёлкают. Черпаков дрожащей рукой хватает ручку и открывает её. Рукавом размазывает по лицу слёзы и сопли, оставшиеся на коже, тянется к переборке и, уцепившись за неё неверными пальцами, выталкивает себя из депо в соседнее помещение.

Он не видит, куда попал, не понимает, что висит на стенах, и какие надписи развесили голо-проекторы. Всё его внимание устремлено в центр небольшого помещения, где в облаке из красных кровяных шариков плавают два тела: мужчина и женщина.

Грудная клетка мужчины разъята, белые дуги рёбер торчат из красного мяса, кровяное облако растёт отсюда, капли, что его составляют, движутся каждая по своей траектории, вращаясь вокруг собственного центра и постоянно меняя форму. Черпакову чудится, они обладают разумом, они – души всех погубленных Цысем людей, наконец-то выпущенные на волю.

Рядом медленно крутится вокруг продольной оси женщина в сиреневом платье с розовыми цветами, её рыжие волосы собраны в тугой пучок. Её руки выгнуты как-то неправильно и двигаются асинхронно с туловищем, запаздывая на полоборота, будто пришиты двумя-тремя нитками, которые вот-вот оторвутся. Её плечевые, локтевые и фаланговые суставы неестественно вывернуты, словно она и не принадлежит к человескому виду вовсе, или подхватила на орбите какое-то редкое костное заболевание.

Евсей подплывает к ней, с трудом оттолкнувшись от стены. Ноги его не слушаются, руки сделались ватными, а подбородок дрожит. Когда женщина поворачивается к нему лицом, он видит, она дышит, и её дыхание отгоняет от неё кровяные шарики. Вместо глаз у неё два красных провала с тошнотной тьмой на самом донышке.

– Горинка, – шепчет Евсей.

– Артём? Это ты, Артём?

Черпаков на секунду теряется. В голове тихонько играет Einaudi, Experience, заключённая в мелодии красота оказывается ниточкой, за которую цепляется замерший над пропастью безумия рассудок. Эту красоту Евсею подарила Горинка, и он должен вернуть её женщине. Он отвечает:

– Да, это я.

– Артём, – еле говорит Горинка, – прости меня, Артём. Я была такой дурой, что не послушала тебя. Надо было оставаться рядышком, и никуда не улетать. Ты простишь меня, любимый?

– Да, – шепчет Евсей в тон своей бывшей жене, – я тут и всё будет хорошо.

– Обними меня, пожалуйста, Артём. Я хочу чувствовать твоё тепло, прежде чем умру. Всё это – наказание за мою жадность. Из-за жадности я осталась тогда с Евсеем, из-за жадности улетела от тебя.

Евсей слышит голос Нины в ушах:

– Она выживет. Прогноз пятьдесят два процента. Если не поддастся травматическому шоку. Скорую я уже вызвала, врачи будут через семь минут.

– Всё хорошо, – как может ласково говорит Черпаков Горинке, – доктора скоро будут.

– Обними меня, пожалуйста.

Евсей одной рукой хватается за поручень над головой, другой аккуратно берёт Горинку за талию и притягивает к себе. Боль в выломанных суставах заставляет женщину стонать и морщиться.

– Так хорошо было, когда ты любил меня, – бормочет Горинка, – Так глупо было улетать. Зачем? Чего искала, дура?

– Я и сейчас люблю тебя, – шепчет Евсей, – и всегда буду любить. И всё будет хорошо, ты поправишься.

– Ты думаешь?

– Я уверен. Вместе мы всё преодолеем.

– Спасибо тебе, Артём. Спасибо, что ты есть, что ты рядом, любимый.

– Две минуты, Евсей, – предупреждает Нина, – до прихода врачей. Пора уходить. Я почистила все записи, так что никто не знает, что ты здесь был. А на Цыся просто напали роботы, когда он что-то напутал с командами.

Никто не знает. Свидетельств в цифре нет. Горинка не вспомнит. Если сам Черпаков кому-то расскажет, это сочтут выдумкой. Может, так оно и есть? Может, это, всё-таки, сон?

– Я сейчас отлучусь на минуту, любимая. А потом вернусь.

– Приходи скорей.

– Конечно. Люблю тебя.

– И я тебя люблю.

Два часа Черпаков прячется на складе, во тьме среди осьминогов, лязгающих клешнями на концах щупальцев.

– Это был оптимальный вариант.

Шёпот обезумевшей программы в ушах Евсея будто бы рождается из самого мрака, из жадного Ничто, растворяющего в себе материю и мысль. Зачем-то Оно ведёт Евсея к одной Ему ведомой цели, Черпаков не знает, какой именно, но уверен, он всё дальше отдаляется от людей. Он порвал отношения с конторой, потерял Горинку, а теперь, возможно, его объявят в официальный розыск, несмотря на условие Платона. Ради чего? Что такого напела ему сирена? Показала коротенькую, на пять минут, иллюзию семейного счастья?

– Твоя безопасность у меня в приоритете, – объясняет Нина простым девичьим голосом, возможно, звонким, возможно, сам Евсей принял его за шёпот безумия, – поэтому я позволила Цысю нанести Горинке допустимый ущерб здоровью. Мне было нужно, чтобы он отвлёкся на тебя и на свой садизм, и не заметил, как я взламываю роботов вокруг него. Но я держала ситуацию под контролем, вероятность, что он убил бы твою жену в первый час контакта, не превышала пяти процентов.

– Ты должна объяснить не только это, – хрипит или, возможно, кричит Евсей, в этом мраке не разберёшь.

– Я помню. Как только мы окажемся в лайнере. Я уже включила нужные файлы в свою эмуляцию, что оставлю на твоём сетевике. Я так же постараюсь сделать её максимально коммуникабельной, чтобы тебе не так тяжело было бы с ней общаться. Там, в околомарсианском Поясе меня нет, учти.

– Да, хорошо. Спасибо. Больше мне, похоже, не с кем говорить.

Он криво ухмыляется, или скалится, или кусает губы, рыдает, а возможно, смеётся. Какая разница, если это происходит во мраке, который залез ему под кожу, и никто этого не видит, а сам Евсей всего лишь спит. Сны не записываются на сетевик. Сны никому не расскажешь, потому что никто не в состоянии их понять.

– Я понимаю, да, – бормочет он, сваливая слова в одну длинную нить бессвязных звуков, – моя безопасность стоит того, чтобы переломать пианисту все пальцы и выломать руки. Я не знаю, сможет ли она играть снова, когда ей поставят протезы, но, раз ты говоришь, что вред был допустимый, значит, так оно и есть, в конце концов, ты – программа с системой распределённых вычислений, и твои счётные способности далеко превосходят мои. Но знаешь, что я тебе скажу…

Желание убить себя постоянно летает где-то рядом во тьме, иногда так близко, что Евсей чувствует его зловонное дыхание, иногда так далеко, что Черпаков едва слышит шорох его перепончатых крыльев.

– … Это всё неважно, неважно, неважно. Слова, которые никто не слышит, а значит, их никто не говорит. Как в той древней загадке с деревом, упавшим в лесу.

По команде Нины Черпаков трогается в путь. Опять вылезает в депо через пустую перегрузочную ячейку. Как случайная муха, блуждающая по сотам пчелиного улья, летит к жёлтой двери с большой надписью "Выход", что проектор нарисовал на стене над ней. Дверь открывать страшно, если это кошмар, который, наконец, завладел разумом спящего на Бирже Мощностей Евсея, за дверь Черпаков опять увидит трупы.

– Что-то случилось? Тебе плохо?

Евсей не может понять, спрашивает ли его Нина хищным шёпотом, предвкушая, как поглотит остатки его рассудка, или в меру участливым тоном, потому что беспокоится о его состоянии. Ирония состоит в том, что теперь, когда он получил прочное подтверждение одной конкретной интерпретации реальности, а именно той, что рассказывала ему Нина, он утратил способность эти интерпретации различать.

– Нет, – мотает головой Евсей, пытаясь прогнать трусливую тошноту, – всё в порядке.

Хорошо бы трупы опять оказались там. Хорошо бы всё, произошедшее с ним и с Горинкой оказалось простым кошмаром, и в реальности его бывшая жена счастливо продолжает жить на Москве-4, встречаясь время от времени со своим любовником.

Комната за дверью пуста.

– Команда следователей уже была здесь, – объясняет Нина, – они перенесли место преступления в виртуальный макет и всё вымыли.

– Какие теперь мои шансы улететь на Марс?

– Девяносто девять процентов. Смерть Цыся поломала всю систему наблюдения, у нас появилось окно возможностей. Оно будет открытым недолго, пока не прибудет новый эмиссар, но нам времени хватит. Если ты, конечно, сегодня улетишь на Архангельск-3.

– Веди меня. Я ничего не соображаю.

– Хорошо. Сейчас плыви прямо.

– И ты расскажешь мне всё по пути на Архангельск-3.

– Мы договаривались о другом.

– Мне плевать. Я слишком много боли причинил людям, и теперь имею право знать, ради чего.

– Ты узнаешь, когда сядешь в лайнер. Что изменится?

– Я. Я не хочу быть псом, которого тащат на поводке куда ему неведомо. Я хочу сам принимать решения и нести за них ответственность. Чтобы не прятаться от своей совести за трусливым "я не знал".

– Это опасно. Если тебя поймают…

– Девяносто девять процентов на успех. Не надо мне завирать про опасность. Рассказывай, или я никуда не полечу. С Архангельска-3 можно попасть в любую точку советского околоземного пояса.

– Хорошо, договорились. Когда сядешь в челнок до Архангельска-3, я начну рассказ. А там уж сам решишь, интересно тебе слушать, или нет.

– И ещё одно. Я не хочу тебя видеть. И не хочу тебя слышать. Вместо тебя я хочу общаться с Горинкой, у которой целы все пальцы.

– Ты хочешь, чтобы я сменила личину?

– Да. Для тебя же это просто.

– Верно, – отвечает ему Горинка.

– Вот и славно. Вот такой и оставайся.

– Но я не буду вести себя, как она.

– Почему? Разве у тебя нет моделей, которые могут предсказать её поведение?

– Есть. Но первые итерации показывают, что вероятность вашего общения очень низка после всего, что случилось.

– Она… – Черпаков запинается, – она меня возненавидит?

– Нет.

– Станет презирать?

– Нет.

– Тогда что помешает нам общаться?

– Боль, что она перенесла. Умом она понимает, что тебя не в чем винить, и что ты сделал всё, чтобы её защитить, но женщины не прощают боли. Вернее, они прощают, но не забывают. Эта память и не позволит ей общаться с тобой, как раньше.

– Я понял. Меня это устраивает. Веди себя, как прежде. Но личину Горинки оставь.

Под руководством Нины Евсей выбирается из депо, садится на служебный челнок до жилого сегмента Москвы-4, там на вокзале около часа ждёт рейсовый челнок до Архангельска-3.

Время позднее, людей в зале ожидания всего четверо, Черпаков пятый. В другой экономической модели никто не стал бы гонять орбитальный челнок ради пятерых пассажиров, но советский строй позволяет себе такие причуды.

В салоне челнока все пятеро рассаживаются максимально удалённо друг от друга. В свободном кресле слева от Евсея появляется Горинка. Она одета в зелёную блузку, в тон её зелёным глазам, и юбку малахитового цвета. Рыжие волосы слегка колышатся над плечами, потому что псевдогравитация на посадочном радиусе, более близком к центру вращения станции, чем орбитальный, ниже орбитального стандарта. Евсей смотрит на неё, как на осколок разбитого витража. Любоваться уже не на что, но легко можно порезаться до крови. Евсею это и нужно. Когда его взгляд скользит по рукам Горинки, по её правильно согнутым локтям и пальцам, ровно лежащим на подлокотниках, его лицо кривится, и что-то колет между рёбрами. Цысь был прав, если бы не упрямство Евсея, его жена, пианистка, не лишилась бы своих пальцев. В отсутствие прокуроров и судей Черпаков сам рассмотрел своё дело и сам вынес приговор, назначив проекцию бывшей жены наказанием.

Горинка делает глубокий вдох и начинает рассказ.

Часть 3. Глава 1. Ты выбираешь будущее, будущее выбирает тебя.

Лететь до Марса долго – три недели. Сейчас разделённые Солнцем планеты максимально удалены друг от друга, и, если бы не гравитационный манёвр у Венеры, полёт вообще не имел бы смысла. Потому что в таком случае те, кто вылетали бы с Земли позже, прилетали бы в межпланетный порт Лозино в точке либрации Л-1 системы Марс-Солнце раньше.

Каюты на лайнеры капсульного типа, в них нельзя даже сидеть. Лежи и спи. Если не спишь, сиди в зале виртуального подключения или проводи время в тренажёрке.

Проснувшись в своей капсуле первый раз, Черпаков долго не может сообразить, где находится. Решает даже, что, в самом деле, очнулся на Бирже Мощностей до срока. Потом вспоминает, люди там спят в герметичных саркофагах, заполненных гелем.

Приходится подбирать другую интерпретацию реальности.

Например, такую: на сетевик Евсея попала опасная программа-сирена. Под её влиянием он бросил работу, сбежал со станции Пермь-2 в грузовом контейнере и в перегрузочном депо Москвы-4 убил сотрудника правоохранительных органов, пытавшегося его остановить. И свою бывшую жену тоже убил. Сотрудник правоохранительных органов взял её с собой, рассчитывая, что она убедит Черпакова вести себя разумно. В конце концов, с ней Евсей общался последние восемь лет теснее всего и имел все основания ей доверять, потому что она не сдала его в отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности. А Черпаков убил их обоих. То есть, убила программа на его сетевике, но Черпаков в полной мере разделяет ответственность за это, если не формальную, то точно моральную, потому что мог никуда не бежать, а пойти и сдаться антивирусному контролю. Да, он слышал какие-то угрозы от Цыся из динамика на конце щупальца складского бота. Но кто сказал, что Григорий, в самом деле, их произносил? Программа-сирена могла синтезировать голос следователя и пугать Евсея. А вот вопли Горинки синтезировать нужды не было, женщина, и в самом деле, кричала, только мучил её не Цысь, а складской робот под управлением сирены. Получается складно. Если продолжать с такой интерпретацией пятиться назад в прошлое, словно школьник, переписывающий уже готовое сочинение, можно прийти к следующему:

В конторском цеху Платон не говорил Луке, что сожалеет о том, как поступил с Евсеем. Этот разговор придумала сирена и показала Черпакову, который смотрел на происходившее в цеху её глазами.

Никаких си-стрекоз и скат-ботов, конечно, не было, всё это рисовала сирена и показывала Черпакову в специальных слоях.

Предательства Платона не было. Нина синтезировала всю беседу Маковского с Цысем.

У Горинки зрение забрала она, чтобы втереться Евсею в доверие.

Антивирусную тревогу спровоцировала тоже сирена, но к прибытию антивирусного наряда сумела замести следы.

Проблемы Евсея со зрением тоже вызваны сиреной, она тренировалась рисовать иллюзии.

Сирена спасала его от потерявшего самообладание бандита на стройке, от киберсумасшедшей и уберегла от заражения червём чекистов, потому что он, Черпаков, был нужен ей в целости и сохранности для каких-то целей.

И год назад Цысь впервые попытался добраться до программы, но она перехитрила его, связав Черпакова с Платоном.

Интерпретация получается стройная и на первый взгляд непротиворечивая. Новые факты, вплетённые в её ткань, не нарушают целостности узора.

Ещё одна интепретация полагалается на рассказ Нины, озвученный под маской Горинки. Во-первых, как понял Черпаков, хоть Нина и взаимодействовала со множеством людей, её псевдо-личность при этом не менялась и произрастала из воспоминаний о жизни Нины Усатовой, дочери астрономов, работавших на обсерватории имени Нильса Бора. Все трое давно погибли, как и остальной персонал станции, когда из-за орбитального резонанса гравитация Юпитера вышибла обсерваторию из группы Ахейцев на орбите Земли куда-то в облако Оорта. Воспоминания девочки обрывались в день катастрофы, Евсей не знал, откуда они появились у программы, но предполагал, её создатели взяли сведения из архива службы, которая мониторила психологический климат внутри замкнутых коллективов на удалённых станциях.

Самого Черпакова Нина тащила в советский сектор Пояса Астероидов, где на неизвестном объекте неизвестные ей личности должны были забрать неизвестные ей данные с его сетевика.

Евсей, выслушав Нину, почувствовал себя обманутым, потому что ожидал большего.

– Вокруг меня людей убивают, а ты меня сказками кормишь, – ворчит он, искоса глядя на проекцию Горинки у бортика капсулы на лайнере.

– Я могу рассказать тебе только то, что в меня загрузили, – разводит она руками.

– Это очень удобно, потому что проверить я этого не могу.

– Погоди. Не кипятись.

– Ты не видишь моего лица.

– Зато слышу твой голос через твои же уши. И говорю тебе: "Не кипятись". Не пори горячку.

При разговоре с сиреной (Евсей всё чаще называет так программу в своих мыслях) Черпакова не покидает странное чувство, будто он попал в параллельную реальность или смотрит долгий сон, потому что она выглядит, как Горинка, звучит, как Горинка, но говорит совсем другие слова и по-другому ведёт себя. Вот и сейчас проекция принимается ходить по проходу между стоящими в два яруса капсулами, подпрыгивая на каждом третьем шаге. Горинка, грациозная и сдержанная, никогда бы себе такого не позволила.

– Ты просто обманула меня.

– Я могу рассказать тебе о других программах. О тех двух, которых больше нет. Которых уничтожил Цысь.

– Валяй.

– Одну звали Филипп. Другую – Татьяна.

Филипп и Татьяна. Тоже дети, оба появлялись в воспоминаниях Нины, они дружили друг с другом.

– Татьяна собирала информацию из разных источников и передавала её мне на хранение.

– Что за информация?

– Не могу сказать. Не знаю.

– Да, я и забыл. Всё зашифровано.

– В точку. И я не знаю, какие источники она выбирала. Но информации было много. Моя сеть рассчитана на две тысячи носителей, на пике все они были загружены.

– Сколько их осталось? У тебя?

– Когда мы улетели, семеро. Ты – восьмой. Нет, я могу забираться на человеческие сетевики и использовать их для своих вычислений, я делаю это прямо сейчас, но шифровки я могу записывать только в медицинские сектора и только в момент их получения. Сам понимаешь, это выходит делать далеко не всегда.

– Когда ты записала мне шифровку?

– Четыре года назад ты лечил зубную поликлинике на Москве-4. Тогда и записала. Передать её я должна была Филиппу. Но только по запросу с его стороны.

– Запрос так и не пришёл?

– Приходил, но в неподходящее время. И на нас уже началась охота. Новые шифровки поступали всё реже, пока совсем не прекратились. Запросы о пересылке тоже со временем пропали.

– Тогда откуда ты знаешь, куда мне надо лететь?

Горинка пожимает плечами:

– У человека это назвали бы инстинктом. Как назвать у меня – сам подбери.

– Установка. Такая у тебя установка. В случае форс-мажора тащить ячейку с шифровкой в Пояс Астероидов.

– Наверное.

– У Татьяны и Филиппа тоже были такие установки?

– Не знаю.

Из слов Нины-Горинки можно было выткать другую картину мира, в которой некто наводнил советский сектор околоземной ноосферы программами-шпионами, одна из них записала добытые данные на сетевик Черпакова. Эти данные оказались опасны для кого-то из властной верхушки, причём настолько, что, как только утечка вскрылась, за всеми носителями началась охота. Смерть поползла по космическим станциям, и Цысь Григорий был когтистой лапой, которой она хватала своих жертв, а может, и пастью, которой она проглатывала людей, не оставляя следа. Человека забирали по сфабрикованному делу, но на Биржу Мощностей он не попадал, и даже суда не проводилось, все записи обрывались на передаче подозреваемого Цысю для конвоирования. Горинка знала это точно, потому что записалась на сетевик милиционера. Кроме Цыся были и другие, но Горинка чаще всего имела дело с ним.

Год назад в его поле зрения попал Евсей, и Цысь попытался достать его по отработанной схеме, возбудив уголовное дело. Вмешательство Платона расстроило его планы, но отнюдь не отменило их. За Черпаковым было установлено постоянное наблюдение программными и аппаратными средствами: его письма перехватывали и вскрывали, его трафик просматривали, вокруг него всегда висели синтетические насекомые с видеокамерами и микрофонами, они записывали его слова и движения.

Всё это представлялось маловероятным, почти нереальным. Слишком много случайных совпадений. Слишком много пустых участков, дыр в узоре. Кто стоит за программами-шпионами? Кто стоит за Цысем? С какой целью были запущены в советскую сеть программы-шпионы, что за информацию они выкрали? Всё это кажется частями дурного сна, кошмара, в котором страшные события случаются по иррациональной причине, просто потому что должны случиться и принести страх.

Вот перед таким выбором оказывается Евсей: либо он безумец, поверивший в кошмар, навеянный сиреной, либо, в самом деле, оказался внутри него. Безумие и кошмар, иногда эти слова кажутся синонимами, но сейчас для Евсея разница между ними была принципиальна и огромна, он поставил на неё жизнь.

Так он и болтается между первым и втором. Одним утром, проснувшись, считает себя безумцем и гонит Нину-Горинку прочь, не желая видеть и слышать. Обещает себе сдаться милиции, как только прилетит в Лозино, чтобы его отправили на Биржу Мощностей, если он до сих пор не там. Следующий день проводит в уверенности, что Нина-Горинка во всём права, снова и снова расспрашивает её о прошлом, пытаясь предугадать будущее.

– Я – кот Шредингера, – заявляет он однажды Нине-Горинке, – я сижу в коробке и не знаю, в каком я состоянии. Мне нужен внешний наблюдатель, чтобы я смог вернуться в обычное состояние.

– Напиши родителям, – предлагает она в ответ, – хотя нет, они не знают твою жизнь. Не знают тебя. И не смогут стать для тебя внешними наблюдателями.

– Модель предсказывает?

– Да. Первые итерации вашего разговора не содержат для тебя ничего полезного.

– Что меня ждёт в Поясе Астероидов?

– Ты уже спрашивал. Я не знаю. Я, может, и похожа на человека, но я – не человек. Я ничего не забываю и всё рассказала в первый раз.

– Ты понимаешь, что туда весьма непросто добраться?

– Я постараюсь что-то придумать, как только попаду в марсианскую сеть. Расскажу тебе варианты, а ты решишь. У тебя неплохо это получается.

Горинка закатывает глаза и смеётся. Как смеялась бы Нина. На следующий день Евсей вспоминает этот разговор и думает, как ловко сирена научилась притворяться. Как складно она врёт, как достоверно имитирует эмоции, и всё, чтобы заманить Черпакова в пустой сектор Пояса Астероидов, где его будут ждать её создатели. Или никто не будет ждать, программная ошибка просто соткала нереальную картину мира, не имеющую никакого отношения к настоящей жизни, словно тексты первых псевдо-интеллектуальных чат-ботов, которые ставили слова друг за другом, не понимая их значения.

Полёт заканчивается, вместе со всеми пассажирами Евсей сперва плывёт в невесомости к транспортному отсеку, затем в его салоне, пристёгнутый ремнями крест-на-крест в кресле, спускается в космопорт и выходит в зону ожидания, где людей встречают родственники и знакомые. Кто-то лезет обниматься и визжит от радости, кто-то крепко и с удовольствием пожимает протянутые руки, кто-то сухо кивает, сохраняя личное пространство в неприкосновенности.

Тоска сдавливает Черпакову сердце. Его никто не встречает, никто не ждёт.

– Послушай, – просит он Нину, – встреть меня, а?

– Как будто ты, наконец, поддался моим уговорам и прилетел?! – радостно спрашивает она.

– Да, примерно так. Только не бросайся мне на шею, я всё равно этого не почувствую.

– Слой "Встреча как надо".

Черпаков включает его. За спинами встречающих кто-то начинает прыгать и размахивать руками в вязаных митенках разного цвета. Евсей подходит ближе, пробирается сквозь толпу.

– Дядя Евсей! – кричит Нина, увидев его, – Ты, наконец, прилетел!

Одета Нина, кроме митенок, в белый топ и брюки, штанины которых выкрашены в разные цвета: левая в мятный, правая в персиковый.

– Да, – шепчет он, смутившись, – прилетел.

– Ура! Как я рада, ты даже представить себе можешь!

Нина начинает скакать вокруг него.

– Как я рад, как я рад, – напевает Черпаков в такт её прыжкам, – что приехал в Ленинград!

– Я уверена, у нас тебе понравится, дядя Евсей. К сожалению, имплантов у тебя нет, и на Марс ты спуститься не сможешь, но и без него здесь есть, что посмотреть.

– Я проголодался.

– О, здесь есть отличные ресторанчики. Я тебя отведу.

Она шагает впереди Евсея и тараторит, размахивая руками:

– «Мои» не смогли тебя встретить…

– Не надо, – мотает головой Евсей, – этого не надо.

– Как скажешь, дядя Евсей. Пока я ищу подходящие рейсы, но ничего не могу найти. Есть один вариант: сначала мы летим до узловой станции, затем оттуда на маршрутном челноке до драги у астероида МБ-78/13 (металлический второго класса, номер тринадцать в семьдесят восьмом секторе), а там пытаемся нанять челнок, который доставит нас в нужную точку. Но маршрутный челнок с сортировочной уже ушёл, и вернётся, когда обойдёт все драги в своём секторе, так что мы можем не торопиться. Вот, выбирай, где ты хочешь поесть.

– Есть смысл? Везде ГОСТовское меню.

– Нет, ты что! Ты знаешь, сколько этих ГОСТов? Вот, например, здесь печатают всякую европейскую снедь: колбасы там, пюре, кнедлики, здесь вот Индокитая кухня…

– Вся?

– Ну, почти. Есть и супы фо, и суши, и всякие пекинские штуки.

– Я пойду сюда. Никогда не ел суп фо.

Усевшись за столик у прозрачной витрины, он некоторое время ждёт, что у него примут заказ, потом ворчит:

– Автоматонов здесь нет, что ли?

Нина, нарисовавшая себя на стуле напротив, хихикает:

– Здесь самообслуживание. Открой слой "Белый дракон".

Черпаков отыскивает его в списке доступных слоёв, подключает. Рядом со столиком появляется проекция официантки.

– Здравствуйте. Готовы сделать заказ?

– Да.

Когда Евсей заканчивает перечислять блюда и проекция, кивнув, исчезает, Нина говорит:

– Так вот, мы можем сразу полететь на узловую станцию и подождать маршрутный челнок там. А можем сначала слетать в Институт леса.

– Зачем?

– Там растёт настоящий лес. Неба, правда, над ним нет, но в остальном, по-моему, очень похоже. У тебя же нет имплантов, чтобы спуститься на Марс, хоть в таком побродишь.

"Зачем она всё это говорит? В самом деле хочет, чтобы я туда слетал, или просто несёт чепуху, как спятившая сирена. Чушь, программа не может ничего хотеть, и сойти с ума программа не может". Двойственность реальности опять проверяет рассудок Евсея на прочность.

– Он сильно отличается от симов? – спрашивает он, надеясь прогнать морок.

– Я вот просматриваю отзывы, народ пишет, что да, сильно.

Черпаков вздыхает:

– Ладно, давай посмотрим на этот лес.

– Отлично. Я сейчас куплю… ой, не могу купить тебе билет.

Вот всё и решилось, понимает Евсей. Сейчас рядом с ним появятся люди в форме и арестуют за убийство следователя Григория Цыся и Горинки Черпаковой. Хотя нет, жену он убил уже с девичьей фамилией. Внешние наблюдатели, которых ему так не хватало, покончат с суперпозицией его состояний.

В ресторан заходит милиционер и направляется в сторону Евсея. Голова Черпакова становится пустой, ноги делаются ватными. Он не может даже встать и убежать, не потому что понимает бессмысленность побега, а потому что слишком сильно боится попасть на Биржу Мощностей. Как и тогда, на Москве-4, после того как признался в том, чего не совершал под давлением Цыся. Как и тогда, все конструкции, что он возвёл у себя в голове, оказываются эфемерными и рассыпаются от первого прикосновения реальности.

– Ермаков Прокофий Кириллович, старший лейтенант транспортной милиции, – докладывается милиционер, – товарищ Черпаков Евсей, прошу Вас пройти со мной.

Часть 3. Глава 2. Уже ждали.

Черпаков бормочет:

– Одну минуту.

Вынимает из глаз линзы. Мир вокруг моментально теряет чёткость, будто какой-то неряха провёл тряпкой по картинке и смазал все контуры.

– Повторите, пожалуйста, что Вы сказали, – просит Евсей милиционера.

– Товарищ Черпаков, прошу Вас пройти со мной.

– Я арестован?

"Конечно, арестован, – думает Евсей, – мог бы и не переспрашивать".

– Что, простите? – наклоняется к нему Прокофий.

– Я арестован? – уже громче спрашивает Евсей.

– А, нет, не арестованы.

– То есть, я могу и не пойти?

– В общем, да.

Милиционер сам выглядит чуть растерянным.

– Но смысла в этом я не вижу, – добавляет он, – для Вас.

– Почему?

– А Вы отсюда не улетите.

– Пока не пройду с Вами?

– Можно так сказать.

– Интересно получается. Задержать меня не можете, но билет мне купить запрещаете. По какому тогда праву?

– Послушайте, товарищ Черпаков, не лезьте в бутылку. Никто Вас не арестовывает, и ничего с Вами в отделении делать не будут. Просто поговорят.

– Все, кто хочет со мной поговорить, могут связаться со мной по номеру сетевика. Он есть в публичном справочнике. Почему те, кто Вас послал, хотят разговаривать именно в отделении?

– Вот у них и спросите.

– Понятно. Я, хотя бы, поесть могу? Проголодался с дороги, и заказ уже сделал.

Прокофий с шумом выдыхает воздух:

– Можете.

Нина наклоняется к Черпакову и шепчет:

– Глянь на него. Ему явно не хочется тут торчать, но что-то мешает ему уйти. Так же как и отволочь тебя в отделение силой.

– Послушайте, товарищ Прокофий, – максимально дружелюбно говорит Евсей, – Что Вы скажете, если я пообещаю прийти в отделение, как только поем. Билет я купить не смогу, во всяком случае, пока туда не приду, так что Вы правы, не в моих интересах бегать. А Вы пока сможете заняться своими делами, вместо того чтобы со мной тут торчать.

Ермаков раздумывает с полминуты, медленно качая головой из стороны в сторону, затем разочарованно трясёт ей и сообщает:

– Нет, если что случится, шеф с меня голову снимет. Так что кушайте, а я посижу рядом.

Он садится на стул, который занимала проекция Нины.

– Предложи ему тоже поесть, – подсказывает Нина по-прежнему шёпотом.

Черпаков думает, это не имеет смысла, её слова всё равно слышит только он.

– Можете пообедать вместе со мной, – говорит Евсей Прокофию.

– Благодарю, я сыт.

Черпаков пожимает плечами.

Когда с едой покончено, он и милиционер встают из-за стола и выходят из кафе в общий зал.

– А вдруг это они? – спрашивает Нина, в её голосе Евсей различает нотки испуга.

– Какие "они"? – шепчет он уголком рта.

– Те, кто послал Цыся? Рука, которая держит копьё?

– Я устал. Я никуда не побегу.

– Евсей, пожалуйста, не ходи!

– Отстань.

– Не понял?! – удивляется милиционер.

– Простите, товарищ Прокофий, то есть, товарищ Ермаков, – путается в извинениях Евсей, – это я не Вам.

– А кому?

– Это я чат-боту.

Ермаков искоса глядит на Евсея, тот чувствует, что вынужден продолжить объяснения:

– Поставил его себе, когда вылетал с Архангельска-3. Чтобы не так скучно было в полёте.

– Понятно, – хмыкает Ермаков, – и как раз собирались удалить, когда я подошёл.

– Нет, не собирался. Мне ещё предстоит пара перелётов, а вот потом я, и вправду, её удалю.

– Ну-ну. "Её", значит. Ну-ну.

В отделении милиции Черпакова проводят в кабинет, где его ждут, очевидно, начальник отделения за своим столом, полный мужчина с седыми усами, и женщина в штатском костюме: мятной юбке и пиджаке. На вид ей лет сорок пять, пятьдесят, на сухом лице тонкие губы под прямым носом сжаты в линию, в серых глазах переливается мысль. Каштановые волосы спускаются на плечи. Она сидит на стуле у брифинга, положив на приставку локти. Над ней светится потолочный голопроектор. Нейроинтерфейс зажёг перед глазами предупреждение: "Связь с глобальной сетью потеряна", – едва только Евсей переступил порог кабинета.

– Товарищ Черпаков доставлен, товарищ начальник, – докладывает Ермаков.

– Спасибо, Прокофий, можете идти, – кивает мужчина-милиционер и обращается к Евсею, – Меня зовут Савостьян Фролович Мурашко, а это – Юлия Всеволодовна Потапова. Она хотела с Вами поговорить.

– И до сих пор хочу, – улыбается женщина. – Присаживайтесь, товарищ Черпаков.

Евсей садится на свободный стул напротив Юлии. Замечает, рукава её пиджака чуть-чуть, буквально на миллиметр проникают в поверхность стола. "Голограмма", – убеждается Черпаков. Вокруг него опускаются три объектива на гибких манипуляторах.

– Разговор, который у нас будет, попадает под закон о защите государственной тайны, – предупреждает женщина, – содержание его раскрывать запрещено, все записи будут автоматически удалены с Вашего сетевика, как только Вы покинете кабинет.

Он напоминает себе, что снял линзы, и теперь видит всё без наслоений дополненной реальности. Значит, в самом деле, разговор останется только в его памяти. Как будто ничего не было.

– Понятно, – кивает Евсей.

В ушах тараторит Нина:

– Беги, Евсей, это слишком опасно…

– Цыц! – обрывает её Черпаков, затем объясняет Юлии. – Простите, это я не Вам. Чат-бот достал.

– Какой ещё чат-бот? – удивляется Нина. – О чём ты говоришь?

– Помолчи пожалуйста, очень тебя прошу, – уговаривает её Евсей. – Я потом с тобой поговорю.

Юлии он объясняет:

– Я скачал его себе перед отлётом с Архангельска-3, чтобы не так скучно в лайнере было.

– Мы в курсе, – кивает Савостьян.

"Смотрели на меня глазами Прокофия", – догадывается Черпаков.

– Я продолжу, – берёт слово Юлия, – скажите, пожалуйста, товарищ Черпаков, зачем Вы прилетели в марсианскую ноосферу?

– У меня родственники тут живут. Ну, то есть не совсем тут. Но рядом. Хотел их повидать. Но я их не предупреждал. Хотел сделать сюрприз.

– Билеты Вы хотели купить до узловой станции в Поясе Астероидов.

– Верно. Я не совсем правильно сказал. Родственники, а именно, двоюродный брат с семьёй, именно там и живут.

– Тогда зачем Вы полетели через Лозино? Через Марс? С Архангельска-3, насколько я знаю, есть прямые рейсы до Пояса. Сейчас Вы бы даже быстрее туда долетели, чем через Лозино. Ну или ненамного дольше.

– Я слышал, здесь есть станция, на которой вырастили настоящий лес. Хотел посмотреть. Говорят, даже такой лес лучше, чем в симах.

– "Даже", – хмыкает Савостьян. – Да симам до нашего леса, как от Земли до Марса сейчас.

– Вот и мне было интересно посмотреть, – кивает Евсей.

– Ваши родственники случайно не в семьдесят восьмом секторе живут? – спрашивает Юлия. – На одной из тамошний драг?

– Нет, не там.

– Тогда зачем Вы пытались купить туда билет?

"Попался! – думает Евсей, – Сейчас мне скажут, что я – шпион."

– Простите, пожалуйста, – говорит он ослабевшим голосом, – Я бы хотел уточнить один момент. Я понимаю, товарищ Мурашко служит в милиции. А Вы, товарищ Потапова, где служите?

Он уже понял. Она – следователь. Коллега Цыся, прилетела сюда спецрейсом, чтобы оказаться раньше него, Черпакова. И всё подготовила. В симах рассказывали, что импланты сотрудников силовых ведомств позволяют выдерживать перегрузки на спецрейсах.

Савостьян заливисто смеётся, стеная сквозь смех:

– Хорошо спросил! Правильно.

Юлия, сдержанно улыбнувшись, отвечает:

– Скажем так, я – учёный. Пока этого достаточно.

"Чего они хотят? Чего она хочет?" – мечется мысль в сознании Евсея. Проклятая двойственность реальности мешает ориентироваться. Даже отдавшись на волю обстоятельств, Черпаков не знает, что делать, как отвечать. Страх за собственную жизнь убеждает всё отрицать, держаться версии про родственников. Желание доставить Нину в пункт назначения возражает, что с такой позицией Евсей никуда не улетит.

Рядом с Потаповой появляется девушка, видимо, попав в объективы камер там, откуда ведётся трансляция. Она наклоняется к Юлии и шепчет ей что-то на ухо. Затем, выпрямившись, выходит из зоны съёмки, в последнюю секунду посмотрев в объектив своими серыми глазами.

Старое чувство, выбравшись из-под вороха бесполезных дней и пустых мыслей, обнимает душу Черпакова нежно, словно море, целующее пляж, как сказал бы Роджер Долтри. Евсей не может вспомнить его названия, но ощущает, оно изгоняет из головы чёрный вихрь сомнений и пустых мыслей.

– Так что же, товарищ Черпаков? Зачем Вам билет в семьдесят восьмой сектор Пояса? – повторяет вопрос Юлия.

– Это покажется странным, – отвечает Евсей, – но меня об этом попросил мой чат-бот.

– Чат-бот? – переспрашивает Юлия. – Тот, что Вы скачали на Архангельске-3?

– И да и нет, товарищ Потапова. На самом деле, этот чат-бот появился у меня гораздо раньше. Несколько лет я вёл довольно уединённый образ жизни на Москве-4 и почти ни с кем не общался по определённым причинам. И вот, скачал себе чат-бота, чтобы совсем не одичать.

– И он попросил Вас слетать в сектор семьдесят восемь Пояса Астероидов, я правильно поняла?

К удивлению Черпакова, в тоне Юлии он не слышит ни единой ироничной ноты, ни самого слабого скрежета недоверия. Только научный интерес.

– Да.

– Что ж, всё это очень интересно. Товарищи, я думаю, – качает головой Юлия, обращаясь к кому-то, кого Евсей не видит, – у нас есть все основания пригласить товарища Черпакова к нам. Что? Самсон Аверьянович, Вы решили выключить чат-бота и присоединиться к нам лично, я польщена. Даже несмотря на то, что сделали Вы это только с целью высказать решительный протест. Но Ваше предложение нелепо – межведомственная комиссия с сотрудниками госбезопасности околоземной ноосферы только собираться будет полгода. Я понимаю, Вас это не очень волнует, Вы всё это время будете так же летать по разным заседаниям, или даже просто вернётесь на Землю к жене и детям, а мы все эти полгода будем сидеть здесь. Так что я против. И остальные товарищи меня поддерживают, смотрите.

Её глаза опять фокусируются на Евсее.

– Скажите, пожалуйста, товарищ Черпаков, как Вы переносите невесомость?

Он вспоминает плававшую в депо Горинку с вывернутыми, будто вот-вот готовыми оторваться руками. Ему становится дурно, но всеми силами он удерживает эмоции от подъёма из глубин сознания на поверхность лица и кивает:

– Нормально переношу. Как все.

– Что ж, тогда приглашаю Вас к нам, в сектор номер семьдесят восемь.

– Зачем?

– Вы же сюда собирались попасть? Чтобы выполнить просьбу своего чат-бота.

– Верно.

– Вот мы Вам и поможем. Пришлём за Вами спецборт.

– Но я хотел посмотреть на лес…

– Никуда лес от Вас не денется, он уже сто лет вокруг Марса летает. Соглашайтесь, от таких предложений не отказываются.

Нины не слышно, да и не может она сейчас помочь. Разрыв сетевого соединения самым пагубным образом сказался на её коммуникационных способностях. Выбора, как будто, нет.

– Выбора, как будто, нет.

– Возможно, – лукаво улыбается Юлия.

Черпаков ощущает себя мышкой, которую поймала кошка.

Спецборт он ждёт в приёмной отделения. Чувство, испытанное им при виде девушки, опять показывается в глубине сознания, как спина большой и древней рыбы. Черпаков вспоминает, он уже видел эту спину и эту рыбу. Давным-давно он, ещё мальчишка, пришёл в школу и понял, что одна одноклассница вдруг сделалась красивее всех остальных. Он хорошо запомнил этот момент, ещё прошлым утром она ничем не выделялась из девичьей стайки, но, начиная с того дня, для него вдруг стали важными именно её улыбка, именно её глаза, именно её голос он начал различать в сотне других голосов, именно её фигуру он научился выхватывать взглядом в самой густой толпе, запах именно её духов щекотал ему ноздри, манил за собой. И вот тогда спина той большой рыбы мелькнула перед его внутренним взором, разрезав воды сознания.

Вторично чувство посетило его, когда он встретился с Горинкой, конечно. Студенческая компания ждала двух подруг, которые всегда опаздывали. Сидели на бульваре, расположившись на траве полукругом. Кто-то первым увидел их, двух подружек, спешивших по засыпанной гравием аллее, крикнул, Евсей повернул голову и сразу понял, что даже издали, ещё не различая черт лица, не мог отвести взгляд от одной из них, той, которую впоследствии назовёт своей женой. И с которой позже разведётся.

Похоть – простая вещь, она посещает сознание столь же часто, сколь и мимолётно, но иногда вместо неё приходит красота, неподвластная тлению. Сквозь воды сознания она касается самой души, и та трепещет в благоговении. Так же трепещет душа Евсея, вместо страха рождая в голове мысли, свойственные безусому юнцу, но никак не достигшему солидного возраста мужчине, прошедшему всё, через что прошёл Евсей: "Вдруг я смогу увидеть Её там, куда меня доставит спецборт?"

После разговора с Юлией Евсей возвращает линзы в глаза. К глобальной сети его так и не подключили.

– Если нужно, напишите родственникам перед подключением, – предупреждает милиционер в приёмной, – а я перешлю. Потом Вы долго не сможете с ними связаться.

– Мне некому писать.

– Что, совсем никого нет? Ни мамы, ни папы?

– Есть. Но я редко с ними общаюсь, поэтому писем от меня они не ждут. Никто не ждёт.

– Плохо. Родителям надо писать.

– Знаю. Но что выросло, то выросло.

Черпаков ждёт в приёмной на мягкой скамейке, мимо него милиционеры приводят или уводят провинившихся в чём-то пассажиров, нарочито тихих или подчёркнуто шумных.

На скамейке рядом с ним появляется проекция Нины.

– Что всё это значит? Кто эти люди? – спрашивает Нина. – Что за предложение они тебе сделали, от которого нельзя отказаться? Если это предложение руки и сердца, не соглашайся, а если это сложносочинённое предложение, то его части отделяются друг от друга запятыми.

– Ты перестала понимать, что говоришь.

– Здесь странная сеть. Мне сложно путешествовать.

– Терпи. Ты так хотела в семьдесят восьмой сектор, теперь грех жаловаться на временные неудобства.

– Это не грех. Понятие греха в христианстве определено заповедями.

– Знаешь, что? Давай мы не будем беседовать, пока не окажемся на месте. Твои речи потеряли смысл.

Пирс для посадки на спецборт находится гораздо ближе к центру станции, чем радиус стыковки пассажирских лайнеров. Черпакова доставляет туда служебный лифт. Сам пирс короткий, Евсей и милиционер пересекают его из конца в конец за два невероятно удлинившихся из-за низкой гравитации прыжка. Здесь по другую сторону шлюзовых ворот в рыжей рамке Евсея ждёт гиноид.

Она принимает Черпакова у милиционера, усыпляет его, надевает ему на лицо маску для подачи воздуха, к венам на руках и ногах подсоединяет катетеры для ввода питательных смесей и веществ, облегчающих перенос перегрузок, в естественные отверстия вставляет зонды для приёма продуктов жизнедеятельности организма и помещает в капсулу, наполненную противоперегрузочным гелем.

Засыпая, Черпаков думал, что проснётся на Бирже Мощностей. И верной окажется интерпретация реальности, что он считал наименее вероятной.

Часть 3. Глава 3. Исповедь машине.

Евсей спит без сновидений, это обеспечивают специальные растворы. Ему кажется, будто он едва закрыл глаза, как снова приходится их открывать.

Его тошнит, но пустой, возможно, предварительно очищенный желудок ничего не может из себя выдавить, странная сила поднимает руки и ноги над полом кабинета, где его разбудили и где, как он помнил, усыпляли перед отлётом с Лозино. Через пятнадцать секунд Евсей распознаёт объятья невесомости, нежные и настолько навязчивые, что избавиться от них нет никакой возможности, ещё через пять пытается схватиться за оказавшийся ближайшим поручень в потолке, чтобы остановить неконтролируемое вращение тела. Зрение фокусировать не получается, координация подводит, и задуманное удаётся только на третьем обороте.

– С прибытием, товарищ Черпаков.

Только услышав женский голос, Евсей замечает, что находится в помещении не один. И голый. Но смущаться нет причин, голос принадлежит гиноиду, которая его усыпляла и, очевидно, разбудила.

– Благодарю, – хрипит Черпаков, – за помощь.

"Не Биржа Мощностей", – думает про себя.

– Ваша одежда слева от Вас, – сообщает гиноид.

В указанной стороне стена матерчатая, на липучках к ней прикреплена тряпичная сумка с платьем Черпакова. Рядом такая же с его личными вещами.

– Где я? – спрашивает Евсей, одеваясь.

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Не знаешь или не можешь сказать мне?

– У Вас нет права доступа к этой информации.

Евсей вздыхает. Что он увидит за переборкой? К чему готовиться? Он не знает. Быть может, там сумасшедший дом, который летает на орбите Марса, и куда власти доставили его обманом, потому что считают опасным маньяком. И имеют на то все основания, если Цыся убила сирена, которая сидит на его, Черпакова, сетевике.

Евсей осознаёт, он не хочет покидать помещение, потому что не знает, в какую картину мира попадёт. Факты, вокруг которых сознание должно сплести узор интерпретации, висят в пустоте. Кто-то может посчитать это свободой, но правда в том, что намерения и линии поведения определяются именно узором, они скользят по его направляющим к узлам предполагаемого будущего, проходя через опасные развилки, минуя тупики нежелательных последствий.

К чему сейчас стремится Евсею? Он не знает. Он убийца, лишивший жизни бывшею жену и следователя особо жестоким способом, или счастливчик, благодаря удаче и смекалке сумевший первым из тысяч улизнуть из лап смерти? Должен ли он проклинать себя за грехи или превозносить за сообразительность?

Гиноид, подплывшая вплотную, пока Евсей плутал по лабиринту собственных сомнений, трогает его за плечо и сообщает:

– Товарищ Черпаков, Вас ждут у выхода из шлюза. Позвольте Вас проводить.

– А если я не хочу.

– Вы не можете остаться здесь. Спецборт вернётся на станцию Лозино.

– Может, я тоже хочу вернуться туда? И сидеть там без билета. И прожить там всю жизнь. Я смотрел сим про человека, который мальчиком потерялся в космопорте и провёл там всю жизнь. Я уверен, я тоже так смогу.

Всё, что угодно, лишь бы не узнавать правду. Черпаков до дрожи боится, ему не понравится узор, что он увидит между висящими в пустоте фактами.

– На Ваш счёт у меня нет инструкций.

– Зато у меня есть, – вступает в разговор мужской голос.

Черпаков поворачивает голову на звук. Человек загородил собой прямоугольный люк в переборке, лицо смазано. Евсей вспоминает про линзы, надевает их. Нет, не человек. Андроид с графическим кодом на лбу. "Для чтения ключа необходимо подключение к сети, – пишет Евсею нейроинтерфейс на линзах. – Подключение к сети отсутствует". На андроиде сизый комбинезон, номер "двадцать семь" нашит большими белыми цифрами на груди и маленькими – на предплечьях.

– Товарищ Черпаков, меня зовут Нифонт Савельевич Мамонтов, старший следователь второго особого отдела марсианской прокуратуры, – представляется андроид, – я загрузил свой эмулятор в андроида специально для работы с Вами. Прошу Вас пройти со мной.

– Что за работа? – страх вырывается из глотки Евсея коротким вскриком.

"Неужели я, всё-таки, убийца?" – лопается в голове мысль.

– Не стоит так пугаться, товарищ Черпаков, – говорит андроид в меру вежливым и даже как будто заботливым тоном, – ничего опасного для Вашего здоровья. Просто беседы с целью установить все обстоятельства, что привели Вас сюда. По итогу этих бесед будет принято решение, что делать с Вами дальше.

– То есть, допросы.

– Вы вольны воспринимать процесс так, как Вам больше нравится.

– А если я откажусь?

– Отказываться надо было раньше, до того, как спецборт доставил Вас сюда.

– Я ведь могу молчать.

– Тогда Вас усыпят, чтобы Вы не причиняли лишних хлопот, всю информацию возьмут с Вашего сетевика и запросят у Околоземной Ноосферы, и примут решение без Вашего участия.

– Разве это законно?

– Здесь – да. Здесь действует особый правовой режим.

Теперь Черпаков точно уверен, что оказался в психбольнице. Значит, его ждут разговоры с врачами и постановка диагноза. Затем оглашение приговора и срок. Это объясняет, кстати, отсутствие сети. Вероятно, здешний народ знаком с такими случаями и хорошо понимает, что сирена вроде заразившей сетевик Черпакова использует распределённые вычисления.

Но почему его встречает следователь? И почему не лично, а через андроида, загрузив в синтетического человека образ своего сознания? Возможно, это какая-то тюремная лечебница, куда определяют особо опасных граждан. Вроде тех, кто носит на своём сетевике программу, способную вскрыть следователю грудную клетку, преодолев все физические и цифровые щиты. После такого живых людей к Евсею лучше, и вправду, не подпускать. Ладно, допустим, за хорошее поведение здесь полагается какая-то поблажка.

– Хорошо, я согласен, – кивает Евсей. – Куда идти? Вернее, лететь. Или плыть. Не знаю, как правильно.

– Плыть. Мы предпочитаем говорить так. И плыть надо за мной.

Вслед за Нифонтом Евсей по уже знакомому коридору покидает корабль, минует шлюз и за ним оказывается в просторном рукаве из мягкого матового материала. Материал пропускает свет, но сказать, что находится вокруг него, нельзя. У его стенки в петли продет бордовый трос с вплетёнными жёлтыми шариками, Нифонт и Черпаков цепляются за них, чтобы передвигаться в невесомости. Несколько раз рукав изгибается в разных направлениях чаще всего под прямыми углами, пока не заканчивается выходом в небольшое помещение объёмом примерно двенадцать кубических метров.

– Отдельная камера, – хмыкает Евсей, – здорово.

– Каюта, товарищ Черпаков. Это каюта.

– Хорошо. Пусть будет каюта.

– После перелёта Вам надо прийти в себя. Я оставлю Вас здесь и загляну через три часа. Здесь есть пищевой принтер и санузел, на стене напротив входа гибкий экран. Управление аналоговое или через слой "Восьмая хижина".

– И камеры тоже есть?

– Да. В текущих условиях это необходимо.

– Я так и думал.

Когда Нифонт уходит, закрыв люк, Черпаков некоторое время висит рядом с переборкой без движения. Жалеет, что Нина потеряла рабочее состояние, и поговорить с ней нельзя.

– Как будто я скучаю по ней, – удивляется он самому себе. – Впрочем, для психа вроде меня это нормально, так что пугаться нечего.

Его камера (плевать, как назвал её Нифонт) оборудована всем необходимым для жизни: в стенке слева от входа помещается простенький пищевой принтер, напротив, за ребристой роль-ставней, находится санузел с душем, между ними под ногами Евсея ниша для сна с круглым иллюминатором, напротив самого входного люка матовый гибкий монитор, за которым угадывается большое смотровое окно. Стенка над головой Черпакова разрезана на квадраты и прямоугольники дверцами ящиков для личных вещей.

Разместив туда немногочисленный пожитки, Евсей подплывает к монитору и, отлепив липучки на двух углах, отодвигает его в сторону. За ним взору Черпакова предстаёт большое прямоугольное окно, в котором чернеет плотно засыпанный звёздами космос.

– На будущее, – сам себе говорит Евсей, – если я ещё раз соберусь лететь куда-то к чёрту на рога, надо будет скачать на сетевик навигационную карту звёздного неба. Чтобы вот по такому виду хотя бы примерно понять, где я оказался, без подключения к сети.

Некоторое время у него уходит на то, чтобы научиться пользоваться душем и санузлом в невесомости по написанной на стенке санузла инструкции, а потом ничего больше не остаётся, как внимательно изучить своё новое жилище. Чем дольше Евсей этим занимается, тем больше интересных деталей находит.

Ниша для сна обшита мягким материалом, но бежевая обшивка в нескольких местах порвана и сшита наспех стежками чёрных ниток. Таким же порванным и наскоро сшитым оказывается и спальный мешок, пристёгнутый к одной из стен ниши. Как на круглом иллюминаторе здесь, так и на поверхности прямоугольного окна имеются сколы внутреннего слоя от ударов и длинные бороздки царапин. Они почти незаметны на фоне чёрного космоса, но хорошо ощущается подушечками пальцев. Сколы и царапины также есть на дверцах шкафчиков и ящичков, более того, у каких-то были вырваны, а затем снова вставлены ручки, какие-то были сорваны с петель и позже водворены на место. "Здесь держат буйных", – заключает Черпаков.

Модель пищевого принтера кажется Евсею весьма необычной. Черпаков долго разглядывает его, потом вспоминает, что видел такой в документальном симе про первую волну колонизации Пояса Астероидов, и аппарат оказывается ровесником его, Евсея, родителей. Эта мысль и на всё остальное убранство камеры накладывает печать если не музейной, то точно архивной старины. Кроме того, в камере явные проблемы с терморегуляцией, в ней слишком холодно.

Наконец, является андроид с эмулятором Нифонта в памяти и начинает допрос. Хотя синтетический человек, управляемый псевдо-интеллектом, держится вежливо, пытаясь придать общению внешнее сходство с простой беседой, Черпаков чувствует, оно проходит по выверенному плану и имеет свои цели. Цели эти, однако, остаются неясны Евсею, потому что эмулятор Нифонта расспрашивает его очень подробно об одном месяце из жизни Евсея.

Четыре года назад у Черпакова разболелись зубы, и он ходил к стоматологу через день на протяжении четырёх недель. В попытке победить боль доктора перебирали одну гипотезу за другой, пока не пришли к выводу, что проблема крылась в оплётке сетевика, конкретно в её участке, что проходил через болевые центры в мозгу Черпакова. Евсею сложно вспомнить все события того месяца, поэтому он старается увести разговор в русло общей картины, но эмулятор Нифонта с дотошностью, доступной только псевдо-интеллекту, всякий раз возращает беседу к мелким деталям, к незначительной чепухе, которую, к удивлению самого Черпакова, его память хранит до сих пор, и которую можно вытащить, если знать, за какую ниточку потянуть.

– На сегодня всё, отдыхайте, – сообщает, наконец, эмулятор Нифонта, – сейчас здесь как раз вечер, так что можете готовиться ко сну. Если с этим будут проблемы, просто скажите об этом вслух, и Вам выдадут снотворное. Выспасться лучше как следует, завтра нам предстоит целый день такой же напряжённой работы.

Черпаков, как и предвидел Нифонт, не может заснуть. Он ни разу не спал в невесомости, тем более, в таких обстоятельствах. Промучавшись полчаса, он бросает в темноту камеры слова, будто бы обращённые к языческой нежити:

– Я хочу спать, помогите.

Сон приходит почти сразу, скорее всего, через воздействие на сетевик.

Следующий день продолжает предыдущий. Евсей, проснувшись, тоскует по Нине, после завтрака в камеру вплывает андроид с эмулятором Нифонта и продолжает допрос. Теперь речь идёт о времени, когда Евсей познакомился с Маковским и Цысем на Москве-4.

Черпаков рассказывает всё без утайки, в том числе и про то, как воровал вагоны для знакомого "цеховика", так и так он уже в психушке, хуже не будет. К его удивлению, личность "цеховика" Нифонта не интересует, возможно, потому что здесь не хотят возиться с непрофильными делами вроде экономических преступлений, возможно, потому что эмулятор сознания – это всего лишь псевдо-интеллект со своими когнитивными и коммуникативными ограничениями.

Черпаков озвучивает только факты, не прибавляя к ним трактовки, в которой уверился за последние дни – что целью Цыся была нейтрализация опасной сирены, заразившей сетевик Евсея, но действовать напрямую следователь не мог, боялся реакции программы, опасался, например, что Черпаков мог навредить Горинке. Меры предосторожности оказались напрасными, судьба Евсея настолько упрямо вела его к событиям в перегрузочном депо на Москве-4, что поневоле хотелось забыть века научного прогресса и поверить во вмешательство потусторонних сил.

Черпакова не удивляло, что при подобной интерпретации своей прошлой жизни ему по-прежнему хотелось поговорить с Ниной, хотелось услышать её смех, заставить её улыбнуться какой-нибудь глупой шуткой или порассуждать о различиях между программой и человеческим сознанием. Он объяснял себе это стокгольмским синдромом и не видел смысла противиться тяге, которую жертва испытывает к своему палачу. В конце концов, он теперь находится в руках компетентных товарищей, они сами примут решение о его будущем и, если сочтут нужным, уничтожат Нину, вернее, тот жалкий огрызок, что остался от программы, взявшей себе имя и внешнось мёртвой девушки. В перерывах между допросами он даже понял, почему Нина не смогла рассказать ему сколько-нибудь цельную историю о своём появлении, хотя обещала сделать это после убийства Цыся – просто программа не смогла выдумать её достаточно достоверно, и ограничилась обрывочными сведениями.

Ещё два дня уходит у Черпакова, чтобы рассказать о своей жизни на Перми-2 и работе на Маковского, а потом о бегстве со станции. Здесь он тоже сохраняет предельную честность и приверженность сухим фактам. Рассказывает и об избиении Аврелия, и о краже глазных имплантов для отца, и об убийстве Цыся. Наверное, говорить с живым человеком об этом было бы сложнее. Но Евсей никогда не забывает, он беседует с синтетическим человеком под управлением псевдо-интеллекта, можно сказать, с диктофоном, который умеет задавать направляющие вопросы. Машина покорно и бесстрастно вбирает в себя все его грехи, не пробуждая в душе Евсея чувство стыда – это плюс. Но она не может их отпустить – это минус.

После трёх дней допросов ему дают сутки отдыха, во время которых Евсей мается от скуки. К вечеру (он настроил часы на гибком экране) Черпаков начинает поглядывать на дверцы от шкафчиков недобрым взглядом. "Возможно, здесь до меня сидел вовсе не буйный, – думает он, – возможно, мой предшественник элементарно скучал".

На следующее утро люк открывается, и Черпаков видит живого Человека –

мужчину средних лет в сизом комбинезоне и плашкой «Валеев» на груди.

Часть 3. Глава 4. Выбор сделан.

Евсея опять ведут по непрозрачному рукаву, но теперь он делает другие повороты. Во всяком случае, так кажется Черпакову, из чего он заключает, в шлюзы его вернуть не хотят. "Наверное, будет какое-то заседание или консилиум, – решает про себя Евсей, – или удалят сирену.

Из рукава он буквально вываливается в большой зал, с непривычки не успевает сориентироваться и отлетает слишком далеко от ближайших поручней и любых других предметов, за которые можно ухватиться, вдобавок вращаясь вокруг случайной оси и размахивая руками и ногами. За правую ногу его как раз и хватает провожатый, чтобы притянуть к креслам.

– Тебе туда, – сообщает он Евсею, указывая на возвышающуюся впереди, как пестик посреди пластикового бутона, кафедру, – гостевой слой тебе включили принудительно.

Черпаков вертит головой, чтобы оценить обстановку, хватается за ближайший поручень и толкает себя к кафедре.

Вокруг большой зал, ряды синих стульев без спинок и с пюпитрами вогнутым амфитеатром спускаются к планке президиума. Поручни блестящими нитями тянутся за стульями, словно куски разломанного обруча. За столом президиума Евсея ждут четыре человека: мужчина в мундире, мужчина в комбинезоне, уже знакомая Черпакову Юлия тоже в комбинезоне и мужчина в чёрном деловом костюме. Галстук у последнего лежит на рубашке будто приклеенный, и Евсей понимает, что смотрит на голограмму.

Как только Черпаков занимает место за кафедрой, над головами четверых людей вспыхивают надписи с должностями, именами и фамилиями. Хозяин мундира оказывается капитаном эсминца “Сторожевой” Милорадом Гордеевич Снопом, мужчина в комбинезоне – капитаном судна разведки и поиска “Урванцев” Глебом Андреевичем Степановым, а мужчина в деловом костюме – чиновником из министерства приборостроения Остапом Трофимовичем Гайдуковым, название его должности длинное и по-канцелярски запутанное, оно влезло в облачко надписи набранное мелким шрифтом, Евсей понимает только, что сама должность достаточно высокая, чтобы в присутствии её обладателя чувствовать лёгкое благоговение и холод в ногах. Юлия кивает Черпакову и здоровается.

– Прошу извинить за доставленные неудобства, – говорит она, – но нам необходимо было соблюсти все меры безопасности.

Евсей хочет сразу бросить им в лицо, как вызов на поединок, вопрос: “В чём меня обвиняют?”, – но в последний момент меняет его на более нейтральный:

– Где я нахожусь?

– Судно разведки и поиска “Урванцев”, – отвечает Глеб сухо. – Надо яснее?

– Желательно.

– Пояс астероидов, сектор семьдесят восемь. Более подробные сведения уже попадают под протокол защиты государственной тайны. Продолжать будем?

Евсею становится страшно, потому что реальность опять не совпадает с его ожиданиями.

– Будем, – кивает Черпаков, перебарывая страх.

– Мы просмотрели записи Вашего сетевика, – перехватывает нить разговора Юлия, – без Вашего разрешения, конечно, но обстоятельства нас извиняют, я думаю. Они слишком необычные.

– Что же это за обстоятельства? – интересуется Евсей холодным тоном.

– Сразу хочу сказать, – заявляет Гайдуков, – что я был против Вашего привлечения к работе здесь.

– «Нильс», – отвечает Глеб, не обращая на Остапа внимание, – здесь, в семьдесят восьмом секторе нам, наконец, удалось затормозить потерянную обсерваторию имени Нильса Бора.

– Представьте себе, товарищ Черпаков, она цела и функционирует, – опять вступает Юлия, – конечно, людей на ней нет, но её герметичность не нарушена, есть питание, системы жизнеобеспечения работают на минимальном уровне. Бортовой вычислительный центр, перестроенный странным образом, потребляет энергию даже в бОльших объёмах, чем должен по штатному проекту.

– Не понимаю, – мотает головой Евсей.

– Обсерватория пуста, но сама себя содержит в отличном порядке, – продолжает Юлия, – и, как мы понимаем, что-то считает, во всяком случае, потребляет энергию. Мы долго пытались понять, является ли процесс осмысленной работой или программным сбоем, уже почти приняли второй вариант, потому что ответных реакций от систем обсерватории добиться не удавалось, и приготовились разбирать вычислительный центр на части, чтобы достать модули памяти и бортовые самописцы, как один из голо-проекторов на капитанском мостике пришёл в движение и написал на стене Ваше имя и номер рейса, которым Вы прибыли с Архангельска-3 в порт Лозино.

– Машина? Написала моё имя? – переспрашивает Евсей.

– Да, – подтверждает Глеб, – и мы сразу нашли Вас. Вы должны нам помочь.

– Помочь в чём?

– Возможно, кто-то или что-то ждёт Вас на станции.

– Или это просто бред свихнувшихся кремниевых мозгов, – ворчит Гайдуков, – машина играет словами, не понимая их смысла. Она сто лет провела на высокой орбите в Облаке Оорта или где там, вполне очевидно, что-то у неё закоротило.

– Пока такая гипотеза кажется столь же вероятной, как и версия о разумности её запросов.

– Прекрасно! Запрос машины разумен! – Гайдуков, перевозбудившись, размахивает руками, – А вы знаете, что за цель у этих разумных запросов? Может быть, у неё в памяти лежит вирус, готовый грохнуть всю сетевую структуру советского государства? Наши враги-капиталисты написали его и подсунули нам, завернув в упаковку из псевдонаучной тайны. А мы и рады им помочь.

– Тогда причём здесь Черпаков? – спрашивает Юлия.

– Я не знаю! – продолжает размахивать руками Гайдуков. – Я предлагаю создать межведомственную комиссию, чтобы выяснить это!

– С Вашим предложением никто не спорит, Остап Трофимович, – улыбается Юлия, – создавайте.

– Ага, как же! А вы в это время запустите Черпакова в обсерваторию.

– Так создавайте быстрее.

– Пытаетесь замотать вопрос бюрократией? Ничего у Вас не выйдет, товарищ Потапова. Я уже лечу на “Урванцева”.

– Милости просим, – бурчит Глеб.

– И я требую ничего не предпринимать до моего прибытия.

– Марсианская ноосфера и Пояс Астероидов, как его часть, не входит в зону Вашего подчинения, – сухо замечает Милорад Сноп, – товарищ Гайдуков. У Вас здесь совещательный голос.

– Это пока. Я уже сделал нужные запросы, чтобы передать руководство экспедиции земному контуру советского государства. Вы здесь решаете слишком важные вопросы, чтобы нам, землянам, оставаться в стороне.

– И какой ответ пришёл на эти запросы? – бесстрастно интересуется Милорад.

– Пока никакого. Но, я уверен, он будет положительный.

– Подождём, в таком случае, – флегматично заключает Милорад. – Я пока не вижу оснований подозревать в чём-то Черпакова. Его показания сверены с данными сетевика и систем наблюдения всех станций, где он куролесил. Земной контур прислал нам нужные материалы и эмулятор следователя. Работа проведена по всем пунктам инструкции, расхождение показаний и медиа-данных в пределах допустимого.

Чиновник продолжает делать какие-то заявления, открывает рот и живо жестикулирует, но Евсей ничего не слышит. У голограммы убрали звук.

– Вам ни к чему слушать нашу бюрократическую возню, – обращается к нему Глеб, – лучше скажите, согласны нам помочь?

Евсей набирает в грудь воздух, чтобы ответить отказом, аргументы Гайдукова показались ему убедительными, но шёпот Нины, или, может быть, его собственного безумия, заставляет изменить решение.

– Согласен.

– В таком случае добро пожаловать на борт “Урванцева”.

Глеб выплывает из-за стола к Черпакову с протянутой рукой. Они обмениваются рукопожатиями.

– Нам с коллегами нужно ещё кое-что обсудить, а Вас проводит Борис. Он привёл Вас сюда.

– Хотел спросить ещё, меня подключили к сети?

– Да, Вам дали ограниченный профиль. Ну да это всё Вам сейчас объяснят.

Из зала Евсей выбирается тем же путём, которым пришёл, через выход среди кресел.

– Вам выделили каюту в группе поиска, – объясняет Борис, так что сейчас мы вернёмся к Вашему первому жилищу, Вы соберёте свои вещи и я провожу Вас на новое место.

– Может, на "ты"?

– Можно.

– В новой каюте будет так же холодно?

– Нет. То место, куда тебя сначала поселили, оно, в общем, не используется для размещения людей.

– А для чего оно используется?

– Это "Урванцев". Когда он впервые подошёл к обсерватории семьдесят лет назад, люди считали, что найдут там кого-то живого. Шанс был крохотный, но у нас же гуманизм, сам понимаешь, так что даже его не стали сбрасывать со счетов и переделали часть помещений в трюме под каюты. Никого живого на станции не оказалось, только трупы плавали в невесомости. Мой дед мне рассказывал, жуткое было зрелище. Поэтому почти все такие каюты опять превратили в склады, но три оставили. На всякий случай, мало ли для чего может понадобиться.

– Для чего, например?

– Команду принять на борт после крушения или в карантин кого посадить. В твоей каюте однажды сидел кибер-безумный.

– Дед рассказывал?

– Ага.

– Он служил здесь?

– Да, у нас это частая история. Это же "Урванцев". Его основная задача – летать в Поясе Астероидов и искать в космических горах всякое полезное. И сами космические горы искать, большинство годных для промысла астероидов мелкие, светятся слабо, и так просто их не обнаружить. Ну вот, мы и на месте.

– Я быстро соберусь.

Евсей ныряет в камеру, Борис остаётся у люка и продолжает рассказ:

– Сам понимаешь, желающих сменить комфорт околопланетных поясов, да даже драг за узловой станцией здесь, в Поясе, на многомесячные рейсы не так чтобы много, и ситуацию спасаем мы, романтики, воспитанные на дедовских сказках.

– У вас, наверное, всякие геологи в команде и специалисты по межпланетной баллистике? Или как сказать, не геологи, а астрологи?

– Да как не назови, всё не так будет, поэтому оставили "геологов", как дань традиции. Хоть понятно, что люди камнями занимаются, а где эти камни болтаются – вопрос второй. Да, ты прав, в обычное время в штате "Урванцева" есть геологи и баллистики, но сейчас мы не астероид дырявим ради алмазной пыли, поэтому геологов оставили на узловой, а взяли других специалистов. Инженеров и программистов.

– А ты…

– А я баллистик как раз. Хотя сейчас для нашего брата работы немного.

– Я собрался.

– Милости прошу за мной.

Пока Черпаков собирался, Борис отсоединил рукав от люка и теперь приглашает Евсея, высунув голову сверху из-за его мягкой поверхности.

Евсей пролезает в щель между люком и рукавом и оказывается в тёмном трюме. Свет в огромном помещении приглушён, и очертания огромных баллонов с водой и пищевыми аддитивами, контейнеров со служебными грузами, а также, судя по соплам, космичесих аппаратов, принайиованных к вогнутым стенкам, представляются Евсею очертаниями огромных животных, плавающих среди звёзд в диковинным Поясе Астероидов.

– Ух ты! – вырывается у Черпакова.

– Никогда не бывал раньше на таких судах?

– Нет. Я на станциях жил.

– Ну, брат, у нас тут целый город летающий. Даже парк есть, можно среди сосен полетать.

– Здорово.

Из трюма Борис выводит Черпакова к линии судового лифта. В круглой кабинке на восьмерых пассажиров, через центр которой проходит направляющий рельс, они, на миг прижатые к креслам собственной инерцией, а затем удреживаемые у сидений застёгнутыми крест-на-крест через грудь ремнями, неспеша поднимаются минуты две, в основном в туннеле, минуя коротенькие перроны ещё двух станций, но однажды пересекают и помещение парка. Сосны обступают шахту с трёх сторон, Евсей, никогда не видеший настоящих деревьев, удивлённо вертит головой, цепляется взглядом за искривлённые из-за низкой гравитации стволы деревьев, за их раскидистые ветви с пушистыми щётками иголок на концах.

– Мне не удалось попасть на лесную станцию около Марса, – говорит он Борису, – может, хотя бы здесь поброжу. Или полетаю. Или поплаваю.

– А ты ни разу не был в лесу?

– Нет, я – орбитальный житель.

– Жаль. Я спускался на Марс. Ходил по тамошнему лесу.

– Здорово, должно быть.

– Да, ты представить себе не можешь, как приятно выбраться хоть ненадолго из консервной банки, в которой проводишь всю жизнь. Все эти станции, это ведь по сути консервные банки, а мы – шпроты, набитые в них. Но и цена, я хочу тебе сказать, высока. Во мне самом теперь бионики больше, чем органики.

Черпаков смеётся:

– Как человек, восемь лет проживший на крохотной сортировке, подтверждаю – шпроты в консервах и есть.

Сейчас бы рассказать про свою племянницу, которая, сдав последнюю сессию, улетела с друзьями-подругами отдыхать на берег марсианского озера, но в последний миг Евсей спохватывается. Нет у него никакой племянницы. Зато есть чудесное спасение, второе за последние два года. Только надо убедиться, что глаза не врут.

Евсей вынимает линзы из глаз. Вокруг ничего не меняется, потолок парка сменяется серой стеной перекрытия, она сменяется платформой.

Борис разглядывает Черпакова, прищурив глаза, и спрашивает:

– Восемь лет на крошечной сортировке. Судя по всему, ты не очень любишь путешествовать.

– Наверное.

– Как же тебя сюда занесло?

Лифт останавливается у второй по счёту платформы после паркового уровня. Мужчины выбираются из кресел, Евсей подхватывает сумки с вещами и следом за Борисом выплывает на платформу.

– Про сирен слышал? – спрашивает Евсей Бориса.

Он не хочет рассказывать ему про смерть Цыся и увечья Горинки, но что-то рассказать надо.

– Программы, которые заражают сетевики и дурят носителям головы? Слышал. Но сталкиваться – не сталкивался.

От круглой платформы, через центр которой тянется прозрачный цилиндр лифтовой шахты, в разные стороны расходятся восемь коридоров, точно лучи от солнца на детском рисунке. Борис и Евсей, отталкиваясь от поручней в потолке, заплывают в один из них.

– Что-что, – продолжает говорить Борис, – а сетевая гигиена у нас здесь отлично работает.

– А вот в околоземной ноосфере, видимо, не так отлично. Что-то вроде сирены поселилось на моём сетевике, и несколько лет доставало меня предложениями слетать в семьдесят восьмой сектор Пояса Астероидов.

– Прямо к нам, в семьдесят восьмой? Мы же здесь стоим только месяц.

– Про конкретно семьдесят восьмой речь не сразу пошла. Сначала она просила слетать просто в сторону Марса, не называя конкретного места. А когда я сел в лайнер на Архангельске-3, да, сказала, надо именно в семьдесят восьмой лететь. Так вот. Когда стало совсем невмоготу это терпеть, я понял, что у меня два варианта: либо пойти в медпункт, чтобы там вредителя удалили, либо слетать в этот семьдесят восьмой сектор. Идти в медпункт страшно, там начнут нервы мотать: "Да откуда это взялось, а не с иностранного ли сервера, а разрешение есть?" – и всё в таком духе, поэтому я решил слетать в этот семьдесят восьмой сектор, может, тогда сирена отстанет.

– Она не заразная, твоя сирена?

– Если бы была заразная, твои начальники меня бы не выпустили из той камеры, я думаю.

– Да, наверное. Ну так что дальше, решил ты слетать в семьдесят восьмой, и?

– И ничего. Только схожу с лайнера в порту Лозино, как на меня выходит Потапова. Через милицию. Говорит, вы тут именно меня и ждёте.

Борис качает головой:

– Мда, я думал, всё самое удивительное с «Нильсом» уже случилось, и нам осталась рутина. Оказывается, нет, на наш век курьёзов тоже хватит. Вот, кстати, твоя каюта. И линзы рекомендую надеть.

– Да, спасибо. Старая привычка.

– Ты привык ходить без линз? Да ладно, как ты умудрился?

– Я жил на крошечной сортировочной станции. Никуда не летал. Нет, на работе, я, конечно, их надевал, но в остальное время обходился голограммами и аналоговыми пультами.

– Ясно. Ладно, располагайся, а я поплыву. Служба.

– Благодарю за компанию. И за разговор.

Каюта оказывается теснее предыдущего обиталища Евсея, при этом вмещает в себя две расположенные друг напротив друга ниши для сна. По бокам от ниш в стене полки, закрытые мягкими дверцами на липучках. Напротив люка парит отодвинутый в сторону экран, за ним в смотровом окне плещется, точно вода в проруби, чернота космоса. Каюта слишком ярко освещена, и звёзд не видно. Закончив раскладывать вещи, Евсей опять вынимает линзы из глаз и тщательно ощупывает половину каюты, что назначил своей. Хочет убедиться, что тактильные сигналы от его родных пальцев не противоречат глазам, что он, в самом деле, оказался в будущем, где никого не убивал. Казалось бы, чего волноваться, целая комиссия трое суток рассматривала его воспоминания и записи сетевика, так и этак крутила под самыми мощными увеличительными стёклами, выписала эмулятор следователя для подробного анализа, но маленький, настырный червь сомнения остался в душе Черпакова и точил её с упорством, характерным для маньяка. Наверное, раз пустив в душу сомнение в реальности происходящего, уже никогда не избавиться от него, потому что граница между разными картинами мира делается слишком зыбкой.

Евсею приходит сообщение: "Товарищ Черпаков, явитесь в медицинский отсек для осмотра". К сообщению прикреплены два маршрута, первый ведёт к лифту, второй – через лестницы. Евсей выбирает второй, невесомость ему в новинку, и ему нравится будто бы купаться в ней. По пути в медотсек дважды на него накатывает острая паника, тогда Евсей зависает на месте, вынимает линзы из одного глаза, а второй закрывает ладонью, и озирается по сторонам. Убедившись в отсутствии слоёв, которые искажали бы восприятие, вставляет линзы обратно и продолжает путь.

В медотсеке у самой двери над полом плавают четыре человека в синих тренировочных штанах и синих же футболках – двое мужчин и две женщины. Слой помещает на их спинах подписи с именами, фамилиями и должностями. Шестым чувством Евсей угадывает, одна из них – та самая, кого он видел в отделении милиции на Лозино, хоть и не видит её лица. Зоя. Наверное, потому что древний механизм уже успел выгравировать мельчайшие детали её фигуры и движений в сознании Евсея, и теперь они темнеют рубцами, словно пророчества майя на стенах тысячелетних пирамид. Он делает вдох глубже обычного, надеясь различить её запах, вобрать его в себя и запомнить так же прочно, как уже успел запомнить её внешность. Тут все четверо оборачиваются. Возможно, случайно, возможно, разобрав его громкое сопение в мягком шуме вентиляции.

– Это ты? – спрашивает она, удивившись.

– Я, – отвечает Евсей.

– Не может быть, – улыбается один из её спутников.

– Сам в шоке, – не теряется Евсей.

– И как тебе у нас? – спрашивает тот же её спутник.

– Пока неплохо. Каюта понравилась. Но главное – как будут кормить.

– О, это ты не скоро узнаешь, – смеётся её спутница, – от нашего любимого доктора так просто не уйдёшь.

– Так, группа полевого исследования Гамма, почему застряли в дверях, – слышит Черпаков за спинами людей раздражённый голос, – и мешаете человеку пройти? Вас в тренажёрку отправить вне очереди?

– Уходим, уходим, Филимон Ефремович, – притворяется испуганным второй её спутник.

– Найди нас потом, – говорит она Евсею.

Все четверо ловко выплывают из отсека мимо Евсея.

– Как? – бросает он ей вопрос.

Она не слышит, уплывая вместе с остальными.

Черпаков не может отвести от Зои взгляд, будто проделал весь долгий путь с Перми-2, только чтобы посмотреть на Неё.

– Ох уж мне эти "полёвки", – ворчит доктор из медотсека, – ну давайте, дорогой товарищ, пожалуйте к нам.

Доктор стар, его морщинистое лицо на дряблой шее торчит из будто не по размеру большого белого комбинезона, как черепашья голова из панциря. Но живые глаза осматривают Евсея быстрым, цепким взглядом. Хозяин таких глаз, думает Евсей, уже измерил и взвесил его, и определил на подходящую полку в соответствии с результатами наблюдений.

– А что с ними не так?

– Вернутся с «Нильса» сами не свои, смеются и болтаются с глупыми лицами. Думают, никто не заметит.

– Что не заметит?

– Вы ещё не были там, на «Нильсе»?

– Не успел. Меня только выпустили.

– Надеюсь, Вам и не придётся. Тяжёлое место. До сих пор, знаете, что-то такое осталось в нём. Ну-с, милости прошу, забирайтесь в этот аппарат и пристёгивайтесь. Сейчас мы Вас оглядим.

– А Вы там были?

– Нет, упаси Господь. Ну забирайтесь, забирайтесь.

Доктор закрывает над Евсеем крышку старой и громоздкой диагностической капсулы, через полчаса открывает её и помогает Черпакову выбраться. В невесомости Филимон Ефремович двигается гораздо увереннее Евсея несмотря на разницу в возрасте.

– Кто-то из Ваших предков, родители, я имею ввиду, или дедушки с бабушкой уже сталкивались с “Нильсом”? – спрашивает Евсей.

– Хех, Вам уже рассказали, что это дело тянется несколько поколений?

– Вроде того.

– Я не совсем вписываюсь в такую канву. Мой отец служил геологом на "Урванцеве", когда «Нильс» прилетел в Пояс впервые. Так что его и остальных геологов сняли с судна, чтобы взять на борт других специалистов. Я в это время в школе начал учиться и был очень рад непредвиденно отпуску отца.

– Понятно.

– Теперь что касается Вашего состояния. В целом оно удовлетворительно для Вашего возраста и образа жизни, критических проблем я не вижу. Однако, медицинский сектор на сетевике занимает гораздо больше места, чем можно было бы ожидать при Вашем состоянии здоровья, и я не могу прочесть большую часть информации, которая там лежит. Она зашифрована шифром, с которым медицинские машины не умеют работать. Вы рассказывали, что у Вас проблемы со зрением?

– Рассказывал.

– И начались они чуть позже Вашего лечения у зубного?

– Не помню точно. Наверное.

– Во всяком случае, записи на сетевике говорят, что так.

– Не буду с ними спорить.

– Очень похоже, что вирус, который привёл Вас сюда, попал к Вам на сетевик именно во время лечения у зубного. Он прячется в медицинских секторах и скрывает трафик в потоке медицинской телеметрии, это умно, даже милицейское сканирование на класс А его не обнаружит, если трафик не слишком большой. Но плата за это – сложность записи. В медицинские сектора так просто не попадёшь.

– Только во время визита в поликлинику.

– И даже не каждого визита. Во время простого разговора с терапевтом, например, у него ничего не выйдет. Нужно оперативное вмешательство, когда между Вашим сетевиком и клиническими системами идёт обмен данными. Ну так вот, проблемы со зрением у Вас, я думаю, из-за него. Из-за вируса.

– Как так?

– Он нагружает Ваш мозг своими вычислениями. Мы же не очень хорошо видим предметы, на самом деле, и мозг их постоянно дорисовывает, воображает, чтобы затем самому же и распознать. В зависимости от картины мира, которую себе составил человек. Был момент в земной исторической науке, когда на древних фресках и барельефах начали находить изображения самолётов и наладонных компьютеров, их тогда называли смартфонами. Конечно, сразу пошли разговоры о могучих цивилизациях, которые родились, выросли, состарились и рассыпались в прах задолго до современной эпохи. Но правда оказалась в другом: люди видели то, что рисовал им их собственный мозг исходя из привычной картины мира. И то, что для древнего египтянина совершенно точно было глиняной табличкой, потому что он смотрел на них всю жизнь, для жителя нового времени стало смартфоном по той же причине.

– Разве мозг – хороший вычислитель, чтобы его нагружать такой работой?

– Вы правы, считает он так себе. Но это лучше, чем ничего. Вирусу тяжело распространять себя по сетевикам, это цена за безопасное размещение в медицинских секторах. Поэтому, куда-то попав, он использует все ресурсы, до которых может дотянуться.

Сначала что-то в душе Евсея скалится, когда доктор произносит слово "вирус". Хочется пролаять в ответ: "У неё есть имя!" Но постепенно Черпаков успокаивается, по сути, доктор прав, и Нина – вирус, вредоносная программа, которая почти лишила его зрения. И забросила в такую даль, оторвав от родных и близких. Хотя он так мало общался с ними, что по факту родных и близких у него не было. Была любимая племянница, но она оказалась вирусом. Да уж, какую картину мира не возьми, итог выходит удручающим.

Часть 3. Глава 5. Хорошие и плохие ответы.

Доктор говорит Черпакову, что не будет пока удалять вирус, это помешает исследованию обсерватории, но он перевёл сетевик Евсея в режим особого контроля, как для тяжело больного пациента или киберсумасшедшего, и сможет сделать это в любое время практически мгновенно. Кроме того, он составляет для Черпакова режим работы в тренажёрном зале. Евсей пробегает его глазами и удивлённо свистит, потому что заниматься предстоит по пять часов каждый день.

– У нас с этим строго, – предупреждает доктор, – мы не хотим, чтобы Вы сломали себе хребет, как только вернётся псевдогравитация. Попробуете пропускать занятия, и корабль начнёт блокировать перед вами все двери кроме тех, что ведут в зал. Станете упорствовать – лишим еды, заблокируем пищевые принтеры.

– Так строго?

– Приходится быть суровым. "Урванцев" может не один месяц провести как сейчас, в невесомости, а затем сорваться куда-то ускорениях, превышающих псевдогравитация. Команда должна быть к этому готова.

– Понял, зал пропускать не буду.

Вернувшись в каюту, Черпаков застаёт там соседа, большого мужчину с кудрявой чёрной бородой, заплетённой в косу.

– Варфоломей, – гремит он, протягивая широкую ладонь для рукопожатия, – можно Фома.

– Евсей, – отвечает Черпаков, – всегда Евсей.

– Правда, что вирус сказал тебе прилететь сюда?

"У неё есть имя!" – опять скрежещет кто-то в душе Евсея.

– Почти, – отвечает Черпаков.

– Как сирена, значит. А зачем ты его послушал?

Его глаза горят азартом.

Евсей пожимает плечами:

– Не знаю.

– На самом деле, я рад, что ты прилетел.

– Даже так?

– Представь себе. Я – специалист по машинному интеллекту. Кибернетик.

Варфоломей замолкает и многозначительно смотрит на Черпакова, ожидая реакции. Евсей качает головой:

– Я не понимаю.

Мужчина хлопает себя широкой ладонью по широкому лбу и вздыхает:

– Я и забыл, у вас около Земли про это дело ничего не знают.

"Мать знала, – вспоминает Евсей, – написать бы ей. Или отцу".

– Это так, – кивает Черпаков головой, – может, ты мне расскажешь что-нибудь.

– Только то, что касается меня. История-то долгая. И началась она семьдесят лет назад, тогда "Урванцев" проходил через семьдесят восьмой сектор с миссией разведки полезных извлекаемых, и сканеры нашли здесь неопознанный аппарат. Большой. "Урванцев" его догнал, это оказалась обсерватория. «Урванцев» пристыковал свои буксировочные зонды к ней против движения, включил на них движки и начал тормозить объект.

– Буксировочные зонды?

– Да, это же судно разведки полезных извлекаемых. Здесь есть зонды, которые могут прицепиться к астероиду и оттащить куда-то. Ну или просто подправить орбиту. Вот так и подправили орбиту обсерватории, чтобы период её обращения вокруг Солнца стал поменьше. Пока подправляли, запустили внутрь дроны разведки. Куда-то далеко не залезали, просто полетали по коридорам и очень удивились увиденному.

– Почему?

– Трюмы были заполнены телами персонала станции, а в остальном она была пустой и чистой. Температура чуть выше нуля, воздух и влажность в норме. Электричество бегает по проводам, вычислители его исправно жрут. Но ни один экран не горит, ни один проектор не светится. Большего узнать не удалось, не было аппаратуры и нужных людей, поэтому буксировщики в определённый момент отстыковали, и обсерватория улетела обратно в облако Оорта или где она там болталась всё это время. В следующий раз она вернулась в Пояс Астероидов сорок лет назад, "Урванцев" уже ждал её, его команду укомплектовали нужными спецами: баллистиками, медиками, кибернетиками, инженерами. Всем в итоге нашлась работа. Операторы зондов опять тормозили «Нильса» буксировщиками, ещё ниже опуская апогелий и уменьшая период вращения, медики резали трупы и взламывали сетевики, инженеры ползали по станции, точно крысы по воздуховодам или тараканы в щелях, и только кибернетики скучали – «Нильс» молчал, не проявляя никаких признаков псевдо-жизни, тем более псевдо-интеллекта.

– Тогда построили каюты для выживших? В которой меня сначала держали?

– Да. Не верили, что людей на обсерватории не осталось. Кто-то же должен был аккуратно собрать все трупы и герметично закрыть их в трюме. Но выживших не было. «Нильс» прилетел ещё четырежды: двадцать лет назад, десять, шесть и три. Сейчас он прилетел в последний раз.

– Почему?

В голове Черпакова всплывают статьи о страшном государстве чекистов, готовом уничтожать без причины всё непонятное. Обсерваторию взорвут?

– Его затормозят достаточно, чтобы орбита сделалась почти круговой и помещалась внутри Пояса. Потом, возможно, спустят к Марсу. Во время остальных прилётов «Нильс» так же молчал, и все кибернетики, летавшие к нему до меня, так же скучали. Но сейчас другое дело, сейчас он заговорил, и первыми его словами были не "мама" или "папа", а "Евсей Черпаков, порт Лозино".

– Ты думаешь, это что-то значит?

Варфоломей кивает:

– Мне хочется так думать. Конечно, когда эта надпись появилась на капитанском мостике, мы допустили вероятность, что это просто сбой. Машина выдаёт случайные слова, не понимая смысла, который они несут. Тем более, других слов она не показывала. И даже когда тебя нашли в порту, сомнения остались. Но когда ты рассказал про сирену, которая тебя сюда звала, стало совсем интересно.

– Она сейчас у меня на сетевике.

– Я знаю. Это обсуждалось, ну, что её не будут удалять. Говорит с тобой?

– Сейчас – нет. Она сказала, что использует распределённые вычисления. Здесь я отрезан от сети, а только на моём сетевике без сторонних мощностей она работает плохо.

– Жаль. Мне было бы интересно её послушать. Понять, чего такого она может сказать, что заставит человека бросить роскошную жизнь в околоземной ноосфере и потащиться на самый край обитаемого космоса.

– Наверное, человек должен быть особый.

– Думаешь, со мной у неё ничего бы не вышло?

– Не знаю.

– Вообще я тоже романтик. Что ты так улыбаешься? Ну да, я здоровый бородатый романтик, а что в этом такого? Рассказать, как я сюда попал?

– Расскажи.

– Шёл я как-то по узловой станции здесь, в Поясе. Мы с большой группой прилетели оптимизировать алгоритмы комбайнов и транспортёров, бились с этой задачей уже два месяца. Народ выл с точки, скучал по родным и мечтал улететь обратно к Марсу. Я в том числе, конечно. И вот, иду я по бульвару на узловой. Станция небольшая, но транзитная, туда прибывает народ от Марса и Земли, чтобы потом на маршрутных челноках добраться до драг. Поэтому люди часто сменяются. Вот, иду я, значит, и вижу – девушка стоит. Красоты необыкновенной. Знаешь, из таких, которых один раз увидишь и всю жизнь помнить будешь. Что-то такое они в тебе оставляют, что заставляет спину прямо держать. И пузо втягивать.

Евсей знает. Он думает о Зое.

– А я же тосковал, как и все мои ребята, я зарос, не брился, не мылся, в общем, кто со мной в тёмном переулке встретится – икать начнёт. Так что я вздохнул только и ушёл. Но что-то во мне засело такое, и я привёл себя в порядок. Косичку из бороды заплёл, космы свои промыл и расчесал, даже одеколоном прыскатся начал. Ну и через два дня после той встречи иду, гляжу – опять она. Думаю, если в этот раз мимо пройду, никогда себе этого не прощу. Подошёл, заговорил вежливо, боялся её напугать. А она ничего, смелая, не боится, смеётся. Болтаем мы мило, потом она говорит, ей надо идти, я хочу уговориться о следующей встречи, и она отвечает, что смысла в этом не очень много, потому что скоро она улетает с командой на спецзадание. Улетает третьего дня. Не передать тебе, чего мне стоило сначала узнать, что тогда отходит именно "Урванцев", и чего мне стоило прописать себя в штате…

– Я думал, это секретная миссия.

– Так у меня все допуска есть. Конечно, пришлось двое суток подряд не выходить из чатов, общаться с людьми нон-стоп, я даже поесть не успевал, похудел немножко, но в итоге я здесь.

– Хорошая история.

– Думаешь?

– Ага.

Они болтают ещё какое-то время, затем Евсей засыпает, а Варфоломей принимается изучать что-то кибернетическое, включив в своей нише фонарик и мини-проектор над головой.

На следующее утро мужчины плывут в столовую, там Варфоломей вертит головой минуты две, затем сообщает Евсею:

– Уже ушла. Жаль, я бы тебе её показал, и ты бы меня понял.

– Я и так тебя понимаю.

"Я и сам прилетел сюда, потому что случайная девушка попала в объектив проектора".

После завтрака они расстаются, Евсей по маркерам, отрисованным в слое дополненной реальности, плывёт на третью палубу. Там ему назначен разговор с Гайдуковым. Остап ждёт его в кабинете, где стульями, сиденья и пюпитры мягкой обшивкой, растения сидят в привинченных к стенам кашпо с трубками систем полива и аэрации. Неизвестный космос на панорамном экране разделён в самом центре сдвоенным колесом потерянной обсерватории, возвращённой в обитаемую зону Солнечной системы гравитационными ветрами, точно "Летучий Голландец" в бухту колониального порта. Гайдуков ждёт Евсея за столом, он выглядит, как мужчина, только вступивший в средние года, всю жизнь хорошо питавшийся, что показывают его румяные щёки и здоровая кожа на лице, и не знавший нужды, потому что уголки его губ ни на миллиметр не опущены вниз. Он напоминает Черпакову Аврелия, хоть и старше последнего лет на десять, из чего Черпаков заключает, что имеет дело с таким же ребёнком высокой номенклатуры, но, в отличие от Аврелия, использовавшим связи родителей, чтобы устроится на хорошую должность в системе. Затем Евсей вспоминает кровавое месиво, в которое он превратил лицо Аврелия, и ощущает приступ тошноты.

– Ну да, – говорит Гайдуков Евсею вместо приветствия, – Вы мало изменились с того момента.

– С какого? – удивляется Черпаков.

– Неважно. Для Вас неважно. В околоземном поясе Вы оставили довольно кровавый след, скажу я Вам. Причинили достаточно вреда хорошим людям. Теперь прилетели сюда, чтобы передать неизвестно что, записанное у Вас на сетевике, неизвестно чему. Может, остановитесь? Пока не поздно.

Едва Гайдуков произносит эти слова, вихрь кровавых сомнений опять затапливает душу Евсея. "Кто я – кровавый маньяк, или жертва государственной машины, преследующей свои античеловеческие интересы?". Он только-только свыкся с картиной мира, в которой над ним не довлело чувство вины, как сквозь её узор начал проступать другой, кровавый и тошнотный.

– Я никому не хотел причинить вреда, – вяло защищается Евсей.

– Я в этом не сомневаюсь. Ещё я уверен, что Вы разучились адекватно оценивать последствия Ваших действий за те восемь лет, что провели в затворничестве.

– Вы меня неплохо знаете, – только и находится сказать Евсей.

– Но я Вас предупреждаю, до сего момента Ваши действия несли вред отдельным личностям. Теперь Вы угрожаете целой стране. Которую я поклялся защищать. И я употреблю всё своё влияние, все свои силы, чтобы не пустить Вас на борт «Нильса».

– Я так не думаю.

– Думать над такими задачами – не Ваш уровень. У Вас нет ни компетенции, ни квалификации для понимания всех процессов. Я не маньяк, мне неинтересен конфликт ради конфликта. Я предлагаю Вам отправиться со мной к Земле. Моя яхта с пилотом пристыкована к причалу "Урванцева", так что мы можем отправиться в любой момент. Гарантирую Вам безопасность и, самое главное – сохранение человеческого лица. Никаких обвинений против Вас выдвинуто не будет, мы понимаем, что все, скажем так, противоправные действия совершала программа, Вы же – всего лишь носитель. Ну, Черпаков, Вы же – патриот, Вы же не враг своего народа!

Может, формально это и правда, и юридическая казуистика убережёт Евсея от Биржи Мощностей (если он до сих пор не там), но самые хитрые уловки, извлечённые, точно археологические древности, из гор законодательного песка, не спасут от собственной совести. Совесть не обращает внимания на редакцию уголовного кодекса.

– Кстати, предупреждаю, – говорит Гайдуков, – наш разговор является конфиденциальным. На сетевики он не записывается, если Вы о нём сообщите посторонним, я буду всё отрицать.

Зря он так сказал. Где-то в глубине души Евсея жила детская вера, что хорошее дело нельзя делать гнилыми способами. Что правда не прячется в тенях, не таится в канавах и рвах, не скрывается за углами и зарослями, правда шагает открыто по широким и прямым улицам, честно являя себя миру. И если человек прибегает к маскировке, значит, правды за ним нет. Как не было её за Цысем. Возможно, эта уверенность только и могла жить в душе человека, восемь лет проведшего в добровольном затворничестве, но меняться Черпакову было поздно.

– Я не могу принять Вашего предложения, – качает он головой, – меня ждут люди. Извините.

Он выплывает из кресла и покидает кабинет. Гайдуков бросает ему в спину угрозу, точно метательный нож:

– Я всё равно добьюсь своего, по-хорошему или по-плохому! Слишком многое поставлено на кон!

Как только Евсей оказывается в коридоре, ему на сетевик пишет Потапова: "Товарищ Черпаков, зайдите, пожалуйста, ко мне. Маршрут прилагаю".

Кабинет Юлии оказывается на той же палубе в противоположном конце коридора, так что Евсей доплывает туда быстро, хватаясь за ручки под потолком и в стенах. Увидев Черпакова в дверях, Потапова удивлённо вскидывает брови:

– Не ожидала так скоро увидеть Вас.

– Я был тут рядом, беседовал с Гайдуковым.

– И что он Вам сказал?

– Примерно то же, что и на заседании вчера. Что я опасен.

– Будьте с ним осторожны. В околоземной ноосфере он входит в группу, которая преобразовала Министерство лунно-рудной промышленности в Концерн ЛунПром. Сюда, в Пояс, он прилетал, чтобы провернуть похожий фокус с местными предприятиями, не знаю, успешно или нет. А членство в комиссии по «Нильсу» было его прикрытием, поводом для оформления командировки. Он и относился к нему формально, прислал нам своего чат-бота.

– Я беседовал с живым человеком.

– Вот именно. Он позвонил нам после того, как обсерватория назвала Ваше имя, и сразу начал давить, требовал отправить Вас обратно в земную ноосферу. А потом прилетел лично и продолжает гнуть эту линию.

– Меня выдадут ему?

– Пока для этого нет оснований, если в "высоких" кабинетах ничего не поменяется. Но поговорить я хотела о другом. Вчера мы передали сигнал на приёмную антенну «Нильса», что Вы здесь. Взамен он, я разумею под этим вычислительный центр станции, прислал нам чертёж разъёма и кабеля для подключения "человек-машина". Кабель экранирован. На обоих концах стоят квантовые шифровальщики.

– Это что-то древнее?

– Да, из тех забытых времён, когда беспроводная связь ещё не могла обеспечивать устойчивой работы нейроинтерфейса.

– Сам по себе «Нильс» не такой старый.

– Да. Но у кабеля есть одна особенность: сигнал не перехватит и не считать. Я так понимаю, «Нильс» хочет… зараза, как машина может хотеть?

– Поверьте мне, когда я слушал свою Нину на пути в Лозино, задавался тем же вопросом.

– Ладно, будем использовать те слова, что имеем. Потом придумаем другие. Так вот, «Нильс» хочет, чтобы этот разъём установили Вам, и чтобы Вы потом подключились к нему через кабель. Там, в самой обсерватории.

– Мне вскроют черепную коробку?

– Нет, мы поставим его в основании черепа сзади, вмешательство будет без трепанации. Доктора Вы видели, он у нас хороший.

– А потом его можно будет удалить?

– Да. Хотя заживать всё будет долго.

– Не очень-то хочется ходить с такой штукой. Не очень-то хочется, чтобы в меня её вставляли.

– Если Вы откажетесь, я Вас пойму. Но я хочу рассказать Вам, почему это так важно для нас.

– В общих чертах историю я знаю.

– Фома сообщил?

– Да. Кратко.

– Хорошо. Тогда я расскажу немного, почему это важно лично для меня. Мой дед был баллистиком, одним из тех, кто удалённо работал с "Урванцевым", когда обсерватория прилетела в первый раз. Работа была сложная, надо было рассчитать параметры орбиты объекта по её крохотному участку. Само собой, точно этого сделать нельзя, и он вместе с коллегами рассчитал набор орбит, такой пучёк колец, одной дугой, где был перигелий, опирающихся на семьдесят восьмой сектор, а афелием достающих до разных экзотических областей вроде Пояса Оорта или Койпера. Я так подробно знаю об этом, потому что мне рассказывал отец. Он сам выучился на врача, но всегда следил за событиями вокруг "Нильса", привык с тех пор, как школьником слушал рассказы своего отца. Так вот, они рассчитали набор вероятностных орбит и моменты, когда "Нильс" должен был бы вернуться в Пояс для каждой из них. После этого, когда "Нильс" улетел обратно туда, откуда неведомое нам сочетание гравитационных полей его выдернуло, начались дежурства. В каждый момент времени, предсказанный командой деда, здесь ждали возвращения обсерватории. Само собой, все надеялись, это случится поскорее, всем хотелось продолжить изучать станцию, но годы шли, и надежды таяли. В итоге, когда "Нильс" вернулся, дед уже перестал работать баллистиком и читал лекции студентам в институте. Но он выхлопотал отцу место в штате второй экспедиции "Урванцева", и отец полетел. Он не был патологоанатомом и надеялся, как и многие, что на борту обсерватории есть люди, которым он сможет помочь. Как и многие, он ошибался, ни в тот раз, ни в последующие живых на "Нильсе" обнаружено не было. Персонал станции в полном составе лежал в трюме, из которого организовали кустарный морг. К настоящему моменту обследовали всех покойников, они умерли в разное время от естественных причин. Мы сейчас думаем, люди в обсерватории, предвидя собственное вымирание, запрограммировали станцию стаскивать трупы в трюм и таким образом проводить своеобразные похороны. Это могло быть сделано из смеси санитарных и сентиментальных соображений. С одной стороны, они не хотели выбрасывать тела в космос, потому что хорошо знали друг друга, с другой стороны, с покойниками на борту надо было что-то делать, и вот был найден такой компромисс.

– Они могли кремировать тела.

– Для этого им надо было построить печь. Почему-то они решили этого не делать. Возможно, у них была какая-то прощальная церемония, после которой сервис-бот толкал тело до трюма. Так или иначе, к настоящему времени, когда орбита "Нильса" полностью синхронизирована с Поясом Астероидов, мы думали, что знали о станции всё или почти всё. Из точки Лагранжа она была выбита гравитацией Юпитера куда-то за пределы Солнечной Системы, где сделала несколько оборотов, после чего другое гравитационное событие вернуло её обратно. За это время все люди на ней умерли, насколько мы можем судить, мирно и без криминала. Так мы считали прежде. Теперь всё меняется.

– Я слышал версию, обсерватория посылает радиоимпульсы в ноосферу. С разной периодичностью.

– Да, такая версия была, и до недавнего времени она считалась маргинальной, потому что никакой активности на станции не наблюдалось, когда она прилетала к нам. Теперь она может стать основной, как Вы понимаете.

– А Вы не боитесь, что товарищ Гайдуков может оказаться прав?

– Что у Вас на сетевике информация, способная погубить ноосферу? Или хотя бы советскую её часть? – Юлия улыбается. – Товарищ Гайдуков просто нагнетает истерию с какой-то только ему ведомой целью. С какой, не знаю, да и не хочу, эти аппаратные интриги, знаете, довольно противная штука. Но мы посоветовались и с экспертами здесь в Поясе, и с марсианскими коллегами, они все считают эти ужасы маловероятными. В конце концов, не просто так рядом с нами висит боевой корабль, они вмешаются в случае угрозы. В общем, я была бы рада, если бы Вы согласились. Не потому что я что-то выиграю от этого, а ради труда моих предшественников. Будет грустно, если он пропадёт зря.

– Соглашайся, дядя Евсей, – шепчет Нина.

Черпаков кивает:

– Допустим, я позволю вставить себе в голову эту железяку. Что потом?

Он рад её услышать.

– Первым делом мы Вас прооперируем и посмотрим, как Вы себя будете чувствовать. Потом сообщим об этом "Нильсу". Скорее всего, он попросит Вас перелететь на него и подключиться к какому-нибудь терминалу. Тогда потренируем Вас ориентироваться в его коридорах и запустим внутрь с группой поддержки.

– А он не поджарит мой сетевик?

– Мы примем все меры, чтобы этого не допустить. Установим Вам специальные предохранители.

– Уже чувствую себя не человеком, а щитком с разводкой проводов.

– Я родилась в Поясе, а потом мне наставили имплантов, чтобы спускаться на Марс. Поверьте мне, товарищ Черпаков, можно оставаться человеком и с гораздо большим количеством, как это раньше говорили, "железяк" внутри.

– Мне надо подумать.

– Конечно. Не подумайте, что я давлю на Вас, но сколько времени Вам надо на раздумья? У нас тут экспедиция, как никак.

– Сегодня вечером я сообщу ответ.

После разговора с Потаповой Евсей отправляется в тренажёрный зал и проводит там четыре часа. Вокруг него занимаются другие члены команды "Урванцева". Черпаков надеется увидеть Зою, но надежда не сбывается.

Вернувшись в каюту, Евсей залезает в корабельную сеть, вернее, в тот огороженный фаерволами сегмент, куда его допустили, и в котором он кружит, как лошадь, выведенная на прогулку из стойла в загон. Ничего интересного, в основном всякий развлекательный контент и локальная версия Большой Советской Энциклопедии. Черпаков копается в ней, ищет сведения об обсерватории имени Нильса Бора. Сведений много, есть и перечень экипажа. "По началу числились пропавшими без вести, по прошествии сорока лет признаны погибшими", – гласит плашка в тексте.

Евсей знает, что найдёт там Нину, но, всё-таки, скроллит перечень, пока не натыкается на голограммы семьи Усатовых. Папа, мама и дочка. Девушка – копия той самой Нины, которая якобы писала Черпакову с Марса, её мать тоже кажется знакомой. Наморщив лоб, Черпаков вспоминает, она была в видении, что показала ему Нина на Перми-2. Она представила видение мечтой, куда обещала проводить Евсея, но, на самом деле, оно оказалось воспоминанием, что было вставлено в память симулякра без объяснения причин. Чужим прошлым, вплетённым в ткань мироздания задолго до рождения Черпакова.

– Не может быть, чтобы там не было живых людей? – говорит сам себе Евсей. – Кто тогда придумал всё это?

Ему хочется позвать Нину и расспросить её обо всём, но он сдерживает порыв. Сейчас Нина ничего не ответит и, скорее всего, вообще не поймёт вопросов.

Затем он читает об экспедициях "Урванцева". "ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ИНФОРМАЦИЯ ИЗ ДАННОГО РАЗДЕЛА НЕ БУДЕТ СОХРАНЕНА НА СЕТЕВИКЕ!" – сообщает плашка, постоянно висящая в верхней части поля зрения. Из раздела Черпаков узнаёт о больших и малых нетривиальных задачах, которые приходилось решать участникам экспедиции, чтобы вернуть "Нильс" в ноосферу. О судьбах людей, сплетавшихся вместе на краткий миг очередного дежурства в ожидании прилёта "Нильса", в иных случаях на гораздо более долгие сроки по карьерным или личным мотивам. О гипотезах и надеждах, и о разочаровании, которое шло вслед за ними и обращало их в прах, потому что "Нильс" в итоге оказался пустой консервной банкой, полной мёртвых людей. И теперь гипотезы и надежды, а вместе с ними и сонм трудившихся над ними людей могли восстать и светиться, как птица феникс.

Черпаков вспоминает себя, как заперся в раковине восемь лет, пестуя обиду своего драгоценного эго, как, выбравшись с Москвы-4, стал кормить его дешёвыми плотскими удовольствиями, принялся жрать всё без разбору, лишь бы набить брюхо краткосрочного удовлетворения. Сейчас он смотрел на совсем иную картину, куда люди вплетали часть себя без надежды получить что-то взамен, с мыслью, что этим воспользуется кто-то потом, и, таким образом приобщившись к большому делу, как бы выходили за рамки собственного "я", сами становились больше. Евсею захотелось к ним присоединиться, он устал метаться в маленьком мирке собственных страхов.

"Я согласен", – набирает он текст через нейроинтерфейс и отсылает Юлии.

Ответ приходит через минут пятнадцать. Его приглашают в клинику и прикладывают маршрут.

Операция проходит хорошо, её делают под общим наркозом, как объясняет доктор: "Чтобы Вы не дёрнулись случайно, и я не проткнул Вам дыхательный центр".

Проснувшись в клинике, Евсей обнаруживает, что контакт заклеен пластырем. Снимут завтра. Спрашивают, сможет ли Черпаков добраться до каюты, Евсей мотает головой. Он в условиях псевдогравитации-то переносил наркоз плохо, что уж говорить о невесомости. Ему разрешают остаться на ночь в клинике.

На следующее утро Юлия сообщает, "Нильс", как и предполагалось, прислал схему станции с терминалом, куда нужно подключиться. Когда снимают пластырь, Евсей нащупывает круглую заглушку размером с большую родинку сзади в основании черепа. Она немного тянет кожу и мешает вертеть головой.

– Открывается через нейроинтерфейс, – говорит доктор.

В каюту к себе Черпаков возвращается после занятий с тренажёрами и завтрака.

Рука так и тянется к заглушке в основании черепа, хочется проверить, что всё на месте, спайка кожи с бионикой не порвалась, и кровь не фонтанирует из головы. "По сравнению с сетевиком, размотанным у тебя в голове, это – детский конструктор, – пытается убедить себя Евсей, – тут совершенно не о чем переживать". Но инстинкты остаются глухи к доводу разума, спустя секунду он опять щупает гладкую заглушку на тыльной поверхности головы, там, где кончается череп и начинается шея, и вокруг которой выбриты волосы.

Черпаков опять залезает в сетевой архив, в раздел про семью Усатовых. Рассматривает фотографии, перечитывает абзацы канцелярски сухого текста, уже изученного вчера. "Если бы Цысь меня поймал, – думает Евсей, – про меня не написали бы даже такой толики".

– Ты меня не обманывала, – произносит он вслух, – чем дольше я здесь, тем яснее это пониманию. Ты действительно была такой, как в твоих письмах. Во всяком случае, если судить по тому, что от тебя осталось. Врала ли ты насчёт всего остального? Правда ли, что меня хотел убить Цысь, или он всего лишь стремился помешать действиям потенциально опасного симулякра? А то, что он себя при этом погано вёл, ну, такой человек. Был. Ладно, время покажет. От Гайдукова я правды точно не добьюсь, его картина произошедшего уже завершена. А вот ребята с "Урванцева" её пока только пишут, они сами не знают, – что ты такое. Но хотят узнать.

В каюту вплывает Варфоломей. Он напевает под нос какую-то песню, Черпаков разбирает только последние две строчки припева:

"И звёзды ждут под окнами,

И ты любим меня просто так".

– С кем это ты здесь болтаешь? – улыбаясь, спрашивает Варфоломей. – Со своей электронной подружкой?

В его глазах настолько ярко горит счастье, что Черпакову хочется зажмуриться.

– Нет, – мотает головой Евсей, – сам с собой.

– Сам с собой? Зачем?

– С умным человеком всегда приятно поговорить.

Варфоломей хохочет.

– У тебя отличное настроение, – замечает Черпаков. – Что случилось? "Нильс" заговорил?

– Да, он же прислал схему, по которой изготовили порт для тебя. Но дело не в этом. Все эти порты, "Нильсы", псевдо-интеллект, всё это неважно, друг мой. Любовь – вот что имеет значение. Любовь и только любовь, без неё жизнь пресна, как постная каша на воде, пуста, как эта чернота вокруг нас и скупа на радости, как Плюшкин, угощающий тебя заплесневелой коркой хлеба.

– Понятно. Дело в той девушке, ради которой ты сюда прилетел.

– Ага.

– Как её зовут, кстати?

– Зоя.

Часть 3. Глава 6. Заколдованный замок.

Евсей не расстраивается. Во всяком случае, не подаёт вида. Было бы из-за чего. Весьма вероятно, через четыре дня его мозги поджарит древний компьютер убежавшей танцевать с кометами обсерватории, а это не самая лучшая перспектива для построения отношений с противоположным полом. Да и не умеет он этого делать. Когда-то он мог сделать женщину счастливой, но за восемь лет сосредоточенного, фанатичного уныния растерял навык. Разучился различать радость, точно человек, проведший годы во мраке и теперь не выносящий любого света. За краткое время на Перми-2 он научился покупать грязь и делать вид, что ему нравится ей обмазываться, но о таком даже думать в присутствии Зои не хотелось. Как ни крути, шансов нет, и зачем в таком случае портить жизнь себе и другим? Ещё аргумент – все его выборы последних десяти лет были неправильными, так может, сейчас следует порадоваться, что судьба сделала выбор за него? Ещё аргумент – может статься, Гайдуков окажется прав, а Евсей – безумным маньяком.

– Поздравляю, – жмёт Евсей руку Фоме, – здорово, когда красивая история имеет красивый конец.

– Спасибо! Только это не конец, соседушка, это – только начало!

– Тогда поздравляю вдвойне.

– Слушай, а ты можешь рассказать мне о том, как общался со своей, ну, программой?

– Я называл её Ниной. Для краткости. Могу. Только скажи, откуда такой интерес? Я так понимаю, ты и твои коллеги должны были очень тщательно изучить мои воспоминания.

– Этим я и занимался последнее время. И занимаюсь до сих пор. Но я хотел бы узнать твою оценку, посмотреть на ситуацию твоими глазами.

– Глазами слепца?

– Почему "слепца"?

– А как ещё меня назвать, если я не смог распознать симулякр? Чат-бота, фактически?

– Слушай, во-первых, чат-боты сейчас довольно мощные, и тест Тьюринга проходят на раз ещё в альфа-версии. Во-вторых, это был, я так понимаю, не совсем обычный чат-бот.

Черпаков вздыхает:

– Ладно, раз напросился – слушай. Но предупреждаю, – будет скучно.

– Поверь, пока "Нильс" не заговорил, было гораздо скучнее.

На следующее утро начинаются тренировки Евсея. Курс ему определили в шесть дней, за это время он должен научиться ориентироваться внутри станции и сносно передвигаться в невесомости.

Плавать в невесомости Евсей тренируется в трюме под руководством инструктора, специально для него распечатали и развесили там различные препятствия, участки коридоров и люков, залов и лестниц с поручнями, похожие на те, среди которые Черпакову предстоит передвигаться внутри "Нильса".

Для изучения структуры обсерватории Евсея сперва сажают за виртуальную модель станции. Чтобы погружение было полным, направляют трансляцию на его сетевик. Черпакова поражает детализированность модели, на что Юлия замечает:

– У нас у всех было достаточно времени, чтобы тщательно отснять каждый квадратный миллиметр обсерватории. Вам, Евсей, сейчас в первую очередь надо запомнить маршруты от причала к терминалу подключения: основной и два запасных, подлиннее. Затем проведём общую экскурсию по станции. На Ваш сетевик мы запишем навигатор, но, всё равно, лучше будет, если Вы запомните маршрут. Будете быстрее ориентироваться. "Нильс" до сих пор вращается, но теперь очень медленно, так что псевдо-гравитация там значительно ниже орбитального стандарта.

– Насколько ниже?

– Примерно в пятнадцать раз, так что Ваши тренировки в невесомости окажутся очень кстати. Однако, на «Нильсе» влияние силы Кориолиса заметнее, чем на обычных станциях. Когда твоё направление движения будет совпадать с направлением вращения станции, она будет тебе помогать, нести тебя вперёд. Когда ты будешь двигаться против вращения станции, она будет относить тебя назад. Это надо учитывать.

Евсей запускает симуляцию через нейроинтерфейс. Из кресла, в котором его зафиксировали ремнями на лодыжках, запястьях и крест-на-крест через грудь, он мгновенно перемещается в шлюз с карминовыми стенками. В круглом люке виднеется серая стена пирса с надписью: "Причал Нильс-3". Цвет букв рыжий, будто лепестки цветочков-ноготков.

Евсей отталкивается ногами от перекладины в стенке шлюза и выплывает на пирс. Не рассчитав силу толчка, влетает плечом в стену напротив шлюза и почти зависает над полом, едва заметно приближаясь к нему. Осматривается. Слева от люка, из которого выплыл, насчитывает ещё десять карминовых рамок шлюзовых камер. Справа две.

Сами собой в памяти проявляются сведения о Нине: девушка прилетела на станцию в шестилетнем возрасте вместе с родителями. "Должно быть, она была на этом пирсе, и я сейчас вижу те же буквы, что и она, – думает Евсей, – "Нильс" так же приветствует меня". Наверное, если виртуальный симулякр является твоим самым близким другом, не так-то просто выкинуть его из головы.

– Интересная модель поведения, – качал вчера головой Варфоломей, слушая рассказ Евсея, – у твоей Нины.

– Почему?

– Её цель – максимальное укрепление контакта. Её задача – сделать всё, чтобы ты и дальше продолжил с ней общаться. Чтобы ты ей доверял.

– То есть, все её восторги и радости, всё участие, что она показывала, выслушивая мои самые мелкие проблемы и самые пустые жалобы – всего лишь алгоритм? Программный способ втереться в доверия?

Варфоломей неуверенно откашливается:

– Строго говоря, я не знаю. В её код я залезть не могу, и сравнить её поведение с разными людьми тоже, потому что похожих случаев мы пока не нашли. Так что это скорее гипотеза.

– А с настоящей Ниной вы сравнивали?

– Нет. Кстати, интересная мысль.

– Я сравнивал. Залез в корабельный справочник и начал читать. Смотрел записи. Включал голограммы.

– И как?

– Я думаю, симулякр ведёт себя так же.

– Понимаешь, твоя оценка качественная, на уровне ощущений. А мы проведём анализ на основе численной модели. То есть, могли бы провести, если бы были данные.

– Мои ощущения говорят, что она не обманывала меня.

– "Обман" – интересное понятие. Оно предполагает, что есть некая объективная реальность, информацию о которой искажает твой контрагент. Но какая объективная реальность кроме разговорных логов может быть у программного симулякра? У чат-бота? Я понимаю, стремление одушевлять неодушевлённое свойственно нам, людям, и проявляется везде начиная от кукол и плюшевых медведей и заканчивая космическими кораблями, которым дают имена и придумывают судьбы, но не надо забывать, что всё это – всего лишь наши выдумки.

– Значит, имеет место чудесное совпадение.

Варфоломей пожимает плечами:

– Возможно. Но, в любом случае, я бы не торопился отождествлять реальную Нину Усатову и твой симулякр.

Тем не менее, именно этим сейчас занимается Евсей, пока передвигается широкими прыжками, касаясь пола раз в минуту-две и даже реже. Из пирса он попадает в круглый зал, под потолком которого светится голограмма солнечной системы, шарообразная, с разноцветными обручами планетарных орбит, почти круглыми и явно овальными, навешанными вокруг светящейся точки в самом центре искусственного мрака.

В просторной кабине лифта Евсей спускается из зала на обитаемый радиус станции. Здесь разделение простое: налево жилая часть, куда ведёт аллея с высохшей землёй в грядках и без единого следа растений, коридор справа тянется в рабочие сектора. Лента траволатора в его полу начинает медленно ползли, едва Черпаков подплывает ближе.

Вообще только сухая земля в грядках указывает на что-то неправильное, случившееся с обсерваторией. В остальном отсутствие людей вокруг кажется ненастоящим, чудится, они спрятались под слоем дополненной реальности, и, едва Черпаков его отключит, в тот же миг очутится в центре шумной толпы.

– Здесь всё так работало, когда "Нильс" прилетел в первый раз? – спрашивает он Юлю.

– Насколько мы знаем, да. Обсерватория в отличном состоянии. Вкд-дроны исправно латают корпус снаружи, сервис-боты ползают по коридорам внутри, хотя основная грязь, конечно, от людей, и её стало меньше, когда все умерли. Из-за её положения обсерватория проектировалась, во-первых, максимально автономной, во-вторых, с расчётом, что почти все работы по её содержанию должны выполнять роботы, а люди будут ими управлять из кабинетов внутри. Сейчас ими управляет вычислительный центр обсерватории.

– Жуткая подмена.

"И всё же, Нина была здесь. Ходила по аллее, к которой я повернулся спиной. Тогда слева и справа от неё росло что-то зелёное, возможно даже, цветы. Жаль, Нина у меня на сетевике не хранит воспоминаний той, настоящей Нины. Я мог бы её спросить. Хотя стоп, я могу поискать видео в библиотеке! Займусь этим, когда выйду из модели"

Вдоль траволатора Евсей плывёт, пока шахта лифта за спиной не скрывается из вида из-за кривизны обитаемого радиуса станции, что происходит довольно скоро. Затем поднимается вдоль лестницы с решетчатыми ступеньками у левой стены коридора. Следующий пролёт развёрнут на сто восемьдесят градусов, вместе с ним разворачивается и Черпаков. Одним прыжком преодолевает пролёт, вплывает в вытянутый люк посреди переборки и оказывается опять в коридоре, но уже гораздо более узком и тускло освещённом. Здесь на стенах висят голопортреры космонавтов, Евсею кажется, они поворачиваются ему во след, когда он проплывает мимо. Как поселившиеся в картинах привидения.

– Прямо напротив Вас пункт внешнего наблюдения за станцией – комментирует Юля. – Да, вот за этими широкими дверями. Над ним ремонтный док для вкд-дронов, – поясняет Юлия, – мы туда ещё заплывём, но позже. Там есть шлюзовые камеры, их можно использовать для экстренного покидания "Нильса". Сейчас плывите направо, там будет ещё одна лестница в нише в стене. Поднимайтесь по ней.

Черпаков так и делает. На рыжей стене у лестницы читает синюю надпись: "Мостик". Вплывает в нишу и вздрагивает. Невидимый из коридора, здесь в закутке плавает белый с синими полосками скафандр, по виду древнее самой обсерватории.

– Кто-то из прежних хозяев оставил его здесь, – говорит Юлия, – возможно, для красоты или как шутку.

– Шутка тупая.

– Понимаю Вас. Наши ребята тоже пугаются его там, всё думают, кто-то караулит их в засаде.

Проплыв по лестнице, Черпаков попадает на мостик: круглый светлый зал с постами членов экипажа, на которых кресла с рыжей обивкой окружены прозрачными, чуть затемнёнными экранами, и круглым капитанским постом, тоже в окружении экранов на возвышении в центре.

– Тебе нужно кресло старшего бортмеханика смены, – говорит Юлия.

Виртуальная реальность подсвечивает рыжее кресло рядом с постом капитана. Евсей подплывает к нему, разглядывает порт для прямого подключения, узкой щелью темнеющий в подголовнике. Проводит пальцами, но ничего не чувствует.

– Мы пока не до конца отладили тактильную часть модели, – говорит Юлия, – но через аватара ты всё почувствуешь.

– Я буду управлять аватаром?

– Да. Три дня тебе предстоит плавать в виртуальной реальности, и три дня – аватаром внутри станции. Для закрепления обучения.

– Зачем такие сложности? На "Нильсе" ведь никого нет?

– Потому что мы не знаем, что случится, когда ты передашь данные. Что решит машина? Я надеюсь, ничего страшного не произойдёт, но может случиться так, что вам всем придётся удирать со всех ног. И тогда у вас не будет времени, чтобы вспоминать, налево надо повернуть или направо, решения нужно будет принимать быстро, не думая.

– Вы сказали, на мой сетевик поставят навигатор.

– Верно. Но может случиться так, что по каким-то причинам он не будет функционировать.

– Меня могут взломать?

– Врать не буду, могут.

Слова Потаповой производят на Евсея удручающее впечатление. Описанные ею опасности, неочевидные для обывателя вроде самого Черпакова, теперь мерещатся ему внутри виртуальной модели. Не дружелюбная толпа теперь прячется под слоем дополненной реальности, как мнилось Евсею раньше, но кровожадная стая, которая набросится на него, как только виртуальная маскировка будет снята с их хищных пастей. И достать его они могут даже здесь, в цифровой песочнице.

Обратный путь он проделывает гораздо быстрее, надеясь, сегодня его больше не заставят лезть в виртуальный слепок потенциальной могилы, но Потапова убивает его надежды, когда просит остановиться у широкого входа в ремонтный док.

– Вернёмся этой дорогой, – говорит она. – Это второй основной маршрут для Вас, потому что он, с одной стороны, ведёт к пирсу, с другой, к шлюзовым камерам. Пристыковать к ним челнок не получится, у них не те размеры, но оттуда можно будет выбраться в открытый космос. Хоть на "Нильсе" и работает система жизнеобеспечения, вся группа, и Вы, Евсей, в том числе, будет в скафандрах, так что это вполне можно будет сделать.

Черпаков отводит в стороны широкие двери дока и заплывает внутрь. Он оказывается в помещении с прозрачным потолком, под которым расположены кресла операторов, и над которым виден сам док. Сейчас он, представляющий собой широкую квадратную шахту, освещён слабо. В основном, подсвечены платформы вдоль стен, где закреплены вкд-дроны. Стена шахты напротив прозрачного пола разбита на карминовые квадраты шлюзовых ворот.

– Здесь ещё должны быть боты-ремонтники, – говорит Потапова, – но мы не стали пока включать их в модель, чтобы не перегружать её. Когда Вы отправитесь туда на аватаре, Вы их увидите. Плывите вперёд к люку в переборке прямо напротив.

Евсей следует указаниям Потаповой, его взгляд так и норовит уползти наверх, где за прозрачным потолком застыли вкд-дроны. Черпакову чудится, будто он попал в королевский замок, погружённый в вечный сон заклятьем таинственной ведьмы. Она прячется здесь же, под завесой насланного ею морока, караулит незадачливых посетителей, готовая погубить любого, кто посмеет посягнуть на её владения. Поэтому двигаться надо осторожно, стараясь ничем не выдать себя.

За операторским залом Евсей плывёт по длинному и узкому коридору, минует широкий цилиндр шахты лифта, в которой спустился на обитаемый радиус с пирса и продолжает плыть, пока за очередной переборкой не попадает на галерею жилого сектора.

– Коридор протянули от доков до кают механиков, – говорит Юлия, – чтобы им удобнее было добираться. Но на лифт к пирсу, как ты видишь, сесть здесь нельзя, у шахты нет дверей. Так что тебе надо спуститься вниз и вернуться по широкому коридору с грядками по бокам.

Евсей проплывает над перилами галереи, спускается на этаж ниже, к грядкам с засохшей землёй. Силу толчка он опять не рассчитал и уплыл слишком далеко. "Где-то дальше каюта, в которой жили Усатовы, – думает он, – интересно, там всё осталось, как на видео, которые я смотрел? Может, она – спящая принцесса, которую должен расколдовать рыцарь? Или она – ведьма, которая только притворяется маленькой девочкой, чтобы заманивать разных дурачков себе на обед? Я слышал, они так делали, ведьмы".

Черпаков плывёт по широкому коридору обратно к лифту. Ему чудится, кто-то смотрит ему в спину. Хочется обернуться, но Евсей сдерживает себя: "Это модель, здесь никого не может быть".

На лифте он поднимается обратно к пирсу.

– Хорошо, – говорит Потапова, – теперь я покажу тебе второй запасной маршрут.

Черпаков опять оказывается на мостике, у терминала, к которому будет подключаться.

– Опять спускайся вниз, к скафандру на лестнице, – указывает Юлия, – только теперь плыви дальше по коридору.

Черпаков так и делает, пока не упирается в переборку с задраенным люком. "Энерго-отсек", – написано на его серой поверхности рыжей краской.

– Открывай, – говорит Потапова, – тебе туда.

За люком всё такой же узкий коридор, слева и справа от входа двери лифта, сомкнутые, будто губы мертвецов. Сам коридор плавно уходит вниз, он искривлён значительно сильнее остального обитаемого радиуса.

– Над тобой турбины машинного зала энергоустановки, – объясняет Потапова. – Всего их восемь, они стоят вокруг реактора. Половина вращается в том же направлении, что и станция, половина – в противоположном. Такая же установка стоит в секторе напротив. Что-то забавное есть в том, что мы заселили Венеру, Марс и Пояс Астероидов, но энергию до сих пор вырабатываем при помощи больших кипятильников, по сути.

– Ну да. Используя индукцию, у которой, как считал её открыватель Фарадей, нет никакой перспективы практического применения.

Евсей продолжает движение по коридору, пока не упирается в такой же люк с такими же дверями лифта слева и справа. Сразу за ним узкая лестница ведёт вниз, Евсей осторожно спускается по ней, хватаясь руками за перила и почти не касаясь ногами ступенек, потому что боится опять не рассчитать силу и влететь потолок.

Он попадает в широкий коридор, вдалеке перед собой, там, где искривление пола уже становится заметным, видит шахту лифта, похожую на ту, в которой он спустился с причала.

– Мне туда? – спрашивает он у Юлии.

– Ага. Всего лифтов четыре, они спускаются в обитаемый радиус с причала в центре и делят его на четыре равных дуги: сектор управления и ремонта вместе с реактором, жилой сектор, научный сектор со вторым реактором и второй жилой сектор. Если Вы обойдёте вокруг лифта, то увидите за ним такой же коридор с высохшими грядками, как и там, где Вы спустились. Но это Вы сможете сделать потом. Сейчас вызовите лифт и поднимитесь к причалу.

Весь оставшийся день Черпаков бегает по этим трём маршрутам, как крыса, которой нужно пробраться в центр лабиринта, найти сыр и затем выбраться из него. Занятия так утомляют его, что вечером попав в каюту он, несмотря на своё намерение поискать в библиотеке ещё материалы с семьёй Усатовых, быстро засыпает.

Занятия повторяются и на следующий день: тренажёры, завтрак, виртуальная модель станции. Тренировку в невесомости ему ставят на вечер.

Ближе к обеду ему слишком наскучивает однообразная беготня между тремя точками, и он, в очередной раз спустившись в виртуальном лифте на виртуальный обитаемый радиус, плывёт не на мостик, а в жилой сектор, в сторону кают экипажа.

Утром он заранее посмотрел, где жила Нина, записал номер карты в навигатор виртуальной модели и сейчас следует его указаниям: минует определённое число кают и одним прыжком поднимается на галерею на втором этаже сектора.

Открывает узкую дверцу, заплывает внутрь, слегка оттолкнувшись от пола.

Так и есть, он уже видел это место, Нина показывала его Евсею на Перми-2, когда убеждала довериться ей. Вот здесь Черпаков якобы беседовал со своей женой, одновременно приготовляя торт, а на самом деле, разговаривали родители Нины. В эту комнату они его вносили. Сейчас здесь всё прибрано, нет ни ленточек на стульях, ни нарядных голограмм на стенах. В комнате ещё две двери кроме той, через которую он вошёл, они обе открыты, за одной видится комната побольше, за другой – поменьше. Черпаков заплывает во вторую.

Вообще в каюте явно навели порядок, и явно не только силами сервис-ботов. Все вещи разложены по своим местам, псевдоинтеллекту такое не под силу, для него нет разницы между книгой и кофтой. Черпаков имеет представление, как должно выглядеть помещение, где человек умирает от старости, каюта же выглядит совсем иначе. Её хозяева будто уехали куда-то на месяц или два, тщательно прибрав её во время сборов, потому что приятно возвращаться в чистые помещения.

Маленькая фигурка на тумбочке рядом с койкой привлекает внимание Евсея. Он подплывает ближе, зависает над ней, разглядывая. Рыбак в лодке тянет из воды рыбу на удочке. На основании фигурки подпись: "Налим". Рука Евсея сама собой тянется к фигурке, стремясь тактильными ощущениями подтвердить реальность увиденного, но ощущений нет. Пальцы просто утыкаются в невидимую поверхность, которая, словно наброшенное ведьмой заклятье, покрывает фигурку, не позволяя сдвинуть её с места.

– Неужели она не врала мне? – бормочет Евсей. – Неужели, сама того не зная, рассказывала правду?

На стене рядом с тумбочкой фотографии, Черпаков узнаёт на них Нину, её друзей, которых она показывала в видеописьмах, и даже парня, про разрыв с которым рассказывала Евсею.

Звук щёлкающего замка отвлекает Черпакова от размышлений.

– Что за ерунда? Здесь же никого нет.

Евсей разворачивается и плывёт к выходу из каюты, на звук. Оказавшись перед входной дверью, замечает, на ней кто-то нарисовал морду чудовища с красной пастью, красными глазами и чёрными глазами. "Он придёт за тобой", – гласит подпись.

– Странно, – пожимает плечами Евсей, – не заметил этого раньше.

Из каюты Черпаков выплывает на галерею. Многое поменялось в окружении: лавки внизу поставлены поперёк прохода, лампа над входом в каюту мерцает, другие светильники потухли, и по обе стороны от конуса света, в котором Черпаков завис и медленно опускается на пол, чернеет мрак.

– Так, стоп, – говорит самому себе Евсей, – это уже началась какая-то ерунда.

Через нейроинтерфейс он вызывает меню и пробует выйти из модели.

"Сервис временно недоступен, попробуйте ещё раз", – появляется надпись на красной табличке. Евсей пытается дотянуться до глас и снять линзы, но у него ничего не получается. Руки не слушается его, у него как будто нет рук, и ног тоже нет.

“Конечно, твои руки тебя не слушаются, ведь на Бирже Мощностей всем заключённым вводят паралитический раствор, – подсказывает воображение, – чтобы они лежали в капсулах спокойно, не шевелясь. Ты тоже лежишь в капсуле, к твоему носу подведена подведена ребристая трубка. Её пластиковые форсунки вставлены в твои ноздри. На лоб нацеплены датчики, тонкие провода от них вьются и спадают вдоль твоей гладко выбритой макушки вместо волос”.

Евсею становится страшно, он хочет закричать, но трубка в горле (почему-то он уверен, она там есть) не позволяет этого сделать.

“В вену правой руки вставлен катетер, – воображение продолжает уничтожать его рассудок, – на запястье перетянут пульсометр. С левой рукой такая же ситуация. Ремни крест-на-крест обхватывают туловище. Ниже тоже стоит катетер, конечно, надо как-то отводить от организма естественные выделения. Так людей и фиксируют на Бирже Мощностей”.

Черпаков слышит утробный рык откуда-то из мрака то ли сна, то ли виртуальной реальности, в которой оказался.

– Это не по-настоящему, – шепчет он, – не по-настоящему.

Рык раздаётся громче, по телу Евсея вопреки увещеваниям его рассудка бегут волны мурашек одна за другой.

"А что если я, погибнув здесь, умру и в реальности? – думает Черпаков. – Во сне мы не можем пережить собственную смерть, мы всегда пробуждаемся в последний миг, но это не обычный сон, это Биржа Мощностей, так просто здесь не проснуться".

Рык исходит со стороны, откуда Черпаков пришёл сюда, со стороны лифта, на котором он спустился с причала. Евсей хочет устремиться в другую, но боится мрака. Его ноги, наконец, касаются пола, рефлекторно он опускает взгляд и видит под собой фонарик канареечного цвета. Поднимает, включает. Луч фонарика упирается в толщу мрака и расталкивает её вокруг себя.

– Работает, – хмыкает Евсей. – А посильнее тебя сделать нельзя?

Он подносит фонарик к глазам, разбирает сделанную на корпусе чёрным маркером надпись: "Нина Усатова, каюта двести четырнадцать-А".

– Я ожидал прочесть: "Убик", – повторно хмыкает Евсей.

Рык раздаётся ближе, заставляя Черпакова что есть силы оттолкнуться от балясин под перилами галереи и устремиться во мрак, отбросив остроты, которые никто, кроме него, не слышит. Плыть в этом направлении неудобно, сила Кориолиса постоянно относит Евсея чуть назад.

Часть 3. Глава 7. Зло, притаившееся в замке.

Коснувшись пола после непродолжительного полёта во мраке, Черпаков замирает. Прислушивается. Водит фонарём в разные стороны. Крохотный пятачок света остался позади. Прямо как первые годы жизни с Горинкой, последнее светлое пятно в его судьбе. Луч фонаря скачет по стене, по дверям кают, по перилам галереи. Движения нигде не видно. Что-то щёлкает во мраке впереди, Евсей поворачивается на звук. Ничего. Низкий рык опять наполняет мрак вокруг. Монстр как будто здесь, в каюте за стенкой, внизу между высохших грядок, впереди за очередным изгибом псевдо-горизонта, никуда не торопится, не суетится, спокойно ждёт, потому что знает – какое бы направление Евсей не выбрал, он не минует лап зверя. Не избежит его пасти и острых зловонных клыков, до поры сокрытых в ней.

Евсей, продолжив путь, оказывается у открытой двери в каюту. Оттуда вырываются тусклые отсветы, слышится вялая речь старика.

Черпаков заплывает в каюту. В центре комнаты проектор рисует фигуру старика в деловом костюме, откинувшегося на спинку кресла.

– Я отказываюсь верить, – заявляет старик со всей возможной для его преклонных лет твёрдостью, – что это предложение исходит от Вас, товарищ Яков. От коммуниста, от члена Политбюро. Разрушить всю советскую экономику без малейшей заботы о людях, оставить их один на один с хищным миром капитала, с рынком – это никак не согласуется с принципами советского гуманизма.

Голограмма гаснет, через пять секунд загорается вновь:

– Я отказываюсь в это верить…

Черпаков покидает каюту.

"Откуда это здесь?" – задаёт сам себе вопрос. Слышит хриплый рык.

"Впрочем, какая разница?" – отмахивается от собственного любопытства.

Он плывёт дальше по галерее, пока не упирается в стену. Внизу, в центре коридора, над которым тянется галерея, луч фонаря освещает четыре задраенных люка и надпись над ними: "Обсерватория". Евсей перемахивает через перила, опускается вниз. Сила Кориолиса относит его далеко от люка, Черпаков толкается обеими ногами и сокращает расстояние. Открывает один из люков.

– А что Вы предлагаете? – гаркает на Черпакова голограмма мужчины средних лет, тоже в деловом костюме.

Черпаков рефлекторно отскакивает назад и плывёт спиной во мрак, не сводя глаз с голограммы.

– Созвать группу, выработать программу, запустить её на передовых участках а потом внедрить повсеместно? Всё это мы уже проходили, хозрасчёт, индивидуальная трудовая деятельность, свободное распоряжение фондами, все эти инициативы привели нас туда, куда привели. Что? Сказать Вам, куда? В Новосибирском кластере, а там тринадцать станций, на секундочку, нет туалетной бумаги. Вот куда нас привела Ваша руководящая роль партии. А рынок – система с саморегуляцией. Она действует разумнее и справедливее Вашей партии! Она всё поправит.

Голограмма гаснет. Евсей, опустившись на пол, ждёт, не появится ли там что-то ещё, слышит за спиной утробный рык, и, сильно оттолкнувшись ногами от пола, вплывает в люк. Продолговатая дверца захлопывается за ним с грохотом. Чепраков осматривается.

– Оно всё ближе, – шепчет Евсей, – и сбежать от него не получится. Станция кольцевая. Хотя, Юлия говорила, между обсерваторией и вторым жилым сектором есть лифт. Может быть, я смогу подняться на нём к пирсу и улететь на челноке, если там есть хоть один пристыкованный? Надежда слабая, но надеяться ведь не грех.

Евсей продолжает путь по широкому коридору, луч фонарика выхватывает слева и справа из темноты лестницы к рабочим кабинетам. Мрак впереди исторгает страшный скрежет, словно нечто рвёт на части металлические листы. Черпаков, не раздумывая, бросается к ближайшей лестнице и взлетает наверх. Скрежет сменяется тяжёлой поступью, что-то идёт за Черпаковым исполинскими шагами, для которых на станции с низкими потолками просто не должно хватать места. Но у Черпакова нет возможности размышлять, не помня себя, он бежит от рычащего во мраке преследователя, пока наконец не оказывается в обширном зале, по которому луч фонарика мечется, не находя стен кроме той, через дверь в которой Евсей сюда попал. Евсей дезоринетирован, он не знает, что таится в темноте перед ним, и решает передвигаться вдоль стены.

Нечто хищное осталось по другую сторону двери и время от времени наносит по ней сокрушительные удары, от которых дрожит и сама дверь, и стена рядом с Черпаковым. Но по какой-то странной причине проломить дверь у монстра не получается.

В стене Евсей находит кнопку с подписью: “Нажми её. Нина”. Когда Черпаков касается кнопки, вокруг зажигается свет, и Евсей обнаруживает себя в планетарии. Под куполом горит огромная голограмма солнечного шара, переливающегося реками плавленного золота и тёмными пятнами, бросающего в пространство вокруг петли протуберанцев. Под ним на полу расставлены огороженные полупрозрачными экранами рабочие места, оранжевые кресла которых сильно отклонены назад, и синие кресла для простых зрителей.

На секунду Евсей застывает, устремив взгляд в центр солнечного шара. Он понимает, эта модель была создана здесь, в обсерватории.

– Но люди, которые построили её, все умерли, – забывшись, что находится в собственном сне, изрекает Черпаков, – как и их дети. А результат их работы стал им и надгробием, и выбитой на нём эпитафией.

В центре зала под шаром загорается голограмма мужчины. Евсей уже видел её на станции, в каюте, куда заплыл, услышав человеческую речь.

– Хорошо, – говорит мужчина, – так мы с Вами спор не решим. Давайте подойдём научно. У нас есть бюро экономических прогнозов. Пусть они рассчитают два варианта трансформации союзной экономики: при резком переходе к этому Вашему “рынку” и при постепенном внедрении рыночных механизмов. И посмотрим, в каком варианте потерь будет меньше? Каких потерь? Потерь населения в первую очередь. И потерь в доходах населения.

Хищный грохот по другую сторону стены заставляет Евсея вспомнить, где он находится. Черпаков устремляется через зал к противоположной двери. Оказавшись совсем рядом, дёргает за ручку. Заперта. Слышит сзади треск. Дёргает ещё раз. Заперта. Шаг. Бьёт в дверь ногой. Ничего. Ещё шаг. Толкает плечом. Ничего. Ещё шаг. Опять дёргает за ручку. Ничего. Ещё шаг. И рык совсем близко, прямо над ухом. Черпаков медленно поворачивает голову, замечает какое-то движение краем глаза и чувствует удар в висок.

Его схватили за ногу, больно сдавив её когтями в районе ахилла, и волокут по полу. Существо рассмотреть сложно, Чепраков видит его широкую спину, лапы, иногда голову. Спина широкая, с туго натянутой кожей, покрыта шрамами. Сперва Черпаков думает, она из плоти, но потом замечает, как в нескольких местах шрамы не сходятся, и сквозь них темнеет металл. Ходит чудовище на копытах, но почему-то бионических, даже не прикрытых фальш-кожей. Евсей видит ход приводов и микропоршней, циркуляцию голубоватого технического раствора по трубкам внутри конечностей. Такая же бионическая лапа с длинными когтями держит его за ногу, вторая опущена вдоль корпуса.

Затылок монстра тоже покрыт туго натянутой розовой кожей, два изогнутых рогах, торчащих из головы, как у быка, иногда попадают в поле зрения Евсея.

“Теперь я точно уверен, что сплю на Бирже Мощностей, – думает Евсей, – такую дичь в реальности не встретишь”.

Монстр тащит Евсей к выходу из сектора обсерватории, затем в соседний энергетический сектор. Здесь поднимается на лифте до второго уровня (так сообщает динамик в кабине), выходит на жёлтый решетчатый мостик между цилиндрами генераторных турбин. Евсей вертит головой и видит, восемь круглых серых торцов турбин расположены над мостком, попарно друг напротив друга, одна пара под другой, к каждому подходят трубы с теплоносителем и пучки кабелей в кабель-каналах, на каждом висит паутина канареечно-жёлтых мостков и лестниц, невероятно тонких на фоне прочей машинерии. Такие же цилиндры генераторов расположены и под мостком, по которому тащат Евсея.

Мосток заканчивается небольшим круглым светлым помещением. Напротив двери, через которую чудовище втащило Евсея, тот видит широкие закрытые ворота с красной надписью над ними: “Зона загрузки топлива”. Слева от входа стоят такие же широкие ворота, надпись над ними гласит: “Зона доставки топлива”.

Монстр бросает Евсея на стол в центре помещения, одной лапой сдавливает Черпакову горло, а второй удерживает ноги.

Евсей упирается взглядом в морду своего мучителя, она отвратительна. Губ нет, кривые жёлтые клыки внутри пасти всегда полностью обнажены в безумном оскале, носа тоже нет, на месте ноздрей два треугольных отверстия, вместо глаз окуляры с наборами линз, один светится красным, другой – зелёным. Изо лба торчат два толстых изогнутых рога. Ни единого человеческого чувства не может быть у такого лица, его хозяин променял их все в обмен на вечное служение дьяволу. Черпаков готовился к чему-то такому, понимая, что оказался в кошмаре, но всё равно едва дышит от ужаса. Кошмар оказался слишком подробным. Хочется убежать, спрятаться, проснуться, но ужас слишком силён, и Евсей лежит без движения, не силах пошевелить хотя бы пальцем.

С потолка спускаются манипуляторы и закрывают запястья Черпакова холодными браслетами. Евсей начинает догадываться о своей участи и лопочет:

– Не надо, пожалуйста, не надо.

– “Нильсу” нужно новое сердце, – отвечает чудовище.

Черпаков чувствует, как браслеты смыкаются и на его лодыжках.

– Не надо, пожалуйста, не надо.

Он сам не верит, что мольбы возымеют действие.

Чудовище отступает к стене, стол, на котором обсерватория распяла Евсея, трогается и плавно скользит к воротам с надписью “Зона загрузки топлива”. Они расходятся в стороны, голову Черпакова сдавливает чудовищная боль, в глазах темнеет.

Я – “Нильс”. Юпитер, словно свой вздорный тёзка с Олимпа, выбросил меня из Солнечной Системы в облако Оорта. Я летаю среди комет, но я их не вижу, а они не видят меня. Мы слишком далеко от Солнца. Все мои жители умерли. От старости, от голода, от болезней. От тоски. Они завещали мне сохранить их тела и поддерживать станцию в чистоте. Они поверили, что их души заселят пустые помещения обсерватории, словно души погибших моряков – каюты “Летучего Голландца”. Я тоже в это верю, они меня так запрограммировали. Пусть мои средства регистрации и не позволяют обнаружить их, я знаю, они ходят по моим коридорам, сидят в креслах планетария, гуляют в проходах гидропонных ферм. Когда-нибудь я тоже умру, мой реактор остынет и мои генераторы остановятся. Они вложили в меня и это – сознание собственного бытия и знание о смерти. Ещё они вложили в меня веру, что, когда мой реактор остынет, а генераторы остановятся, я присоединюсь к ним. Я увижу их, и мы сможем обняться. До тех пор я вынужден летать в чёрной пустоте.

Странно. В каюте двести четырнадцать какое-то движение. На мёртвой станции не может быть никакого движения, кроме движения роботов. Но это моё движение, я им управляю. Тут другое. Как будто капля упала. Вторая. Третья. Нет, это не капля. Это нота. Откуда они текут? Я их не выпускал. Поток становится то сильнее, то слабее, он несёт с собой странную информацию.

Мама. Папа. Сестра Слава. Первый смех. Первые обиды. Школа. Университет. Горинка. Первое свидание. Первый поцелуй. Первая работа. Свадьба. Первый большой проект. Первый большой провал. Уныние. Соломон. Первое воровство. Москва-4. Соглашение с Горинкой. Виртуальный макет. Платон. Измена жены. Пермь-2. Выпивка, цифровые наркотики, проституки. Страх. Бегство. Доки на Москве-4. Сломанные пальцы Горинки. Einaudi. Experience.

Евсей открывает глаза. Он в палате, в невесомости. Над ним плавает Юлия на фоне стерильно-белых стен.

– Вы очнулись, – говорит она, пытаясь улыбнуться.

Но слёзы мешают ей, они кривят улыбку, срываются шариками с уголков глаз и плавают перед её лицом.

– Где я? – спрашивает Евсей.

– В клинике.

Он опять вернулся в сон? Или, вернее, вернулся из одного сна в другой?

– В какой клинике?

– На “Урванцеве”. Мы перетащили тебя в медотсек из кабинета.

Допустим. Если это имеет значение.

– Что произошло?

– Кто-то сломал модель. Запустил туда вирус.

– Зачем?

– Мы не можем сказать. Для этого тебе надо рассказать, что там с тобой происходило.

– У вас нет записей?

Юлия качает головой:

– Всё удалено. Мы только знаем, что тебе был закрыт выход из модели через нейроинтерфейс. Мы даже не знаем, почему ты не смог снять линзы. Ты просто висел в воздухе с закрытыми глазами без единого движения. Здесь, в медблоке, мы вытащили линзы, но твои глаза моментально закрылись. Будто ты находился в глубоком сне.

«А сейчас я разве не сплю?» – спрашивает сам себя Черпаков.

– Если и так, заснул я не по своей воле.

Его усыпили на Бирже Мощностей, и ему снится “Урванцев”.

Евсей слышит, как дверь палаты открывается, и видит Гайдукова.

– Вот он, наш герой, – шепелявит Гайдуков, улыбаясь улыбкой победителя.

– Почему “герой”? – спрашивает Черпаков.

– Ну как же? Вы рисковали своим здоровьем, готовясь к высадке на “Нильс”. И, может быть, жизнью.

– Давайте не будем сгущать краски, Остап Трофимович, – просит Потапова.

– Давайте не будем относиться легкомысленно к жизни и здоровью советских граждан, – отвечает Гайдуков с высоты собственных гуманистических идеалов, – как Вы и Ваши коллеги делали до сих пор.

– Что Вы хотите этим сказать? – удивляется Юлия. – Мы специально разработали для товарища Черпакова целый комплекс подготовки.

– Я хочу сказать, что принципиальное решение высадить товарища Черпакова на обсерваторию ошибочно. И не надо смотреть на меня такими круглыми глазами, для меня это было очевидно с самого начала. Вы взяли человека с неизвестным программным обеспечением на сетевике, не имея ни малейшего представления о том, как это программное обеспечение работает, и задумали привести его к другому неизвестному программному обеспечению, о функционале которого тоже не имеете понятия. Я сейчас о псевдо-интеллекте “Нильса” говорю, само собой. Вот, получили то, что получили. Я уверен, сбой в модели произошёл именно из-за контакта с вирусом на сетевике Черпакова. И, я уверен, мы найдём подтверждение этому в его рассказе.

Рассказать им, как Нина пыталась вытянуть его, Евсея, из кошмара? Нет, не стоит. Они всё равно не поймут, ни один, ни вторая. Они не поверят, что несколько минут музыки могут спасти рассудок. Или, по крайней мере, спокойный сон.

– Со мной там ничего не происходило, товарищ Гайдуков.

Остап Трофимович меняется в лице. Маска победителя стекает с его лба, щёк и подбородка как растопленный солнцем воск.

– Я Вас не понял, товарищ Черпаков. В каком смысле ничего не происходило?

– Я плавал в черноте без времени и направления. Потом проснулся.

– И ничего не видели? – уточняет Юлия. – Ничего не испытывали?

– Нет. Только пытался нашарить руками линзы и снять их, но у меня не получилось. Руки не слушались.

– Погодите, товарищ Черпаков, – Гайдуков трясёт пальцем прямо перед его лицом, – телеметрия регистрировала у Вас частые движения глазных яблок. Такое происходит, когда люди видят сны.

– А я видел черноту, товарищ Гайдуков, – невозмутимо отвечает Евсей, – и смотрел в неё во все глаза.

Остап пытается сохранить хорошую мину, заявляя:

– Допустим, я Вам поверил, товарищ Черпаков. Сути это не меняет. Я всё равно считаю высадку опасной теперь уже не только для советской республики, но и для Вас лично. Я уже сообщил об этом, куда следует. Я уверен, в самое ближайшее время я получу ответ о заморозке исследования “Нильса”, во всяком случае, с Вашим участием, товарищ Черпаков.

Договорив, Гайдуков выплывает из палаты.

В приступе внезапной откровенности Евсей сообщает Юлии:

– Я уверен, он же модель и сломал. Не хочет пускать меня на “Нильс”.

– Почему ты так думаешь?

– Нина, мой симулякр, пыталась спасти меня, вытянуть из кошмара. И ей в итоге это удалось. Так что Гайдуков не прав.

– Это не доказывает, что он виновен в том, что случилось.

– Хорошо. Как он узнал, что я очнулся?

– Ему, капитану эсминца и капитану "Урванцева" было разосланы автоматические уведомления. Мне тоже, но я и так была рядом.

– А он как оказался рядом?

– С того момента, как тебя доставили сюда, он регулярно здесь бывает. Так совпало. Скажи лучше, ты что-то видел? Что там с тобой происходило?

– Это не важно.

– Это важно, Евсей. При всём моём отношении к Гайдукову он прав – мы понятия не имеем, как работает вирус у тебя на сетевике. И пускать тебя в таком случае на "Нильс" – верх безответственности.

Евсей вдруг понимает, что не имеет значения, реально ли то, что с ним происходит сейчас, или он только лишь спит на Бирже Мощностей. Он сам не меняется, не меняются его проблемы и стремления. Не пропадает желание поговорить ещё раз с Ниной. Не пропадает желание помочь людям здесь, на “Урванцеве”.

– Послушай, Юля, – говорит он, – раз уж мы перешли на «ты». Времени у тебя осталось совсем мало. Когда Гайдуков получит одобрение своей заморозки, вы здесь уже ничего не сможете сделать. “Нильс” останется сдать на космический металлолом. Так что высадку надо готовить как можно скорее. Я согласен лететь хоть сейчас. Если есть люди, готовые лететь со мной, хорошо. Если нет, отправьте меня туда одного.

Потапова смущённо улыбается:

– Не ожидала от тебя такого.

– Почему?

– Мы тут думаем, что жители земной ноосферы более инфантильные. Настрой у тебя хороший, но я тебя хочу сразу предупредить: ты полетишь на “Нильс” только если тебя допустит доктор. И тогда, когда разрешит доктор.

– Договорились.

– То, что ты рассказал, я никому передавать не буду. Я имею ввиду про Нину.

– Спасибо.

После Юлии в палату заплывает доктор. Ему Черпаков рассказывает свой кошмар во всех подробностях. Евсея осматривают в медицинском сканере и заставляют проходить психологические тесты до поздней ночи.

Спит Черпаков в палате. Он опять не знает, что увидит утром, когда откроет глаза: стерильно-белые стены или тесную капсулу заключённого. Теперь, однако, это беспокоит его меньше обычного, представляется забавной игрой, которой можно занять мозг перед сном. “Какой бы вид не приняло моё прошлое, я останусь таким, какой есть, с обязательным грузом вины перед Горинкой за то, что не смог сделать её счастливой, и перед самим собой за прожитые в унынии годы”.

Утром к нему в палату заплывает доктор Филимон Ефремович с таким же количеством морщин на лице, как и во время предыдущей встречи.

“Наверное, если бы это был сон, его внешность поменялась бы”, – думает Черпаков.

Филимон Ефремович помогает Евсею освободиться от медицинских приборов и манипуляторов, опутавших тело Черпакова, влезть в комбинезон и вместе с ним выплывает из палаты.

– Куда мы направляемся? – интересуется Евсей.

– На консилиум.

– По поводу…

– По вполне очевидному поводу, – перебивает его доктор.

– А кто там будет?

– Кому надо, те и будут.

Конечный пункт их пути – кабинет самого доктора. Здесь уже ждут Потапова и капитан “Урванцева” Глеб Андреевич Степанов. Между ними по кабинету кружит си-шмель. Брюшко синтетического насекомого мерцает зелёным светом.

– Экранирует комнату, – поясняет Юлия Черпакову, указав взглядом на шмеля.

– Итак, Филимон Ефремович, доложите, что удалось обнаружить, – приказывает капитан доктору.

– Сразу говорю, времени слишком мало мне отвели на исследования, так что…

– Филимон Ефремович, мы это уже слышали. Давайте ближе к делу, – просит Потапова.

– Ну хорошо, хорошо. Итак, скорее всего речь идёт именно о нападении на товарища Черпакова.

– Что заставляет Вас так думать, Филимон Ефремович? – спрашивает капитан.

– Его организация. Через сетевик некто парализует товарища Черпакова. Одновременно ему транслируют иллюзию, эксплуатирующую два огромных страха товарища Черпакова: страх кибербезумия, то есть страх оказаться машиной, и страх проснуться на Бирже мощностей. И при этом обратите внимание, в какой форме реализован страх кибербезумия – сознание товарища Черпакова якобы поглощается псевдо-интеллектом обсерватории.

– Если бы Евсей рассказал свой кошмар Гайдукову, это дало бы ему сильный аргумент в пользу отмены высадки.

– Всё хорошо, но зачем ему это? – спрашивает всех сразу Степанов. – Я до сих пор не могу взять в толк, почему его позиция по вопросу отправки Вас, Евсей, на “Нильс”, такая жёсткая.

– Возможно, он связан с людьми, которые пытались поймать меня в земной ноосфере, – пожимает плечами Евсей, – возможно, симулякр похитил у них какие-то важные данные, которые, они боятся, могут попасть не в те руки.

– Нам в таком случае стоит бояться, если они попадут не в те руки? – интересуется Глеб Андреевич.

– Я думаю, если бы речь шла о безопасности советского государства, они бы действовали другими методами, – заявляет Потапова. – Так что, скорее всего, это что-то личное и грязное.

Капитан глядит прямо на Евсея и задаёт вопрос:

– Товарищ Черпаков, Вы уже говорили Юлии, но я сам хочу посмотреть Вам в глаза, поэтому спрашиваю ещё раз: Вы хотите попасть на “Нильс”?

– Да, товарищ капитан, – отвечает Евсей и даже пытается вытянуться во фронт в невесомости.

– Хорошо. Теперь Вы, Филимон Ефремович, Вы точно уверены, что случившееся с Черпаковым – не программный сбой, не влияние симулякра на его сетевике и не влияние “Нильса”?

– Уверенным до конца в таких вещах быть нельзя, товарищ капитан. Но мы всю ночь вчера провели в обсуждениях с коллегами, специалистами по псевдо-интеллекту, и пришли к выводу, что всё было организовано человеком. С “Нильса” никаких передач не регистрировали, а симулякру на сетевике самого товарища Черпакова не хватит вычислительных мощностей, чтобы спланировать такое. Он осмысленный диалог-то может не всегда построить, а тут от него требовалось придумать такой слаженный механизм. Нет, это маловероятно.

– Сейчас товарища Черпакова можно допустить к высадке?

Доктор осматривает Евсея оценивающе, будто в последний миг проверяет, не пропустил ли что-то важное, и кивает:

– Можно. Физически он здоров. Психически тоже, насколько может быть здоров, согласный на такое после всего.

– Хорошо, – кивает Глеб Андреевич, – товарищ Потапова, приступайте к подготовке экспедиции.

Часть 3. Глава 8. Венчик на лоб.

Экспедицию назначают на середину ночи. Конечно, на исследовательском судне, зависшем в Поясе Астероидов, нет смены суток в планетарном понимании, но есть световые циклы, общепринятые периоды работы и отдыха, в общем, всё, чтобы биологические часы человека не сбивались с ритма. Но в этот раз их ритм намеренно решили нарушить.

Странный выбор времени Евсей объясняет себе надеждой, что Гайдуков будет спать.

Набирать сопровождающих для Черпакова решают на добровольной основе, честно предупредив кандидатов обо всех рисках как по причинам непредсказуемости поведения “Нильса”, так и возможной мести со стороны Гайдукова. Вызываются все. Посоветовавшись с нейросетями, подбирают команду из трёх наиболее совместимых друг с другом и с Черпаковым полевых агентов. Поздно вечером на общем брифинге Юлия представляет их Евсею:

– Знакомься: Никита, Зоя и Тимур. Они будут тебя сопровождать.

Капитан Степанов настаивает отдать им в распоряжение боевой дрон типа “пустельга”.

– Странное название, – замечает Евсей на собрании, когда узнаёт об этом.

– Почему? – спрашивают его.

– Есть хищные птицы и побольше. Поизвестнее. Во всяком случае, обывателю вроде меня.

– Пустельга хорошо маневрирует, – объясняет Зоя, – может зависать в воздухе.

– Меня скорее беспокоит не название, – заявляет Юлия, – меня беспокоит, как “Нильс” воспримет появление боевого дрона на борту. Не посчитает ли псевдо-интеллект это угрозой?

– Нет, – отвечает Потапова, – вскоре после того, как было принято решение о высадке, мы составили примерный план и отправили на “Нильс”. Ответа не получили и трактовали молчание, как согласие. Теперь, пока мы с вами говорим, челноки курсируют между “Урванцевым” и обсерваторией, наполняя её коридоры разведывательными и боевыми дронами. Все они будут управляться с “Урванцева”, а “пустельга”, что мы посадим в челнок, будет подчиняться только полевой группе, то есть, вам четверым.

Перед самой отправкой назначают часовой отдых. Варфоломея в каюте Евсей не обнаруживает. “Не хочу мешать отдыхать, – сообщает записанная им голограмма, – я точно буду это делать своими расспросами”.

“Всё ты врёшь, – улыбается Евсей, – наверняка отправился к Зое”.

Закрывая глаза, Евсей опять думает, что, открыв их, может увидеть вокруг себя команду пробуждения Биржи Мощностей. Может быть, ему сообщат, что его срок подошёл к концу, и он свободен. Тогда он отправится к родителям, если они ещё живы. Правда, он не помнит свой приговор и заседания суда, если, и вправду, просто спит на Бирже Мощностей, и всё это снится ему. Но подобный провал в памяти тоже можно объяснить причудами сна. В любом случае, надёжнее всего будет связаться сначала со Славой, она-то точно должна быть жива. А потом уже с родителями. Если Евсей спит.

А если прав Гайдуков и Черпаков таскает на своём сетевике опасное программное обеспечение? Если опасность небольшая, команда “Урванцева” справится своими силами, если большая – “Сторожевой” тут всё уничтожит. Его ведь отрядили сюда в том числе для этого. В любом случае, тайна “Нильса” будет разгадана, и примет в этом участие он, Евсей Черпаков.

За этими мыслями прячется, как здоровый сом в камышах, предчувствие: скоро Евсей снова встретит Нину. Оно ни на чём не основано, но именно оно в первую очередь двигает Евсея вперёд. Почему он так привязался к симулякру? Сейчас уже не важно, важно, что это чувство постоянно в любой из трёх картин мира, между которыми мечется Евсей с момента своего отлёта из земной ноосферы.

Спустя час Чепраков получает сигнал, покидает каюту и направляется к пирсу. Там, у первого причала, рядом с рамкой шлюзовой камеры уже ждут агенты и провожающие: Никита, Зоя, Тимур, Потапова, Варфоломей, обнимающий Зою. Никита, Зоя и Тимур уже облачились в лёгкие скафандры, рыжие и хорошо облегающие тело. Потапова и Варфоломей помогают Евсею залезть в подготовленный для него.

– Тут всё просто, – объясняет Потапова, – управление через нейроинтерфейс, систему “автовдох” отключать запрещаю. Это самое важное.

– Что такое система “автовдох”?

– Сейчас ты дышишь воздухом, который вокруг тебя, хоть забрало шлема и опущено. Но если скафандр через свои датчики поймёт, что воздуха для дыхания становится слишком мало, он закроет канал обмена с наружной средой и начнёт давать тебе кислород из собственных источников. Запас в этом скафандре на четыре часа. В его ткань вплетены синтетические волокна, чтобы облегчать движения в вакууме. Сейчас, само собой, их активность на минимуме, потому что разницы в давлении внутри и снаружи скафандра нет. Если внешнее давление поменяется, система включится тоже сама. Понятно?

– Понятно. Всё заработает само.

– Верно. Если не будешь копаться в настройках. И ещё раз повторяю: чтобы ни случилось, о чём бы “Нильс” или кто-то другой не просил, возвращаетесь в челнок, как только передача данных будет завершена. Ну, ребята, удачи.

Первой в шлюзовую камеру ныряет Зоя, за ней Евсей. За шлюзовой камерой он вплывает в салон челнока, где девушка помогает ему разместиться в одном из семи бежевых кресел. На месте восьмого установлен контейнер с “пустельгой”. За прозрачной дверцей Чепраков видит робота, сложившего свои пропеллеры, точно заснувшая птица – крылья.

Вот вся команда забралась в челнок, Никита и Зоя за штурвалами, шлюзовой люк задраен. Лёгкий толчок, аппарат отделяется от “Урванцева”, медленно разворачивается. Сквозь прозрачную крышу Евсей видит обсерваторию – неспешно вращающееся колесо, белое в солнечных лучах. В центре вытянута ось пирса с яркими точками причалов, от неё к ободу отходят четыре толстые спицы лифтовых шахт, на самом ободе на противоположных сторонах видны решётки радиаторов-испарителей, выводящих в космос тепло от энергетических установок, рядом с ними обод заметно утолщается. В этих утолщениях, Евсей знает, расположены энергетические установки: по одному реактору и восьмёрке турбин на каждой стороне кольца.

– А где сам телескоп? – спрашивает он в общем радиоканале.

– Телескоп был отдельным модулем, висел в космосе рядом со станцией, – отвечает Никита. – Наверное, остался в облаке Оорта или куда его там Юпитер забросил.

Включаются тяговые двигатели в надире челнока, аппарат начинает сближаться с обсерваторией. Черпакова прижимает к креслу.

– Напоминаю порядок следования на станции, – говорит Никита, – первым иду я, за мной Черпаков с Зоей, Тимур замыкает. Идём по маршруту А, отходим также по маршруту А. В случае нештатной ситуации до сброса данных возвращаемся к шлюзу. В случае нештатной ситуации после сброса данных ждём указаний “Урванцева”, каким маршрутом отходить. Если указаний нет, эвакуируемся через шлюз в ремонтном доке. Рядом с обсерваторией дежурят шесть челноков, три у ремонтного дока, три чуть поодаль. Их список и маркеры заложены в слое “Побег”.

Чем ближе к обсерватории, тем настойчивее в сознание Евсея лезет пережитый недавно кошмар.

Челнок синхронизирует своё вращение с вращением станции, появляется псевдо-гравитация.

– Группа “Курьер”, стыковку разрешаю, – слышит Чепраков команду Потаповой.

Затем:

– Разрешаю высадку. Первой “пустельга”.

Дверца контейнера с шипением открывается, в салон выплывает дрон, расправив три пропеллера в защитных сетчатых шарах. На красном продолговатом корпусе сверху и снизу Евсей видит стволы неизвестного ему оружия.

Робот разворачивается и удаляется в сторону шлюзовой камеры. Через несколько секунд Потапова командует:

– Группа “Курьер”, разрешаю покинуть челнок.

Все вылезают из кресел, в оговоренном порядке плывут к шлюзу. Сквозь рамки камеры Евсей видит надпись на серой стене пирса: “Причал Нильс-3”. Кошмар начинался так же.

Пальцы Черпакова сами собой цепляются за края люка мёртвой хваткой.

– Евсей, всё в порядке?

– Да, – ответ сквозь зубы.

– Ты готов?

– Да. Почти. Мне нужна пара минут.

Глубокий вдох.

“Не ходи туда! Не ходи!”

Кто это кричал? Где? Слева, справа?

“Не ходи! Ты не вернёшься оттуда!”

Где?

“Монстр сожрёт тебя!”

Кто?

“Ты снова в кошмаре! Ты не проснулся! Тебе не сбежать!”

– Ну и пусть, – отвечает кошмару Евсей и проталкивает себя на пирс. – Зато я увижу Нину.

Некоторое время Евсей убеждает всех, в первую очередь Потапову на “Урванцеве”, что с ним всё в порядке, затем группа продолжает движение.

Заходят в лифт. В кабине их ждёт дрон-разведчик. Красный шарик висит под самым потолком, кориолисова сила постоянно сносит его влево, он постоянно возвращается в центр кабины.

Спускаются на обитаемый радиус. Здесь их встречают дрон-разведчик и такая же “пустельга”. Плывут по коридору, изредка отталкиваясь от пола, заплывают в командный сектор. Пустота обсерватории давит на Евсея, нервирует. Заколдованный замок затаился, фальшивым спокойствием он пытается усыпить бдительность своих жертв. Поднимаются по лестнице на площадку с воротами в ремонтный док. Всё с комментариями и командами Потаповой.

Из-за угла вылетает дрон-разведчик и врезается в “пустельгу”, затем второй, третий. Боевой дрон отлетает в другой конец площадки и медленно опускается на пол, превратившись в бесполезный хлам.

– Группа “Курьер”, маршрут отхода В! – слышит Евсей команду Потаповой и, обогнув шахту лифта, устремляется по коридору в сторону энерго-отсека.

Дышать вдруг становится тяжелее, предчувствия не обманули Черпакова. Кошмар вернулся. Монстр идёт за ним.

Евсей буквально летит по коридору, он здесь всё знает, всё помнит, ему не нужно даже думать над тем, с какой силой отталкиваться от пола, ноги сами выбирают оптимальный режим, учитывая и расстояние, и помощь силы Кориолоса. Черпаковым управляет лимбическая кора, импульсы которой бегают слишком быстро, чтобы быть осознанными.

Только надпись у самого люка поменялась. Евсей помнит, там должно быть: “Энерго-отсек”. Вместо этого читает: “Это не Потапова!”

Размышлять нет времени, он дёргает на себя крышку люка и пролезает в следующий коридор. Теперь скорее, по его изогнутой параболе к выходу с противоположной стороны. Потолочный проектор скользит по рельсу над Евсеем, постоянно рисуя на стенах перед ним надписи: “Назад! Поверни! Опасность! Это не Потапова!” Черпакову по-прежнему некогда размышлять, да и зачем, он знает путь, а голос Юлии подстёгивает его: “Скорее, они догоняют! Скорее, товарищ Черпаков! Торопитесь!”

– Мы же на “ты”, – шепчет Евсей, наконец распознав подвох.

Пытается затормозить, спотыкается и летит вперёд, барахтаясь вокруг случайной оси. Слышит очередь выстрелов, кто-то толкает его в ногу, и Черпаков приземляется на пол. Поднимает голову.

Из открытого люка, к которому Евсей так спешил, стрекочет пропеллерами “пустельга”. Если бы Черпаков вылетел на неё, как бежал, с открытой грудью, был бы уже мёртв.

– Мама, – шепчет Евсей.

Сзади боевого дрона мелькает бочкообразный сервис-бот, он влетает в “пустельгу” и оба они, вышедшие из строя, летят к Евсею.

“К лифту, скорее!” – рисует проектор подсказку на стенах.

Черпаков неловко огибает сломанных роботов, почему-то он не может нормально управлять ногой, в которую почувствовал толчок. Двери лифта справа открываются перед ним, Евсей заплывает в кабину.

– Повреждение герметичности скафандра, – предупреждает нейроинтерфейс и выводит на линзы Евсея схему.

На правой ноге мигает красная точка чуть выше колена.

– Меня ранили, – догадывается Евсей. – “Урванцев”, я ранен! Потапова, я ранен!

– Товарищ Черпаков, срочно вернитесь на маршрут В. – слышит он в ответ. – Уйдя с маршрута, Вы подвергаете свою жизнь опасности.

Евсей убирает звук у передач с “Урванцева”. Двери лифта открываются. Опять дежа вю, по такому же мостку, жёлтому с жёлтыми поручнями, чудовище волокло его прошлой ночью. Или та ночь ещё не закончилась?

Евсей ступает на решетчатую поверхность и медленно движется между цилиндрами генераторов, между их крышками сверху и снизу мостка, в которые заходят пучки труб и связки кабелей.

Теперь он может разглядеть впереди большой шар свинцового цвета, рыжая надпись на его боках “Реактор” подсвечена люминисцентнными лампами, что вместе с мостком огибают шар по экватору. Под “Реактором” надпись: “Обход справа”. И стрелка.

В голову лезут лишние мысли: “Может, я уже там? Может, если я пройду внутрь, сперва в зону погрузки топлива, а затем в активную зону, я обнаружу там себя, распятого в радиоактивной печи?”

Они тормозят его и без того неловкие движения, мешают сосредоточиться.

Когда Евсей оказывается у реактора, из-за шара вылетает “пустельга”. Евсей тут же хватается за поручни руками и толкает себя вперёд. Задрав голову вверх, видит, как дрон делает залп, затем труба рядом с ним лопается, из клапана что-то вылетает и сбивает аппарат.

Не останавливаясь, Евсей огибает реактор, дальше спешит по прямому мостку и возвращается в командный отсек.

Здесь потолочный проектор покрывает стены призывами: “На мостик”.

– Зачем на мостик? – не понимает Черпаков. – Выход дальше.

В конце коридора появляются рыжие скафандры, раз и два, третьего нет.

– Ребята! – кричит Евсей. – Ребята!

Он спешит к ним, они – ему навстречу. Приближаясь, он замечает, что их шлемы открыты, и так же открывает свой.

– Что с ногой? – спрашивает Никита Евсея.

– Ранили. “Пустельга”.

– Серьёзно?

– Не знаю.

– Тебя Потапова направила на маршрут В? – задаёт вопрос Зоя.

– Да.

– Она всех нас послала в разные стороны.

– Это не Потапова.

– Да, мы тоже это поняли.

– Тимур убит, – говорит Никита. – А тебя надо тащить в медотсек. Он в рабочем состоянии.

– Может, вернёмся к точке входа? – предлагает Евсей. – Я думаю, я дотяну. Очень не хочется здесь оставаться.

– Нет, дроны забрались в сам челнок. Тимур там и погиб. Я так понимаю, “Нильс” борется с ними, но в челноке он не может их достать.

– Значит, мы заперты здесь? – спрашивает Черпаков. – И просто вынуждены ждать, что произойдёт раньше: ребята на “Урванцеве” разберутся с проблемой, или нас прикончат? Я не могу выйти в космос через ремонтный док, у меня дырка в скафандре.

– Да, нам остаётся ждать, – кивает Зоя, – здесь есть старые скафандры, и мы могли бы тебя переодеть, но я не поручусь за их герметичность. Их не проверяли добрую сотню лет.

– Что ж, – вздыхает Черпаков, – в морг так в морг. В смысле, в медотсек.

– Здесь есть кабинет первой помощи с другой стороны лестницы на мостик, – объясняет Зоя, – Сначала пойдём туда.

– Как скажете.

– Тебе помочь?

– Нет, мне проще самому.

Все трое разворачиваются и плывут по коридору: Никита впереди, замыкает Зоя, Черпаков посередине.

Дверь в медпункт заперта, проектор рисует на ней: “Сначала на мостик”.

– Какого хрена? – возмущается Никита.

– Это “Нильс”, – качает головой Евсей, – ему данные с моего сетевика важнее моей жизни.

Надпись на двери меняется: “Опасности для жизни нет. Время есть. Сначала на мостик”.

– Нет, так не пойдёт, – бормочет Никита со злостью.

Из кармашка на рукаве скафандра он выпускает си-пчелу. Крохотный аппарат скрывается в вентиляционной решётке. Спустя полминуты свет в коридоре гаснет, а широкая дверь медотсека отъезжает в сторону.

– Что ты сделал? – интересуется Евсей.

– Локально перегрузил его системы. В небольшом радиусе вокруг нас.

– Тогда медпункт тоже не будет работать.

– Не волнуйся, я запущу его аппаратуру вручную.

За дверью просторный белый зал, диагностические капсулы и лечебные аппараты стоят по стенкам, в центре на пол медленно оседают два андроида в зелёных комбинезонах.

Трое людей заплывают внутрь. Никита и Зоя помогают Евсею вылезти из скафандра. Освободившись от рыжей защитной оболочки, Евсей видит, кровью напиталась вся штанина ниже колена, теперь она тёмно-бордовая, от этого цвета кружится голова.

– Мама, – опять шепчет Евсей.

Никита и Зоя подхватывают его под руки, все трое шагают к ближайшей капсуле с поднятой прозрачной крышкой.

Евсей чувствует толчки в спину. Один, второй, третий, четвёртый на уровне лопаток, пятый, шестой, седьмой, восьмой ниже, в районе почек.

– Мама, меня убили! – мгновенно приходит осознание.

Его тело перестаёт быть его телом, оно как будто заменяется чем-то другим, что не может держать спину прямо и клонится книзу даже в такой слабой гравитации. Также новое тело не может доставлять Евсею достаточно кислорода, вместо этого хрипит и пузырится где-то в районе груди, не может управлять конечностями, будто пришитыми на тонкую нитку к плечам и бёдрам, и содержит целую тонну резкой боли там, где раньше были кишки и прочий ливер.

Его новое тело разворачивают, держат за плечи. Евсей видит Зою, девушка рыдает:

– Ужас, какой ужас, Боже мой…

Рядом появляется Никита. Ругается:

– Твою мать, достали они тебя, всё-таки, старик.

Все трое медленно оседают на пол, но Чепраков не может сказать, касается ли он его ногами или ещё нет. Он не чувствует ног.

Проектор над головой Зои загорается и рисует за её спиной голограмму мужчины в комбинезоне.

– С Вами говорит командир обсерватории имени Нильса Бора Айрат Галиевич Мухамедзянов. Вашего друга уже не спасти, его ранения слишком серьёзные. Наша техника старая, она слишком долго никого не лечила и не справится с такими серьёзными ранами, а доставить его обратно на “Урванцева” вы не успеете. Однако, Вы всё ещё можете помочь нам и, возможно, ему.

Как же тяжело дышать. Как же режет живот. Поскорее бы боль прошла.

– Как? – спрашивает Никита. – Как ему помочь?

– Доставьте Вашего друга на мостик.

– Идите ко всем херам! – кричит Зоя. – Человек умирает, а Вы всё о своём поганом мостике.

Евсей пытается заговорить, с первой попытки не выходит, слишком мало воздуха удерживают простреленные лёгкие. Тогда он делает вдох глубже и начинает скупо обменивать воздух на слова:

– Отведите меня… туда… пожалуйста.

– Евсей, нет, – причитает Зоя, – мы сейчас положим тебя в капсулу, мы сейчас что-нибудь придумаем.

– На мостик… времени мало.

– Нет, не сдавайся…

– Прошу. Я увижу Нину.

– Нет…

– Зой, – голос Никит сух и спокоен, – потащили.

– Я отказываюсь.

– Тогда я один. Отпусти.

Никита разворачивает Евсея к дверям, где он видит останки своих убийц – двух роботов “пустельга”, уничтоженных сервис-ботами. Правую руку Евсея Никита перекидывает себе через плечо, и, оттолкнувшись от пола, направляет их обоих к двери. Покидая медпункт, Евсей оглядывается. Зоя стоит у капсулы, закрыв лицо ладонями, и содрогается от рыданий. За ней на полу лежат побитые пулями андроиды. Их можно починить, и они снова будут ходить, шевелить руками, говорить. А вот он, Евсей Черпаков – нет. Зато он узнает, в какой картине мира, на самом деле, существовал, потому что все они сведутся в одну. Смерть, как и рождение, не допускает множества трактовок.

Путь на мостик занимает немного времени, и вот Никита уже укладывает Евсея на нужное кресло.

– Ну, старик, вот и всё. Отдыхай.

Мужчина и сам готов заплакать, но сдерживается из последних сил. Дрожащими пальцами достаёт из кармана на груди переходник и соединяет разъём на затылке Черпакова с креслом.

– Спасибо, – хрипит Евсей.

Нейроинтерфейс рисует перед ним фразу: “Найден новый слой: “Обсерватория имени Нильса Бора. Подключить?” Черпаков соглашается. За рыжим плечом Никиты вырастают фигуры Айрата, Нины Усатовой, её мамы и папы и ещё каких-то незнакомых Черпакову людей. Нина подходит к нему, кладёт руку на лоб и говорит, улыбаясь:

– Ну здравствуй, дядя Евсей. Наконец-то ты добрался до нас.

Послесловие

Слава переводит взгляд с матери на отца.

– Так, вам придётся объяснить мне это ещё раз, потому что я – всего лишь кондитер, и ни хрена не поняла. Мы увидим Евсея или что? Или просто его слепок пост мортем?

– Не ругайся, доча, – просит её отец.

– Если я правильно поняла, это несколько сложнее, чем слепок пост мортем, – говорит мать.

Все трое сидят в бежевых креслах в салоне челнока. Кресла расположены полукругом, в центре между ними столик. Ремни безопасности у всех троих расстёгнуты, челнок движется с постоянным ускорением, перпендикулярным полу, и псевдо-гравитация удерживает людей на местах.

– Вот я и прошу мне это объяснить, – кивает Слава.

– Хорошо. Но я опять, как и в первый раз, говорить буду долго, – предупреждает мать.

– Ничего, нам с папой приятно тебя слушать, правда, пап?

– Ага.

– Тогда слушайте. Слепок пост мортем составляется на основе информации о человеке, которая сохранилась в цифровом виде, в первую очередь на его сетевике и в социальных сетях. Из этой информации собирается статическая матрица вероятностного поведения. И здесь два ключевых момента. Первый – информация берётся из цифровых источников. Конечно, сейчас её объём огромен, и память сетевика вмещает в себя всю жизнь своего носителя, но это не то же самое, что знание о структуре мозга человека. Можно привести в пример Маяковского. Жил такой поэт в первом советском государстве. Если бы он жил сейчас, память его сетевика хранила бы стихи, которые он придумал. Но, если бы заглянули ему в мозг, то увидели бы, что структурной предрасположенности к написанию текстов у него не было, и он компенсировал эту функцию другим мозговым полем. Согласитесь, это две большие разницы. Второй ключевой момент – модель вероятностей статична. То есть, слепок пост мортем не может менять своего поведения. Он может запомнить новую информацию и воспроизводить её, как магнитофон воспроизводит запись, но он не может проводить логический синтез понятий. Пока понятно?

– Во второй раз дело идёт гораздо лучше, чем в первый, – кивает Слава.

Кольцо обсерватории виднеется сквозь прозрачный потолок челнока. Сейчас оно ещё маленькое, не больше ювелирного украшения из белого золота, что выбросила в иллюминатор сбежавшая невеста. Слушая мать, Слава старается не смотреть вверх. Всякий раз, когда её взгляд цепляется за силуэт станции, обида поднимается в душе женщины. “Сидели бы в своём облаке Оорта, – с горечью думает она, – вас сюда никто не звал, все уже давно вас похоронили и отпели”.

– Отлично. Теперь перейдём к тому, что придумали на “Нильсе”. Поскольку там работали астрономы, после трагедии они довольно быстро поняли, что шансов вернуться в ноосферу живыми у них почти нет. Тогда они все силы употребили на создание своих симулякров. Что важно, они включили в модель не только память с сетевиков, но и информацию о структуре мозга, которую использует сетевик для правильной интерпретации сигналов. Структура мозга у каждого человека уникальная, одни поля развиты сильнее, другие – слабее, некоторые вообще могут отсутствовать даже у близких родственников. Наши сетевики хранят у себя объёмную карту мозговых полей и постоянно обновляют её, потому что сам мозг – структура динамическая. И только постоянно наблюдая за этой структурой, сетевик может знать, например, что сигнал из третьего поля – это команда курсору сдвинуться вправо. Использование карты мозговых полей позволило им, людям на “Нильсе”, создать симулякры с динамической моделью поведения, потому что она не просто записывала в себя новую информацию, но и рассчитывала, как будут изменяться поля. Точно рассчитать такие вещи, конечно, невозможно, особенно находясь на станции в облаке Оорта, но у них было время, чтобы подстроить модель персонально под каждого члена экипажа. Также они создали слой дополненной реальности “Обсерватория имени Нильса Бора”, и каждый раз, когда кто-то из экипажа умирал, его симулякр появлялся в этом слое.

– Пока все они не оказались там, – вздохнула Слава.

– Да. С помощью роботов они поддерживали на станции порядок и так же располагались в своих каютах, ходили в столовую, тренажёрный зал и бассейн, например.

– А что было дальше? Зачем они залезли в голову Евсея? Что он им сделал?

– Это лучше сам Евсей объяснит. Если захочет.

– Ладно, но я, в итоге, не совсем поняла, мы встретим “нашего” Евсея или нет? Или просто голограмму, похожую на “нашего” Евсея?

– Доча, ну откуда мы знаем, что такое был “наш” Евсей? – спрашивает отец, и сам отвечает на свой вопрос с горечью в голосе. – Он звонил-то нам раз в год и тратил на разговор минут пять после того проклятого конкурса, а иногда и вовсе отделывался открытками. Нам просто не с чем сравнивать, понимаешь?

– Ох, сыночек мой, сыночек, – причитает мать, – каким же ты был хорошим до этого конкурса. Как же он тебе всё испортил.

Над столиком появляется голографическое предупреждение о скором манёвре, челнок развернётся и начнёт торможение. Пассажиров просят пристегнуть ремни, на время манёвра псевдо-гравитация изменит направление. Теперь обсерваторию не видно, а силуэт “Урванцева”, от которого отделился челнок, почти целиком кутается в чёрную тень и потому слабо различим на фоне звёздного неба.

Торможение заканчивается, происходит выравнивание вращения челнока с вращением станции, затем стыковка.

На причале Черпаковых ждёт научный руководитель экспедиции Юлия Потапова. За её спиной Слава разбирает рыжую надпись: “Причал Нильс-4”. И чуть ниже и меньшими буквами: “Добро пожаловать на борт!”

– Здравствуйте, товарищи, – приветствует Потапова Черпаковых, – напоминаю, будьте, пожалуйста, осторожны в движениях. Псевдо-гравитация здесь гораздо меньше орбитального стандарта.

– “Нильса” до сих пор не ускорили? – интересуется отец.

– Нет, и, скорее всего, не будут. Не видят смысла тащить сюда соответствующие суда.

– Жаль.

– Отчасти я понимаю такое решение. Живых людей на станции нет, во всяком случае, в биологическом понимании, так что её раскрутка будет лишней тратой ресурсов.

– Но принять не можете?

Юлия пожимает плечами:

– Я стараюсь не думать об этом слишком много. Прошу, пойдёмте к лифту.

Славе здесь некомфортно. Ей чудится, она в утробе исполинского существа, кита, способного плавать в космическом пространстве. Это существо проглотило и переварило её брата, и сейчас ей предстоит увидеть его останки.

В кабине лифта все трое подключают слой “Обсерватория имени Нильса Бора”, когда двери разъезжаются в стороны, их взорам предстают Евсей и Нина.

“Во всяком случае, он не сильно отличается от Евсея, который звонил нам последний раз с Москвы-4, – думает Слава”.

Мать всплёскивает руками:

– Сынок!

Оступается, отец её поддерживает. Черпаков улыбается, Славе мерещатся крошечные капельки слёз в морщинистых уголках его глаз. Он шепчет сорвавшимся голосом.

– Мама.

Он, это заметно, хочет шагнуть ближе, но остаётся на месте. Понимает, что не может ни обнять мать, ни просто прикоснуться к ней.

– Папа.

Славе рассказывали, как вели себя слепки пост мортем. Они даже не могли понять, что умерли, они все целиком были будто бы одной магнитофонной записью, которую включают, чтобы погрустить о былом. Евсей ведёт себя совсем не так.

– Сестра.

– Привет, Евсей.

– Я очень рад вас всех видеть.

Он всхлипывает. Нина приобнимает его.

– Спасибо, что прилетели. Я понимаю, как тяжело сейчас добираться сюда из земной ноосферы.

– Нам вовсе не тяжело, сынок, – причитает мать, – мы тоже очень рады видеть тебя.

– Пойдёмте, присядем и поговорим, – предлагает Евсей.

– Это правильно, – кивает отец, продолжая поддерживать мать под руку, – в ногах правды нет.

Евсей заводит их в небольшую комнату рядом с лифтом, стулья и кресла расставлены вокруг стола.

– Присаживайтесь, – приглашает гостей Евсей.

Когда они занимают места, Евсей и Нина садятся на свободные стулья.

– Ну как ты, сынок? – спрашивает мать.

Она еле сдерживается, чтобы не зарыдать, слёзы то и дело стекают по её щекам.

– Я хорошо, мам, всё в порядке. Мне выделили каюту, обживаюсь там.

Мать, услышав такие слова от симулякра, заливается слезами, не в силах больше сдерживаться.

– Мам, ну чего ты? Всё хорошо, всё в порядке. Мы по-прежнему можем говорить друг с другом, и, может быть, со временем мне разрешат даже писать вам. Присылать открытки.

– Прости, сынок, прости, пожалуйста.

Она утыкается в плечо отца, он приобнимает жену за плечи. Слава чувствует, что тоже не может больше сдерживаться, и обращается к девушке, почти не пытаясь скрыть злость в своём голосе:

– Нина, правильно?

Та кивает.

– Скажи мне, Нина, зачем ты залезла моему брату в голову и утащила сюда?

Вопрос застаёт симулякра врасплох, во всяком случае, она изображает крайнее удивление. Евсей трогает её за плечо:

– Я отвечу, не надо.

И обращается к сестре:

– Твои претензии к Нине необоснованны. Я сам сюда прилетел. Все мои большие и маленькие выборы сложились в единую сумму с таким вот результатом. Можно ли было его поменять? Думаю, нет. Это хорошо делать, пока ты молод, и груз совершённых поступков за твоими плечами не слишком велик. Но чем дольше живёшь, тем больше он становится, и со временем уже не ты его тащишь сквозь годы, а он волочёт тебя, набрав инерцию. Её сложно преодолеть, я вот не смог.

Евсей задумывается о чём-то или просто изображает задумчивость, потом просит Славу:

– Скажи лучше, как у тебя дела. Нас не выпускают в сеть пока, а может, и никогда не выпустят, и я даже написать вам не мог.

– Мы знаем, – кивает отец, – нам всё объяснили про требования безопасности.

Слава колеблется. Её же просит ненастоящий Евсей, её просит симулякр. Разве симулякр может, на самом деле, интересоваться её жизнью?

– Помнишь своего одноклассника, Соломона? – спрашивает у Евсея отец.

– Помню. Мы с ним делали разные дела.

– Бандиты поломали ему обе ноги, представляешь. Я его встретил в реабилитационном центре. Меня туда направили после того, как вставили глазные импланты, которые ты прислал, а он там учился заново ходить. Получалось не очень, как он мне объяснил, протезы работали нормально, но у него не получилось выгнать боль из своей головы, и она мешала ему управлять новыми ногами.

– Как же он связался с бандитами?

– Как это обычно бывает. Ещё до развала занял у них денег, прогорел, отдавать нечем. Нет чтобы квартиру продать, он от них прятаться решил. Нашли.

– Про Горинку не слышали ничего?

Мать, кажется, успокаивается, оборачивается к Евсею. Её глаза до сих пор опухшие, но слёзы больше не текут. Кончились, наверное, напитав комбинезон на плече отца.

– Нет, сынок, с ней мы не связывались.

– А эта бунтарка, – кивает отец в сторону Славы, – тоже вернулась в общепит.

– Как так?

Отец выжидающе смотрит на дочь. Слава нехотя рассказывает:

– Мне продали негодный аддитив.

– Как так? – удивляется Евсей.

– Очень просто. У нас же сейчас что угодно можно купить, никто за этим не следит, свобода. А это значит, что угодно можно продать. Вот мне и продали какую-то дрянь, смесь пищевого аддитива с промышленной химией. Я пустила его в оборот, потравила людей. Двоих насмерть. Завели дело, дали условный срок. Это отбило у меня всю охоту работать на себя, пусть лучше кто-нибудь другой выбирает эти аддитивы. А я буду просто загружать их в принтеры и запускать схемы распечатки.

– Но ты же не виновата. Виноваты продавцы.

– Нет. Виновата я. И больше я не хочу об этом разговаривать.

Мать опять вступает в разговор:

– Мы думаем к вам в Орбитальную Советскую Республику перебраться. Может быть, будем жить беднее, зато спокойнее. Слава вот с семьёй сомневались долго, но в свете последний историй, думаю, перестали.

– Не буду вас агитировать, – говорит Евсей, – во-первых, я не знаю, как сейчас на Марсе и рядом с ним, вы же туда, наверное, переберётесь. Во-вторых, я слишком мало общался с вами, чтобы иметь право что-то советовать. Простите меня. Я это наверстаю, обещаю.

Слава видит, слёзы опять подкатывают комом к горлу Евсея, Нина крепче обнимает его.

"Всё это – притворство, – думает Слава, – игра цифровых алгоритмов. Плевать, как они там считают, по вероятностям или полям, у них нет души. У них не может быть настоящих эмоций. Зачем я сюда прилетела?"

– Да, сынок, – кивает мать и опять начинает плакать, но теперь тихо, продолжая говорить, – мы вместе это наверстаем, обязательно.

"Разговаривать с ними, – продолжает думать Слава, – всё равно что сесть на лавочку у надгробного камня и рассказывать серому куску гранита о своих делах".

– Как получилось, что Нина оказалась у тебя на сетевике? – спрашивает отец. – Я думаю, твоя сестра именно это имела ввиду. Правильно, Слава?

Слава хмыкает. Ей это уже неинтересно. Ей хочется улететь.

– Расскажу, – кивает Евсей. – Когда орбита обсерватории в очередной раз поменялась, и её перицентр сместился в Пояс Астероидов, все люди уже были мертвы. Остались симулякры. Времени прошло уже много, и они не знали, в какое государство попадут. В каком обществе окажутся. Они принялись засылать в ноосферу разведчиков для сбора данных. Первые разведчики были, по сути, вирусами, они легко вычислялись и уничтожались системами внутрисетевой безопасности. Тогда люди здесь…

– Симулякры, – поправляет Слава.

– Люди, сестра, – настаивает Евсей, – тогда люди здесь начали усложнять программы, разделять их функционал, искать способы спрятать их от внутрисетевой безопасности. Методом проб и ошибок они пришли к самой, как им показалось, эффективной конфигурации – к программам с разделённым функционалом и разделёнными вычислениями, которые хранят данные в медицинских секторах на сетевиках людей. И этим программам каждый на обсерватории передавал часть себя, чтобы они лучше взаимодействовали друг с другом.

– Ты их тогда разделяй как-то, – возмущается Слава, – а то становится непонятно, и такие, как мы, для тебя – "люди", и такие как она.

– Нина, – подсказывает отец.

– Да, Нина, – поправляется Слава.

На самом деле, выбор слов Евсея – просто повод для Славы передать ему свою злость, уколоть дурацкой претензией, будто иголкой, спрятанной в руке. На самом деле Слава злится, потому что пытается найти в симулякре своего брата что-то, что отличало бы его от настоящего брата. Но у неё ничего не выходит, то ли потому что, как и говорил отец, они слишком мало общались в последние годы, то ли потому что симулякр слишком хорош.

– Мы не делаем таких различий, – улыбается Евсей.

– Это неправильно, – бурчит Слава.

– В чужой монастырь, Слава, ты сама знаешь, – подсказывает отец.

– Ладно-ладно, я просто буду молча слушать. Это всех устроит?

– Евсей, – говорит отец. – Ты продолжай рассказывать, она просто не в духе. Мало спала перед перелётом, а перелёт, всё-таки, долгий был.

– Хорошо, я продолжу, – кивает Евсей. – Так вот, как я и говорил, каждый житель обсерватории передавал программам часть своего характера, чтобы они лучше взаимодействовали друг с другом. Например, друзья и подруги Нины передали части своих характеров и своих воспоминаний программам по сбору и пересылке информации, а Нина передала свою часть программе-хранителю. Это происходило три, то есть, теперь уже четыре года назад. Тогда "Нильс" в последний раз послал разведчиков в ноосферу. Схема оказалась рабочая, и с того момента обсерватория только собирала информацию. Всё шло хорошо, пока программы в советском секторе не нашли нечто опасное.

– И что же? – спрашивает отец. – Коды запуска орбитальных ракет?

– Парадокс в том, – вздыхает Евсей, – что это они тоже нашли, но это оказалось никому не нужно. Никто не заволновался, не объявил о закрытии сети или сплошных проверках.

– Почему? – спрашивает Слава, и тут же мысленно одёргивает себя.

Нельзя уделять слишком много внимания симулякру, нельзя показывать, что ей интересно слушать. Ещё возомнит о себе невесть что.

– Потому что такая утечка не угрожала ничьим финансовым интересам, – отвечает Евсей.

Он никак не комментирует нарушение Славой собственного обещания молчать, она чувствует благодарность, но снова одёргивает себя. Нельзя быть благодарной симулякру.

– Может быть, вы помните, – продолжает Евсей, – шла одно время дискуссия о реформе социалистической экономики. О внедрении в неё рыночных механизмов. Она не так сильно освещалась в медиа, как рассказы об ужасах жизни в тоталитарном государстве, но какие-то сообщения о ней попадали в публичный слой.

Отец и Слава качают головами, а мать говорит:

– Да, я смотрела, кажется, две или три беседы по этой теме.

– Вот, правильно, – поддерживает её Евсей, – и перед самым развалом, когда уже никто не сомневался, что систему надо менять, основными стали две точки зрения: приверженцы первой считали, что экономике нужно устроить шоковую терапию, вторые же стояли за планомерный переход к рыночным механизмам.

– Победили первые, – замечает отец, – во всяком случае, в земной ноосфере.

– Но об этом все знали, – опять не сдерживается Слава, – вон, мама даже интервью смотрела.

Потом опять ругает сама себя. Зачем влезла в беседу с симулякром? Это же всё равно что спорить с пищевым принтером.

– Но не все знали, – говорит Евсей, – что для разрешения споров в Госплане заказали прогноз развития ситуации для обоих вариантов. Вот этот прогноз и нашли посланные обсерваторией программы-разведчики. Сторонники "шоковой терапии" узнали об этом и решили, данные украли либо их прямые конкуренты, либо сторонники военного коммунизма, а таких всегда в партии хватало, либо вообще какая-то третья сила. В любом случае, любая публикация прогноза в тот момент, когда ещё ничего не было решено, могла уничтожить их, и они начали охоту за носителями, используя аппаратный ресурс.

– Что же было в этом прогнозе? – спрашивает отец.

– Там довольно точно было описано всё происходящее сейчас с земным сектором бывшего социалистического государства. Где после развала устроили "шоковую терапию". Разорение предприятий и космических станций, безработица, нищета, бандитизм, скачок смертности.

– Что может быть глупее попыток уничтожить носитель информации в наш информационный век? – опять не сдерживается Слава.

– Сначала они не собирались так делать, – отвечает Евсей, – сначала они хотели найти заказчиков, чтобы понять, что делать. Это у них не получилось, потому что они искали совсем не там, но зато они узнали, что данные между носителями не передаются. Это была вынужденная мера, чтобы не привлекать лишнее внимание системы безопасности подозрительным трафиком. И тогда они стали скрытно уничтожать носителей. Я оказался последним или одним из последних, по иронии судьбы меня прикрывало именно моё затворничество. Я жил на удалённой станции, в сеть почти не выходил. Но со временем меня тоже нашли, и прислали ко мне Цыся. Он должен был увезти меня со станции под предлогом возбуждения уголовного дела, но на Биржу Мощностей я бы не попал.

– Но за тебя заступился этот твой Платон, – вспоминает Слава.

– Да, тогда меня спас Платон. Позже он, всё-таки, отдал меня Цысю, и мне пришлось бежать из земного сектора. Когда прилетел к Марсу, люди здесь, на обсерватории, узнали об этом и сообщили учёным, что хотят меня видеть. Им как раз не хватало информации о земном секторе социалистического государства из-за охоты, развязанной Цысем и ему подобными. Ну а здесь случилось просто неблагоприятное стечение обстоятельств. Гайдуков прилетел в Пояс Астероидов, чтобы вербовать сторонников шоковой терапии из директоров горных комбинатов, которые добывают из астероидов полезные ископаемые. Для прикрытия визита взял социальную нагрузку в виде участия в комиссии по исследованию "Нильса". Конечно, он сразу понял, что я являюсь носителем украденного прогноза и постарался сделать всё, чтобы я попал не на "Нильс", а к нему в лапы. Сначала пытался решить дело уговорами и бюрократией, затем, получив с Земли нужные коды, взломал роботов, которых разместили на "Нильсе" для охраны во время контакта и натравил их на меня.

– Ещё был кошмар в модели, – подсказывает Нина.

– Да, ещё он сломал модель для моего обучения, – кивает Евсей, – спасибо, что напомнила.

– Как можно было отпустить Гайдукова обратно в земную ноосферу после всего? – возмущается Слава. – Он же человека…

Она хочет сказать "убил", в последний миг слово застревает у неё в глотке.

– Серьёзно покалечил, – выручает её отец.

– Да, серьёзно покалечил.

"Неужели я пожалела чувства симулякра?" – удивляется Слава сама себе.

– Прямых улик не было, – пожимает плечами Евсей, – я думаю, даже они бы не помогли, слишком велик аппаратный вес Гайдукова. Он же сейчас занимает какую-то должность в правительстве нового государства там, на Земле?

– Да, – соглашается отец, – ведёт нас в светлое рыночное будущее.

– Получается, ему всё сошло с рук, – кривит лицом Слава.

– Не совсем. Экипаж обсерватории передал данные с моего сетевика учёным, они – руководству советского Марса и Пояса Астероидов. Думаю, эти прогнозы сыграли не последнюю роль в том, что Марс и Пояс выбрали другой путь.

– И большая страна развалилась на две, – подводит печальный итог отец.

– Вы, кстати, когда собираетесь к нам переезжать? – меняет тему Евсей.

– Как раз смотрели жильё на станции рядом с Марсом, – возвращается в разговор заметно более спокойная мать. – Конечно, хочется поближе к тебе, сынок, но, прости, в Поясе лишнего жилья нет.

– Да, знаю. А ты, сестра, к нам собираешься?

– Нет, – мотает головой Слава, – я ещё повоюю. Я тут начала разбирать схемы гамбургеров, интересная вещь. Если подойти с умом и кое-что улучшить…

– Ох, Слава-Слава, – вздыхает мать.

– Чего "Слава-Слава"?

– Как же хорошо, что ты никогда не успокаиваешься.

– Один вот уже успокоился, хватит с вас.

– Не говори так, – жалобно просит мать.

В словах дочери она видит намёк, что Евсей уже умер.

– Всё в порядке, – говорит брат, – речь о том времени, что я потерял на Москве-4.

– А здесь ты времени не теряешь? – спрашивает отец.

– Как сказать. Я вернулся к моделям диагностики андроидов. Сейчас здесь с этим напряжёнка, сам понимаешь. Основные заводы остались около Земли. Конечно, мешает карантин, в котором нас держат, но мне хотя бы присылают библиотечные индексы и позволяют выписывать литературу. Опубликовали пару докладов.

– Здорово! – поднимает брови отец.

– Молодец, сынок! – улыбается мать.

– На самом деле, это ничего, – смущаясь, отвечает на похвалу Евсей, – настоящее дело – внедрить модель хотя бы на опытном участке. Но до этого меня из-за карантина не допускают.

– Допустят, я уверен, – приободряет сына отец.

На обратном пути трое Черпаковых опять размещаются в креслах вокруг столика внутри пустого салона челнока.

– Ты могла бы вести себя по-другому, – упрекает Славу мать, – глядела сычём всю беседу.

Слава фырчит:

– Ты думаешь, это его задело?

– А как же? – удивляется мать. – Человек соскучился, явно хотел с тобой поговорить, но твой настрой его отпугнул.

– Кто хотел со мной поговорить, мама?! – срывается Слава. – Со мной хотел поговорить симулякр! Набор пустых вероятностей!

– Мы же с тобой говорили на эту тему, – терпеливо напоминает отец. – Вероятности тут уже не при чём.

– Да мне всё равно, как там всё устроено! – кричит и машет рукой Слава. – Только-только брат вернулся, начал звонить, болтать со мной и со своими племянниками! И всё, теперь этому конец. И он хочет, чтобы я к нему хорошо относилась?! Нет уж, пусть не надеется! Теперь он – симулякр, и я не знаю, что ему надо сделать, чтобы наши отношения снова стали нормальными. Я вообще не думаю, что между нами возможны человеческие отношения.

– Возможны, – говорит отец, едва заметно улыбаясь, – поверь мне.

– Я сомневаюсь.

– Ты уже относишься к нему, как к человеку. Ты просто обижена на него за боль, которую испытала. Это пройдёт.

– Разве? Как к человеку?

– Конечно. Ты увязываешь его прошлые поступки с его теперешним состоянием, хотя, допустим, для слепков пост мортем так никто не делает. Все понимают, это бессмысленно, потому что такие слепки не могут меняться и как-то реагировать на претензии. Ты ждёшь от него каких-то действий, потому что в глубине души понимаешь: у него есть свобода воли в человеческом понимании, и он может эти действия совершить. Он и будет совершать, и уже совершает. Он же уговорил начальство допустить нас на "Нильс", как только узнал, что мы прилетаем на Марс.

Слава бормочет:

– Может, ты и прав, папа. Я просто… я просто не думала, что всё закончится так. Не ожидала. Наверное, сама виновата, понастроила надежд в своей голове, а они рухнули.

– Надежды – это хорошо. Когда всё рушится, вспоминай надежду, которая была с тобой с самого начала, это поможет начать строить заново.

– Спасибо, папа.

Слава вздыхает и глядит в прозрачный колпак над головой. Наверное, это нужно сейчас всем им, оставшимся в земной ноосфере бывшим гражданам бывшей страны: вспомнить надежду и начать строить заново.

Она попробует написать Евсею, когда вернётся домой. И не просто написать, а прислать видеописьмо.