Видеоблог вампира

ГЛАВА 1

Я сорок минут разглядывал белый лист, но отложил работу над новым стихом, не написав ни строчки, и спустился в подвал своего загородного дома. Запах гниющей человеческой плоти может выдать меня рано или поздно, надо что‑то с этим делать. Не глядя, я шлепнул рукой по выключателю, и неяркая лампа на потолке осветила мрачную комнату с голыми бетонными стенами. Давно планировал заняться отделкой подвала, но все как‑то руки не доходили. Так что уже много лет это сырое холодное помещение оказывалось последним, что видели мои жертвы.

Я включил режим записи на камере, установленной на штативе, и сел на стул перед объективом. Натянул на лицо маску, которую сделал из обычной шапки, прорезав в ней отверстия для глаз и рта, и принялся вещать:

– Всем привет, друзья, меня зовут Федор! – От волнения каждое слово вылетало из меня четко и бодро, даже слишком, будто я толкал мотивационную речь. – Я вампир, и это мой видеоблог. Вы можете не поверить мне на слово, да это и неудивительно, такое фантастическое заявление… вампир! «Вампиров не бывает», – подумаете вы. Но в этом блоге я подробно расскажу обо всех аспектах жизни обычного вампира.

Господи, какое же дерьмо я несу. Несмотря на неуверенность, я все же продолжил:

– …обычного вампира! Как будто бывают необычные. Я покажу, как я ем, и самое интересное – кого я ем! Как сплю, чего боюсь, как устроен мой день и ночь. Покажу свои физиологические особенности и свойства – некоторые, кстати, выглядят парадоксально. Что же, друзья, подписывайтесь, ставьте лайки, и вскоре вы увидите такой контент, какого еще никогда не было!

Фу‑у‑ух… Я выключил камеру и снял маску. Влажное от выступившего пота лицо покалывало. Наверное, надо придумать другой способ сохранять анонимность. Руки слегка тряслись от волнения. Забавно, ведь я отрепетировал в голове все, что хотел сказать, а в итоге получилось не так. Как камеру включил – сразу все из головы вылетело. Ужас какой‑то. Я бывал во многих экстремальных ситуациях, а простой камеры испугался. Надо будет еще название канала придумать, а то «Вампир Федор» звучит как‑то примитивно.

Кинув взгляд на тело, лежащее у стены и завернутое в тещины шторы, я подумал, что надо бы сегодня от него избавиться.

Я пересмотрел только что записанное короткое обращение к моим будущим подписчикам (а я уверен, что наберу их) и понял – ролик необходимо переделать. Или нет. Не переделать, а дополнить. Показать нечто такое, чтобы зрители точно поняли, что я вампир, а не просто какой‑то псих или фрик в образе вампира. Какой толк от обычного приветствия? Но что показать? По стене пройтись? Да. Это легко. Законы гравитации я преодолеваю без каких‑либо проблем. Точно, про это и запишу первый ролик. И свет! Не забыть выставить свет в следующий раз, а то слишком темно на записи… а хотя… такой мрачный антураж под стать контенту. Пусть пока будет мрачно.

Я поднялся из подвала на кухню, помыл в раковине руки и умыл лицо. В холодильнике я взял трехлитровую банку с кровью, чтобы допить плескавшиеся там пол‑литра. Благо антикоагулянты и глюкозу можно сейчас достать в любой аптеке. А вот раньше приходилось возиться с пиявками для сохранения крови. Мерзость та еще.

Я залпом осушил свой завтрак. Эх… первая группа. Противная, зараза. Самая гадкая группа крови и самая распространенная. Жаль, нельзя по внешнему виду человека вычислить, какая у него кровь.

После перекуса я плюхнулся на диван и уставился в потолок, пытаясь выстроить в голове концепцию видео, в котором необходимо показать чудо. Минут через пять родилась примерная структура ролика и название: «Гравитация с точки зрения вампира» или «Почему крупные астрофизические объекты по‑другому влияют на вампиров». Второй вариант слишком длинный, первый лучше.

Когда я снова спустился в подвал, мне показалось, что труп старика, лежащий в шторах, слегка дернулся, отчего я резко почувствовал приток адреналина. Нет, спустя несколько дней после того, как я слил его кровь, он не мог дергаться. Нервишки у меня пошаливали. Опять.

Я подошел к трупу и пнул его. Несколько секунд всматривался в отходы, завернутые в тещины занавески (мы не состояли с Катей в браке, но я почему‑то называл ее маму тещей). Да… как бы цинично ни звучало, но для меня это просто отходы. Все питательное, что было в этом человеке, я употребил, наполнив свое тело энергией.

В шкафу возле лестницы лежал лом, которым я обычно пользовался, когда хотел избавиться от тела. Отсчитав семь досок от стены, я засунул лом короткой стороной в небольшую щель между половицами и надавил, используя его как рычаг. Край доски приподнялся. Доска была прибита к направляющей коротким гвоздем, специально, чтобы была возможность разобрать пол без особых трудностей, а потом снова собрать. Откинув инструмент в сторону, я продолжил руками выдирать доски. Когда в полу образовалось дыра метр на два, я подошел к шкафу и взял оттуда лопату. Спрыгнув в дыру, я принялся копать яму, а точнее сказать, могилу. Штыковая лопата вонзалась в землю, раз за разом зачерпывая грунт. На лбу проступил пот. Тесновато, надо бы еще пару досок вырвать: землю кидать уже некуда. Ткнув очередной раз лопатой, я уперся во что‑то твердое. Присмотревшись, я понял, что попал в челюсть скелета, вот только не совсем понятно, кто из тех, кого я съел, лежал в этом месте. Я примерно помнил расположение трупов под полом, в некоторых местах они у меня в два слоя лежат, но тут… тут что‑то не припоминал. Странно. Семь досок же отсчитал. Все верно. Ближе к стене лежит тот, которого я возле аптеки выловил, тогда меня чуть не заметил дорожный рабочий, а дальше та бабка пьяная, кстати, очень невкусная оказалась. Чтоб я еще хоть раз охотился на алкоголичек! Боже упаси. Нет, тут точно никого не закапывал.

Отряхнув выступающую из земли часть черепа, я увидел у покойника несколько золотых зубов. Руками обхватил череп, сунув пальцы в холодную землю, и потянул. Голова не сразу отделилась от тела. После несколько рывков я стоял и рассматривал череп, держа его в ладонях. Даже не череп, а скорее голову мумии. Ссохшаяся кожа на лице еще сохранила гримасу боли и агонии. Пустые глазницы были забиты землей, а длинные редкие седые волосы свисали с головы жертвы… Моей жертвы? Я помню всех, кого закапывал в подвале, но это… Что‑то никак не могу понять… Я стоял и крутил в руках голову, глядя на искаженное лицо с разных сторон.

А‑а‑а, точно‑точно, воспоминания постепенно начали выстраиваться в образы: раннее утро… воскресенье… когда тащил, она пыталась кричать и укусила меня (укусить вампира, забавно)… В лесополосе я ее придушил, но переборщил, и она померла, нагадив в трусы. Вспомнил. Это она, сто процентов. Я тогда еще не пользовался хлороформом, а душил их на месте. Это долго и бывает шумно. Проще усыпить смоченным платком на лицо, отвезти сюда и придушить, если, конечно, я охотился недалеко от моего района.

– Зачем ты в трусы навалила? – спросил я у оторванной головы.

Голова, конечно же, ничего мне не ответила, но я продолжил говорить с ней.

– Знаю, все вы гадите, когда вас душишь, и я бы нагадил, будь обычным человеком. Это все естественно, но ты, мадам, навалила в неподходящий момент, и пришлось мне тащить тебя в таком вот непотребном виде.

Воспоминания прервал звонок в дверь. Я положил голову на землю и вылез из ямы. Поднимаясь по ступеням, отряхнул руки от земли. Звонивший был очень настойчив, и за двадцать секунд, что я шел к двери, он нажал на звонок тоже, наверное, раз двадцать. Я резко открыл дверь. Человек в желтой жилетке с каким‑то логотипом на груди отдернул руку от звонка.

– К‑к‑курьер, – произнес он, заикаясь, и протянул мне коробку.

– Здравствуйте, сколько с меня? – протараторил я, шаря по карманам джинсов.

Паренек посмотрел на товарный чек, лежащий поверх коробки, и, казалось, завис, рассматривая цифры.

– П‑п‑пять п‑п‑пятьсот, – с трудом выговорил он.

Я дал ему шесть тысяч. Доставщик взял деньги и принялся искать сдачу.

– Сдачу оставьте себе, – сказал я, взял посылку и быстро захлопнул дверь.

У курьеров маленькая зарплата и скотская работа, как по мне, поэтому я всегда оставлял им чаевые. Бегаешь весь день по адресам и коробки разносишь, что может быть скучнее? Никакого творчества. Я бы с ума сошел, если бы был курьером. Наверное, если попаду в ад, а я туда непременно попаду, то меня в качестве страшной пытки поставят разносить почту.

Вернувшись в подвал, я продолжил раскапывать могилу, не обращая внимания на тело, лежащее под моими ногами. Засуну второго сюда же, ничего страшного, потеснятся немного. Внезапно я услышал стон. От неожиданности я резко повернулся и направил лопату в сторону исходящего звука. Тело в шторах заерзало.

– Помогите, – донесся шепот из тещиных занавесок.

Я вылез из ямы и подошел к завернутому в ткань человеку. Как он мог оказаться живым? Я точно помню, что слил у него кровь, до этого как следует придушив, чтобы избавить бедолагу от мучений.

– Помогите, – снова прошептал он.

– Э‑э, мужик, ты что, живой там? – зачем‑то спросил я, понимая всю абсурдность вопроса.

Он что‑то прохрипел, но я не смог разобрать слова, а потом внезапно оживший человек начал дергаться. Я заглянул в сверток и увидел лысую макушку.

– Что вам надо?! Кто вы?! – приглушенный шторами крик рассеялся по подвалу.

– Черт, – выругался я, – сейчас, сейчас, секунду! Не ори, сейчас все закончится.

Как бы его добить, чтоб не разворачивать? Я схватил лом, которым отрывал доски, встал так, чтобы человек оказался между моих ног, и острым концом просунул лом в сверток. Металл уперся в голову бедняги, жить которому осталось считаные секунды.

– Что вы делаете?! Помогите!

– Прости меня, пожалуйста, прости, – произнес я.

– Что вы делаете?! – закричал мужчина.

Сжав железное орудие руками, я немного отвел лом от его головы и со всей силы попытался вонзить заостренную рукоять ему в череп. Раздался глухой удар о кость, а следом вопль. Я снова отвел лом и ударил. Человек продолжал стонать, дергаясь в коконе из занавесок, а я все бил и бил.

– Сейчас все кончится, потерпи немного, – пробубнил я.

Еще несколько ударов, и он затих. С конца лома капала кровь. Я отбросил оружие на пол и сел на труп. Сердце колотилось, а в голове бурлили мысли: как он мог выжить? Что я натворил? Я точно помню, что слил ему кровь. Зверство какое‑то вышло!

– Я не хотел, приятель, не хотел, прости, – тихо произнес я, понимая, что он уже не услышит извинений, да и зачем они ему?

Кровь растеклась по полу и залила мне подошву ботинок. Рассматривая красное пятно, я представлял, что пришлось испытать этому человеку. Врагу не пожелаешь такой кончины. Я знаю – когда‑нибудь мне придется ответить за все, что я натворил.

В дверь позвонили, как раз когда я разулся. Что же сегодня за день такой, чего им надо всем?! Поднимаясь по ступеням, я заметил, что ладонь левой руки испачкана кровью.

– Кто?! – спросил я, подойдя к входной двери.

– Полиция, – раздался мужской голос.

– Секунду, – произнес я, – ключи найду и открою.

Я подскочил к раковине на кухне и принялся судорожно оттирать кровь с руки. Вытерев мокрые руки о штаны и оглядев гостиную с кухней (они были практически совмещены, их разделяла огромная арка в стене), я решил, что ничего подозрительного служитель закона не приметит. Штаны грязные! Я быстро стянул джинсы и бросил их на диван. В трусах я подошел к входной двери и открыл.

– Здравствуйте, – произнес я, стараясь вести себя спокойно.

– Добрый день, – сказал полицейский. – Старший сержант Марков Кирилл Сергеевич.

– Что‑то случилось? – спросил я, глядя на этого здоровяка снизу вверх. Сколько же в нем роста? Если я метр восемьдесят, то там точно все два.

– У вас все хорошо? – спросил офицер.

– Да, а что? – я машинально поправил рубашку.

– Вы дышите глубоко, – полицейский пристально рассматривал меня.

– Да, я отжимался только что, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

– Вы хозяин дома?

– Да.

– Один живете?

– Один.

– Давно тут?

– Года два‑три.

Задавая вопросы, офицер осматривал прихожую и часть гостиной, которую можно видеть с его ракурса. В какой‑то момент он даже попытался заглянуть чуть за меня абсолютно бесцеремонным образом.

– Что вы пытаетесь там увидеть? – спросил я.

– Пропал человек. Мужчина, лет шестидесяти. – Проигнорировав мой вопрос, он протянул фотографию и сделал шаг, оказавшись в прихожей. Я тут же узнал изображенного на ней. Того самого, голову которого я проломил ломом пару минут назад.

– Не возражаете, если я зайду? – спросил он.

– Нет, но вы уже зашли. А этого человека я впервые вижу, – сказал я и вернул фотографию. – А почему вы пришли именно ко мне?

– Не только к вам. Я всех опрашиваю в этом районе. Последний раз этого мужчину видели здесь неподалеку.

– Если я что‑то узнаю, то обязательно сообщу в полицию, – произ‑ нес я.

– Да, хорошо, извините, если побеспокоил.

– Нет, что вы, все в порядке. – Я расслабился, поняв, что он собирается уходить. – Надеюсь, с этим мужчиной все хорошо и он просто… просто сбежал от сварливой жены, знаете ли, бывает такое, и сидит сейчас себе с пивком и удочкой на пару с приятелем каким‑ни‑ будь.

– Все возможно, – ответил полицейский.

Его взгляд привлек замок на моей двери. Несколько секунд он молча стоял, уставившись на дверную ручку.

– Мне надо отойти по делам. У вас еще остались вопросы? – спросил я.

– Как вы открыли мне дверь? – спросил полицейский.

– Как? Не понял, к чему это?

– Когда я позвонил в дверь, вы сказали, что ищете ключ.

– А… да… он был в…

– Я не вижу здесь скважины для ключа. Скважина есть только с уличной стороны. Из дома ваша дверь открывается поворотом ручки. – он уставился мне в глаза.

Я не знал, что отвечать, и начал нести какую‑то околесицу:

– Вы знаете, это все привычка. У нас тут до этого дверь была старая, она открывалась ключом. Ее поменяли, эта теперь ручкой открывается, а я по привычке ключ ищу.

Наверняка доброжелательная улыбка на моем лице смотрелась совершенно неестественно.

– У кого, у вас? – спросил он.

– Что?

– Вы сказали: «У нас тут до этого была другая дверь». У кого «у нас»? Вы же один живете.

– Э‑м‑м, нет, я сказал у меня, а не у нас.

– Я могу пройти? – спросил он.

– Конечно, проходите, – любезно сказал я.

Офицер миновал прихожую и оказался в гостиной. Внутри меня все перевернулось, когда я понял, что забыл закрыть дверь на лестницу в подвал.

– Чего это, у вас вниз проход есть? – зачем‑то спросил он, подходя к лестнице. Как будто не видно, что есть. Я шел следом и молился, чтоб этот лоб просто свалил. Просто прямо сейчас молча взял и свалил отсюда.

– Да, там у меня кладовка, всякий хлам ненужный, – сказал я.

Он подошел вплотную к первой ступени. Как назло, я еще и свет внизу не выключил. Офицер стоял полубоком и поглядывал то на меня, то на лестницу, то просто озирался, будто выискивая что‑то в гостиной. Мельком я глянул вниз. Вроде бы отсюда не видно ни разобранного пола, ни свертка с вытекшей кровью, ни лома с кусками мозгов несчастного человека.

– Вы были внизу, когда я позвонил в дверь? – спросил офицер.

Я уже боялся ему отвечать. Этот дотошный тип снова подловит меня на чем‑нибудь. Но стоять молча и смотреть на него выглядело бы совсем подозрительно.

– Нет, я был на кухне и отжимался, как и сказал вам ранее. У меня физкультрежим, тренируюсь теперь каждый день. Отжимание, пресс, планка, приседание и еще куча всего. Решил взяться за здоровье. Тридцать пять лет, а уже пузико появилось. Надо худеть. – Мне действительно было тридцать пять лет, когда я стал вампиром, как же давно это было…

– А что вы делали сегодня в подвале?

– Ходил за ковриками, – немедля ответил я.

– Ковриками?

– Да. Для упражнений лежа на полу. Чтоб кости не мять.

Полицейский в очередной раз окинул взором гостиную и спустя пару секунд прошел в арку на кухню.

– А где коврик? – спросил он.

– Я позанимался, отнес его вниз, потом вернулся на кухню и начал отжиматься.

Какую же я несу чушь.

– Заниматься каждый день и держать коврики в подвале не очень‑то удобно, – произнес полицейский и снова подошел к лестнице.

Я пожал плечами, молча глядя на него.

– Спуститесь, пожалуйста, – попросил офицер, – я пройду следом.

– Это обыск? – спросил я.

– Нет, а вы что‑то скрываете?

– Ничего я не скрываю.

Бодрым шагом я подошел к ступеням.

– Пошли, – сказал я и шагнул вниз.

Спуск показался вечностью. Я прокрутил в голове все возможные варианты исхода, но ничего так и не придумал. Офицеру было на вид лет сорок, мог бы еще жить и жить.

* * *

Пятилетний Федька стоял в пекарне возле неразожженной печи и слушал, как отец о чем‑то спорил с пекарем. Зимний ветер гулял по помещению, залетая в открытые окна. Из‑за засорившегося дымохода пекарю пришлось приостановить работу. Печная комната практически проветрилась, но Федя все еще чуял запах гари.

– Последний раз говорю, – грозно произнес пекарь, – или двадцатка, или найду других.

– Ладно, ладно, – ответил отец, – будь по‑вашему.

– Вот и славненько, – сказал пекарь, – давай обвязывай его.

Отец обмотал веревку, сброшенную с крыши через дымоход, вокруг Федькиной груди.

– Понял, что делать? – спросил пекарь у малыша.

– Папа сказал лезть вверх и скрести сажу вот этим, – Федя указал пальцем на металлический поскребок, лежащий на полу возле печи.

– Да. Скреби со всех сторон, – сказал пекарь. – Поднялся повыше, ногами расперся как следует и шкрябаешь. Потом поворачиваешься вбок и снова шкрябаешь, и так по кругу. Пошкрябал – лезешь выше, но не сильно, а так, чутка, и снова шкрябаешь. Кузька тебя будет тянуть.

– Ты не бойся, – сказал отец, – тебя наверху будет держать дядя за веревку, ты не упадешь.

Федька подошел к печи и заглянул туда, задрав голову. Черный тоннель печной трубы уходил далеко вверх, оканчиваясь маленьким светлым проблеском. Мальчик, одетый в несколько свитеров и легкую куртку, трясся от холода и страха.

– А если я застряну? – спросил Федя.

– Не застрянешь, ты вон какой худой, – успокаивал его пекарь, – до тебя сюда пацан лазал, раскормленнее вдвое был. Не боись, протиснешься.

Федя высунулся из печи и подошел к отцу.

– Пап, может, не надо?

– Ты вечером кушать хочешь? – спросил отец.

– Хочу.

– И я хочу. И мама хочет. Просто прочисть эту трубу, и мы получим денег на хороший ужин.

– Ну ладно, – протяжно сказал мальчик, – попробую.

Медленно, будто на казнь, паренек зашагал к печке. Отец подсадил его, чтоб тот смог залезть внутрь. В печи его окутал ужас замкнутого пространства. Тут же ребенок измазал руки в саже, накопившейся на стенках. Федя вдруг представил, что его тут закроют и разведут огонь. Вдруг его обманули, как в сказке, и хитростью заманили в печь, чтоб изжарить живьем?! Кое‑как Федька развернулся лицом к выходу. Он сидел на корточках, сгорбленный и уже весь вымазанный копотью.

– Кузьма! – крикнул пекарь в печь, заставив сморщиться мальчика от громкого голоса и сильного эхо.

– Да! – таким же эхом разлетелся по трубе голос мужчины, страховавшего Федю.

– Подтягивай веревку, он внутри!

Федя почувствовал, как сжалась его грудная клетка.

– Вы ведь не закроете печь? – спросил он и заплакал.

– Закроем, закроем и огоньку посильнее добавим, – сказал пекарь и засмеялся.

– Не надо! – мальчик попытался выползти, но веревка тянула его назад.

– Нет, конечно, он шутит, – сказал отец.

– Давай лезь уже, – произнес пекарь и протянул парню поскребок.

– А как?

– Как, как… встань для начала.

Федя медленно поднялся, стараясь не коснуться лицом грязных стен трубы. Со всех сторон его окружала чернота.

– Шкрябай, – сказал пекарь.

С каждым движением поскребка пространство вокруг Федьки все больше заполнялось пылью и копотью. Он чувствовал, как вдыхает эту гадость, и плакал от страха, обиды и отвращения.

«Почему я должен тут стоять?» – думал он, размазывая слезы грязной рукой по такому же грязному лицу.

В трубе было настолько тесно, что ему приходилось держать руки прижатыми к груди и с небольшой амплитудой шоркать поскребком.

– Вот, только ногой не сбей. – Пекарь поставил масляную лампу в печь, и Федька смог кое‑как разглядеть поверхность, которую он скоблил.

Через десять минут пекарь сказал, чтоб Федька лез выше, и крикнул Кузьме тянуть веревку.

– Как мне лезть? – спросил мальчик.

– Ты в дверном проеме, упираясь руками и ногами, вверх лазал когда‑нибудь? – спросил пекарь.

– Лазал, лазал, – услышал Федя голос отца, – давай, Федь, так же, как ты дома, руками и ногами упрись в стены и лезь.

– Не, не так. Кузя тебя подтянет, а потом, как остановишься, упирайся ногами.

– А поскребок? – спросил мальчик.

– В штаны сунь, если руки понадобятся.

– Ладно, – всхлипнув, произнес Федька.

Кузьма медленно подтащил веревку, подняв мальчика на метр от дна печи. Паренек вытащил поскребок и принялся скоблить, вдыхая нечистоты трубы. В сумраке мальчик еле‑еле видел свою руку. Веревка впилась ему под мышки. Федя немного поджал ноги и уперся коленями в стену перед собой, а подошвами ботинок в стену позади. Когда нужно было повернуться, он кричал Кузьме, чтоб тот не отпустил его. Тогда Федя выпрямлял ноги и в подвешенном состоянии, слегка оттолкнувшись от стены, разворачивался и снова приступал к чистке.

Кузьма еще несколько раз подтащил мальчика. На высоте около трех метров Федя почувствовал, что во что‑то уперся плечами, но мужчина протащил его еще чуть выше. В паре метров над собой он уже отчетливо видел небритое лицо помощника пекаря, держащего в руках веревку.

– Подожди! Ай! Больно, не тяни! – завопил мальчик. – Я застрял! Застрял!

– Чего ты там вопишь? – спросил Кузьма.

– Перестань тянуть! Больно! – продолжал кричать Федька.

– Тише ты, тише, – мужчина ослабил хватку.

Федя повис в трубе, скованный со всех сторон наросшей на стенах копотью и сажей.

– Помогите! – У ребенка началась настоящая паника. Он дергался и тряс ногами, пытаясь чуть съехать.

– Да не тяну я, не тяну, успокойся, балда, вот веревка просто лежит в руках, – сказал Кузя.

Внезапно Федька выскользнул и полетел вниз. Острая боль вонзилась в его ногу. В ушах звенело, голова кружилась, а отец с пекарем что‑то кричали. Федьку выволокли из печи на пол пекарни, и он увидел свою правую ногу, согнутую в коленке против естественного хода в суставе. Боль отступила, когда мальчик потерял сознание.

Я снял продырявленную от пуль рубашку и, глядя на труп в полицейской форме, с оторванным ухом и смятой головой, почувствовал, что погружаюсь все глубже и глубже в бездну. Первое время, тогда, сто лет назад, когда меня обратили в вампира, я с трудом мог укусить человека и выпить крови. Мне было жаль людей, и я начал искать смертельно больных. Было не просто, но благодаря этому я смог договориться со своей совестью и привести свою жизнь в гармонию.

Бросив рубашку в яму, я, стоя лишь в трусах и носках, с тремя дырками от пуль в груди, схватил тело офицера за ноги и оттащил от лестницы ближе к могиле.

Жизнь, кстати, тогда в гармонию я привел, но вот сложности с поиском смертельно больных жертв заставили меня снова обратиться к совести. В тот день я предложил ей искать старых людей, тех, кому за восемьдесят. Совесть, немного подумав, дала ответ.

– Я не против, – сказала тогда она, – но как ты поймешь, кому семьдесят пять, а кому, к примеру, восемьдесят два?

– Верно, – ответил я ей, – никак. Может, я буду просто на глаз определять глубоких стариков?

– Мне очень не нравится эта идея, но… – совесть замешкалась, – но, я так полагаю, у нас нет другого выбора?

– Нет. Иначе мы умрем с голоду. Это не наша вина… таковы жизненные обстоятельства, – сказал я.

– Все очень печально, но, видимо, это наименьшее из зол, которые ты можешь сотворить.

Несколько раз полицейский спустил курок, а потом побежал по ступеням. Я впервые почувствовал на себе выстрелы. Действительно, останавливающий эффект у оружия был хороший. Наверное, это должно быть очень больно, не знаю, я ничего не почувствовал, кроме сильных толчков. Каждое попадание пули отбрасывало меня на шаг назад и замедляло. Очевидно, он понял, что оружие меня не берет, и, испугавшись, попытался удрать. А может, еще и потому, что увидел мои клыки и искаженное яростью лицо. Нагнал я его поздно, и он успел подняться в гостиную. Теперь придется мыть пол и стену. И найти ухо, которое у него отлетело после моего удара. Не было времени душить, да еще и такого кабана.

Я поднялся наверх. Кровавый след тянулся от центра гостиной до подвала. А если б придушил, не пришлось бы убираться. Сложно соображать в таких ситуациях, тем более я впервые столкнулся с противником, вооруженным огнестрелом. Эх… только что до меня дошло, глядя на все тот же кровавый след, что надо было сначала надеть на его разбитую голову пакет, перемотать скотчем, а потом тащить вниз. Нет же, я сразу потащил, вот идиот.

Теперь они точно придут с обыском и поймают меня.

Я прошел на кухню. Просунув палец в пулевое отверстие чуть ниже ребер, я нащупал пулю. Потом взял вилку и небрежно запихнул ее в рану, пытаясь выковырять инородное тело.

В полиции же знают, куда направился их сотрудник. Но, с другой стороны, он опрашивал всех жильцов в районе. Тут сотня домов, мало ли, где он мог пропасть?

Пуля упала на пол и закатилась под стол. Следующее отверстие располагалось четко по центру грудной клетки. Каждый из выстрелов убил бы меня, если б я мог умереть. Вилка нырнула в рану, и уже через пару секунд вторая пуля лежала под столом возле первой. Разобравшись с последней лишней дырой в теле, я собрал эти маленькие металлические улики и отнес их вниз. Все, что могло меня выдать, будет похоронено под этим полом, а раны зарастут через пару часов.

В подвале творился жуткий бардак: разобранные доски небрежно валялись на полу, грязные кровавые ботинки стояли возле жертвы, завернутой в шторы, а тело полицейского лежало перпендикулярно к первому трупу. С голов обеих жертв растеклась багровая лужа. Где‑то лежали куски земли, видать, я неосторожно копал. Вишенкой на торте была яма в центре комнаты с полуразложившимся телом. А я стоял там в трусах и не знал, с чего начать уборку. Кстати, в полицейском много крови, ее по идее можно слить, но сейчас не было времени. Надо убрать гостиную первым делом, потом солью провизию – запасы будут. В таком бегемоте еды на несколько недель. Все остальное покидаю в яму да закопаю. Заколочу доски, помою пол, сегодня же куплю линолеум и застелю им тут все. Плинтуса тоже можно набить. Не полезет же полиция под пол без явных причин.

Запах испражнений ударил в нос. Похоже, полицейский, согласно всем законам (а полиция должна жить по законам), тоже нагадил в штаны. Вонь просочилась только сейчас.

Очередной звонок в дверь заставил меня вздрогнуть и возненавидеть мир. Можно я сегодня просто перестану существовать для всех?!

Я поднялся в гостиную, казалось, сотый раз за сегодня и тихо подкрался к окну. Незаметно приоткрыл шторы, буквально на сантиметр, и увидел на пороге Катю с Щеткой.

– Федя? – спросила девушка, когда я открыл ей дверь.

– Привет, путя моя. – Я обнял Катю под лай собаки, которая скакала на задних лапах, пытаясь допрыгнуть до моего лица, чтобы облизать.

Девушка зашла в дом, а я присел и начал чесать Щетку за ухом.

– Хорошая соба‑а‑ака, – протяжно произнес я, – хоро‑о‑шая девочка.

Щетка – помесь лабрадора и дворняги – сходила с ума от радости видеть меня. Возможно, у нас с ней было какое‑то звериное взаимопонимание.

– Ты чего голый‑то? – спросила Катя.

– Жарко, – ответил я и встал.

– Я пирожков тебе испекла. – Катя протянула мне пакет.

– Вот спасибушки, – сказал я.

Несмотря на свою слепоту, Катя знала расположение мебели во всех моих комнатах и могла спокойно ходить по дому, не натыкаясь на предметы, но все же я взял ее под руку, и мы прошли на кухню.

– Завтракала сегодня?

– Ага, но чай можно употребить.

Когда я вспомнил про оторванное ухо, было уже поздно. Щетка смотрела на меня из гостиной, держа в зубах окровавленную ушную раковину полицейского.

– Я тут сегодня уборку затеял, – произнес я и направился к собаке, – так что не обращай на меня внимания.

– Уборку? Так мы же вроде в кино идем? – Катя села за стол.

Моя девушка обожала кинотеатры. Громкие объемные звуки и спецэффекты приводили ее в восторг, хотя она и не видела того, что происходило на экране. Я описывал ей видеоряд, иногда даже крича в ухо, и в ее сознании формировалась какая‑никакая картинка на основе моих пояснений, музыки и реплик героев. Раз в неделю мы ходили в кино, это была своего рода традиция. Катя понятия не имела, кто я. Мы познакомились три года назад, она оказалась моей первой девушкой после того, как я перестал быть человеком. Слепая невеста – идеальный вариант в моем случае.

– Щетка, хорошая Ще‑еточка. – Я наклонился и протянул руку собаке, в надежде неожиданно схватить ее и отобрать кусок офицера. Я давно знаю Щетку, и проблема заключалась в том, что эта собачка была своенравная. Однажды она чуть не вцепилась мне в руку, когда я пытался забрать у нее свой ремень, который она впоследствии успешно изгрызла.

– Ты мамины шторы повесил в спальню? – спросила Катя.

– Нет, – ответил я и резким движением попытался схватить собаку за передние лапы, но сучка оказалась слишком ловкой. Главное, не переборщить с силой и не сломать ей конечности.

– А чего так? Не понравились? – снова раздался голос Кати из кухни.

– Я их потерял. – После этой фразы я почувствовал себя глупо. Как можно потерять шторы?!

– Как можно потерять шторы?! – воскликнула от удивления Катя.

Собака запрыгнула на диван и принялась жевать ухо.

– В прачечной не смогли их найти, – сказал я, глядя на Щетку, наслаждающуюся человеческим хрящом.

– Вот же люди, а, – возмутилась Катя, – они деньги хоть вернули за них? И почему ты их понес в прачечную?

– Да, конечно, вернули, я там такой скандал поднял, – сказал я и снова подошел к собаке, – администратора позвали даже. Деньги на карточку перевели тут же. А понес в прачечную чего? Да… я их повесил, и они мне показались грязными, я обычно новые вещи стираю.

– А чего это ты убираться вздумал? Что‑то случилось? Чего ты там делаешь‑то? Ты какой‑то странный сегодня, – продолжила сыпать вопросы Катя.

Собака перестала жевать ухо. Несколько раз облизнувшись, она изогнулась колесом и принялась вылизывать свой зад. Неплохой способ скармливать улики животным, жалко, что тех двух хороняк в моем подвале она не сможет проглотить.

– Все в порядке, просто разбил банку с вареньем, а еще мне нужно починить пол в подвале, там тоже беда кое‑какая, доска сгнила, и я провалился… в общем, может, мы перенесем кино? – я вернулся на кухню и сел напротив Кати.

– Ладно, перенесем. Пирожки попробуешь? – спросила девушка.

– Да, точно. Чай. – Вылезая из‑за стола, я понял, что слишком суечусь и делаю лишние движения. Надо расслабиться. Выпроводить Катю с псиной и закончить свои дела. Полиция может нагрянуть с часу на час. Не то чтобы я боялся их, чего они мне сделают? Но вот лишние проблемы сейчас ни к чему.

– Написал сегодня чего? – Катя откинулась на спинку стула и потянулась.

– Да, утром пару строк.

– Нет вдохновения?

– Профессионалы, Катюш, работают без вдохновения.

– Ой, ой, прям профессионал, – Катя усмехнулась.

– Конечно, профессионал, без пяти минут звезда, – гордо и иронично произнес я.

– Если тебя еще возьмут.

– Возьмут, я верю в себя.

– И я верю, и мама верит в твой талант.

– Опять ты со своим талантом, я же говорю, таланта не бывает.

– Ни у кого?

– Да, ни у кого. Проведи тысячи часов за каким‑либо делом и станешь в этом деле талантливой.

Я налил чай и поставил кружку перед Катей.

– Осторожно, не смахни рукой, вот. – я взял ее кисть и поднес к кружке.

– Спасибо.

– Любой может стать талантливым, а следовательно, этот термин на хрен не нужен. Замени слово «талантливый» на «опытный», – предложил я.

– Чем тебе слово‑то это неугодно? – Катя аккуратно отхлебнула горячий чай.

– А тем, что оно звучит так, будто талантливый, как ты выражаешься, человек не потел, добиваясь развития навыка, а так просто все у него выходило, родился уже талантливый и умелый. Это слово мне кажется унизительным. Катя! Хорош меня унижать! – Я попытался максимально серьезным тоном произнести последнюю фразу.

– Унижать? – Катя захихикала.

– Да, унижать. Я пишу стихи много лет и развиваюсь в этом направлении, а мне говорят: «Да он просто талантливый». Нет, я сто тысяч часов убил на это, я не просто талантливый, я, мать вашу, пахарь!

Катя рассмеялась.

– Пахарь листа и бумаги! – воскликнул я.

– Листа и бумаги? Это же одно и то же, – Катя засмеялась во весь голос.

– Неважно! – закричал я и тоже засмеялся.

– Вот всегда так с тобой, – начала девушка, – все серьезные обсуждения сводятся к глупостям.

– Конечно, так же веселее, – подметил я.

– Ты выиграл несколько престижных поэтических конкурсов.

– Вообще‑то они были не очень престижные.

– «Электронная рифма», «Поэт области» и еще… не помню… – Катя сморщилась, напрягая память.

– «Золотое слово», «Жизнь в стихах» и «Ямб и хорей», – напомнил я. – Там еще много чего было, но это неважно. Я перестал посылать заявки на конкурсы, в этом нет смысла. Там нет аудитории. Мои стихи читают только другие участники конкурса и жюри.

– Я все равно буду считать тебя талантливым, но про себя, тихонько.

– Ладно, но только если тихонько.

Пирожки оказались отвратительные. Катя училась готовить, будучи еще зрячей, до аварии. После катастрофы девушке пришлось многое осваивать заново, и готовка вслепую давалась ей с трудом.