Веяна и Пламень

ПРОЛОГ

Дробный перестук прозвучал замысловатым ритмом и сменился сердитым жужжанием. Упавшие россыпью самоцветов на плотный утоптанный песок осы недолго оставались в каменной ипостаси — растревоженным роем взвились в воздух и со свежими силами накинулись на враждебную им стихию.

На поверхность огромной глыбы льда, сверкающей под лучами закатного светила, в очередной раз обрушился град камней, и она покрылась новыми трещинами — едва заметными, но опасными и способными её расколоть. Улучив момент, когда крылатые убийцы стали недвижными, их враг, осознавая, что так и до развоплощения недалеко, изменил облик — прозрачная глыба помутнела, сжалась, став ещё плотнее, и обрела краски, превратившись в молодого мужчину и прижавшегося к его ногам белого волка.

Затишье было недолгим — осы взлетели над ярмарочной площадью, гудя в бессильной ярости. Стихийник замер в растерянности, а вот его питомец мешкать не стал, быстро догадался, как спасти хозяина. Рыкнул сердито, одним прыжком перемахнул через ряд прилавков и оказался в центре рынка, привлекая к себе внимание. Рой мгновенно развернулся к беспечно подставившемуся под удар зверю и кинулся на него, облепляя. Не успел ужалить — отлетел от ставшей ледяной шкуры, разогнался и с новой яростью бросился к нему, принимая на лету каменную ипостась.

Его хозяин не желал напрасного развоплощения своему другу, но выбора у него не осталось. Питомец исполняет свой долг защитника, а вдвоём им против роя не выстоять. Так остаётся шанс, что хоть кто-то уцелеет. Потому стремительно юркнул в палатку ближайшего прилавка и задёрнул за собой полог. Напряжённо вслушивался в жужжание, надеясь, что волк сумеет убежать, увести за собой ос, и угроза минует.

Ошибся он. В узкую щель между тканевыми стенами протиснулось жёлто-чёрное тельце, воинственно потрясло брюшком, показав острое жало, и зло уставилось маленькими глазками на беглеца. Насекомое расправило прозрачные крылья и как стрела устремилось в атаку.

— Ах ты ж… Отвяжись от меня, настырная тварь! — выругался стихийник, уворачиваясь и судорожно отмахиваясь руками. Отыскивая, чем бы её прихлопнуть, сорвал застилающее прилавок покрывало и принялся беспорядочно лупить им по воздуху. В запале упустил из виду осу и замер, прислушиваясь и оглядываясь.

Развоплотил? Взглянул под ноги, надеясь увидеть самоцвет, и вскрикнул, когда кожу обожгло словно огнём. Рука хлопнула по плечу прежде, чем ледяная ипостась, реагируя на опасность, взяла верх. Вот только смысла это уже не имело — яд янтарной капелькой, вмороженной в сверкающую глыбу, медленно её разъедал.

— Цапнула-таки! — зашипел пострадавший, вновь став мужчиной. Поморщился от разливающейся в плече боли. Поднял с земляного пола топаз размером с кедровый орешек. Покрутил в пальцах, убеждаясь, что стихия осы необратимо изменилась, став неживой природой. И не задумываясь сунул дорого доставшийся ему трофей в поясной кошель.

Тоскливо оглядел ненадёжное убежище, потому что тревожащий гул по-прежнему наполнял пространство за стенами палатки. Гневное гудение становилось громче. Выходить было небезопасно, и, наверное, стихийник бы затаился, отсиделся, выждал время. Вот только та, первая, оса оказалась не единственной догадавшейся, где сыскать врага. А может, просто враждебная ледяная ипостась, в которую стихийник обращался, приманила насекомых. Сохраняй он человеческий облик, они могли его и не найти.

Одновременно дюжина крылатых убийц пролезла сразу с нескольких сторон. И снова взметнулось покрывало над головой, и снова юркие создания бесстрашно закружились, уворачиваясь и атакуя. Укус… Второй… Новые осы, стремящиеся присоединиться к собратьям…

Ничего не соображая, в шоке от боли, в панике несчастный бросился наружу, не замечая преграждающий ему путь полог. Бежал, не разбирая дороги, сопровождаемый преследующим его роем, а за спиной стихийника развевалась сорванная с каркаса плотная ткань. Ноги заплетались, не раз он оступился, наконец запнулся о булыжник и рухнул на колени. И рад был бы сменить воплощение, да только яд мешал трансформации в стихию, блокируя её.

С отчётливой ясностью пришло осознание, что гибель, а значит, и развоплощение неизбежны. Запоздало накатило сожаление — он ещё так молод, столько всего не успел сделать, так многого не достиг. Вся жизнь была впереди! А теперь…

Обречённо закрыл глаза, когда грозная клубящаяся туча бросилась на него.

— Вот и всё…

Однако вместо ожидаемой боли в спину ударил резкий сильный порыв ветра. Рухнув лицом в песок, стихийник от неожиданности не сразу понял, что произошло. Да и сложно приподняться, когда на тебя с силой давит воздушный поток.

Наконец ему удалось встать на колени. Отплёвываясь от песка и протирая глаза, с радостным неверием он смотрел, как распалившиеся в своей ярости каменные осы рвутся сквозь воздушный щит. Пытаются добраться до ставшей недоступной жертвы, а их раз за разом отшвыривает воздушным смерчем, всё плотнее сжимая и загоняя в ловушку.

Мужчина не сразу заметил замершую под эпицентром воронки степную лисицу, преданно задравшую вверх узкую мордочку. Она ждала приказа и неуловимо в один миг полыхнула столбом пламени, сливаясь с воздушным потоком, обжигая собой рой. У невольного зрителя перехватило дыхание, когда на песок посыпались разноцветные кристаллы, в которые развоплотились осы.

— Да… Нехило тебя потрепали, — раздался за спиной сочувственный голос, а на плечо легла мужская рука. — Звать-то тебя как?

— Лёд Холодных земель, — обернулся и с трудом ответил спасённый — щека распухла.

Поток воздуха, до этого прикрывающий его, теперь стоял рядом в своём человеческом воплощении. Худощавый, высокий, тонкокостный мужчина, не слишком молодой, но и не старый. Сероглазый, с волнистыми русыми волосами, перетянутыми тканевым очельем. Одет он был просто: в холщовые штаны и свободную рубаху, подпоясанную кушаком, а кожаные поршни на ногах выдавали в нём степняка.

Незнакомец помог пострадавшему подняться, отвёл в сторону, чтобы не мешать принимать человеческий облик своим соплеменникам. Лёд заворожённо смотрел, как потоки воздуха, плотно свиваясь, опускаются на землю и встают на ноги. Отряхиваются, оправляют одежду и весело переговариваются, трепля по загривкам своих питомцев, меняющих стихийную ипостась на животную — лис, волков, орлов…

И радость нахлынула, потому что совсем недалеко на фоне пёстро-рыжей массы зверей белым пятном выделялся ледяной волк. Поджав распухшую лапу, зализывал укусы на спине, а рядом, пристально наблюдая за ним, сидела песочного цвета волчица.

— Пошто они на тебя напустились? Что стряслось-то? — снова привлёк к себе внимание незнакомец.

— Я на ярмарку привёз товары из Холодных земель. Хорошо поторговали, к вечеру дружинники отправились грузить покупки в обозы. Мне заняться было нечем, и я решил пройтись, прогуляться по рядам. Оказалось, все уже разошлись. Единственный купец, каменник, меня окликнул и предложил сделку — мешочек самоцветов за десяток серебрушек. Показал камни, всё честно было. А когда я направился к стоянке своего обоза, почувствовал, как в мешке что-то шевелится. Ну и сдуру развязал.

— Неужто ты не ведал, что осы могут в камни обернуться? — спаситель посмотрел на Льда как на неразумное дитя. — Надо было отшвырнуть мешок и бежать без оглядки.

— Не знал я. В моих землях таких не водится. Все камни природные.

— Век живи, век учись. А что касается купца… — Воздушник обернулся, осмотрел пустые прилавки и, приглушив голос, предупредил: — Я на твоём месте поостерёгся бы в одиночку разгуливать. Явно по чужой указке торгаш ос подсунул, кто-то зуб на тебя точит.

— У князей всегда врагов и завистников хватает, — пожал плечами молодой стихийник. — От всех бед не набегаешься. И тут одно к одному сошлось: дружину отпустил, камни эти проклятые купил…

— Жив, и хорошо, — улыбнулся мужчина, не став укорять его в беспечности. Пусть он и старше, а всего лишь простой степняк и в княжеских делах не разумеет. Какое право имеет указывать? Льду и так несладко, что ж его донимать?

Повернулся к подошедшему соплеменнику. Принял из его рук холщовый мешочек и протянул князю.

— Держи своё «богатство», выстрадал ты его... Бери, бери, — засмеялся, когда Лёд испуганно отшатнулся. — Более не оживут они. Навечно камнями стали. Проводить тебя али сам дойдёшь?

— Да я сам, — растерялся, прикрепляя к поясу мешочек, пострадавший. Опомнился и остановил намеревающегося уйти незнакомца: — Имя скажи, добрый стихийник, чтобы я мог долг жизни вернуть.

Степняк улыбнулся:

— Так не мне ты его должен…

Он обернулся и, отыскав кого-то в толпе воздушников, позвал:

— Ветреница, поди сюда!.. Дочь мою благодари. Ежели бы она тебя не заметила, мы бы мимо пролетели.

Лёд встретился взглядом с остановившейся рядом девицей, и все мысли из головы как ветром сдуло. Словно мир вокруг исчез, и остались лишь прекрасные, тёмные, будто грозовое небо, глаза на изумительно красивом тонких черт лице.

— Чего умолк, князь Холодных земель? — раздался звонкий девичий голос. — Али за язык тебя тоже ужалили?

Яркие губы широко улыбнулись, обнажив ряд белых зубов, и Лёд судорожно вздохнул, приходя в себя.

— О награде думал, — нашёл оправдание и без долгих раздумий спросил: — Просватана ты али нет?

— А тебе что с того? Что за печаль? — засмеялась Ветреница. — Неужто по сердцу пришлась?

— А ежели так? Женихом примешь?

Воздушница бросила вопросительный взгляд на наблюдающего за ними старшего стихийника, и тот пожал плечами — мол, сама решай.

— Не рано ли с чувствами определился? Может, сгоряча сказал, жалеть станешь? Не узнал ни род, ни племя…

— Так не к лицу моей стихии горячность, — покачал головой Лёд, протянул руку и, когда девушка неуверенно положила тонкие пальцы на его ладонь, пообещал:

— Клянусь именем Изначальной, что чувства мои к Ветренице сильны и намерения серьёзны. — Накрыл её пальцы другой ладонью и продолжил: — Как должно посватаюсь и в свои земли увезу. Жди сватов через полгода. — Спохватился, что не знает, откуда её забирать, и торопливо уточнил: — Как сыскать-то тебя?

— У любого степняка путь к Ветру спроси, мой дом тебе и укажут, — прогудел воздушник. Осталось непонятным, доволен ли он решением дочери. Впрочем, прекрасно знал, что воздушную стихию не удержать, она всё равно по-своему поступит.

Отец отошёл, а девица, смущённо потянув руку, высвободила пальцы и свистнула. Степная волчица, которая всё ещё обнюхивала ледяного волка, встрепенулась, подскакивая на лапы. Неожиданно лизнула его в распухший нос и бросилась к хозяйке. Ошалевший зверь, прихрамывая, добрался до хозяина, ради которого готов был развоплотиться.

— Неужто и меж вами сладилось? — устало хмыкнул Лёд, потрепав питомца за жёсткую шерсть на загривке.

Волк протяжно-тоскливо зевнул, уловив владеющее стихийником чувство потери, которое перекликалось с его собственными ощущениями. Волчица закрыла его своей стихией, окутала, сорвала с шерсти ос, готовых зажалить до развоплощения. И благодарность вкупе с одуряющим запахом молоденькой самочки не позволили остаться к ней равнодушным.

Они ещё долго стояли на площади и смотрели вслед новым знакомым, которые, став воздушными потоками, уносили в небо своих питомцев и груз — Лёд только сейчас заметил, что летели степняки с поклажей. Ярмарочная седмица закончилась, и они так же, как и все, возвращались в свои земли.

ГЛАВА 1. «Нет ничего мучительнее неизвестности»

— Неужто решилась? — раздался звонкий девичий голос.

В интонациях звучали нотки негодования, серые глаза с неудовольствием наблюдали за одетой в походные вещи девицей, которая стремительно передвигалась по юрте. Споро укладывала в перемётную суму припасы, смену одежды, кошель с монетами, кинжал, пращу...

— И где же твоя гордость? — продолжила увещевать девчонка. — Переступишь через себя? Позорно за мужчиной бегать.

— Да много ты понимаешь, Веяна! — в сердцах швырнула под ноги суму и встала, уперев руки в бока, путешественница. С не меньшим гневом посмотрела на младшую сестру, перекрывшую собой вход в юрту и придерживающую полог. — Он мне слово дал, я с ним клятвой связана.

— Князь сам своему слову хозяин. Захотел — взял, захотел — забрал. Обещался и не приехал. Срок его четыре седмицы как вышел.

— Лёд именем Изначальной поклялся. Какой ему резон гневить Праматерь?

— Так не в себе он был, когда клялся. Осы его заморочили, едва не развоплотился. Вот на радостях и ляпнул. Передумал, а явиться стыдно.

— Пусть это мне в лицо и скажет! Хочу в глаза его бесстыжие посмотреть. Он своё слово заберёт, я свободной стану. От женихов отбоя не будет, чай не уродина я.

Голос звучал с отчаянной решимостью, а в глазах стояли слёзы. Обманутая невеста отвернулась и сердито их смахнула, чтобы сестра не заметила. Схватила перемётную суму, сделала вид, что проверяет вещи, всё ли собрала.

— И как отец тебе дозволил на поклон к правителю Холодных земель идти? Да ещё и с тобой лететь собрался.

— Он наш уговор со Льдом слышал. А ко мне вчера из соседнего поселения парень посватался. Отец говорит, пусть нелюб он мне, а лучше за надёжного степняка замуж выйти. Что с морозника взять? Его слово, как лёд под лучами светила, растаяло. Даром что князь. А я так не могу. Отсрочка мне нужна, сама хочу свою судьбу найти и чувства проверить, а не с первым встречным о свадьбе сговариваться.

— Ветреница, ты долго ещё? — раздался за войлочными стенами басовитый мужской голос.

— Иду, — откликнулась дочь, стремительно метнувшись к выходу.

Веяна посторонилась, пропуская её, и неторопливо шагнула следом. Остановилась, глядя, как гарцуют осёдланные лошади, как сестра легко вспрыгивает на спину своего коня, как перекидывает перемётную суму через круп, как руки крепко сжимают поводья, как ноги, обтянутые дорожными брюками и обутые в сапоги, ударяют в бока скакуна, как тот с места срывается в галоп, как степная волчица — питомица сестры — бежит рядом.

Отец, прощаясь, махнул рукой остающимся дома дочери и жене. Он и ещё один всадник — проводник — пустили своих коней следом.

Послышался тяжкий вздох, и Веяна с сочувствием взглянула на мать — уставшую, обеспокоенную. Одетую в простое холщовое платье, излишне полную для представительницы воздушной стихии, но лишь потому, что редко в неё обращалась. Духота не добавляла комфорта жилищу и не помогала в хозяйстве. Приходилось ей чаще оставаться в человеческом облике.

— Зря, ох зря они в такую даль собрались. Одно дело ярмарка — она хотя бы на границе с нашими землями. А до Холодных угодий путь неблизкий. Песчаные земли пересечь придётся, предгорья, тундру… Места незнакомые, — сокрушалась женщина.

— У них же кони воздушные — где не пройдут, там по воздуху пролетят. Отец сильный стихийник, в обиду ни себя, ни Ветреницу не даст. Справятся, — беспечно отмахнулась Веяна.

Не прониклась она тревогой матери. Характер воздушницы не позволял держать тяжёлый груз на душе, стремился видеть всё простым и необременительным. Да и молодость своё брала. Только к будущему году совершеннолетие она справит. Оттого нерадостные думы не тревожили, куда больше привлекали яркое светило, голубое безоблачное небо и открытое жёлто-зелёное пространство степи — где-то сухое, где-то сочное.

В низинах, усыпанных цветущим разнотравьем и заросших низкорослой араукарией, стояли построенные стихийниками ульи. На холмах, покрытых сухостоем и остролистными агавами, разместились юрты из войлока. На бескрайней равнине, уходящей далеко за горизонт, паслись табуны коней и стада коз, а рядом с неглубокими озерцами были разбиты плантации арбузов и дынь. Здесь было так легко, свободно, привольно! И в человеческом, и в стихийном облике, пусть даже у Веяны он и не был столь мощным или разрушительным, как у многих её соплеменников.

От такого настроя юной стихийнице невольно представилось, как сильный поток тёплого ветра легко подхватывает стройное девичье тело, поднимая высоко над землёй, как она заливисто смеётся, принимая природный облик, как стихии сливаются, даря друг другу силу, нежность, уверенность...

— Чего стоишь столбом? Дел полно, — степнячка одёрнула размечтавшуюся дочь. — Иди бельё просуши да из дома пыль вымети. Пчёлкам помоги, на поля их примани. А то нескоро они найдут путь к бахче, плоды не завяжутся, урожая не будет. Зацвело всё, опылить пора.

Работы действительно было немало, и отлынивать от неё Веяна не привыкла. В заботах и хлопотах по хозяйству, в болтовне с подружками по вечерам, в занятиях рукоделием время летело быстро. Веяна не так уж часто вспоминала об отце и сестре, отправившихся в путешествие. Спохватилась лишь однажды, когда заметила, что мать тоскливо смотрит вдаль. Взгляд её был направлен не на юг, где паслись стада, а на север. И ничем, кроме тревоги о муже и дочери, объяснить это было невозможно.

Остановившись рядом и невольно посмотрев на горизонт, где сгущались грозовые тучи — свинцовые, тёмные, — Веяна спохватилась: десяток седмиц прошло! Давно пора было вернуться хотя бы отцу, если уж Ветреница осталась с женихом и знаться не хочет со своей роднёй.

— Я найду их! Полечу в Холодные земли.

— Даже не вздумай! Ты чего творишь? Ты у меня одна осталась. Неужто хочешь мать бросить?! А ежели сгинешь в пути? Кто мне на старости лет опорой станет?

У Веяны в душе взметнулась буря — она прямо сейчас готова была пуститься на поиски, но перечить не стала и успокоила мать:

— Да понимаю я. Урожай пора собирать, на ярмарку отправлять. Полно хлопот. А они милостью Изначальной вернутся. Вдруг у князя загостились, о времени забыли...

Сказать-то сказала, да только идея и желание отправиться на поиски никуда не исчезли. Крепла уверенность, что она поступит правильно. Нетерпение воздушной стихии, которая не может усидеть на месте, не давало покоя. Втайне от матери, улучая моменты, когда той не было рядом, девушка собиралась, готовясь к походу. Даже заранее написала записку:

«Матушка, не серчай. Я к Древу схожу, поклонюсь, Праматерь о помощи попрошу, у ведуна её волю узнаю. Ежели она дозволит мне в путь отправиться, то уйду. Ежели нет — домой вернусь. Изначальная обо всём ведает, лучше нашего всё знает».

Наконец в один из дней, поутру, когда мать ушла доить коз, Веяна оставила письмецо на видном месте, сложила в корзинку дары для ведуна и пару любимых шёлковых лент для Древа Праматери. Подхватив дорожный мешок и развязав горловину, позвала:

— Хомушка! Сюда иди!

Маленький воздушный смерчик вырвался из-под вороха подушек и закрутился у ног. Плюхнулся на земляной пол пегим пушистым комочком и присел на задние лапки, сложив передние на пузике, преданно заглядывая в глаза хозяйке. А когда увидел опущенный к нему мешок, сноровисто юркнул внутрь.

Путь до Древа был знакомым, каждый первый день нового лета степняки считали необходимым поприветствовать Праматерь и задобрить ведуна, юрта которого стояла рядом. Получить предсказание, если на то будет воля Изначальной. Вот только заметить Древо издали было сложно, найти путь мог только знающий стихийник. Пряталось оно меж двух холмов среди зарослей миндаля и шиповника. Совсем невысокое, по плечо Веяне, с пушистой кроной, покрытой мелкими золотистыми листьями. Но самым удивительным у него был ствол — толстый, объёмный, трещины на коре которого складывались в силуэт крепкой, коренастой, невысокой женщины в свободном платье до земли.

Веяна поклонилась в пояс и опустилась на корточки перед создательницей мира. Позади раздался шорох и надтреснутый голос:

— Зачем пожаловала?

Вылезший из юрты сонный старец поправлял длинную мятую рубаху и выглядел недовольным. Оно дело, кабы взрослый стихийник явился — наверняка и вопрос у него был бы серьёзный, а тут пигалица прискакала… Да ещё и ни свет ни заря прибежала! Много их таких,любопытных!

Увидел полную корзину подношений и всё же подобрел:

— Поди, на суженого пришла погадать? Али другой интерес?

— Мне совет надобен.

Ведун призадумался. Не хотелось ему понапрасну суетиться из-за пустяка, потому и схитрил:

— Ленты на Древо повяжи, а веточку в руку возьми, о заботе своей подумай. Праматерь знак и подаст. Смотри внимательно и получишь то, что желаешь.

Веяна послушно всё сделала. Вгляделась в силуэт на коре — и привиделось ей, будто Праматерь смотрит по-матерински и хитро улыбается. Мол, дерзай, я тебе подсоблю. Ещё и ветви закачались, листья одобрительно зашумели, светило ярче засияло.

Благоволит Изначальная!

Веяна радостно вскочила, поклонилась, бросилась бежать вприпрыжку поднимаясь по склону холма. Ведун безразлично посмотрел ей вслед и принялся перебирать дары: молоко в крынке, завёрнутые в просолённые тряпицы масло и сыр, вязаные носки. Ещё и корзинка в хозяйстве сгодится!

А девица, остановившись на возвышенности, с решительным настроем осмотрела даль. Крепче затянула лямки заплечного мешка, заметив то, что искала, — пасущийся табун. Стихийная ипостась не заставила себя ждать, настолько сильна была потребность слиться с природой и отправиться в путь. Лёгкий ветерок потянулся над степью, лишь едва колыхая траву и колосья. Слабый настолько, что даже чуткие к приближению чужаков кони и пастух его не заметили.

Поток воздуха, перекинувшись через спину молоденькой кобылки, вернул себе облик девицы. Не стала бы Веяна красть чужих лошадей, да только своего коня ей лишь на совершеннолетие подарили бы. Ждать она не может, а семейный савраска понадобится матери, землю вспахать. Да и старый он к тому же. Далеко не увезёт, того и гляди развоплотится.

Кобылка оказалась норовистой и, почувствовав седока, взбрыкнула. Пришлось крепче вцепиться в блокирующий стихийный оборот ошейник из скрученного, пропитанного смолой холщового жгута — сбруи на лошадке не было. Впрочем, Веяна так легко сдаваться не собиралась, а ездить верхом умела даже без седла. Потому поскакавшую куда глаза глядят животинку всё же усмирила и в очередной раз убедилась — не иначе сама Праматерь лошадь направила! Ведь та помчалась именно на север.

Пастух если и хотел догнать беглянок, то лишь развёл руками с досады — не бросать же весь табун! Лишь его питомица, степная борзая, какое-то время преследовала всадницу. Впрочем, и собака, добежав до границы угодий племени хозяина, повернула обратно.

Веяна оказалась свободна в своих действиях.

ГЛАВА 2. «То, что считаешь вечным, исчезает первым»

— Ведуну должно волосы эти сжечь своей стихией и зарыть пепел под корнями дерева.

Молодой рыжеволосый мужчина уверенно, с выражением читал, водя пальцем по старинному свитку. И с недоумением поднял глаза на седовласого, но когда-то такого же огненного стихийника, который сердито постучал ладонью по круглому столу на коротких ножках. Аж вода в кружке задрожала.

— Нет-нет-нет! Учу тебя, а толку… Будь внимательнее. Символ этот Древо Праматери означает, а не простое растение. Ты же не нынешнюю грамоту читаешь, а древнюю письменность! Этот язык нам, ведунам, Изначальная даровала.

— Что ж ты князей и простых стихийников ему не учишь, если он так важен? — полюбопытствовал ученик, чтобы не принимать нотацию близко к сердцу.

— Не всё должно открывать всем без разбора, Пламень. Есть разные ритуалы — и хорошие, и плохие. Этот обряд способен временно отнять силы у стихийника, ослабив его. Он действует, пока пепел не соединится с Изначальной.

— К чему же мне знать плохие обряды? — удивился парень, опустив свиток на голени, между широко разведённых коленей перекрещенных ног. — Я не собираюсь никому вредить. Неужто ты усомнился во мне, отец? Разве я повод дал?

— Ведун обязан быть стойким и удерживаться от соблазна учинять худое. Этим он доказывает Праматери свою верность и порядочность. Непременно надобно знать, как сотворяют зло, чтобы суметь его развеять, ежели столкнуться доведётся. Вот, дальше читай.

Пламень перевёл взгляд на свиток, скрутил прочитанное и развернул нижний край.

— Завершённый обряд отменить можно. Если от Древа взять пару кусочков коры, раскрошить, добавить в еду и скормить пострадавшему от колдовства...

Он со знанием дела кивнул, почтительно отложил свиток и потянулся к следующему, из тех, что были выложены на стол из сундука. Да только взять не успел. В дверь мазанки постучали, а со двора раздался перепуганный мальчишеский голос:

— Здрав будь, ведун Огонёк! Помоги, захворала кормилица наша! Второй день не доится, даже от силоса отказывается. Пропадём мы без молока! И семья голодной останется, и на хлеб будет нечего обменивать.

Ведун нахмурился, сопереживая проблеме — он всегда чувствовал себя ответственным за всех поселян Пылающих земель и никогда не оставлял их без поддержки и доброго слова.

— Пламень, поди к ним. Травы лечебной возьми да нужный отвар приготовь. Негоже скотине мучиться.

Сын кивнул, без возражений поднялся с толстого ковра. Набрал с полки всё, что могло понадобиться, и следом за мальчишкой отправился через рощу к ферме. Проводив его глазами, ведун довольно улыбнулся. Сын у него на зависть другим — и лицом удался, и характером, и к чужим бедам неравнодушен.

Сложив свитки в металлический сундук, плотно прижал крышку и вытащил ключ из щели-скважины. Теперь наследие предшественников было надёжно защищено от разрушительной сути любой стихии. Пусть стихийный облик ведуна был и не самым мощным, но даже слабый огонёк способен учинить пожар. Как бы мужчина ни старался себя контролировать, а случись внезапный оборот — и знания дотла сгорят. Не может же он все свитки постоянно держать в руках, чтобы при смене ипостаси сделать частью своей стихии так же, как одежду.

Подняв с земли оставленное мальчишкой подношение — сухую коровью лепёшку, завёрнутую в холстину, — зашёл за угол мазанки и с почтением приблизился к невысокому статному деревцу, чуть выше роста стихийника. Свободно раскинутые тонкие веточки были усыпаны золотистыми листьями, а в рисунке неглубоких трещин на коре едва заметно, но угадывалась фигура молодой женщины.

— Приветствую тебя, Праматерь! — улыбаясь, ласково обратился к ней ведун. Приблизился, развернув ткань, и раскрошил навоз, подкладывая его под корни растения. — Расти поскорее, сил набирайся. Вот и сын научится обряды проводить, будет тебе верно служить.

Скорее всего, ветер подул, оттого и ветки зашевелились, но стихийник воспринял это как знак одобрения. В пояс поклонился.

— Прости за скромное подношение. Вот князь наш, Горень, с Круга единства вернётся и, как обычно, тебе щедрые дары привезёт.

Огонёк собрался уже возвращаться в мазанку, когда до него донёсся топот копыт и голоса приближающихся всадников. Совсем скоро на дороге, часть которой была видна из-за дома, появился конный отряд. Да не простой, а княжеская дружина с правителем во главе.

Ведун полагал, что они свернут к поселению, ведь жителям пора платить хозяину своих земель оброк, но стихийники прямиком помчались к его мазанке. Ожидая от них приветствия, привычных даров, традиционной просьбы дозволить подойти к Древу и провести обряд, Огонёк приосанился, зашагал навстречу. Вот только, к его изумлению, совсем иначе повели себя прибывшие огневики.

Спешившись, княжеские воины вытащили из ножен мечи и нагло, бесцеремонно направились к Древу, даже не взглянув на его хранителя. Оружие взмыло в воздух, удары обрушились на изящный ствол.

— Вы ополоумели, что ли? — заорал ведун, обезумевший от ужаса. Бросился к злодеям, хватая за руки, пытаясь остановить. И не смог — его самого схватили, оттащили в сторону и держали, пока от Древа не осталась лишь горка щепок. Его жалкие попытки обратиться в стихию тоже ничего не дали — чем огонь огню навредить может?

Лишь свершив преступление, его отпустили, швырнув на землю.

— За что? Зачем? — зарыдал безутешный стихийник, на карачках подползая к обрубкам. Сгрёб руками щепки, ветки с золотыми листьями, прижал их к груди, баюкал, поливая слезами. Просил прощения у Праматери, что не уберёг её дар.

Сколько времени он так просидел, ведун и сам не мог сказать. Даже не видел как и когда остался один. Вывел его из оцепенения весёлый голос сына.

— Отец, ты где? У меня всё получилось. Жива будет их кормилица, дурной травы на пастбище наелась. Давай продолжим свитки изу…

Голос сорвался, парень замер в ужасе от открывшейся ему картины. Отчаявшийся отец, загубленное Древо… И кто осмелился гневить Праматерь? Неужто чужаки с набегом пришли?

Бросился к отцу, обнял за плечи, разделяя с ним горе.

— Кто? — выдохнул. На большее сил не осталось.

— Князь наш, — зарыдал ведун. — И дружинники слова поперёк не сказали. Ладно он не ведал, что творит, помрачение на него нашло. Дак не на всех же сразу? Чего же другие не опомнились? Я не смог…

— Я его развоплощу! — запальчиво пообещал Пламень, чувствуя, как в душе разгорается огонь негодования. — Кля…

Осёкся потому, что отец взмахнул рукой, останавливая, ограждая от непоправимой ошибки. Клятва именем Изначальной дорогого стоит, нерушима она. Не желал Огонёк худого своему сыну и покачал головой:

— Не спеши, Пламень. У всего есть свои причины, надобно сначала правду выведать. Ежели уж Праматерь дозволила сгубить своё Древо, знать, недостойны стали мы её милости. Испытывает нашу веру, проверяет стойкость.

— И что же делать? — помрачнел Пламень. Признал он правоту отца, но не мог простить князю его преступление. Не дожидаясь совета, решил: — Я в Огненный замок пойду! Пусть только посмеют меня не впустить! Всё узнаю!

Вскочил и побежал со всех ног по дороге — опасался, что отец запретит и в этом порыве его остановит. Ведун грустно посмотрел ему вслед, покачав головой. Не осталось у него сил спорить со своевольным отпрыском — молод парень, горяч. Облик его стихии бурный и сильный, знать в мать уродился.

Пламень действительно буквально горел желанием добиться признания от князя. Даже привратники опасливо шарахнулись в стороны, когда мимо них промчался полыхающий огнём молодой мужчина. Двойное воплощение — крайне редкое явление для стихийников. Обычно они сразу принимают облик стихии, а он сумел разумом себя удержать в виде человека. Природная суть пыталась себя проявить в полной мере, но и сила воли была велика.

Изумлёнными оказались не только встречные, но и князь, который только-только принялся за трапезу. Вскочил с яркого узорчатого ковра, где на подносе были расставлены кушанья. Подавился куском мяса, намереваясь осадить ворвавшегося в его покои наглеца. Но тот не дал ему и слова сказать — обвинение как стена пламени обрушилось:

— Что ж ты натворил, огненный князь?! Ты отступник, предавший Праматерь своим неверием. Неужто запамятовал ты, что её Древа неприкосновенны?! И отца моего, ведуна, ты оскорбил непочтительностью.

— Как ты смеешь мне указывать! — топнул ногой Горень. Бросил взгляд на проскочившего через дверной проём воеводу, готового встать на защиту правителя, и сердито махнул рукой — мол, не вмешивайся, я сам. И презрительно отчитал парня: — Много ты понимаешь, ведун-недоучка! Круг единства поумнее тебя будет! Я же не самолично решил Древа извести, все правители так рассудили. И в обрядах смысла нет, пережитки древности это, и без них мы можем свою жизнь строить. А ведуны на вере стихийников наживаются, подношений себе требуют. Истинных знаний не имеют, всех дурачат, лишь бы самим не трудиться.

— Ведуны не бездельничают, а Праматери служат. Так издавна повелось, не нам традиции предков менять, — с новой силой полыхнул огнём Пламень, аж каменный пол раскалился. — Ладно обряды и дары, а Древа-то вам чем помешали?

Воевода подобрался, но действовать не стал, ожидая приказа выгнать буяна. Князь с беспокойством взглянул под ноги, где начал дымиться его роскошный ковёр, но вида не подал и на уступки не пошёл. Он тут глава! Никому не дозволит свою волю диктовать!

— Незачем природе поклоняться. Праматерь и так всё ведает. Одна смута от этих идолов. Воображение играет с нами дурную шутку, возомнили мы, что на Древах видим лик Изначальной. Вот и решили, будто деревья с ней связаны. А по сути… Прародительница мира везде, она повсюду нас окружает. Вон можно же свадебный обряд с обычным деревом провести. Так какая разница? Сами вознесли Древа и стали их чудесными считать. Чепуха это!

— Знать, разума все правители лишились, раз такое удумали. Подожди… Ты хочешь сказать, что во всех землях Древа сгубили? Что ж натворили?! — Пламень за голову схватился, глядя на немолодого стихийника, которого всегда считал мудрым правителем. Отец никогда о нём худого слова не сказал, а поселяне уважали. Его как будто подменили.

— Да! А ты как думал? На то мы, правители, и собираемся на Кругу вместе, чтобы наш мир лучше стал. Князь Лёд дело говорит! Он как только своего ведуна прогнал и Древо погубил, так и жизнь в его землях лучше стала. Уважения у подданных прибавилось, оброк в казну начали больше платить. А мы всё о вас, ведунах, печёмся, о себе забываем. Обидеть лишний раз боимся… Вот нам эти уступки во вред и пошли…

— Опомнитесь вы все, пожалеете, да поздно будет! И потомки наши опомнятся, спохватятся, что великое чудо и милость потеряли…

Князь отмахнулся от него, как от назойливой мухи:

— Убирайся с глаз моих, Пламень! Не то стражу кликну, и вмиг тебя развоплотят. Ты мне должен быть благодарен, что я тебя и отца твоего не сгубил. И не нарывайся, а то ведь я ненароком и передумать могу.

Воевода решительно шагнул к молодому ведуну, собираясь его вытолкать взашей. Парень в сердцах, понимая, что дальше спорить смысла нет, резко развернулся и без почтительного поклона бросился вон из покоев.

Словно языки пламени, в мыслях сплетались и злость, и отчаяние, и бессилие что-либо изменить, и тревога за будущее, и боль за потерянное Древо… Поспешил к отцу, чтобы облегчить его утрату. Запоздало распереживался — может, зря он оставил его одного, нужно было убедиться, что родитель пришёл в себя, а князь никуда бы не делся. С облегчением вздохнул, увидев, что тот не развоплотился от горя, а тщательно собирает остатки Древа, складывает у торчащего из земли обрубка даже самые маленькие щепочки и листочки.

Пламень, боясь нарушить траурную тишину, осторожно приблизился.

— Этим ты его к жизни не вернёшь. Нет такого обряда, чтобы Древо ожило. Не дано нам склеивать разбитое…

— Я знаю, сынок, — кивнул ведун. — Я не ради этого… Негоже Древо бросать, надобно помочь ему до стихии развоплотиться. Праматерь должна прибрать свой дар. Нехорошо, если из него лучин наделают и жечь их станут, не для того оно создано. И корень без веток мучиться будет.

Пламень судорожно вздохнул, догадываясь о задумке отца.

— Я с тобой, — выдавил, но родитель отрицательно покачал головой.

— Нет, это моё бремя. У тебя другая судьба — мне в момент твоего рождения Праматерь видение послала. Не могу я тебе о нём рассказать, чтобы предначертанное не нарушить. Слушай своё сердце, Изначальная тебе подскажет, направит, не бросит своё дитя. Прости, что покидаю в трудный час. Не могу я иначе.

Он подошёл, обнял отпрыска и вспомнил о том, что собирался сделать. Снял с шеи верёвку с ключом и протянул Пламеню:

— Возьми, береги ключ как зеницу ока. Детям своим знания ведунов передашь. Если куда-то направиться решишь, то сундук со свитками в землю зарой. Было мне видение, что Праматерь в наш мир вернётся и милостью своих заблудших детей одарит.

— И когда же она вернётся? Скажи мне, отец! — воспрянул духом Пламень, надевая на шею семейную реликвию.

— Не ведом мне срок. Знаю одно — наладится всё. Ты только верь, благодаря этому предсказание и сбудется.

Он отступил, уже без колебаний шагнув к куче щепок. Тело его потеряло плотность, перетекая и сжимаясь в трепещущий слабый огонёк. Он ласково лизнул ближайшую веточку, окутал собой, разгорелся сильнее, перекинулся на щепки… Древесина вспыхнула, обращаясь в золу, поднимаясь к небу струйками погребального дыма и развеиваясь в прах.

Пламень стоял неподвижно, пока не угасли все искры. До последнего ждал, что отец передумает и успеет принять человеческий облик, но надежды пропали окончательно. Хотелось ему закричать от горя, но счёл порыв недостойным последнего ведуна Пылающих земель.

Опустил глаза, в задумчивости глядя под ноги. Что ж теперь делать? Перспективы возрождения Древ — это хорошо, но как ему сейчас-то жить? Оставаться в поселении, видеть напоминание о развоплощении отца, слышать, как селяне станут недоучку-ведуна высмеивать, подражая князю, или жалеть... Ни того ни другого ему не хотелось. А хотелось… Покарать виновника!

Только виноват не огненный князь, а ледяной! Он всех взбаламутил, а значит, к нему путь держать следует.

Послышалось хлопанье крыльев, и рука непроизвольно поднялась, позволяя птице удобно усесться на предплечье, вцепившись острыми когтями в кожаный нарукавник.

Прекрасно слышал питомец тягостные мысли хозяина. Помочь не мог, оставался в стороне, а теперь, понимая, что предстоит долгий путь, прилетел.

— Да, Соколик. В Холодные земли мы направимся, друг мой. Справедливость вершить надобно.

С отчаянной решимостью Пламень отправился выполнять последнюю волю отца.

Выкопав в земляном полу мазанки яму, столкнул в неё сундук, проверив, что замок закрыт и крышка прилегает плотно — пергамент испортится, если внутрь просочится вода. Засыпал землёй, утоптал и набросил ковёр, чтобы никто не проявил любопытства. Собрав пожитки и припасы в дорожный мешок, отправился на северо-восток.

ГЛАВА 3. «Хороший попутчик лучше доброго коня»

Неторопливо, давая кобылке отдохнуть, Веяна ехала через лес. Это по привольным просторам степи можно было пускать лошадь вскачь, а здесь мчать, не разбирая дороги, было опасно. Тропинки если и имелись, то скрывались под толстым слоем снега. Кусты росли плотно, деревья низко опускали ветви. Пейзаж был непривычный для степнячки. И ориентироваться стало сложнее — не только из-за плотной растительности, но и светило скрыли затянувшие небо тучи. Выручал хозяйку лишь Хомушка — стоило ей отклониться от правильного курса, зверёк начинал беспокоиться, пищать, шебуршиться в мешке за спиной.

Веяна радовалась, что у неё возникла именно такая стихийная связь с питомцем. Раньше девушка считала её совершенно бесполезной, ведь она редко покидала родной дом. Вот и зачем ей тот, кто может отвести в желаемое место? Но, знать, Праматерь заранее всё ведала, раз послала ей именно такого друга.

Девушка плотнее закуталась в большой платок из козьего пуха, похвалила себя за предусмотрительность — понимая, что идёт в Холодные земли, захватила и его, и шерстяные чулки, и войлочную подстилку. Только вот не думала, что так рано придётся тёплыми вещами воспользоваться. Деревья вокруг лиственные, не хвойные, а значит, земля эта огневикам принадлежит. И не должно быть в ней так холодно. Откуда взялся мороз?! Аж снег выпал, странно это всё…

Всегда природа откликается на стихийную суть жителей земель, так уж Изначальная повелела. Что с огневиками стряслось? Неужто ушли они из этих мест? А сюда морозники пришли?

Вдали раздался жуткий протяжный вой, и Веяна вздрогнула. Лошадь тоже среагировала: тревожно повела ушами, остановилась, переступила с ноги на ногу, испуганно заржала.

— Тихо, тихо, — ободряюще похлопала её по шее наездница, вот только в душе невольно зашевелился страх.

Узнала она вой волков. А это не самые глупые звери, если на след нападут, то не отстанут — окружат, всем скопом нападут, растерзают, развоплотят. И стихийная ипостась может не помочь — удерживать её долго тяжело. А если беда случится, то кто сестру и отца отыщет? Мать горевать станет, всю семью потеряв.

— Ой, Хомушка! — умоляюще прошептала. — К стихийникам нам надо, сгинем ведь!

Питомец и без просьбы прекрасно чувствовал, куда она желает попасть. Выбрался из мешка на плечо, повёл носом, принюхиваясь. Перебежал на другое плечо и слегка куснул хозяйку за ухо — мол, в эту сторону направляйся.

Пусть и пришлось свернуть, но обходной путь был явно безопасней, к тому же ночь близилась, темнеть стало. До этого Веяна ночевала на земле, подстелив ветки и траву, стреножив лошадку. Не прояви себя волки, то и сейчас можно было бы поступить так же. Ей не привыкать к походной жизни, степняки часто кочуют с места на место и во время долгих переходов не ставят юрты.

Вот только её осмотрительности оказалось недостаточно. То ли поздно спохватилась, то ли волки ржание кобылки услышали. Совсем скоро между стволами деревьев замелькали серые тени. Уже не выли, двигались бесшумно, подбираясь ближе к жертвам.

Веяна схватилась за концы ошейника, блокирующего стихийный оборот лошади. Пусть ненадолго, но в ветреной ипостаси и она, и кобылка перестанут ощущаться хищниками как добыча. Возможно, звери отстанут и примут их за часть неживой природы.

Наверное, будь лошадь поумнее, то доверилась бы всаднице, но она была молоденькой и насмерть перепугалась. Потому дожидаться действий степнячки не стала. Поднялась на дыбы, угрожая волкам ударить их копытами, и рванулась вперёд. Веяна не успела ни её бока стиснуть, ни за гриву ухватиться. Ещё и почти развязанный ошейник вырвался из рук.

Миг — и ошарашенная, ничего не понимающая стихийница уже сидела на припорошённой снегом земле, глядя вслед уносящемуся в чащу леса лошадиному крупу. Волки устремились за беглянкой — то ли стихийницу не заметили, то ли решили, что кусок конины пожирнее будет.

Веяна ждать не стала, вскочила на ноги и помчалась в противоположную сторону. Развязанный ошейник долго на лошади не продержится, и она обратится в воздух, оставив хищников ни с чем, а они, озлобленные, несомненно вернутся. Оставалось надеяться, что кобылка уведёт их как можно дальше, прежде чем обратится в стихию. Избежав опасности в облике ветра, найдёт путь в родной табун.

Неслась Веяна не разбирая дороги, лавируя между толстыми стволами, и потому, в очередной раз повернув, неожиданно натолкнулась на что-то большое и мягкое. Стихия девушки среагировала быстрее, чем разум успел осознать, насколько велика угроза.

И тут же страх отступил, паника развеялась, пропала потребность исчезнуть, спрятаться. Им на смену пришли спокойствие, уверенность, лёгкость восприятия, появилось чувство причастности к огромному миру, который со всех сторон её окружал, принимал и манил. Воздух мерно покачивал, словно сама Праматерь нежно баюкала своё дитя. А рядом явственно ощущалось что-то ещё — другое по стихийной сути, но тёплое, приятное, способное защитить.

Тонкая струйка воздуха обогнула нежданное препятствие, которое не удержалось на ногах, село в сугроб и засмеялось:

— Ты чего толкаешься?

Веяна пришла в себя, обрадовалась, что не осталась в лесу одна, и сменила воплощение на человеческое. С интересом принялась рассматривать незнакомца. Показался он ей симпатичным, хоть и излишне ярким — из-под алой суконной шапки выбивались рыжие кудри. И выглядел молодо, хотя точный возраст определить было сложно из-за бородки и усов. А вот насыщенного медового цвета глаза выдавали его огненную стихию.

— Не ушибся? Ты уж прости, я от волков убегала.

Парень поднялся, отряхнул от налипшего снега кафтан и штаны, потопал сапогами.

— Чего в лесу одна делаешь? Неужто провожатые твои развоплотились? — поинтересовался, присматриваясь к бойкой девице.

— Так не было со мной никого. Лошадь понесла, ускакала. Только питомец в заплечном мешке сидит.

Стихийница спохватилась, стянула с плеч сумку, заглянула внутрь. С облегчением выдохнула, убедившись, что хомяк на месте. Перевязала заново платок и принялась переплетать растрепавшуюся косу.

Незнакомец невольно заулыбался. Не часто ему приходилось общаться с женщинами. Мать его давно развоплотилась, а девицы из поселения огневиков не воспринимали ведуна как мужчину. Боялись у Древа надолго задерживаться, если заговаривали, то заискивающе, с явным расчётом на благосклонность Праматери. А воздушница вела себя естественно, свободно. И, несмотря на опасность, не выглядела испуганной и потерянной, знать неспроста тут оказалась. Душа его загорелась нетерпением, желанием выяснить, что же привело чужачку в лес огневиков.

— Куда путь держишь, ветряная белка? — пошутил, проявив любопытство.

— Не белка я, — смешливо фыркнула девица. — Меня Веяной звать. А ты кто таков? С чего я должна первому встречному всё подчистую о себе выкладывать.

— Так я секрета из имени не делаю. Пламень я. Иду в Холодные земли по серьёзному делу.

— К князю Льду?! — подпрыгнула от радости Веяна. Совпадение оказалось неожиданным, но удачным. — Ух, так и я к нему!

— А тебе-то зачем? — растерялся Пламень и насторожился, всматриваясь в чащу, где вдали завыли волки. Поднял глаза на сидящего на ветке сокола, по перьям которого пробегали огненные росчерки, разгоняя подступающую темноту. Вернулся взглядом к прикусившей губу девушке и успокоил: — Слушай, я их не боюсь, отпор дам, но лес понапрасну жечь не хочется… Тут недалеко есть деревня, там трактир найдётся. Можно переночевать и подкрепиться. Расскажешь мне всё по пути, чего зря стоять?

Веяна кивнула и зашагала следом за хорошо ориентирующимся в этой местности огневиком. Вот только ничего ему не рассказала — беседовать на ходу было сложно, мысли разбегались, приходилось сосредоточиваться на не самой простой дороге, чтобы не угодить в ямы и не спотыкаться о присыпанные снегом коряги. Хорошо, хотя бы сокол по-прежнему их сопровождал, освещая путь своим огненным оперением.

Пламень не обманул, совсем скоро они вышли на утоптанную дорогу. Снег здесь растаял, потому и грязи было по уши. Веяне не раз пришлось стать ветерком, чтобы сильно не испачкаться. Пламень с лёгкой завистью на неё посматривал и месил сапогами густую жижу. Не видел смысла обращаться в стихию. Он же неподвижный огонь, а высушивать каждую лужу — пустая трата сил, проще одежду вычистить.

Дорога петляла между деревянными постройками. Тут и хлева угадывались, и конюшни, и жилые избы, и сеновалы. Самым большим был двухэтажный, сложенный из толстых брёвен трактир. В окнах на первом этаже горел свет, там явно находились кухня и трапезная, на втором было темно — похоже, постояльцы спали в своих комнатах. Над входом красовалась вывеска с изображением свиного окорока и кружки с брагой, а чтобы путники не заплутали, в землю у крыльца был воткнут факел.

Веяна полагала — раз время позднее, то в трапезной не будет едоков. И поняла, что ошиблась, едва Пламень распахнул тяжёлую дверь. Вовсе не спали в заведении. Из шести грубо сколоченных деревянных столов всего за одним были свободные места, а все остальные заняты стихийниками — галдящими, активно жующими и стучащими кружками. На вновь прибывших пусть и не все, но внимание обратили. И тут же раздалось: «Иди к нам, красавица! Мы потеснимся, весело будет!»

— Нам и вдвоём весело, — громко заявил Пламень, пресекая новые предложения. Подхватил под руку растерявшуюся спутницу и потянул к столу, где сидел один-единственный едок. — Здрав будь, добрый стихийник! Дозволь рядом сесть.

Крупный, с тяжёлым взглядом темноволосый мужик в овчинном тулупе буркнул в кружку: «Угу!», шлёпнул ею об стол и продолжил трапезу.

Не успели новые гости устроиться на лавке, как к ним подскочил трактирщик.

— Жареные куры остались, квашеная капуста, солёные грибы, квас, медовуха, хлеб. Всё нести? Расплачиваться чем будете?

Веяна потянулась к своему мешку, чтобы достать серебрушку, запоздало сожалея, что напрасно согласилась сюда зайти. Эта монета была единственной— совесть не позволила обобрать мать и взять с собой больше денег. Рассчитывала обойтись своими припасами и орехами-ягодами, что найдёт в пути. Вздрогнула, почувствовав, как мужские пальцы сжали её запястье, останавливая. А когда Пламень бросил на столешницу несколько медяков, а трактирщик сгрёб их и побежал на кухню, шёпотом пообещала:

— Я потом верну, не беспокойся!

— Не собираюсь я тебя ужином попрекать, — пожал плечами и успокоил её огневик. — А от одной лишней порции не обеднею.

Не лукавил он, не было в его поступке расчёта или желания расположить девушку к себе. Просто дорога дальняя, деньги ей ещё пригодятся. Да и отец не раз говорил молодому ведуну, что благие дела угодны Праматери, и она отблагодарит в ответ.

Совсем скоро они получили желаемое и с аппетитом набросились на сытный ужин. Сотрапезник даже присвистнул от удивления, подняв на них заинтересованный взгляд.

— Похоже, заплутали вы в чужих угодьях. Знать, дорогу не сразу нашли, — начал он добродушно, а продолжил пренебрежительно: — Не вы первые, не вы последние… Все к ледяному князю рвутся, как мёдом им намазано. Толпами прут, да только не думают, что не все ему глянутся. Могут запросто и отворот-поворот получить. Потратятся на дорогу и по домам разъезжаются не солоно хлебавши.

— Что же им нужно в Холодных землях? — взвилась от любопытства Веяна.

— Так на службу князь стихийников из других земель нанимает. Кто-то хочет с барышом на родину вернуться — плата щедрая. Кто-то желает опыта набраться — известно, что в Снежном замке лучшие мастера. Это ж какой тогда почёт и уважение среди соплеменников!

— А отчего замок Снежным называют? Неужто его из снега слепили? — рассмеялась воздушница, припомнив болтовню подружек на вечерних посиделках. — Назвали бы морозным или ледяным…

— Он из белого камня сложен и от лучей светила как снег сверкает.

— А ты сам какими судьбами в трактире? — повернул разговор к более важной для него теме Пламень. — Тоже счастья попытать хочешь?

— Так проводник я, Кремнём звать. Уж полгода, как этим себе на хлеб зарабатываю. Таких, как вы, прямым путём до нужного места довожу. А то ведь заплутаете, так и сгинуть недолго. Может, раньше и легче было, а сейчас всё перемело, попробуй путь найди.

Переглянулись молодые стихийники, обоим в голову мысль пришла воспользоваться помощью. Пламень за двоих и высказался:

— Сколько же ты за службу просишь?

— Ну ежели бы вас двоих вести, то по золотому с каждого взял бы. Но вам повезло, большая группа собралась туда идти, так что пары медяков хватит. Только мы утром в путь выступаем, так что в трактире переночевать придётся. Да медовухой не увлекайтесь, не то проспите.

Кремень поднялся, тяжёлым шагом пересёк зал и начал подниматься по скрипучей лестнице. Веяна оглянулась, только сейчас заметив, что, пока они беседовали, зал почти опустел. Пламень махнул рукой, подзывая трактирщика.

— Так нет у меня комнат! — не дожидаясь вопроса, без предисловий выпалил тучный стихийник. — Хотите спать, вон на сеновал ступайте к лошадям. Только ты, огневик, мне серебрушку в залог оставь. Утром заберёшь. А не то спалишь всё подчистую, а у меня кони…

Кони действительно были. Их стойла располагались слева и справа вдоль длинного коридора. А сеновал оказался над загонами, стиснутый скатами крыши.

— Ну как? Переживёшь, что тут заночуем? — серьёзно спросил Пламень, аккуратно ставя плошку со свечой подальше от сена. — Здесь удобств никаких.

Веяна звонко рассмеялась:

— Думаешь, в степи много удобств? А к лошадям я привычная. Скорее в хоромах буду себя чувствовать самозванкой.

Скинув дорожную котомку, она упала спиной в ворох душистого сена. Спохватилась, поворачиваясь на бок, чтобы развязать горловину мешка. Заглянула внутрь и улыбнулась — хомяк не стал дожидаться, пока она его накормит, и сам сыскал среди вещей припасы, набив себе полные щёки.

— А твой-то питомец где? — спохватилась стихийница.

— Так сокол мой привык к самостоятельности, поблизости летает. Когда нужен, я его зову. А в жильё его брать к чему? И ему неудобно — он же хищник, любит охотиться. И стихийники на него косо смотрят, острых когтей и клюва боятся.

— Ты тогда попроси его, чтобы Хомушку моего не тронул, — распереживалась Веяна.

— Скажу, скажу, — засмеялся Пламень, которого умилило беспокойство девицы. Казалось ему, что степнячки ветрены и ни к кому не привязываются. Случись что с одним зверем, так быстро замену найдут. Слышал он болтовню огневиц за околицей, что и в личной жизни воздушники столь же переменчивы, как ветер.

Оказалось, не он один из слухов информацию черпает.

— Точно ли ты сено не спалишь? Говорят, что в ваших домах стены каменные, посуда глиняная, спите вы на железе, покрывала и циновки не стелете…

— Да кто ж тебе такое сказал? — изумился, округлив глаза, Пламень. — Ну да, дома у нас из кирпича и обожжённой глины, но не из-за того, что мы боимся пожаров. Прочнее они, и строить легко. А вот обстановка не хуже, чем у других, если доходы позволяют. Видела бы ты княжеские перины из лебяжьего пуха и расшитые цветами занавеси. И стены в Огненном замке красками расписаны, а полы коврами устланы.

— Ну и князь у вас! Как девица дом украшает. Неужто у него других забот нет? Он хоть меч в руках держать умеет али вышивает?

Веяна в шутку говорила, только весёлость Пламеня быстро улетучилась, о плохом напомнили ему её слова. И потому буркнул он:

— Лучше бы не умел.

Перемена настроения была настолько сильной и заметной, что Веяне стало не по себе. Мысль мелькнула — вот точно князь чем-то крепко обидел огневика! Неужто все правители одинаковы и ждать от них приходится только худого? А ещё подумалось, что схожая у неё и Пламеня ситуация, и это их сближает. Потому доверие, которое зародилось в лесу, теперь разрослось, как дерево. Воздушнице самой захотелось открыться попутчику, попросить совета. И огневик не остался равнодушным к её откровенности, не стал держать в себе секретов. Скрыл только самое неприятное, что развоплотить Льда решил. У него самого на душе было муторно от задуманной мести. А девушке к чему чувством вины мучиться? Вдруг спасти князя захочет и вмешается? Потому обошёлся Пламень простым объяснением, что решил собрать сведения, порочащие правителя Холодных земель, и озвучить их на Круге единства.

Молодые стихийники полночи проговорили о своих проблемах, благо, кроме коней и Хомушки, их никто не слышал. Уснули лишь под утро, зато с договорённостью — не бросать друг друга в чужом месте и помогать. К счастью, не проспали они, разбудили их голоса седлающих своих коней путников.

— А мы-то как поедем? — спохватилась Веяна, запоздало жалея о сбежавшей кобылке.

И Пламень мысленно выругался: «Вот пройдоха Кремень! Не сказал, что верхом поедут. Небось договорился с хозяином постоялого двора, чтобы путникам в последний момент за любую цену пришлось лошадей искать». Но делать нечего, потому парень ободряюще улыбнулся своей спутнице и отправился к трактирщику. Тот с радостью продал коня за ту самую серебрушку, которую огневик оставил ему в залог. Можно было отправляться в путь.