Ветви Срединного мира

Серые лизуны

Тогда я еще не умел читать знаки. Да я даже не знал об их существовании. Я не знал, почему их стирают, и кому они предназначены (кстати, знаки - они не только на стенах, так что их стирают гораздо страшнее, но об этом как-нибудь потом). Я ничего не знал о людях с других маршрутов, и Техническом этаже. Я еще не слышал, как приезжает Поезд из Петли, не разговаривал с дедом Колясычем и оборотником-любопытником. Я не видел и не ощущал Звёздный Тракт.

Не понимал, что такое Путь. Я и сейчас, наверное, не очень понимаю, но пытаюсь его нащупать. Об этом сложно говорить, еще сложнее писать - мешают старые навыки редактора и журналиста, желание выверить, исправить и подать в наиболее выгодном виде. А я хочу рассказать так, как это было во мне. Как оно происходит сейчас.

Например, я только недавно понял, что Путь - это колея, которую прокладываешь ты сам. Она может быть широкой, или узкой, но в любом случае, это то что ты перерабатываешь и преобразуешь. Отсекая лишнее, ненужное, тормозящее.

Знал, точнее, слышал то я об этом еще в детстве, и искренне обижался, недоумевал, злился, когда родители мне говорили, что я “разбрасываюсь”.

А, вот, понять, прожить и переработать, сделать частью своего Пути неразбрасывание я пытаюсь только сейчас.

Отсекать ненужное, раздавать накопившееся лишнее гораздо сложнее, чем кажется. Во всяком случае, поначалу. Это, как сбрасывать вес, сушиться - результат привлекает, но привычка потреблять вкусные тортики и вечером ужинать котлеткой с макаронами встают крепостной стеной.

Но такие привычки, это не самое неприятное. Их можно преодолеть (спорим, и вы, и я сможем, было бы желание).

Гораздо хуже поймать серого лизуна.

Я же говорил, что не умел тогда читать знаки, и не подозревал, что некоторые предупреждают как раз о серых лизунах.

В одного такого я и вляпался.

Даже помню, когда и где это случилось.

Я шел домой - жили мы тогда на Нижней Первомайской. Удобнее всего было пройти от метро по Первомайской почти до остановки “Кинотеатр “Первомайский” и свернуть во дворы перед домом, в котором много лет живёт магазин “Свет”. Срезаешь вдоль торца дома, проходишь через двор и выруливаешь к углу другого дома. Того, где “Иголочка”, а сейчас еще и маленькая, но пафосная кофейня с невкусным кофе.

Был конец осени, время мокрого асфальта, чёрного в оранжевом свете фонарей, острого запаха листвы во дворах и неверных дрожащих теней.

Я, как обычно, свернул во двор и тут из меня словно выдернули что-то неощутимое, но очень нужное. Будто выключили ощущения мира.

Я сделался плаксиво-бессильным.

Помню, я чуть не сел на зелёную трубу ограды, настолько бессмысленно-унылой сделалась жизнь. Тёплый свет из окна моей квартиры, дочка, которая уже пришла из сада, и ждёт, когда я стану ее укладывать и рассказывать сказку, жена, которая скажет, чтоб я не засыпал вместе с дочкой и поставит кипятиться чайник… Всё стало жалким и ненужным.

А самым жалким и ненужным стал я.

День за днём я казался себе все более жалким неудачником. Все, что мне еще недавно было интересно, всё что я считал нужным и правильным, увлекательным и любопытным - всё это что-то внутри меня называло жалким, глупым, недостойным взрослого человека. Занудно-серый назойливый голосок постоянно твердил, что я должен непрерывно приносить какую-то пользу, которая должна измеряться только деньгами, а денег я зарабатываю мало, поэтому должен непрерывно совершать какие-то полезные действия по дому и хотя бы так оправдывать своё существование, но и тем, что я делаю, он был постоянно недоволен, и спираль эта закручивалась все туже, ощущение собственной никчёмности становилось невыносимым.

Разумеется, все это отражалось и на моих близких. Постоянное раздражительно-подавленное настроение от души приправленное самоуничижением, это, знаете ли, даже профессиональный психотерапевт недолго выдержит.

Повезло мне в том, что я человек тихо упрямый и в каких-то вещах очень ответственный. Я продолжал ходить на работу, получать зарплату, гулять с дочкой, словом, я пытался жить нормальной жизнью здорового человека, хотя удавалось это только все более напряженным сознательным усилием.

Понимаете, я в какой-то момент решил, даже если я сам совершенно не имею значения, я жалок и бессмысленен, то мне остается одно - выполнять свои обязанности перед родом. Перед Предками и Потомками.

Эта мысль как-то ясно обозначилась в моей голове, и, знаете, с тех пор там очень крепко сидит.

В этот время я даже умудрился закончить роман “Искатели миров” и отправить издателю.

Но спроси меня - что я читал в эти годы, что смотрел в кино, или по телевизору, я не отвечу. Буквы скользили перед глазами, никак не отражаясь в сознании. Я отстраненно наблюдал, как исчезают чувства и эмоции, пока не осталась лишь неразлучная пара - страх и тоска.

Мой мир распадался.

Однажды мне приснился отец. Он был таким, каким я его очень хорошо запомнил - плотный, курносый, с прямым, пристальным, но всегда чуть “в себя” взглядом серых глаз. Он шел по снегу мимо детских садиков, их у нас в советское время выстроили три в ряд, в руке старый брезентовый поводок, а рядом прыгает по сугробам эрделька Нора. Тоже, уже ушедшая туда, где собакам всегда хорошо.

Отец шел своим очень особенным коротким, но очень точным рассчитанным шагом, поводок покачивался в руке, и зима в том сне-знаке была настоящей - белой, пушистой, с холодным ясным запахом снега и уснувшего дерева, и скрип отцовских тяжелых ботинок слышался в голове отчетливо и ярко. И улыбался он хорошо, правильно…

Наверное, впервые за многие месяцы я проснулся без ощущения вязкой беспомощности, желания уткнуться в подушку и тихо завыть.

Впрочем, это продлилось недолго. Уже к полудню мир снова сузился до узкого тоннеля сквозь серую мглу. Впрочем, тоннель тоже был серым и бессмысленным.

Но хотя бы иногда внутри меня просыпался кто-то непонятный и осматриваться по сторонам. Этот кто-то заставил меня прислушаться к беспокойству родных и рассказать о том, что со мной творится специалистам. Они, конечно, настоящую причину не нашли, но хотя бы сказали, что делать, чтобы облегчить симптомы.

Все это дало мне силы осознать, что со мной происходит что-то сильно неладное.

И - увидеть знаки.

Тогда я и увидел их. Сначала всмотреться в непонятную закорючку на стене дома. Того самого, перед которым я сворачивал, чтобы срезать путь. Увидел, и замедлил шаг. Что-то было в тенях. Был уже конец лета, душный и пыльный вечер, тяжелый, усталый. Наверное, потому я их и заметил. В короткий промежуток между сумерками и ночью. Они были серыми, как сумерки, но чуть иного оттенка, и когда темнота все же пришла, они не сразу скрылись в ней.

На какое-то мгновение проступили, как на негативе.

Они напоминали длинные грязно-серые бинты, или неопрятные водоросли, колышущиеся в потоке воды. Они лепились к торцу дома и тянулись к тропке, по которой шли такие же, как я любители срезать путь.

Я стоял и смотрел.

Мимо меня пробежала девчонка лет пятнадцати, из наушников донеслось бормотание, серая лента потянулась к ней, но чуть не достала.

Девчонка почему-то передёрнула плечами и ускорила шаг.

Что она почуяла?

Я дописал до этого места и застыл.

Как писать дальше? Где закончить главу? Какой должна быть структура?

- Пиши, как пишется, - пожал плечами дед Колясыч, - наплюй ты на всю эту тремутень. Просто, пиши. Тебе мир собрать надо. Сам же чуешь, пора домой.

А оборотник-любопытник ничего не сказал. Улыбнулся и пожал плечами.

Кажется, я немного забежал вперед, но, обещаю, расскажу и про Колясыча, и про оборотника, и про слова, которые жалко тратить просто так, уж больно живые картины они рисуют.

Словом, почуяла что-то та девчонка и от серого, даже на вид мерзко-склизкого языка увернулась.

А я остался. Отошел чуть в сторонку к кустам и сделал вид, что звоню. Мимо прошел мужчина, свернул на тропку… Наверное, мне надо было его предупредить. Но я не понимал, как… сказать, что там из стены вырастает язык-водоросль, мерзкий на вид? В лучшем случае, он на меня посмотрит с недоумением. Да и не знал я тогда, что это за штуки такие.

Пока не увидел, как лента-язык лизнула мужика, и он вроде бы поскользнулся. Не упал, просто запнулся и пошел дальше. Только, походка у него была другая - тяжелая какая-то и малость неуверенная. Словно он не понимал, что вокруг происходит.

Я хотел было пойти следом, но незнакомый голос сказал прямо в ухо, - Не надо. Его тоже серый пометил.

Я дернулся, острый сучок чуть не ткнулся мне в глаз. Рядом же никого не было!

Был. Неприметный невысокий мужчина в черной бейсболке, неопределенно-темной куртке не по погоде. лямки рюкзака продавливают плечи, руки в карманах, смотрит задумчиво.

Не на меня. Туда - на серые языки.

- Я их серыми лизунами прозвал, - сказал о негромко и пошел вниз по переулку.

- Стойте! Вы их видите?

- Вижу, - даже не обернулся.

Я побежал за ним,

- Погодите!

В груди бухало. Что спросить? Что узнать?

- Что мне теперь делать? - вырвалось у меня. Он стал моей единственной надеждой. Вот, сейчас он скажет - и мир вокруг меня перестанет рушиться и исчезать, и снова все станет таким, как было до того вечера.

Он действительно остановился. Повернулся вполоборота, посмотрел на меня как-то по-птичьи, и пожал плечами.

- Я откуда знаю.

- Но… вы же их видите!

- ну вижу, и что? - он вроде бы нервничал. Или, досадовал на что-то. Что остановился и заговорил со мной?

- Что мне делать? - спросил я снова. Но уже без надежды на ответ. Не могло со мной такого чуда произойти. И не произошло, конечно.

- Говорю же, не знаю. Раз он тебя лизнул, пометил, значит, высасывать будет.

- И что теперь будет? - зачем я спрашивал, я же знал ответ.

- Хреново тебе будет, - он передернул плечами словно озяб, хотя, с чего зябнуть в такую жарищу. Помолчал, и я явной неохотой пародолжил, - еще сколько-то ты продержишся. Если друзья есть, семья нормальная, то подольше. Если нет, то тебя начнут от клинической депрессии, а там, как повезет. Или овощ, или в окошко выйдешь.

Я что-то про него понял. Он говорил, как человек, который сам через все это прошел. И я спросил,

- Но ты же не вышел? Что мне делать?

Он снова дернул плечом:

- Ищи знаки. Учись их читать. Может, кого толкового встретишь, кто поможет. Иногда попадаются. Словом, дальше как-то двигаться. Тогда, может быть, со временем, лизун от тебя оторвётся.

Он как-то очень криво недобро усмехнулся. И добавил:

-Ты только не надейся, что все по-прежнему станет. Не станет уже. Никогда. К кому лизун присосался, тому дороги назад нет.

Кто-то хлопнул меня по плечу. Я оглянулся, никго, развернулся обратно к своему собеседнику.

Никого.

Я стоял один в переулке, августовские сумерки стали душной ночью, от одного взгляда на уютные оранжевые окна, за каждым из которых шла жизнь более счастливая и осмысленная, чем моя, хотелось выть, болтались на ветру иных пространств и измерений серые водоросли, высасывающие из людей рассудок, чувства и саму жизнь.

Откуда-то пахнуло свежестью и первым горьковатым духом опадающих листьев. Один из моих любимых запахов.

Я натянул на лицо улыбку и пошел домой. Надо было придумать сказку для дочки, прошлым вечером я до конца рассказал ей предыдущую.

Уложив дочку, я долго сидел на кухне, пил чай и думал о том, как научиться читать знаки, и что это за знаки, вообще.

Тогда я впервые за долгое время взял тетрадь для записей, которую подарил мне брат, и начал писать. Просто записывать все, что приходило в голову, все, что запомнилось в тот вечер. Потому и сейчас я так подробно все описываю – часть записей сохранилась.

Я начал ходить разными маршрутами к метро, от метро, на работу, на тренировки, за дочкой в сад, а потом в школу и глазеть по сторонам.

Я начал подмечать необычные граффити, значки на стенах домов, наклейки с непонятными сокращениями в метро. Если всматриваться, начинаешь отличать такие знаки от обычных, тех, в которых заложен только один смысл. Не знаю, как еще объяснить. Возможно, те, кто эти знаки наносил, и не знал об их настоящих смыслах, но дело своё они делали.

Правда, все это продолжало скользить по поверхности сознания, не проникая внутрь, но я продолжал ходить и глазеть, менять маршруты и смотреть на стены домов. Хотя, все это казалось глупым, ненужным, недостойным взрослого человека, который должен заботиться только о содержании семьи и заработке.

Потом мы поехали на Коляду. Праздник проводили люди, которых я хорошо знал и полностью им доверял. Я знал, что на празднике не будет случайных зевак, алкоголь под полным запретом, а детей можно было спокойно отпускать бродить по дому отдыха одних – если кто потеряется, любой поможет потеряшке найти родителя.

Мы уже встали в коло, окрута понесла бадняк, и зачем-то стала обносить его по кругу, и многие люди, даже не раз бывшие на обряде, зачем-то стали возлагать на него руки, сняв варежки и перчатки.

Делать это категорически не рекомендуется, и я прекрасно это знал.

Словно кто-то толкнул меня, шепнул на ухо.

Я снял перчатку и дотронулся до бадняка. Я отчаянно чего-то желал, что-то говорил про себя тем, кто Наверху, просил помочь... Не знаю. Не было оформленных слов и мыслей, был сгусток отчаянного желания, который я впечатал в украшенное лентами бревно.

Бадняк отправился в костер.

Всю ночь я промучился кошмарами наяву. Я сходил с ума от того, что нарушил обычай и теперь навлеку беды на себя. Или свою семью. Я говорил себе, что это глупость, убеждал себя в этом, проваливался в дремоту, и в этой дремоте ощущал внимание древних медлительных величественных Сущностей, пребывающих где-то там. В тех областях Мироздания, которые мои предки называли Сваргой.

Спустя несколько дней я поговорил обо всем этом с моим хорошим знакомым. Кто-то знает его, как хорошего маркетолога, кто-то – как очень знающего ведуна.

- Ты, конечно, мужик рисковый, - написал он мне в Telegram, - и что дочке не дал голой рукой бадняк трогать, правильно. Но, в принципе, ты сделал то, что было нужно. Грубо говоря, ты свои желания и нужды отправил к адресату скоростной почтой. Кошмары твои – плата за доставку. А ты как хотел? Теперь, жди ответа.

Я не знаю, был ли это ответ.

Но я решил искать тех, о которых говорил мне пропавший в ночи мужик той августовской ночью.

Тех, кто хоть что-то знает и может сказать, что мне делать.

Если старый мир исчез, надо собирать новый с нуля.

Пора пересоздавать мир.

Пора домой.

Но - создать мир таким, каким он был - невозможно. Можно создать только новый. Даже если вам до воя, до каменных желваков хочется в уютное вчера.

Сейчас я могу сказать точно - восстановить его не получится. В лучшем случае, вы попадёте в петлю тоскливых воспоминаний и сожалений. Образы прошлого начнут кружить на скрипучей карусели заброшенного парка, превращаясь во все более изломанные и уродливые тени самих себя.

Оставьте прошлое тем, где оно и должно быть - в прекрасной стране воображения и фантазии, используйте его для создания чудесных фантастических картин, протянутых в будущее. Ведь, знаете что? Все эти фантастические видения и образы прошлого, все их версии, они существуют. Пересобирая своё прошлое вы получаете доступ ко все новым и новым областям Яви, вы начинаете все более полно видеть Многомирье.

Но все это я знаю сейчас.

Тогда я просто понимал, что мне надо остановить распадающийся мир, которым была моя жизнь.

Пора начинать танец ветвей.

Границы и маршруты

Одни его знали, как автора книг по славянской культуре, другие, как соавтора учебников по развитию сильного мышления.

Были и те, для кого этот высокий, массивный, грузноватый человек с окладистой бородой и пристальным, пробивающим взглядом был волхвом Иггельдом.

Я его знал разным.

Утирающим пот со лба в душном павильоне ВДНХ, где мы столкнулись на книжной ярмарке - я там организовывал работу пресс-центра, а он не поленился меня разыскать и подарить свою новую книгу. Просто потому, что знал о моем интересе к славянской духовной традиции. Видел у костра посреди зимнего леса. На нас падали холодные сумерки. Сидели. Поминали Предков, смотрели, как расходятся облака. Слушали тишину.

Высокий, чуть нескладный, весь вытянутый вверх, обманчиво узкоплечий мужик неслышно ушел в лес.

Застучал бубен.

Мерно стучал, потом взорвался, загрохотал, в рёв бубна вплёлся человечий рык, смолк.

Успокоился бубен, стал частью тишины, растёкся в зимних сумерках.

Вышел к костру тот – ушедший в лес. В сильных длинных руках усталый бубен.

- Там две воронки. Миномётные, с Той войны. Одна пуская, во второй человек лежит. Под сосной воронки, а сосна - одна на весь лес, меня к ней вывело.

Выдохнул длинно, - Водка есть, мужики? Пойдём, помянем?

Не было водки. Коньяк – был.

Налили в деревянный ковш. Дерево согрелось теплом рук, остро пахло спиртное на холодном зимнем воздухе, нога ступала осторожно – не оступиться, не уронить то, что должно уйти в другой мир.

Остановились над засыпанной снегом воронкой.

- Здесь лежит. Василием его зовут. Крещёный был, так и помянем, - негромко, буднично говорит человек с бубном, - старшим он здесь стал, хозяином места. Так что, вы его поминайте, как приходить будете.

Выплеснули в воронку коньяк.

Постояли.

Темнело.

И всё было очень простым и правильным.

Даже, если не было никого в той воронке. Даже, если померещилось все тому, кто кружил с бубном вокруг сосны.

Все мы, кто стоял над той воронкой и смотрел, как впитываются в первый снег капли коньяка, знали, что сделанное – правильно.

Позвал меня в лес как раз Иггельд, и ту встречу с Иным на Дедов я помню очень хорошо.

Трубку он не взял, я написал письмо, отправил по емейлу. Рассказывать всё не стал, но осторожно спросил, что делать, чтобы разогнать мозг, вернуть ощущение реального мира и способность решать хоть какие-то задачи, кроме чисто бытовых. Я все еще не понимал, что происходит и не очень верил в то, что все это - настоящее, поэтому рассказывать о серых лизунах и встрече со странным человеком опасался даже Иггельду.

Ответ пришел быстро.

Иггельд дал несколько очень толковых советов, и среди них, как сейчас помню, “меняй маршруты. Надо тебе куда-то идти, или ехать, делай это по-разному. Не ходи одной и той же дорогой”.

Это было интересно.

Я прочитал письмо, отложил планшет, закинул руки за голову. Только сейчас я задумался, насколько однообразной была моя жизнь. От дома к метро - одной и той же дорогой. К магазину - угловому, что на пересечении Нижней Первомайской и 11-й Парковой.

даже с дочкой мы гуляли по одним и тем же маршрутам. Я стал выходить пораньше и ходить к метро разными дорогами. А то и вовсе шел пешком через лес и садился в метро не на “Первомайской”, а на “Измайловской”.

Нет, никаких революционных открытий я не совершил, сознание моё не расширилось и голоса в голове не зазвучали.

Хотя, скажу честно, иногда чего-то такого хотелось. Зато, я увидел картины, которые рисовал кто-то на деревьях парка, услышал отрывки разговоров гуляющих парочек, которые иногда складывались в причудливую смысловую мозаику, и от этого кружилась голова.

Однажды я поехал на работу позже обычного. Не то, чтоб я специально это планировал. Просто, отправил жену на работу, дочку в школу, и уснул почти на час. Минут на сорок.

Проснулся, сел на диване. Ехать на работу совершенно не хотелось, я не очень понимал, что и зачем там делаю, любые мои предложения, или вопросы пропадали в служебной переписке, их словно засасывала серая дыра корпоративного перекладывания ответственности. Хорошо, хоть, график был свободный, это меня очень устраивало.

Час пик давно миновал, народу в метро было мало, я что-то читал по дороге, с досадой понимая, что глаза скользят по строчкам, а в голове не остается ничего.

Почему я решил выйти на Площади Революции, а не пойти на переход, как обычно, я и сам не знаю. Кажется, мозг вообще не задействовал. Просто, встал на эскалатор и поехал, глядя на спускающихся навстречу людей.

Нормальные люди.

Обычные.

Тогда, почему внутри было ощущение странности? Неуловимой неправильности? Оно было на самом краю восприятия, то есть, никакого беспокойства я не испытывал, но оно было. Знаете, как ощущение комара в темной комнате? Вроде, он и не зудит еще, но ты знаешь, что он где-то тут?

Вот,что-то такое я чувствовал. Любая аналогия - штука хромая и ложная, но как еще описать ощущение лёгкой чуждости мира вокруг, я не знаю.

Толкнул двери, вышел, и решил зайти в торговый центр Охотный ряд. Мазнул взглядом по Историческому музею и жутковатому изваянию Жукова, встал, и долго смотрел на них. Они были такие же, но другие. Оттенок не тот? Поза полководца? Угол, под которым изгибались ноги всадника?

Различия если и были, то настолько тонкие, что никто никогда не поймёт.

Но мир вокруг был странно иным.

И Охотный ряд был другим.

Освещение казалось чуть более приглушенным, чем обычно. Магазины… Я не самый внимательный человек на свете, но мне показалось, что один из магазинчиков с блестящими аксессуарами, вокруг которых вечно щебетали стайки восточного вида девич, находится не на своем месте. Нет, не поменялся местами с другим магазином, а просто съехал на несколько сантиметров в сторону. Или, двери у него чуть шире и ниже, чем обычно?

Взгляд цеплялся за мелкие несовпадения, я напрягал память и чуть не плача понимал, что не помню, каким был правильный мир и это место в нем.

Я не раз приходил сюда, но никогда не запоминал, не всматривался в это место.

Вот, эскалатор, я ступаю на него и руке кажется, что резина поручня чуть мягче на ощупь, но так ли это?

От мелких, уплывающих за край восприятия несовпадений слегка потрясывало.

Еще один эскалатор - на нижний этаж, там, где вокруг фонтана и лестницы пафосная кафешка (какая? Чёрт, Шоколадница, кажется. Почему не помню название?), а дальше еще более пафосный книжный “Республика”, с другой стороны магазинчик со всяким мимимишным барахлишком, в котором вечно роются такие же пастельно-мимимишные девочки, между магазинами, прямо посередь галереи стенд с хипстерскими носками.

Я все это помню!

Но, вот, книги за стеклом “Республики” кажутся другими. На спецвыкладке незнакомый роман “Порывистый западный ветер”.... Ничего о нём не читал. Зайти полистать?

Понял, что не хочу.

Боюсь.

Зал объедаловок. Фудкорд - но слово это я терпеть не могу.

Совершенно не помню отгороженного изящными резными фанерными ширмами кафе в дальнем левом углу. Два, или три, отсюда не вижу, столика, низкая, гораздо ниже, чем у других, стойка заказов.

Подхожу ближе - на стойке древняя советская касса. Где они ее только достали?

Они - это парень и девушка нетипичной здесь для продавцов славянской наружности.

Я попросил чашку черного чая, сел за один из трех столиков. Да, их все же было три.

- Не помешаю? - мужчине на вид было лет тридцать пять. Хотя, присмотрелся я, больше. Причем, лет на десять.

Я посмотрел на пустые столики, на почти пустой по раннему времени зал едален. Моложавый перехватил мой взгляд, улыбнулся:

- Ну да, множество свободных мест. Но вы - один.

Он выделил голосом "вы", и я уже открыл рот, но он продолжил.

- Вы из другого пласта. Это же видно. Вы удивлены, встревожены, не понимаете, что происходит и в чем неправильность. Я прав?

Оставалось только молча кивнуть. Мой собеседник сел за столик, протянул руку:

- Алексей.

Ладонь была теплой, сухой, рукопожатие крепким, но не нарочитым.

Я молчал. Просто, не знал, что сказать, и снова заплывали в грудь серая вязкая тоска. Какой другой пласт? Что я тут делаю? Какого черта я позволяю морочить себе голову, зачем придумываю себе какие-то Яви, несоответствия, реальности? Мне надо собраться с силами и идти на работу, обеспечивать семью.

Алексей всмотреться в меня, почти беззвучно присвистнул:

- Вот это да. Вы, вообще, понимаете, что тот, кого пустотит серый лизун, не может попасть в другой пласт Яви? А если попадет, то гарантированно рехнётся. А вы здесь, и пока не рисуете на стенах кетчупом. Это интересно.

- Вы…что вы знаете об этом? Кто вы, вообще, такой? Что такое пустотит?

Не верьте тому, кто рассказывает, как при встрече с неведомым задал Самый Главный и Правильный Вопрос.

Полная фигня. Когда с таким сталкиваешься, команду перехватывают самые приземленные бытовые привычки и страхи, голый прагматизм. Сознание, привыкшее действовать в жестких рамках бытового благополучия (а мы живем крайне благополучно) приходит в ужас, оно не понимает, что же теперь будет с привычным перекусом в одиннадцать, получкой пятого и двадцатого, тренировкой в среду в 19:30 и записью к стоматологу через неделю. Со всем тем, из чего и состоит повседневная жизнь.

Я испытывал отчаянье и восторг одновременно. Жуткий страх и щенячий восторг. Отвратительный коктейль, если честно. Болезненный, разрывающий голову. К тому же, почти перекрывает дыхание. От вопросов раскалывалась голова.

- И что это за место? Как я сюда попал? Как мне отсюда выбраться?

Алексей пил чай и улыбался:

- Я ж сказал, зовут меня Алексеем. Место это - кафе в торговом центре Охотный Ряд. Вернуться очень просто, сесть обратно в метро и вспомнить, куда вы собирались ехать с утра. Пустотит - это, грубо говоря, высасывает. Что я знаю обо всем этом - о чём именно? Это вы мне скажите.

Я выдохнул и неожиданно успокоился. Ладно, даже, если я и сошел с ума, то почему бы не узнать правила безумия. Если я говорю сам с собой, а всего этого на самом деле нет, то интересно, что скажет эта часть моего я.

Глотнул из чашки. Очень неплохой чай. С какими-то травками. И чашка не для быстроедальни, основательная, фарфоровая, с толстой удобной ручкой.

- Хорошо. Ещё раз. Что это за место? Оно не такое, каким я его помню.

- Всё правильно, не такое, - Алексей заговорил серьезно, смешинки спрятались в глубине глаз, - это другая ветвь Яви. Или, другая версия реальности, как хотите называйте. Отличия могут быть совсем незначительными, но вы их чувствуете, поэтому ощущаете себя здесь чужим. Сразу уточню, нет, полностью своим вы в этой ветви Яви никогда не станете.

- Как я сюда попал?

- Как-как. На метро.

- Я постоянно езжу на метро. Всю жизнь. Но вот такое со мной впервые.

- Конечно, впервые, - кивнул Алексей, - вы же едва ли не в первый раз в жизни не выстраивали себе заранее маршрут. Люди же обычно как двигаются? Они знают, откуда выходят, куда двигаются, зачем. По сути, они заранее выстраивают тот мир, который их ждёт за порогом дома. Поэтому, разумеется, вы попадали туда, куда нужно и встречали там то, что ожидали.

- Ну не всегда же я знаю, куда иду, или еду. Особенно, если раньше это место в глаза не видел.

- Безусловно. Мир существует за пределами вашего мозга. Но, попав в новое место куда вы целенаправленно стремились, ваш мозг начинает вынимать из общей картинки именно те детали мира, которые вы хотели, или, наоборот, очень не хотели видеть. Новая часть реальности как бы постепенно проявляется, разворачивается перед вами и наполняете ее красками, звуками и смыслами уже вы.

Слово “смыслами” он произнес с нажимом, выделил.

- А сейчас вы толком и не знали, куда именно и зачем едете. Стремление было неосознанным, классическое “пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что”. В сказках много, очень много интересного для того, кто ищет знаки дороги. Именно так получают то, не знаю чего. Ответы на свои незаданные вопросы. Точнее, знаки и подсказки.

Спокойствие перешло в отстраненность. Всего этого не могло быть, никакой связи с реальностью быть не могло, значит, можно говорить и слушать всё, что угодно. Мой собеседник, кажется, уловил эти мысли, смешинки снова заплясали в глазах. Яснее, правда, не становилось, если это мое подсознание, или какие-то ранее не включавшиеся части мозга так решили подшутить, но я шутки не понял. Будем уточнять.

- И что мне теперь делать? С этими, лизунами? Как от них…, - я задумался, подбирая слово, - оторваться.

- Уберечься, - поправил Алексей, - точнее, оберечься. Сделать оберег.

Перед глазами всплыли серебряные “коловраты” и знаки Велеса, которые люди протягивали к огню во время обрядов.

- Да нет же, не такие, - с досадой сморщился мой собеседник и, увидев мои глаза, рассмеялся, - нет, я не читаю мысли. Просто, сейчас все думают, что оберег, это украшение, которое вешают на шею. Это же не так. Оберег, это то, что оберегает. твой дом, твоих близких, тебя, твоё благополучие. В зависимости от задачи. Тебе надо создать собственную ветвь Яви. Такую, в которую серым просто не будет хода. Чем прочнее и плотнее она будет, тем лучше. Тем меньше вероятности, что они смогут до тебя дотянуться.

- Дотянуться? Значит…

- Да. Увы, полностью от них ты уже никогда не избавишься. Раз тебя пометили, присосались, то уже не оставят. Считай, что на тебе метка.

Ладно. Надо просто создать собственную реальность, яркую и радостную, взять в нее тех, кто мне дорог, и постоянно ее поддерживать, чтобы снова не накрыло беспросветным отчаяньем и страхом, которые стали основными чувствами моей нынешней жизни.

Нет вопросов. Проще простого.

- И как это сделать? Выбрать цель и идти к ней шаг за шагом? - я сознательно сказал это с пафосом, пародируя популярных "мотивационное спикеров".

- Нет, конечно, - он прыснул так, что чуть не разлил чай, - ну сам подумай, разве можно свести даже самую простую младенческую Явь к одной цели? Смешно же.

- Почему, одной? Как обычно учат - ставь себе цель за целью, сосредотачивайся и иди к ней.

- Именно! Видишь, цель за целью! - он со звоном поставил чашку,- И-мен-но. А это значит что?

Я молча подался вперёд.

- Цель, это не цель, - сказал Алексей и умолк.

- Так что же, жить бездумно и бесцельно?

- Кстати, это тоже вариант. Если делать правильно. Отличный способ, чтобы сбить с толку... Впрочем, сейчас неважно. Так, вот, цель это не цель, - повторил Алексей.

Я ждал. Пытался осмыслить все, что он наговорил. Кружилась и побаливала голова. Зал подрагивать и плыл.

- Цель это инструмент. Вешка на пути. Цели меняются. Надо выбирать свои и правильно использовать их, как используют высокоточные инструменты. Я же сказал. Надо создавать ветку Яви.

- Хорошо, - он выставил перед собой ладонь, не давая мне заговорить, - давай, иначе. Бессмысленно создавать цель. Имеет смысл создавать Путь. Свой собственный Путь. Помнишь, я сказал, что ты знаешь, куда попадёшь, даже, если раньше не был в точке назначения? Что мир начинает проявляться? Так создается и новая ветка Яви. Проблема в том, что подавляющее большинство людей пользуются для создания своих Путей-в-Яви готовыми шаблонами. Потому и жизни у них такие одинаковые. Выгода, конечно, в этом тоже есть. Ветка Яви получается мощная и плотная.

Помолчал, и добавил:

- Цель это сужение себя. Делание себя хрупким и негибким.

- Ну и как ее создавать?

Алексей аж руками всплеснул:

- Ты, правда, хочешь, чтобы я тебе это сейчас рассказал? Объяснил как делать то, на что люди тратят жизни?

- Ну и зачем тогда это всё было? - я разозлился. Чувство было непривычным, я уже забыл, что значит испытывать хоть какие-то ощущения, кроме беспричинного страха и тоски.

- Чтобы ты начал вспоминать сам, - мой собеседник впервые был серьезен, - начал думать и искать знаки. Чтобы научился их читать. Я тебе так скажу. Смотри по сторонам. Слушай, что отзывается. Лист яркий увидел - всмотрись, погляди, как на нем солнце играет, как он пахнет, как его ветер покачивает. Отзвуки того, что в тебе откликается ищи. Даже то, что другим кажется полным безумием.

Я вспомнил, как затянули меня в своё время картины Всеволода Иванова и улыбнулся. Впервые за долгое время.

- И, ещё. Как только начнешь потихоньку отрываться от серых, почувствуешь, что тебя качает. То радость такая, что аж слёзы наворачиваются, но она недолгая, и тут же накрывает тоской, хочется в петлю лезть.

- Такое обычно про депрессариков пишут. И про биполярное расстройство.

Алексей отмахнулся,

- Пусть пишут. Ты эти настроения лови и им не поддавайся. Понять надо, серые, они не просто из тебя суть твою тянут, им не просто питаться надо. Они тебя привязывают к своему миру, делают его частью. Ты им нужен пустой, и в их собственном мире.

- В их ветке Яви? - уточнил я.

Алексей замотал головой,

- Нет. Из мир Явью назвать нельзя. Он выморочный, в нем нет людей, оболочки только. Хотя и ходят они одними с нами дорогами, но уже Яви не принадлежат. Но и не в Нави они, не в мире мёртвых. Погано там быть. Так что, ты эти настроения лови и обратно в отчаянье не скатывайся. Это ж как будто ты тонул и тут вынырнул. Мир вокруг яркий, праздничный, но здесь и самое опасное, можно все силы потратить и обратно под воду уйти.

- А зачем им пустые люди? - не давала мне покоя эта его фраза.

И тут Алексей снова стал серьезным. На этот раз, совсем, полностью. Даже лицо изменилось и осунулось.

- Они не просто твари, вроде пауков, или, там, венериных мухоловок. Они таких как ты готовят. Чтоб только оболочка осталась.

- Для чего готовят, - ошарашенно спросил я.

- Неважно. Сейчас, неважно, да и времени объяснять нет уже, вон, ты белый совсем стал.

Действительно, меня била мелкая дрожь, руки вспотели, зал расплывался, люди ходили, окутанные дрожащими ореолами.

- Ты только сейчас иди сразу в метро и езжай туда, куда собирался. Не ходи дальше, можешь заблудиться и уже не вернешься. И в этой ветке не приживёшься, и свою не найдёшь. И новую такие потеряшки создать уже не могут.

- Кончается такое плохо, - вздохнул Алексей, встал и хлопнул меня по плечу, - бывай. Может, еще увидимся.

Чем ближе я подходил к метро, тем привычнее становился мир. Дикий этот разговор, кафе на границе ветвей реальности почему-то стремительно выветривались из памяти. Точнее, стирались из восприятия. Мне показалось важным удержать в голове хоть что-то, я привалился к гранитному парапету, достал смартфон и начал набивать в заметках все, что еще помнил.

Только закончив, обратил внимание на шесть пропущенных вызовов. Как я их не услышал?

Я так и не доехал в тот день до офиса.

Вернулся домой, закутался в плед и спал, пока не услышал, как поворачивается в замке ключ. Дочка вернулась из школы.

___***____

Слова Алексея о людях, потерявших свою Явь, я вспомнил несколько лет спустя во время книжной ярмарки на Красной площади. К нашему стенду протолкался чистовыбритый, очень подтянутый старик в форме рядового Советской Армии. С гвардейским знаком и значком специалиста третьего класса.

Окинув взглядом наш прилавок, он увидел название издательства и вытянулся по стойке “смирно”.

- Знаете ли вы, молодые люди, что Великая Русь есть прямая наследница Рима (он есть в нашем названии)! А Рим, в свою очередь, наследник великой цивилизации Гипербореи, символ которой есть орел! И не просто орёл, а орлица, простирающая свои крылья над миром! Солнце Гипербореи ещё взойдет над миром, когда возродится Великая Святая Советская Русь!

Он говорил что-то еще, а я смотрел в его сияющие чистые глаза, и думал, что он какой-то очень странный сумасшедший. Понимаете, безумный человек может опрятно выглядеть, даже складно говорить, но всё равно, что-то будет выдавать это безумие. Неправильно застёгнутая пуговица, слишком короткие брюки, запах тела - да, безумцы пахнут иначе, - что-то, да будет.

А тут… Он говорил совершенно безумные, но логичные в рамках этого безумия вещи, но сумасшедшим не выглядел.

Я вспомнил о людях, потерявшихся в реальностях. Странниках, обреченных жить между ветвями Яви. Тех, кто не может найти дорогу домой.

- Доклад окончил! - вытянулся передо мной старый солдат.

- Доклад принял, - ответил ему я.

Мы попросили его довести и других издательств важнейшую информацию о Гиперборее и двуглавой орлице, и его тут же затерло среди посетителей.

___***____

Но все это случилось гораздо позже, когда я уже создал себе хоть какие-то снасти, чтобы ловить и плести Явь. Тогда я уже не удивлялся людям, говорящим странные вещи, не пугался странных знаков.

А в тот день…

Я проснулся и долго не мог понять, приснился мне весь этот разговор в Охотном Ряду, или нет.

Я ходил по квартире и все время останавливался, всматривался в тени, в лица жены и дочки, в темноту за окном.

Искал знаки того, что вернулся в ту же квартиру, из которой уехал утром.

___***____

Есть неплохое упражнение. Оно позволяет понять, насколько отличаются даже картины одной и той же ветви Яви у разных людей.

Хотите попробовать? Делать это нужно хотя бы вдвоём.

Возьмите лист бумаги и карандаш. Да, каждый из вас.

Минуты за две-три нарисуйте самую простую картинку и придумайте для нее сюжет. Тоже, самый простой.

Теперь поменяйтесь рисунками и минут за пять придумайте объяснение тому, что происходит на картинке товарища.

Сравните ваши объяснения.

Вы удивитесь, насколько они будут отличаться даже у близких людей.

Знаки и Центры

Как только понимаешь многомерность Яви, на пути попадается все больше знаков. Не знаю, у кого как, я многие знаки не видел, или не понимал, просто отмечал, что они есть, и этого жизнь становилась хоть чуточку интереснее.

Встреча в Охотном ряду забылась, очень быстро ушла туда, где живут неясные сновидения и когда-то услышанные мелодии.

Но что-то видимо осталось.

Как раз в это время я познакомился с интересным человеком с Украины. Много беседовали о славянской культуре, язычестве, практиках сосредоточенности и прочих вещах, которые интересовали меня тогда, да и сейчас очень интересуют. Например, как раз практиках сосредоточенности. Сейчас их как правило называют практиками концентрации, но слово сосредоточенность мне нравится больше.

Одну такую он мне присоветовал. Честно предупредив, что у нее есть интересные побочные последствия. Могут быть а могут не быть.

Практика очень простая. Нужно идти равномерным шагом минут тридцать-сорок и повторять про себя значимую фразу. Считайте, мантру.

Хотя, я сам назвал ее якорь-фразой.

Посовещавшись, выбрали для меня фразу “Гой есе, Велесе” - Велес покровительствует купцам и людям, работающим со словом.

Ходил я через Измайловский лесопарк, заходил на 11-й Парковой улице и шел до станции метро Измайловская. Сосредоточенно прокручивая в голове эту фразу.\Никаких мистических озарений не было. Но уже через неделю я понял, что когда мои мысли начинают уплывать от фразы-якоря, они захватывают какие-то новые непривычные области восприятия, рассуждений и размышлений.

\мне в голову приходили непривычные решения рабочих вопросов, я смотрел словно со стороны на ситуации прошлого, всплывали смутные непонятные картины будущего. Все это происходило без восторга, ощущения чуда и всего того, что обычно описывают в популярных эзотерических бестселлерах. Я просто шел по лесу, а Явь вокруг становилась гуще и ярче.

Без всякого усилия я начал вылавливать из пространства фразы, которые, как мне казалось, что-то должны значить для меня. Некоторые оставались и долго звучали в голове, другие кололи словно иглой, но тут же забывались, оставалась только связанная с ней картинка.

Помню, мимо катили две девчонки на самокатах, болтали, и, вдруг, одна из них звонко крикнула другой. Что она кричала, и совершенно не помню. Но я сбился с шага, и навсегда запомнил двух девочек на роликах, солнечный летний день, яркую траву и вдруг сгустившуюся, ставшую очень плотной явь этого дня.

Что и почему отозвалось во мне, прошло через пространство?

Понял много позже.

Но для этого мне потребовалось много времени, ошибок и разочарований.

В тот момент я едва ли не впервые простраивал, проЯВлял свою ветвь Яви.

Не нравятся определения?

Хорошо, скажем наукообразно - я впервые пробовал сформировать свою собственную версию реальности с оптимальным для меня ходом событий.

На какое-то мгновение мне это удалось, я почувствовал себя идеально вписанным в то место и время. Мы полностью совпадали и полностью воспринимали друг друга.

В идеальном случае идеального ученика алкающего Сакральных Знаний я усердно продолжал бы практику.

В том мире, где живем мы с вами (хотя бы отчасти наши миры пересекаются) я сменил работу, изменился график, и я уже не мог регулярно ходить по 40 минут через лес, повторяя якорь-фразу.

Воронка серой повседневности, которая раскручивалась надо мной. закрутилась снова. Я полностью убедил себя, что серые лизуны, странные знаки, встреча с человеком в переулке, беседа в кафе на границе реальностей, все это моё болезненное восприятие депрессии, во время которой люди видят реальность и куда более искажённой.

Кстати, часто это действительно, так. Окружающий мир часто становится каким-то странномерным, состоящим из плоскостей-декораций, пылящихся в заброшенном провинциальном театре, и совершенно незапоминающихся существ-функций. Вдруг, посреди декораций я натыкался на островки объемного мира, например. полутемный кабинет со столиком, освещенным теплым апельсиновым светом, и двумя зелеными креслами у стола. Вокруг этого островка полная темнота, он плывет в ней из ниоткуда в никуда.

Так плыл и я. Из ниоткуда в никуда.

Но хотя бы начал обращать внимание на знаки и больше не сворачивал на углу дома с первомайской во дворы. Стал ходить разными дорогами, глазеть на стены домов и просто вокруг.

Старался выбираться за город и растворяться в ином пространстве. Чаще всего я ехал зимой в пятницу после работы в Голицыно, чтобы очистить от снега дорожки и подготовить дом к приезду жены с дочкой. Они приезжали в субботу с утра.

Вечером, намахавшись лопатой, я садился на крыльце, дышал холодным воздухом с запахом снега, и слушал мир.

Мир был тихим и задумчивым.

Гудело вдалеке Минское шоссе, проезжали иногда по улице поздние автомобили, шли со станции люди, но все они проходили через тишину и отстраненность зимней темноты на нашем участке, не затрагивая ее. Как не затрагивал ее фонарь за забором.

Я сидел, пил горячий чай и жмурился.

На мгновение, даже на долю мгновения, я испытывал простое удовольствие жизни. Осознания того, что я жив. Я могу пить чай. Я предоставлен самому себе в уютном доме, могу в любой момент уйти с холода в тёплый дом и улечься на широком диване с книгой, или включить телевизор и поискать старый хорошо знакомый ужастик.

А потом приоткрыть форточку, впустить немного зимы в комнату, завернуться в одеяло и крепко уснуть до утра.

В середине снежного января я проверил, заперта ли дверь, приоткрыл форточку, с удовольствием потянулся и лёг. Включил ночник над кроватью и открыл книгу.

Вынырнул из дрёмы, закрыл выпавшую из рук книгу, погасил свет, и сразу же заснул.

Заснуть.

Крепко заснуть - во-многом ради этого я ездил в Голицыно махать лопатой. С того времени, как мой мир распался, я очень плохо спал. Ложился разбитый, едва доносил голову до подушки, но очень быстро просыпался, ворочался, погружался в воронку одних и тех же тоскливых мыслей, которые затягивали все глубже, снова задрёмывал, и так до утра. Утро тоже не приносил облегчения, заснуть удавалось только минут за сорок до будильника, и гудение смартфона выдирало меня из тяжелого каменного сна.

Семь-восемь часов крепкого сна были почти недостижимым счастьем.

Открыл глаза и не сразу понял, где я. Такое уже бывало и каждый раз начинало колотиться сердце - что за чужое опасное место, что за угроза прячется в темноте?

Сейчас я лежал, смотрел на полоску переливчатого оранжевого света и улыбался. Шёл снег. Медленный, густой. Хлопья медленно летели к земле, и от этого полоска света была волнистой, она подрагивала, и казалось, что дом опустился на дно лесного озера, и за окнами густая древняя вода, сквозь толщу которой я вижу отсвет огромного жертвенного костра.

Я лежал, смотрел на тени снежных хлопьев в свете фонаря и слушал тишину.

- Поезд из Одинцово по второму пути, - произнёс металлический голос. Автоматическое оповещение на станции. Днём на него не обращаешь внимания, а ночью, когда ветер со стороны путей, голос безвестного железнодорожного служащего, подаренный автоматической системе, слышен был прекрасно.

Спустя несколько минут тот же голос снова сказал о поезде из Одинцово, потом рассказал, что по третьему пути поезд на Москву, помолчал, решил уточнить, что, да, на Москву, да, по третьему…

Самих поездов совсем не было слышно, от этого голос казался очень одиноким и потерянным. Голосу было обидно, что он тут один, вокруг мокрый снег, а его никто не слышит и не слушает.

Я думал об этом одиноком голосе, смотрел на снег, глаза слипались.

- Поезд из Петли прибывает по четвёртому пути, - сказал другой голос. Тоже металлический, автоматический, но этому отдала свой голос женщина. Средних лет, светловолосая и круглолицая. Чуть полноватся, в голубом платье с рисунком из мелких цветов и неяркой розовой помадой на губах.

С чего я так решил?

Что за поезд из Петли, нет такой станции по этому направлению, да и, вообще, ни разу не слышал о таком месте в Московской области.

По идее, я должен был вскочить, подбежать к окну и встревоженно вслушиваться.

Но я лежал в полусне, улыбался и мне было хорошо и спокойно.

Как в детстве перед Новым годом.

- Прибывает поезд из Петли. Встречающих просим отойти от края платформы и подготовиться к приему гостей.

Кто были эти встречающие? Что за гости?

- Малиновый страж следует выше, - сказал мужской голос.

Я лежал, слушал перекличку голосов, объявления становились все более странными, невозможными, я перестал понимать их смысл, но и это совершенно не тревожило.

Шёл снег.

Было возможно всё.

Я уснул.

___***____

Практика

Почему-то очень часто при разговорах о душе забывают о теле. Я, к счастью, вспомнил. И вам советую.

Практика очень простая.

Вспомните о теле, о том, что оно может.

Займитесь физическим трудом. Не по принуждению, не потому, что оно вам надо, а потому, что именно это дело нравится выполнять вашему телу. Лучше всего, если работа будет простой, в меру тяжёлой и монотонной.

Лично мне больше всего подходит уборка снега зимой и стрижка-резка травы весной-летом-осенью.

В идеале, выполнять работу в одиночестве и после выполнения оставаться в одиночестве ещё несколько часов.

Поработайте до вечера. Так, чтобы мышцы загудели.

Проведите вечер в тишине и покое.

Держитесь, закройте глаза и отпустите мысли. Не ждите чего-то особенного, каких-то мистических озарений и осознанных сновидений.

Просто откройте свой разум и рассудок окружающему пространству.

Потянет в сон. - спите. Но скорее всего, вы провалитесь в приятную дрёму.

Здесь и ловите то, что будет появляться на грани сна и Яви.

Я не знаю, что это будет у вас. Мне случается увидеть разные версии событий, происходивших со мной на разных ветках Яви. Один раз пришло предупреждение из навьего мира, но я не придал ему того значения, какого оно заслуживало.

Правда, внимательнее присматривался к окружающему миру стал и некоторых неприятностей избежать смог.

Но, повторюсь, что получится у вас, я понятия не имею

И, вообще, все это сказка.

Хоть и документальная.

___***____

Мне девятнадцать лет, я не вижу даже ограды колхозного поля, на краю которого наш пост. Опушки леса я тоже не вижу, хотя она в нескольких шагах позади. Между ними и поставили навес, под которым мы несем караул. Продувает его со всех сторон, тулупы и валенки еще не подвезли, так что, я постоянно приплясываю и дую в ладони.

Нашу ББО вывезли на полевой выезд, развернули посреди леса, расставили, как положено, посты, на одном из них я и оказался.

Удовольствие ниже среднего, прошло всего полчаса, как я заступил на пост, и запуржило так, что я оказался посреди серого ничто и нигде.

На Урале зима приходит без предупреждения. Середина октября, еще с утра светило солнце, небо было высоким линяло-голубым, к вечеру оно тяжело опустилось к самой земле, задул низовой ветер и понес снежные хлопья.

Их становилось все больше, и сейчас я смотрел, как мимо меня несет снежную стену и осенние сумерки.

Именно так - сами сумерки, невидимое поле, холодный осенний воздух, пахнуший заледеневшей прелой листвой мчался мимо меня, подгоняемый ветром.

Я потерял счет времени. Смотреть на часы бесполезно, я даже спичку зажечь не мог, поэтому, ходил под навесом нахохлившись туда-сюда, и смотрел на снежную круговерть. ни о чем не думая.

Я. действительно, не помню, чтобы тогда о чем-то думал, хотя, обычно, стоя в карауле, или дневаля “на тумбочке” вспоминал дом, одноклассников (ладно, одноклассниц, конечно), родителей, воспоминания понемногу размывались, превращались в фантазии, мечты. Порой, очень яркие, мне словно показывали картинки из другого мира. Некоторые я отчётливо помню и сейчас.

Лес, укутанный глубоким снегом, холодная луна, звёзды, большая поляна. На краю поляны стоит небольшой дом, окна светятся тёплым оранжевым снегом. Чуть дальше - прозрачный купол, в котором стоит небольшой письменный стол, стул, лампа на высокой ножке, стоит небольшой книжный шкаф. Купол этот соединен с домом переходом - тоже, прозрачным, из пластика, или ударопрочного стекла.

Картинка была настолько живой, что я помню даже, как падает снег с еловых лап, нависших над куполом.

Там, на краю поля, не было даже видений-фантазий. Я просто неотрывно смотрел на снежную стену, противосолонь несущуюся мимо меня.

Что-то показалось мне неправильным, выпадающим из картины.

Я остановился и всмотрелся, прикрывая глаза ладонью от ветра.

Снег летел справа налево. А в глубине снежной стены что-то неразличимое шло слева направо. Я прикинул - это что-то должно идти по краю поля, там, где оно было огорожено длиннющими потемневшими слегами.

У меня не возникло ни малейшего сомнения, что я вижу не человека.

Там вообще не было ничего напоминающего живое существо. Просто сгусток темноты, проплывший против ветра мимо меня. Буквально спустя пару минут я потерял его из виду.

Разумеется. я никому ничего не сказал.

Просто, запомнил свои ощущения.

Лишь много лет спустя, читая “Хохот шамана” Владимира Серкина, я наткнулся на описание его встречи с существом, обладающим иным количеством измерений. И тогда вспомнил вот это свое ощущение странности происходящего. Я видел-ощущал то, что прошло мимо меня не столько глазами, сколько неизвестным мне ранее и потому непонятным чутьём.

Помню, у меня не возникло ни малейшего желания окликнуть этого неизвестного, хотя, по уставу, именно это я должен был сделать.

Кто, или что это было? Понятия не имею.

На следующий день я улучил минутку и сходил посмотреть на поле. Никаких следов не нашел. Но списать видение на усталость, или обман зрения ни на секунду не подумал. Хотя, во многих других случаях сразу тряс головой, понимая, что мне мерещится чертовщина.

А вот эта ночная встреча, не встреча, скорее, соприкосновение, казаться мороком не хотело.

Раз не хотело, значит, не было. И я отправил его в Дом Тишины. Я уже упоминал “Хохот шамана” Серкина, он примерно такое же место называет берегом сокровищ, если не путаю.

Я решил назвать Домом Тишины, и название родилось прямо сейчас, когда я писал эти строки. До этого момента оно никак не называлось, и даже местом то не было, пожалуй. Название появилось, когда в нем возникла необходимость. Это, кстати, отдельная интересная тема и практика, но о ней поговорим позже, когда для нее возникнет не только необходимость, но и определенность.

Кстати, небольшое отступление. Или, не отступление, а самый что ни на есть нужный поворот?

Я не очень люблю слово “практика” в том значении, в каком его сейчас часто употребляют. “Ритуальная практика”, “мистическая-эзотерическая-чакроустроительная практика” и т.п. Понимаете, какое дело, слово определяет значение и наполнение значения смыслами.

Для значений, которые имею в виду я, гораздо больше подходит слово “деятельность”, его я и буду применять. Если, конечно, не забуду.

И это еще один вид деятельности, который надо развивать и следить за ним. Я о наполнении смыслами, если что.

Дело вот в чем, любая деятельность (хорошо, если вам больше нравится, любые практики) сами по себе не имеют смысла.

Это инструменты, орудия, и не более того.

Они обретают смыслы только в привязке к определенным отрезкам Пути. Они важны настолько, насколько обеспечиваю вам прохождение определенного отрезка вашего Пути. Тут важны все слова - и “определенного”, и “вашего”, и “Пути”.

Скажем, для меня сейчас (хорошо, в тот момент, когда я пишу эти строки) очень важно умение (еще одно слово, более уместное, чем практика) на длительный период сосредотачиваться и выполнять поставленную перед собой задачу, не отвлекаясь.

По сути - умение не сворачивать в сторону с выбранного Пути и следить за обочинами, не отвлекаясь от дороги.

Казалось бы, ничего особенного, но в нашем переполненном постоянно сигналящими гаджетами мире, с перенасыщенным истеричным информационным пространством это вовсе не такая простая штука, как кажется.

И, очень нужная.

Как этого добиться?

Например, чуть сместив свою Явь в ту ветвь, где информационная нагрузка меньше.

Или, научившись осознавать, почему вас все время тянет отвлечься. Для этого надо задать самому себе вопрос, не страх ли одиночества за этим погружением в поток лайков и постов стоит?

Ответ может завести вас в совершенно неожиданные и неизведанные дебри.

Возможно, все эти вопросы и ответы и не помогут вам прямо сейчас, но время от времени задавать их самим себе стоит. И складывать ответы в ваши Дома Тишины, или как вы их сами называете.

например, я о той давней встрече с существом иной Яви вспомнил совсем недавно. нет, конечно, время от времени картинка вставала у меня перед глазами, а пару раз я рассказывал о ней своим хорошим друзьям, но в этот раз небольшой отрезок моей жизни очень четко прокрутился перед внутренним взглядом.

И я подметил одну вещь, на которую не обращал внимания раньше.

Встреча произошла на границе. То неведомое существо шло точно вдоль длинной слеги, что отгораживала поле от опушки леса. Прошло вдоль нее и исчезло где-то за гранью моего восприятия.

Надо сказать, наши Предки многое знали и понимали о важности Границ и Центра, Оси, Первоначала.

Понимаете, какая штука… Не имея Центра, Основания, Точки Отсчета, невозможно начать Путь. Направление этого Пути может меняться и не раз, и это совершенно естественно. Но если нет того места, из которого вы вышли, переступили порог и закрыли за собой дверь, то идти, собственно, некуда и незачем. А, часто, и некому.

Недаром захватчики во все века старались до основания разрушить крепости, храмы и другие значимые для побежденных места.

Поинтересуйтесь, например, историей уничтожения Старой Рязани Батыем. И подвигом Евпатия Коловрата и его дружины. Свой путь в бессмертие они начали как раз оттуда - из Основы, Первоначала, которым был в их сердцах родной город и его жители.

К сожалению сейчас все чаще я вижу людей, у которых нет этого самого Священного Центра, Первоосновы. Знаете, есть такое выражение “у него есть внутренний стержень”. Так, вот, “внутренний стержень” и есть та самая Мировая Ось, Священный Центр, Первооснова - их частица, проявленность в человеке.

У многих из нас она начисто разрушена. До основания. Разгромлена, разбита, растащена на куски и выжжена. Причины могут быть самыми разными (и это тоже отдельный большой разговор - такие люди чаще всего становятся даже не “потеряшками” заблудившимися в Яви, а “трансляторами”, чуть позже расскажу, как я с такими встречался), итог один - человеку не на что опереться внутри себя. А если нет внутренней опоры, то никакие внешние подпорки не помогут.

Выход тут только один - начать строить свой центр заново. Во все времена одним из главных центров, основ бытия для человека был дом.

Так что, начинайте строить свой собственный внутренний Дом. Находите центр этого Дома, определяйте его Границы, населяйте жителями, заводите собственного Домового - хранителя Дома, и уже после этого начинайте исследовать мир по ту сторону порога.

Собственно, это и есть первый шаг к СОБиранию, проЯВлению вашей собственной веви Яви.

Увы, если вы ждете какой-то пошаговой инструкции, то ее нет и быть не может. Каждый человек имеет СОБственный (да, снова собь, обоСОБление) мир внутри, собственный центр, так что, и собирать заново ваш Дом-Ось придется самостоятельно.

Смотрите, как начинают играть-подбираться слова. Само-стоять -самостоятельный.

Ведь, действительно, вы будете собирать себе Ось, которую иначе можно представить, как Посох, с помощью которого вы стоите и двигаетесь сквозь мироздание.

Недаром же именно посох был одним из главных символов волхвов, магов и ведунов.

В ночном купе

Недавно состоялся у мня очень интересный сон-разговор с Проводником Поезда-из-Петли.

Мы сидели, как и положено в купе, когда далеко за полночь, пили крепкий чай с какими-то травами, на которых настаивает чай Проводник (он улыбнулся и сказал, что травы эти растут недалеко от местечка "Танькина заводь") и говорили.

Я рассказал ему о своей встрече в Охотном ряду на границе Явей, о беседе с Алексеем и его словах о собственной ветке Яви.

Проводник улыбнулся и покрутил в пальцах ложечку:

- Все верно говорит. Только, не забывай, тебе никто не даст создать эту ветку просто так. Ты тут же наткнешься на сопротивление. И чем сильнее твоя ветвь будет отличаться от общепринятой, тем сильнее будет сопротивление. ты ведь уже начинал строить, и, что произошло?

Я поднял бровь.

- К тебе тут же прицепился серый лизун, и ты до сих пор собираешь себя и свою Явь по осколкам. Наиболее мощные версии реальности будут сопротивляться.

- Но я не собираюсь устраивать революций и захватывать мир!

Проводник грустно улыбнулся и сделал глоток,

- А это совершенно неважно. ты перестаешь быть частью, ресурсом той версии. Те, кто управляет Генеральными Линиями стараются такого не допускать. Чистой воды прагматика - ресурс надо использовать.

Вот тут я насторожился - Реальностями Управляют? Кто?

Но Проводник не стал отвечать,

- Сейчас это не так важно. Тебе важно понять, что построить и наЛАДить свою ветвь Яви ты сможешь только опираясь на что-то ценное, дорогое, что-то, что тебя затрагивает в прожитой тобой реальности и тех ветвях, которые ты смог как-то воспринять. А это, как правило, происходит в детстве и юности.

Я сказал, что не очень понимаю.

- Как бы тебе объяснить... Вспомни свою юность? Ты же наверняка видел очень яркие образы будущего, в котором хотел бы жить.

Я вспомнил.... Книги Стругацких и Павлова, фильмы "Гостья из будущего", "Через тернии к звездам"...

- Вот, именно!, - Проводник даже хлопнул ладонью по столу, - это именно оно. Создатели всех этих книг и фильмов сумели поймать и даже, отчасти, сформировать очень мощную и надёжную ветвь Яви. Ты обратил внимание, что образы этой ветви живы в реальности многих людей до сих пор?

Я кивнул. Да, все так и есть.

Проводник помрачнел,

- Именно поэтому они и столкнулись с Тёмными Регуляторами. Поэтому твою реальность и отсекли. Как убить реку? Перекрыть ее притоки... Вот, ваш приток и перекрыли.

Я глянул в окно. Мы ехали среди леса, темная масса деревьев иногда расступалась, и я видел берег и поблескивающую гладь Звёздной Речки.

- Но если все эти образы в тебе отзываются, используй их. Соединяй все, что откликается в тебе, каким бы странным не было сочетание. Сам поймешь, что лишнее. А сейчас, пойду я. Надо другие купе проверить.

Тот, кто закрашивает знаки

Конец октября - время, когда привычная реальность истончается, делается похожей на выцветшие декорации в заброшенном провинциальном театре, и между фанерными домиками, да плоскими деревьями сквозит неохватная Явь.

На самом то деле прорехи в привычной картине Яви появляются в любое время года, но я их видел чаще всего именно в октябре. Для кого-то таким временем может быть март, или, скажем, конец января.

Но, в любом случае, это будет время перехода, изменения, время, когда Мироздание почти неощутимо шевелится, будто медведь в берлоге, а мы, живущие, ловим отзвуки этой дрожи.

Причем, для нас это могут быть едва ощутимые тени, какие мы иногда замечаем боковым зрением – мелькнуло, и пропало, поблазнилось, наверное, а может быть катастрофой, разрушающей жизнь, или нечаянным счастьем, да таким, что дух захватывает.

Но чаще всего, мы этих прорех в декорациях просто не замечаем, а если и замечаем, то делаем вид, что их нет и быть не может.

Дя меня– конец октября, всегда,он.

Раньше в это время выпадал снег. Время тревожно пахнущих полей с мокрой, серо-коричневой жухлой травой, тяжелой размокшей глины, темного влажного леса, втсашего на краю поля, горячего чая, в который отец накрошил желто-розовое яблоко, низких серых туч, и, вдруг, огромной промоины в облаках, сквозь которую льется блёкло-золотой свет и смотрит на меня голубое небо.

От этого взгляда, от этого света во мне поднималось что-то сладко-щемящее, от чего хотелось плакать, и хотелось, чтобы этот миг не кончался никогда.

Но облака вновь скрывали синь, и оказывалось, что снова можно дышать, что чай чуть остыл и от этого стал еще вкуснее, а руки озябли, ведь терасса не отапливается, и мы сидим вокруг стола в теплых куртках, допиваем чай, а вдали, за лесом, гудит электричка.

Сейчас октябрь – время тёплых, но распахнутых курток, городского вневременья и бессезонья на улицах, но небо всё так же затягивает серым, а листья пахнут все той же тревожной прелой сыростью.

Теперь я смотрю на небо из-под крыши высотного дома, я вижу больше облаков, закатов и рассветов.

Мне видно, как истончаются и прячутся тени в глубине лесопарка, там, где деревья обступают озеро, и как начинает ночью, когда даже мой сумасшедший город задрёмывает, в нечеловеческом рваном ритме мигать для кого-то огромный рекламный экрпан на стене далекого торгового центра.

Октябрь всегда – время встреч с людьми, которые, теперь я это знаю, идут по своим маршрутам, и сюда, в мою ветвь Яви забрели случайно. А, быть может, и не случайно, я еще не во всём разобрался.

Знаю только, что некоторые из них приходят сюда, чтобы оставлять знаки.

Нет, конечно, не все они сознают свою задачу. Многие даже не замечают, что оказались в другой ветке Яви, они заняты своими делами, задерживаются здесь ненадолго и снова входят в привычную колею.

Уверен, и каждый из нас тоже оказывался в другой ветке, не замечая того. Это сложно заметить, если не развивать умение видеть мир специально. Тут даже набившие оскомину техники осознанности, которые сейчас рекламируют из каждого эзотерического утюга не помогут.

Я некоторые приёмы узнал, и сейчас понемногу занимаюсь, но успехи очень сомнительные. Хотя, некоторые признаки подмечать начал.

Например, ощущение странности окружающего пространства. Оно всё то же, ничего не изменилось, но, вдруг, ты совершенно точно понимаешь, что оно вокруг тебя непривычно большое, или, наоборот, площадь на выходе из метро, сжалась и кажется маленьким двориком.

Или, свет. Как раз в конце октября и начале ноября его изменения я чуствую острее всего. В городе это время серого, черного и золотого. Днем город серый, он сливается с нависшим над ним небом, но явь быстро устает от серости и проваливается в чёрную с золотом ночь. В свете фонарей даже размякшие обесцвеченные листья становятся лужицами золота, а тьма по их краям делается текучей, подвижной.

Если вглядываться в эту темноту границы, можно понять, где ты идёшь. Там, где ветви наслаиваются друг на друга, эта темнота делается текучей, подрагивыающей, словно вода, в которую кинули камушек, круги уже разошлись, осталась лишь легкое колыхание на поверхности.

Я ведь уже говорил, такое происходит с каждым. Если обратить внимание на знаки,то можно откликнуться на них и погрузиться в другую ветвь глубже – как это произошло сомной, когда я вышел в другой вариант Площади Революции.

Или – пройти по кромке миров и забежать по дороге домой в магазин за хлебом.

Большинство тех, кто оставляет знаки, сделав своё дело, забегают за хлебом.

Чаще всего, это дети и подростки. Неудивительно – они сильнее и ярче откликаются на призыв, они еще открыты миру. А маленькие дети, если я правильно понял то, что слышал от разных своих собеседников, и вовсе живут как бы сразу в нескольких ветвях Яви одновременно.

Потом их плотное тело окончательно собирается в одной из ветвей, и этот вариант Яви становится для человпека основным, определяющим.

Я так и не понял до конца, что же происходит с остальным составом человека после смерти его физического тела в основной линии существования.

Об этом говорят неохотно, или мне не хватает понимания, чтобы правильно осознать и выразить словами сказанное.

Впрочем, я отвлекся.

На меня иногда находит – я начинаю писать об одном, а потом обнаруживаю, что мысль ушла куда-то всторону, и я пытаюсь на бумаге разобраться с тем, что не дает мне покоя, или что я не до конца понимаю.

Так, вот, я говорил о тех, кто осталвяет знаки, и так, кто их стирает.

Знаете, стоит лишь начать чуть внимательнее присматриваться к граффити, наклейкам и прочим несанкционированным украшательствам города, и очень быстро вы поймёте, что некоторые из этих значков и надписей отличаются от общей массы.

Они – другие.

Смотришь на них, и ощущаешь внутренний толчок. Они несут какое-то послание. Не просто сообщают, что Саша очень хочет Дашу, или хочет поздравить “котенка – с днем рождения”. Ну, или, оповестить “Московский патриархат, или смерть” (я такую наклейку дня три подряд в иетеходе между Боровицкой и Арбатской видел). Это послания без адресата. Они бытовые, фоновые. Люди просто что-то выкрикивают в пустоту, обозначают свое присутствие. Это отголосок установки межевых столбов, отзвук стука топора, вырубающего граничную метку.

По этим меткам взгляд скользит, не останавливаясь.

Но есть другие. Я вижу их, и внутри что-то откликается. Я понимаю, что подсмотрел что-то, что предназначается не мне, я не могу понять до конца смысл увиденного.

“Свято место – пусто” написал кто-то на стене павильона “Связной”.

“Живи, умри и снова” – цепляется взгляд, и фраза запусукает во мне какой-то непонятный процесс, нечто смутное и неопределенное. И всплывает в сознании вновь и вновь.

Интересно, что в одних районах Москвы таких знаков довольно много, а в других они мне не попадались вообще.

От чего это зависит, я пока не понял. Совершенно точно, не от возраста домов и обжитости района. Вот, скажем, на Бауманской таких знаков бывает много, а в Измайлово, на Ярославке, или Новокузнецкой – мало.

И, далеко не всегда они нанесены на поверхности. Например, в солнечном неестественно теплом сентябре 2020-го года я увидел в проходе торгового центра, что идет от метро “Бауманская” к Спартаковской улице аккуратно разложенные квадратом конфеты.

Кто их положил, кого они приманивали, я не знаю. Уверен только, что я увидел их потому, что снова вышел за привычные маршруты. В тот день и в то время меня не должно было быть в том районе, но внезапно тренер дочки предложил нам приехать на открытую тенировку, я отвез ее в доджо, и почти час гулял по району, заглядывая туда, где никогда не был. Или – того, когда никогда не был.

Тогда я и увидел тех, кто стирает знаки.

Обыкновенный коммунальщик. Он старательно затирад замысловатый рисунок, который кто-то одним росчерком оставил в арке старого дома. Я его даже не сразу заметил, арку заполняла густая тень. Именно, густая. Чуть более плотная, чем должна быть в такой солнечный день.

Я остановился, не входя в арку, и человек посмотрел на меня. Просто, чуть повернул голову, не прекращая стирать рисунок. Я передернул плечами и быстро ушел оттуда. Он был самым обычным. Синий с серым комбинезон, какие носят сотрудники “Жилищников”, стоптанные кроссовки, на голове заношенная бейсболка.

Что-то в нем было неправильное. Я до сих пор не могу понять, что именно, но это ощущение неправильности было очень отчетливым и тревожно-неприятным.

Может, дело было в том, как он повкернул голову, продолжая возить тряпкой по стене. Или в совершенной механистичности движений. Или, в бесстрастности взгляда… Я не знаю.

По отдельности ничего необычного, но все вместе сложилось в сигнал опссности, и я ушел оттуда, не раздумывая.

Они очень не любят фотографироваться, эти люди, стирающие знаки. Они ведь стирают не каждую надпись. Вы обращали внимание, что многие надписи живут на стенах домов годами, а другие пропадают через несколько часов?

Это как раз те знаки, которые должны кому-то сказать нечто очень важное.

Не могу сказать, что я полностью разобрался, но знаю, что их очень быстро отслеживают и уничтожают.

И я не хочу лишний раз привлекать внимание тех, кто это делает.

Я думаю, часть этих знаков, это что-то вроде системы отбора. Послания что-то меняют в тех, кто способен их понять и эти изменения постепенно накапливаются.

И рассчитаны они на тех, кто еще способен менять маршруты своей жизни и старается создавать свою Явь.

Ведь, если вдуматься, обычный горожанин существо на редкость предсказуемое и нехитрое. Больше всего он напоминает шарик в игре “Зума”. Была такая очень популярная одно время компьютерная игрушка. Простая, как мычание и с дичайшим гипнотическим эффектом. По спирали ползут разноцветные шарики, в центре сидит лягушка и плюется такими же шариками. Цель – выстроить не меньше трех шариков одного цвера в ряд.

Вот, горожане – такие шарики. Их движение совершенно предсказуемо. И, за счет этого, их ареал обитания невероятно мал. Куда меньше, чем у наших предков лет так 150-200 назад. Но об этом мы еще поговорим.

Бессмысленный дед

Дед появился в нашей палате в первых числах сентября. Не помню, точно, какого именно числа. Мне к тому времени уже два раза взрезали ногу, рана была розовой, аккуратной, напоминала наконечник копья – треугольная, острием вниз, к ступне. Каждый день ее стягивали полосками пластыря, плотно бинтовали, и до следующего утра я был свободен.

Ну не считая капельниц вечером.

Правда, донимала температура, которая упорно лезла к вечеру. Врач смеялась и говорила, что у рыжих все происходит не как у людей.

Да, кстати, я рыжий.

В палате нас было шестеро, ко времени, когда появился дед, двое одноногих, пожилой, вполне крепкий мужик, не помню, что с ним стряслось, и здоровенный, болезненно тучный судебный пристав с вскрытой задницей.

Я уже вполне уверенно прыгал от палаты до уборной, съедал все, что приносили и донимал врача одним и тем же вопросом – когда на выписку.

На месте деда лежал юный, неимоверно манерный стюард с взрезанной от плеча до запястья рукой. О нем было известно, что у него две мамы, а рука у него загноилась после неудачно поставленной капельницы. Правда, врач в перевязочной скептически хмыкнул, услышав эту историю.

Сына двух мам выписали, и уже полчаса спустя в палату ввели отёкшее, сизо-багровое тело. Санитарки посадили деда на кровать и ушли.

А он остался.

Очень скоро выяснилось, что дед может говорить только “ы” и “гуа”, не умеет пользоваться ложкой и вилкой, дочиста вылизывает тарелки и ест, как щенок спаниеля. То есть, не наедается никогда.

Ел он все и всегда. Как только миска попадала ему в трясущиеся руки, его движения становились точными и быстрыми, он пожирал всё, не пролив ни капли, не уронив ни кусочка.

После чего застывал.

Просидев так несколько часов, приходил в возбуждение, начинал шарить по кровати, собирать и есть что-то невидимое с одеяла, подушки и пола.

Судя по всему, мозгов у него осталась тоже, примерно, как у щенка спаниеля.

Снять ветхую просвечивающую тенниску и вытянутые треники он сумел, а вот надеть – нет.

Он порывался куда-то идти, пытался натянуть штаны вместо рубашки, гукал, вставал с кровати, делал пару шагов, крутился на месте, садился снова и так, пока не погасили свет.

Уже заполночь мы поняли, что памперс деду меняли очень давно, а сам он сообразить, что в какой последовательности требуется сделать в туалете, не в состоянии.

Со смесью отвращения, любопытства и какого-то болезненного восторга я наблюдал за перемещениями во времени и пространстве этой человеческой руины.

И постоянно задавал себе вопрос – что до такого состояния выжгло мозг этому существу, что некогда было человеком?

Оказалось, что он не так стар, как все мы думали, ему было всего 65 лет, и я сразу вспомнил, что с моим братом каждую субботу играет в футбол семидесятидвухлетний профессор-химик.

Боли дед тоже не чувствовал, или не в состоянии был выразить свои ощущения. Или, уже не мог их правильно понять и осмыслить? Все больше он напоминал мне какой-то электрический прибор на последнем издыхании. Ток еще проходит, но провода уже искрят, где-то коротит, до управляющего центра доходит беспорядочный шум.

Я смотрел на бессмысленного деда и вспоминал давно прочитанную на каком-то форуме историю. Кажется, на сайте Лотоса, но могу ошибаться.

Человек рассказывал о разговоре со своим знакомым, который достаточно долго, вроде бы, еще с советских времен работал в какой-то закрытой конторе, занимавшейся исследованиями по передаче информации. Я уже не помню, как именно, но в какой-то момент у них появились данные, которые говорили о том, что человечество является узлом невероятно огромной информационной системы, и с точки зрения этой системы, единственная задача человечества – обеспечивать качественную передачу сигнала.

Пророческие сны, особо яркие видения, навязчивые мысли, которые сводят нас с ума, все это обрывки передаваемой информации, которую случайно ловит та часть мозга, которая дана нам для собственного использования. Мы не в состоянии интерпретировать и даже хоть как-то достоверно осознать смысл этой информации, отсюда и безумные мысли, кошмары и сумасшествие.

Многие люди вообще не чувствуют этот чужой поток, проходящий через них, они функционируют совершенно спокойно, и чем больше такая усредненная рабочая масса, тем качественнее прохождение сигнала. Некоторые же люди с точки зрения этой метасистемы ущербны – они способны воспринимать и запоминать фрагменты чужой информации.

Возможно, это приводит к снижению качества сигнала, поскольку такие люди, как правило, долго не живут. В первую очередь, не выдерживает мозг. Но чаще всего, такие “пробои”, “озарения” исчезают сами собой после каких-нибудь неприятных событий в жизни такого человека, и он погружается в обычную рутинную жизнь. Так система восстанавливает свою функциональность.

Еще в том сообщении было что-то о Ремонтниках системы, которые вмешиваются в более серьезных случаях. Что именно, уже не помню.

Я прочитал ту историю, и забыл. Мало ли, что можно найти в сети.

Но чем-то меня этот пост зацепил, и я решил его поискать. И – не нашел. Помню, что пробовал найти другие посты того пользователя, но не нашел никаких его следов, а сейчас, конечно, даже ник его не вспомню.

Дед казался мне сломанной деталью системы. Он реагировал только на внешние раздражители, в нем не было ничего своего, внутреннего.

Деду сделали операцию, вскрыли и вычистили загноившуюся рану на руке, регулярно кололи антибиотики, витамины и еще какой-то хитрый коктейль. У деда понемногу спала отечность, он начал кивать, когда к нему обращались и даже пару раз сам дошел до туалета, который был в самом конце больничного коридора.

Прошло три, или четыре дня.

Мы досмотрели сериал, который крутил на своем ноутбуке байкер, попавший к нам после того, как чуть не загнулся в больнице славного города Балашиха, выключили светильники над кроватями и каждый ушел в свой кокон.

Байкер наконец смог уснуть, потихоньку засыпали и остальные. Я тоже на какое-то время задремал, но скоро проснулся. Уже второй день меня донимала боль в колене здоровой ноги. Вся нагрузка теперь приходилась на нее, и к вечеру колено горело огнём. Я не выдержал, попросил обезболивающее, но таблетка почти не помогла, а просить что-то посильнее не хотелось.

Я лежал в болезненной полудрёме, пытаясь пристроить ногу так, чтобы можно было снова задремать, когда увидел, как тихо приоткрывается дверь.

В палату прошаркал дед. Как он выскользнул в туалет, я не слышал.

Дед возился у двери, пытаясь ее закрыть.

Свет в коридоре был почему-то приглушенным и в палату не доносилось ни звука. Хотя, обычно, гнойная хирургия двигается, шевелится и звучит круглосуточно.

Дед упорно толкал дверь, сопел, пыхтел, кажется, ему было страшно важно закрыть ее как можно плотнее. Он никак не мог понять, почему она не закрывается, а сообразить, что надо потянуть ручку вниз, чтобы спрятался язычок замка, остатков разума уже не хватало.

Он начал обиженно постанывать, приоткрывал дверь и хлопал ей всё сильнее. Я чувствовал, что остальные тоже проснулись, но никто не двигался. Все ждали, что будет дальше.

Победит ли дед.

Это было какое-то странное оцепенение. Я понимал, что все происходящее абсолютно реально, но не осталвляло ощущение сна.

Не двигались и остальные, а дед все сопел, постанывал и воевал с дверью, словно за ней был кто-то, кого никак нельзя было пустить в палату к живым беспомощным людям.

Наконец, он присмотрелся к ручке, медленно потянул ее вниз и захлопнул дверь.

Торжествующе крикнул “хе-хе!” и зашаркал к своей кровати.

Похоже, на этом невеликие силы окончательнопокинули его мозг, и раздеться он уже не смог.

Стоило ему закрыть дверь, как оцепенение спало. Палата задвигалась, зашуршала, заскрипела, наполнилась обычными ночными звуками.

Выходить мне почему-то не хотелось.

Спустя несколько дней его выписали.

Больше у деда не было ни единого проблеска осмысленных действий, реакции вернулись к чистому автоматизму, сканированию пространства в поисках пищи и сну.

В ту ночь что-то из-за границ неимоверного простого дедова мира проникло в него, и мы видели призрак, отблеск того, каким, может быть, был этот человек до того, как нечто полностью выжгло ему не просто мозг, а стёрло саму его личность, человеческое существо.

Чем-то он напомнил “потеряшку”, который рапортовал мне на Красной площади об утраченной Гиперборее и призывал к бдительности. Я уверен, что у него был в жизни момент, когда он увидел нечто, выходящее за границы его понимания, восприятия, самого понятия о мироустройстве, и это нечто запустило какие-то процессы, которые и привели к тому, что в 65 лет человек превратился в бесполезный сломанный автомат.

Больница самом по себе место текучее, постоянно меняющееся, здесь постоянно происходит столкновение ветвей Яви, тут легко поймать отголоски других миров. Правда, мало кто это понимает, и даже тот, кто на это способен, как правило, погружен в собственную болезнь, свою боль, борьбу за возврат в свой мир.

Остро ощущают это движение здесь как раз такие опустошенные и сломанные существа. В их выжженную пустоту врываются вихри иных миров, мучая, заставляя видеть тени того, кем они когда-то были.

Или, замирая от ужаса в ожидании Ремонтников.

Уже потом, после больницы, когда я начал нормально двигаться и раздвижная трость отправилась в шкаф, в разговоре мой собеседник, когда я ему рассказал о деде, обронил:

– Таких людей всегда много не только в больницах. А почти в любом месте соединения версий реальности. Или, как ты говоришь, ветвях Яви. Если где-то есть скопление сумасшедших, значит, там можно перейти границу. Такие места их притягивают. Не знаю точно, почему. А про ремонтников и информацию он не сказал ничего.

Не сразу, несколько месяцев спустя, я осознал одну очень простую вещь. Чем шире и гибче границы той Яви, которую вы для себя выстроили, чем больше существ, смыслов и возможностей туда вмещается, тем надёжнее ваша опора в Мироздании. Тем меньше вероятность, что появится нечто, с осознанием чего вы не справитесь и это разрушит вашу самость, вашу собь.

Что случилось с дедом, я не знаю. Говорят, его забрала жена. Моложавая, очень опрятная и подтянутая женщина с неподвижным лицом.

Оборотник-любопытник

Оборотник-любопытник редко со мной разговаривает. Он любит просто ходить рядом. Возникает совершенно бесшумно и идёт поблизости. Заглядывает в глаза, улыбается чему-то своему. То спокойно идёт, то начинает подпрыгивать, старается поддеть носком потертого, но крепкого еще ботинка камешек, или ветку, упавшую на лесную дорожку.

Он больше всего любит со мной в Измайловском парке гулять. Не столько за мной смотрит, сколько за другими людьми.

А почем у любопытник?

Дело в том, что ему всё интересно, всё любопытно, но он редко спрашивает. Смотрит сам, делает какие-то свои выводы, иногда головой кивать начинает, и тогда мне не по себе делается – он же не человек, вообще, я даже не знаю, как описать, кто он такой.

Не потому, что не знаю, а потому, что не понимаю. Он за пределами тех понятий, которые, в принципе, человеческий язык описать может.

Нет, конечно, выглядит он, как человек. И когда я его встретил впервые. Он так и выглдел – молодой худощавый застенчивый мужик в спортивной куртке, оливкового цвета свободных штанах и высоких потёртых ботинках, какие любят туристы и охранники.

Я не уловил момента, когда он возник – просто, появился рядом с дедом Колясычем. Тот, вот, что-то уловил, глянул вбок и сказал, – О, здорово, вот и ты.

Хлопнул оборотника по плечу и показал на меня,

– Вот, знакомься. Ты про него спрашивал, давайте, дальше сами разговаривайте.

И ушел, зараза, сказал, что надо Алексевне помочь, дескать, поветка у старухи совсем развалилась!

А я остался один на один с оборотником.

Смотрел на него, и мне все больше становилось не по себе. С каждым мгновением я все отчетливее понимал, что передо мной не человек.

Знаете, как бывает, когда сидишь один дома, весь свет в квартире погашен, уютно, настольная лампа светит так жёлто и тепло, как в детстве, когда чётрову математику уже сделал, осталась только литература, а это легкотня и ее делать одно удовольствие. И ты смотришь в темноту и точно знаешь, что там кто-то есть, там что-то шевелится, но ты этого не ощущаешь. Просто, знаешь, что так и есть.

Вот, с такой же стопроцентной убежденностью я знал, что передо мной не человек. Я его совершенно не боялся – раз Колясыч привел, значит, зла оно мне не сделает, но чужеродность как-то … напрягала.

Он стоял рядом и смотрел, как я обстругиваю колышек, который хотел вбить, чтоб укрепить доски вокруг компостной ямы. На самом деле, конечно, это куча была, но тут их все называли ямами. И я так называл.

Я пошел к яме с топором и колышком, вдруг понял что гостя моего рядом нет. А когда первый раз ударил по колышку, загоняя его в сухую мерзлую землю, он уже стоял рядом и с интересом смотрел, как я работаю.

Закончив вбивать колышек, я воткнул топор в лежавшее поблизости бревно, и спросил:

– Вы кто?

Он стоял все так же расслабенно опустив руки, чуть наклонив голову, и я уже решил, что существо не понимает, или не умеет говорить, но, вдруг, тот, кто был в теле этого молодого мужчины очень хорошо, совсем по-человечески улыбнулся, и сказал:

– Мне интересно.

Замялся, подбирая слова,

– Мне интересно здесь и мне интересно вот, так, как я…

Говоря это, он ткнул себя пальцем в щёку. И вот это было совсем не по-человечески. Понимаете, движение такое человек сделать может, и слова такие сказать – тоже. Но все вместе не укладывалось, не сросталось в нормальную для человека картину.

Не знаю, почему мне пришла в голову эта мысль, но я спросил:

– А тот, кто тут, – и я постучал по плечу, обтянутому потёртой курткой, – кто тут был, он где? Он, вообще, живой?

На этот раз мой собеседник подбирал слова гораздо дольше, совершенно детски сопел и тёр нос.

– Он есть. Да, есть! – обрадовался гость и даже рукой воздух рубанул, – я могу вернуть!

И тут он развел руками,– Но ему не нужно. Ему всё равно.

М-да. Не очень было понятно, но на душе стало чуть легче.

Он пробыл со мной почти весь день, до самых сумерек, с интересом смотрел, как я вожусь во дворе, в огороде, хотя, казалось бы, что в огороде поздней осенью делать. Да еще таком, где пару лет точно ничего не сажали. Земля уже смерзлась, местами даже покрылась сероватым инеем, но я решил хотя бы граблями чуть пройтись, разбить самые крупные комья. Если честно, просто хотелось занять себя.

В дом оборотник не входил. В какой момент пришло мне в голову это слово, я не знаю. Просто, я понял, что зову его так про себя, и понял, что, значит, быть ему оборотником.

Слово “любопытник” прилепилось чуть позже. А тогда, я просто сходил, налил свежезаваренного чая в две кружки, и вышел на крыльцо. Сунул одну горячую кружку в руки оборотника, – На, попей горячего, а то нос уже красный.

Он взял ее осторожно, подул, пригубил и совсем по-человечьи кивнул. Мол, да. Это здорово, пить чай в морозных сумерках, смотреть, как ночь укрывает чёрный лес и чёрно-белую землю, и по одному загораются огоньки в окнах покосившихся деревенских изб.

Допив чай, он аккуратно поставил кружку на ступеньку и молча растворился в темноте.

Я пожал плечами, забрал кружку, и пошел в тепло.

Часов в десять вечера заглянул Колясыч. Я согрел чайник, собрал на стол какой-то нехитрой снеди, и начал расспрашивать деда.

Колясыч тоже любил чаевничать. Он не терпел халтуры в приготовлении чая, не понимал “этой вашей городской манеры” разбавлять заварку кипятком и священнодействовал сам. Отмерял заварку, досыпал сушеную мяту, высушенные ягоды малины и еще какие-то травки, и оставлял все это завариваться, укрыв чайник полотенцем. Кулёчки с травами он подарил мне во вторую нашу встречу, когда я уже почти разобрал жилые комнаты дедова дома и сидел перед печкой, с наслаждением вытянув ноги. Подарить подарил, но когда заглядывал, меня к чайнику не подпускал.

Я и не сопротивлялся, уж больно вкусным получался у Колясыча чай.

– Дед, он откуда взялся? – спросил я напрямую, – Он кто такой?

Колясыч пожал плечами,

– С Тракта, откуда ж ещё.

О Звёздном Тракте он мне рассказал еще осенью. Мы сидели, смотрели, как сумерки переходят в ночь, как загорается и гаснет над красным лесом оранжево-багряная полоса и лес становится чёрным, и на небо высыпают белые холодные звёзды. Здесь их было гораздо больше, чем в городе, и даже на Красотынке, где я любил выбраться ночью из палатки и смотреть на небо, пока не начинала кружиться голова.

Дед начал говорить ни с того, ни с сего. Он просто продолжил разговор, который мы и не начинали. Или, начинали, но я этого не помнил?

Он смотрел в небо и рассказывал о том, что Явь, она не одна, но и говорить, что их много, тоже не совсем правильно. Он говорил о том, что там, там, высоко, в глубине Многомирья измысливают новые Яви Старшие Сущности. Те, которые первыми начали творить Звёздный Тракт. Или, Мировое Древо. Или, Звёздную Реку, по берегам которой стоят деревни с тихими жёлтыми огоньками в окнах, и плывут лодки рыбаков, ладьи торговцев и корабли мёртвых. По ее берегам живут люди и нелюди, боги и те, кто стал богами. А другие видят эту реку Звёздным Трактом, дорогой, к которой выходит бесконечность тропок, и по этим тропкам идут разумные – и некоторые выходят целыми мирами, и вливаются в поток бесконечного разумного движения, цель которого – наполнить мудрой спокойной мыслью-смыслом всё Многомирье, всю Явь. А другие разумные опережают свои народы и становятся пророками и сновидцами. Они лишь приоткрывают дверь и могут только наблюдать за тем, что видят. Но и это выдерживают не все.

Он говорил, а я смотрел, как ярче загораются звёзды, темнее становится небо, и видел эту бесконечную сияющую дорогу в небе. От этого делалось прекрасно-горько и больно в груди, перехватывало дыхание и я опрокидывался в небо, летел и слушал дедов голос.

Он хлопнул меня по плечу и позвал в дом.

– Идём, совсем озяб поди.

Сейчас Колясыч потирал руки и готовился разливать чай.

– Ты говоришь, откуда он тут, да почему? Как тебе сказать. Я и сам толком не знаю, он же говорит так, что ничего не поймёшь. Только я так рассуждаю. Те, которых я Старшими называю, ну ты их еще Старшими Сущностями назвал, они же настолько древние и о таких вещах думают, что сложно им уже понимать каково это, молодыми то быть. А как им понимать, что это такое, если как-то в молодые миры, к молодым то разумам не приходить? Ну, вот, как родители – как им дитя то понять? Воооот! Потому разумный то родитель нет-нет, да и начнет себя, как ребенок вести, вместе с дитём баловаться. Ну а эти, как ты говоришь, оборотники да любопытники? Ты это хорошо назвал – вот, они сюда и приходят, чтобы смотреть, да вспоминать. Интересно им это.

Тут Колясыч стал серьезным,

– А еще, я так разумею. Смотрят они, чтоб зла не натворили такого, чтоб оно на Тракт выплеснулось. Сам видишь, что люди друг с другом творить могут.

Я молчал. Пил чай и слушал. Дедов дом плыл в звёздной темноте холодной осенней ночи накануне зимы. Я чувствовал, как покачивается пол, поскрипывают стены, когда вселенские течения подхватывали его и несли мимо уснувших планет и остывающих звезд, проносили мимо чёрных дыр и взрывающихся сверхновых. В окне мелькали отсветы неведомых пожаров, заново созидаюших галактики, перерождающих миры и разумы….

В какой-то момент в дверях возник оборотник. Он стоял, прислонившись к дверному косяку и тоже слушал Колясыча. Слушал и молча кивал.

А в кресле-качалке возле печи сидел мой давно умерший дед и улыбался мне. Он был таким, каким я его увидел много лет назад в комнате с тёплой оранжевой лампой и уютными креслами. Мне помогла его увидеть женщина с добрым мягким лицом и огромной силой в спокойных всё понимающих глазах.

Таким он был и сейчас – в белой свободной рубашке с закатанными до локтей рукавами и широких серых брюках. Загорелые руки спокойно лежали на подлокотниках кресла, длинные сильные пальцы поглаживали полированное дерево.

Мне стало очень тепло и спокойно.

Я кивнул оборотнику, мол, присаживайся, но тот покачал головой – мне и здесь хорошо.

И мы долго сидели и слушали деда Колясыча.

– Ну ладно, засиделся я что-то, – хлопнул он себя по коленям, и поднялся, как всегда, внезапно, – пора и честь знать. Спасибо за чаёк, за угощение. Пойду я.

Я проводил деда до калитки, долго стоял потом, глядя на темные дома, черную стену леса, почти невидимую в ночи, холодные звезды над головой.

Наконец, я замерз и пошел спать.

Оборотника в доме уже не было.

Кажется, он не любит заходить в дома.

___***____

- Да что ты пристал, откуда он, да откуда, - в сердцах плюнул Колясыч, - ты всё не о том спрашиваешь!

Мы стояли у калитки, Колясыч приплясывал, сунув руки в карманы телогрейки, постукивал валенком о валенок.

Я тоже подзамерз, но в дом идти не хотелось, хотя, там было тепло и уютно, и я очень полюбил дом именно таким – натопленным, но не душным, пахнущим сухим добрым деревом, старыми чистыми половиками, сушеной пижмой, которую дед, видать, развесил много лет назад по углам комнаты под потолком, а я снимать не стал, и еще чем-то трудноуловимым, но очень приятным, чем пахнут хорошие деревенские дома, в которых долго жили хорошие люди.

А дед был хорошим человеком.

Видимо, меня мотануло – я так называл состояние, которое появилось у меня только здесь, и случалось только на воздухе. Я, вдруг, словно слегка смещался, и мыслями, и ощущениями уходил чуть в сторону и оказывался в другом времени и месте. Это продолжалось очень недолго, и я быстро возвращался обратно, но всегда на какое-то неуловимо краткое мгновение видел все вокруг словно через очень прозрачную чистую воду.

Поначалу это пугало, потом стало забавлять.

Поэтому, сейчас я с улыбкой глядел на Колясыча, который замолк и внимательно всматривался в меня.

- Ну интересно же, - улыбался я.

- Что тебе интересно? – горячился Колясыч, - попал, ну и попал. Ты, вон, тоже сюда попал. И, что? Вроде, на поезде приехал? А спроси на станции, есть тот поезд, нет его?

И он развел руками.

Оп-па… Честно говоря, я даже похолодел слегка. Что он имеет в виду?

В голову полезли всяческие заложные покойники, неупокоенные души и обрывки дурацких сериалов о духах, которые никак не могут понять, что они умерли.

Или… я все же заблудился между ветвями Яви и сейчас потихоньку схожу с ума?

И оборотник, Колясыч, вся эта деревня – все это моё больное воображение, наложение разных ветвей-версий реальности, которые я не в состоянии удержать в голове, упорядочить?

Интересно, я скоро начну отдавать честь продавцам и докладывать об утерянной Гиперборее?

Видать, Колясыч что-то понял.

Похлопал меня по плечу и сказал,

- Ты, давай, иди снег греби, вон его сколько навалило. А про оборотника я тебе вот как скажу. Он не просто так появился. А зачем-то. Значит, просил ты о чем-то, что-то тебе нужно было. Там, - и дед поднял крепкий, чуть кривоватый палец к набухающему серыми снежными тучами небу, - всегда отвечают, всегда откликаются. Только, мы это не всегда понять можем. А потому учись знаки читать. Или, с ними разговаривать.

И он ушел.

А я начал раскидывать снег. Мне это нравилось.

Я начал расспрашивать оборотника, но он или молчал, или отвечал медленно, тяжело подбирая слова, будто общался с очень маленьким ребенком, который плохо понимает язык и еще не может осилить самые простые для взрослых понятия.

А когда он спрашивал, вставал в тупик я. Но не от того, что не мог объяснить…

Я понимал, что мои ответы попросту никуда не годятся. Я вслушивался в них будто бы со стороны, словно произносил их не я, и испытывал растерянность, а то и жгучий стыд.

Помню, он как-то спросил, что такое «тяжелое чувство», или «тяжелое сердце». Поймал меня, когда я что-то такое делал по двору, какую-то несложную монотонную работу, весь ушел в свои мысли, и – на тебе.

Я попытался объяснить, приводил разные примеры. В том числе, историю о сгоревшем доме престарелых, о девушке, которую посадили после того¸ как она, отбиваясь, зарезала насильника, словом, разное говорил. То, от чего у меня самого на сердце плохо делалось.

Оборотник внимательно слушал, а потом спросил, что с этими людьми.

Я сказал, что не знаю, я просто читал эти истории. Но ты же мне объяснял, что у тебя тогда было тяжелое чувство? Значит, чтобы было легче, ты просто оставляешь это чувство и его тяжесть тем, кому было тяжело? А сам забываешь?

Всем не поможешь, стараюсь помогать тем, кто рядом, помогаю, кому могу… и еще целый ворох тех привычных слов, которыми мы пытаемся объяснить такие вещи.

Только на этот раз ворох рассыпался, а солома была гнилой.

Не помогало.

- Тогда, зачем ты все это вспоминаешь и рассказываешь? И зачем вы столько таких вещей узнаете, если тут же забываете?

Вот, как ему все это объяснить?

В другой раз он наблюдал, как я смотрю старый портативный телевизор, который мне добыл Колясыч. Я включал его редко, и чаще не как телек, а как радиоприемник – знаете, одно время очень популярные были штуки. Крохотный цветной экранчик, размер которого и придавал очарование всей этой машинке, и отдельно шкала радиоприемника.

Он внимательно смотрел. Особенно, рекламу.

А потом спросил – зачем так много, и так быстро?

Я так и не нашелся, что ответить.

Я, вдруг, понял, что он спрашивает не только об этом истерично мельтешащей рекламе (кстати, за каким хреном я ее смотрю, если она у меня не вызывает ничего, кроме раздражения).

За каким чёртом мы, которые считаем своё существование кратким и конечным пытаемся впихнуть в себя столько того, что сами же считаем неважным, ненужным и раздражающим?

Зачем впихиваем так много и, главное, пытаемся сделать это так быстро?

Я, что, пытаюсь ускориться, чтобы быстрее перебраться из дома в домовину, наполненный чем? Раздражением от того, что я попытался впихнуть в себя то, что раздражает меня в той ветви Яви, которую я считаю своей?

А почему я не создаю свою ветвь? Ту, которая устраивает меня?

Пусть, я ее даже и не успею достроить, не смогу научиться всему, что для этого нужно, не сумею переделать себя так, как хотелось бы.

Но не лучше ли плыть в чистом потоке, по широкой неторопливо катящей пахнущую солнцем воду реке, никуда не спеша. Создавать эту реку, измысливать берега с древними деревянными храмами могучих и мудрых богов, города, где живут лукаво улыбающиеся купцы и погруженные в созидание мастера, прекрасные девы и шумная ребятня?

Я по-новому посмотрел на оборотника и вспомнил слова Колясыча – лучше спроси, зачем…

С этого времени я стал замедляться.

Сознательно, усилием воли я стал замедлять себя и мир вокруг.

Лишь осознав, что такая возможность у меня есть, я понял, насколько это сложно и, вместе с тем, насколько просто.

И насколько странные, непривычные вещи начинают происходить, когда это получается хоть на мгновение.

Сквозь все ускоряющееся мельтешение привычного мира, вдруг выхватываешь боковым зрением полупрозрачные, будто написанные в медовом воздухе акварельными красками силуэты очень древней величаво-медленной Яви.

И понимаешь, что она здесь. Эти неторопливые, точнее, не мельтешащие, а полные смыслов потоки Яви здесь, они никуда не делись, и ты можешь видеть и прошлое, и будущее.

Это ощущение у меня не получается вызвать целенаправленно. Оно всегда возникает само собой, когда я замедляюсь и глубоко ухожу в какое-то интересное для себя дело.

Со временем обнаружился еще один интересный эффект.

Вокруг меня стало меньше смыслов, но они стали глубже, насыщеннее.

Но вот это состояние надо поддерживать в себе постоянно. Это возможно только, если начинаешь целенаправленно налаживать свое пространство, наполнять его теми смыслами, которые откликаются, заставляют звучать в ответ те глубинные струны, которые составляют самую основу естества.

Увы, я убедился, что якобы мудрые слова о том что, «раз ступив уже не свернешь» - не работают.

Свернешь. И не раз. Силы, которые сейчас создают ветвь Яви для большинства постараются сделать все, чтобы погрузить человека в то восприятие, которое нужно и выгодно именно им. И, оппа, вы уже обнаружили себя за новым прокручиванием ленты соцсети, или серьезным обдумыванием, какого оператора кабельного ТВ выбрать.

Такие дела, ребята, следите не только за границами той Яви, которую вы решили для себя создать, но и за ее наполнением.

Впрочем, об этом поговорим как-нибудь отдельно, если будет желание.

Пробои реальности

Поднимаюсь от “Баррикадной” к Садовому кольцу.

Ранний весенний вечер, еще даже не начали натекать на город первые прозрачные сумерки. Только лёгкое ощущение измененного воздуха вокруг.

В кармане гудит смартфон, я отвлекаюсь на сообщение, кладу телефон обратно в карман, снова смотрю по сторонам. Краем глаза ловлю какое-то странное движение впереди, всматриваюсь, и понимаю, что на другой стороне Садового - густые клубы серо-чёрного дыма. Дымит небольшой желтый особняк. Поскольку до него ещё довольно далеко, а зрение у меня не самое лучшее, то понять, что именно дымит не получается, надо всматриваться.

Помню какое-то абсолютное спокойствие. Меня не удивило, что автомобили как ехали, так и едут, что кроме меня никто не всматривается, что же это за дым наискосок от американского посольства.

Хотя, казалось бы...

Клубы дыма поднимаются над крышей и стекают по фасаду, словно пенка убежавшего молока.

Начинаю всматриваться, чувствую резь в глазах, смаргиваю.

Особняк стоит как стоял, над ним серое хмурое облако, никаких следов дыма.

Такой же моментальный пробой, как несколько лет назад с комнатой. И ощущения точно такие же - моментально проходящее чувство головокружения и несовпадения пластов реальности. Словно смотришь на мир через стекло, которое резко убирают, и мир в этот момент плывет перед глазами.

И, это уже на уровне смутного внутреннего ощущения, чувство не то, чтоб стыда, а захватывающего как в детстве подсматривания за чужим.

Можно, конечно, списать на искажение восприятия, но в тот момент, когда я смотрел на клубы дыма над особняком, здание было выкрашено краской другого оттенка.

Я остановился, сфотографировал особнячок на смартфон и пошел дальше - не люблю опаздывать на встречи.

Надо сказать, обратил внимание на одну интересную особенность - такие, вот, пробои реальности лично со мной всегда случались в те периоды, когда жизнь меняла течение, становилась более активной, чем обычно, и я волей-неволей погружался в ее поток, плотность событий повышалась и менялись мои реакции на эти события.

Они становились более сдержанными и быстрыми. То, что вчера раздражало, сегодня вызывало лишь недоуменное пожатие плечами - ну, и что? Некогда этим голову себе забивать.

И, в целом, ощущение жизни уплотнялось.

Вот, как раз в такие моменты, этот уплотнившийся мир начинал подрагивать, смещаться, и в эти мгновения расфокусировки на краю восприятия появлялись отблески других реальностей, иных Ветвей Яви.

От других людей, столкнувшихся с похожими явлениями, я слышал, что их начинало неудержимо подойти к месту пробоя, присмотреться, узнать, что именно там происходит. Честно скажу, у меня такого желания не возникало ни разу. Все происходящее воспринималось с удивлением, недоверием, холодком замирания, но - отстраненно.

Как сказал однажды дед Колясыч, “зазёмлённый ты здесь, тут тебе и быть. Кто нужен будет, сам придет, а ежели погонишься, или приманивать начнет, так не выйдет путного. Так что, иди, как идётся, просто , по сторонам глядеть не забывай”.

Как раз, этот вот совет, “по сторонам глядеть не забывай”, он один из самых сложновыполнимых. Особенно, когда вокруг идёт слом мира и ты вынужденно сосредотачиваешься только на том, чтобы “не накрыло”.

Но, как раз, если не смотреть по сторонам в такие моменты, может и “накрыть”.

Мораль рассказа проста - смотрите по сторонам, не спешите объявлять себя слепым, или сумасшедшим, помните, что Явь гораздо шире наших обычных представлений.

Имена Бога

Я долго не возвращался в дедов дом.

Кончилась зима, пришла суматошная слякотная городская весна, началось холодное чужое лето, я чувствовал, что кручусь в чужой жизни, затыкал какие-то непонятные ненужные дыры в существовании и лишь иногда, уже ночью, уже без сил вспоминал запах натопленного дома, тишину, какая может быть лишь за деревенским окном и чай, заваренный дедом Колясычем.

Пропал даже оборотник.

Пропал как-то странно, если, вообще, это слово к нему применимо. Один раз меня все же вынесло на границу ветвей – все там же, в районе Площади Революции. Место это для тех, кто хоть что-то чувствует, очень мощное, тут ощущается некий опорный столб, уходящий за пределы явного мира, связующий пространства и времена. И, вместе с тем, текучее, зыбкое, но не как болото, а как перекресток нескольких дорог, дрожащих в жарком летнем воздухе.

Иной раз это дрожание становится сильнее и я понимаю, что столб начинает подрагивать, и вместе с ним дрожат границы ветвей Яви. Краем глаза замечаю силуэты тех, кто идёт другими маршрутами и, вдруг, очень ясно я увидел перед собой оборотника – все в той же куртке, в тех же растоптанных кроссовках. Он шел как раз по границе подрагивания. Я хотел позвать его, открыл уже рот, но он что-то почуял сам, обернулся, помахал рукой – мол, вижу тебя, привет, и … исчез. Шагнул в сторону и растворился в тенях Исторического музея.

Я понял, что пора ехать в дедов дом и собирать себя заново. Вспоминать все, что я научился подмечать, отзываться так, чтобы на душе потом не было пусто, словом, восполнять все то, что расплескал за время жизни в городе.

И поразмыслить над тем, как это состояние жизни в собственной Яви сохранять в городе, да и, вообще, независимо от обстоятельств.

Тем временем июнь опомнился и сменил промозглую влажность на душную жару. Я просидел ночь, прижавшись лбом к окну вагона, утром на станции поймал попутку, которая довезла меня до поворота и исчезла, и сквозь густо пахнущее жаркими травами поле пошел к деревне.

Двор мой зарос не травой даже, а самым настоящим луговым разноцветьем. Он был не однотонно зеленым, а желто-фиолетовым, кипрейно-розоватым, нежным бело-голубым, пах клевером и еще какими-то неизвестными мне цветами. Так что, я составил рюкзак и сумку на крыльцо и, в чем был, отправился в сарай. Неумело, но старательно прокосил дорожку от калитки до дома и вдоль дома до сарая и бани, а остальное оставил.

Сел на крыльце и мне стало хорошо. Зелень скрадывала окрестные холмы, сливалось в разноцветное, полное оттенков зеленого море. Деревенька скрывалась в море, лишь кое-где показывались причудливые резные коньки крыш и красно-кирпичные трубы.

Прошло несколько минут, и я погрузился в полную звуков летнего дня тишину. Шелест листьев, шепот травы, гудение пчелы, шорох золотисто-белого платья полудницы далеко в поле… Звуки затягивали, баюкали, растворяли в себе.

Я просидел почти до вечера, встал со странной одновременно тяжелой от жары, но очень ясной головой и отправился разбирать вещи.

Первым делом открыл все окна и вынес проветрить постель.

За нехитрыми делами не заметил, как мягко осели во двор сумерки. Не столько увидел, сколько почувствовал по изменившемуся запаху разноцветья. Включать электрический свет не хотелось, и я затеплил керосиновую лампу. Пользовался я ей нечасто, ее свет создавал в душе какой-то особый настрой, который хотелось сохранить подольше, а когда не получалось - приходило лёгкое сожаление. Словно последнюю любимую конфету доел. Сложилось в голове это сравнение, и понял, керосинка отправляла меня в детство, но не моё собственное, то, которое случилось со мной, пришлось на 70-е годы прошлого века и было по-своему очень славным. Нет, лампа переносила меня в то детство, которое я хотел бы для себя сейчас, когда мне за 50, у самого уже взрослые дети и тут, вдруг… тихий деревенский дом, тихое пламя лампы на столе вывязывает по углам причудливые тени, и, вот, ты уже существуешь в мире, где на самом деле есть домовые и русалки. Ты впускаешь в сердце сладкую жуть, садишься на старый скрипучий стул и просто смотришь на огонь.

С приездом, полуночник! - как Колясыч оказался в дверях, я даже не слышал. Его появление было совершенно естественным, он был частью мира с русалками, домовыми и керосиновой лампой. Он пришел на мой порог такими дорогами, которыми ходят только сны, звёздные кошки, да детские коляски с крепко уснувшими младенцами.

И был, разумеется, крепчайший травяной чай, который Колясыч,- да, смотрю, свет в окошке теплится, как без чая то к тебе, - принес с собой и послал меня за свежей колодезной водой.

Над колодцем плыли звезды, и качала уставшей за жаркий день листвой береза. И, конечно, звезды попали в колодец, поэтому я переливал воду ведро, осторожно, чтобы не взбаламутить воду.

Чай пили заполночь, пооткрывали окна и двери, лампу поставили в центре стола, Колясыч с треском ломал в кулаке сушки,

А чего ты хотел?, - разводил он руками. Да покоя я хочу, жить я хочу! , - в сердцах расплескал я чай, чашка сердито дребезжала, я в сердцах чуть не разбил ее о блюдце, с такой силой припечатал. Так не будет его, покоя!, - смеялся дед и тени в углах кивали, соглашались, - ты ж не знаешь, какого покоя ты хочешь! Ты ж просто хочешь, чтобы ничего не менялось! А от этого знаешь, что бывает?Ну, что? Что бывает? - отчего-то горячился и раздражался я.Страх от этого бывает, - Колясыч смотрел на меня с сочувствием. Свою чашку поставил на стол тихо и подался ко мне. В глаза смотрел, и видно было, что он очень хочет объяснить что-то важное. Ты зачем себе дал постареть? Ты старым стал.Я аж поперхнулся, но Колясыч был неумолим,

Ты за мир цепляться начал. А это старики делают. Те, которые не умеют свою Явь создавать. Они боятся, что мир их обходит, стряхнет их, и тогда, всё, смерть. И ты за каким-то чертом такое же вытворять принялся. Тебе стало страшно важно, что мир думает о том, что ты делаешь. Ведь, если не думает, или думает не то, значит, ты не в такт с миром живешь, и он тебя стряхнет, как чужого.Я молчал и слушал. Колясыч еще никогда не говорил так - обычно он излагал свои мысли в манере простоватого деревенского мудреца, а сейчас речь, жесты, выражение лица, всё было другим. Зачем-то ему очень надо было, чтобы до меня дошло то, что он говорит.

Знаешь, что ты сделал? ты в колею врос. Поясни, не понял, - замотал я головой. Голова слегка кружилась, стены дедова дома плыли вокруг меня, я устал с дороги, и все вместе делало разговор этот очень важным и выпадающим из привычной коловерти. Поэтому он делался для меня важным, и я ни за что не хотел его закончить, хотя в глазах уже начиналась резь недосыпа.Подумай, почему у поездов нет управления? В смысле, руля там, баранки. ну чтоб повернуть можно было? - Колясыч изобразил руками, как крутит баранку. Я пожал плечами. Если честно, я уже не очень хорошо соображал, да и Колясыч зевал душераздирающе, но ночь почему-то была все такой же темной и жаркой, а пламя керосинки все так же гипнотизировало.

Да не нужно оно паровозу, - засмеялся дед, - за него дорога сама рулит. Бортиками этими на колесах, которые за рельсы цепляются. И люди себе такие же бортики отращивают. И ты зачем-то отрастил. И чем большим стариком ты себя делаешь, тем прочнее эти бортики, тем сильнее сцепление. Понял?Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Дед был прав, что тут сказать. Язык заплетался от усталости, но я постарался объяснить ему и про семью, и про работу, и про чертову самоизоляцию, и про все-все-все, что навалилось, закрутило и поволокло меня снова, пока я не удрал сюда - в старый дом.

Ты про серых лизунов то давно вспоминал? - вдруг огорошил меня Колясыч. - А знаки то давно видел? Хоть, какие? Ты хотя бы понимаешь, что у вас там город сейчас людей наизнанку выворачивает, а вы и не чуете? Я открыл рот, хотел заспорить. И промолчал.

А Колясыч вдруг поднялся и отправился заваривать новый чайник. Колдовал над травами и говорил. Негромко и, вроде бы, совсем о другом. Но о другом ли:

Вы в городах отгородились от красоты и ужаса Мироздания. Точнее, то, что вы называете городами, старается вас отгородить. Поэтому ты подменяешь важные дела неважными спорами и действиями. Ты запутался в именах Бога. Или, Богов, сам решай. Ты забыл, увиденную тобой Звездную Речку и Богов, что живут вдоль ее берегов. Вспомни, они отзываются на разные имена, ведь их сути больше и выше какого-то одного, выбранного людьми, имени. Но есть то, что больше и выше имен. То, что ты пытаешься передать образами. - Ты, вот, мне про обязательства, про семью, про систему говоришь… Особенно, про Систему, я гляжу, ты о ней много говоришь и боишься. Так, ты зачем-то отвечаешь ей так, как она ждет. Делаешь какие-то ритуальные вещи, которые эту систему поддерживают. Зачем? Ты про семью говоришь, но про род не вспоминаешь, про Предков и Потомков не рассказываешь. Тебе их вспомнить надо.

Я почему-то криво усмехнулся, Колясыч это заметил и сказал жестко:

А если не можешь вспомнить, придумай. Создай. Ты от души, а не ума иди. Душа на что-то отозвалась? Сердце защемило? Туда и иди. В ту сторону Явь себе строй. А ты все по книгам, по чужим книгам ее выстроить хочешь.Только все время забываешь, это описания той реальности, которую выстроили и озвучили их авторы. Такие дела, - и Колясыч развел руками. - Ладно, хватит, давай еще по чашке и спать.По чашке мы выпили уже сидя на крыльце дома. Небо светлело, мир вокруг нас проступал, ткался заново, сплетался узором нового дня, и я вдруг почувствовал, что часть нитей создавал прихлёбывающий рядом со мной старик в застиранной рубашке с закатанными рукавами.

Порог вхождения

- Так, это ж порог вхождения, - пожал плечами Колясыч.

Я аж чаем поперхнулся.

Колясыч сидел напротив, прихлёбывал чай из любимой эмалированной кружки, пошлаживал большим пальцем замотанный изолентой указательный - и весь он, в своей застиранной тельняшке, накинутом на плечи заношенном до серого цвета ватнике, могучих самовязанных шерстяных носках был - здесь, в деревеньке, в доме на краю неоглядного ноябрьски-черного леса, что слышать от него про порог вхождения, я ну совсем не ожидал.

Оборотник-любопытник только плесо поднял и руки развел. Он молчал, как всегда, сидел у печки и завороженно глядел на огонь в печи.

- Ты там не перетопи, смотри, - окликнул его Колясыч и подул на чай.

А я ночь слушал.

Как всегда, когда приезжал в дедов дом, доставшийся мне после его ухода за Кромку.

Добирался, с блаженным стоном скидывал рюкзак, и топил печь.

Обязательно, как разгорится, кидал в гудящий огонь кусок хлеба и пучок душистых трав, что собирал летом. После первого же приезда и знакомства с Колясычем сам собирать начал. Развешивал под потолком в комнате и сушил.

А как приезжаю - я первое время ночь слушаю.

Днем деревня звучит, не как город, звуки ее - часть тишины, что наплывает на неё из леса, а ночью - тишина делается другой, ночной лес заливает ею всю деревню, и тогда у меня начинает щемить сердце, и, вдруг, я чувствую, что могу заплакать от неохватного, захватывающего дух чувства, названия которому люди до сих пор не придумали.

И, хорошо, что не придумали.

Приехал я часа три назад и удивился - оборотник-любопытник уже ждал меня у порога. Обычно, он позже появляется, а сейчас, гляди-ка!

Уже темнело, я затопил печь, наносил дров, воды, чайник поставил.

Уже совсем стемнело - Колясыч пришел, и как-то у нас разговор на город свернул, и я обмолвился, что не понимаю, за каким чертом люди за какой-нибудь “Бентли”, или “Роллс-Ройс” выкладывают деньги, на которые жить-поживать можно не один год, если уж совсем их девать некуда.

Тут он мне про порог вхождения и выкатил.

- Поясни, - помотал я головой, а он плечами только пожал.

- Да просто всё. Что такое “порог вхождения” ты и сам знаешь. А все эти бентли-яхты-самолеты, да прочие вытребеньки, это ж просто пайдза, которые они покупают, сдав ясак.

- Во, как, - изумился я, - ну, ладно, про порог вхождения я понимаю. Но пайдза то тут с какого боку? Пайдзу ж кому давали? Данникам, ну совсем грубо говоря. подчиненным. А у нас то считается, что это типа знака принадлежности к клубу избранных, элите.

- А в чем отличие то? - пожал плечами Колясыч, - знак и есть. Того, что человечек хозяину дань уплатил, и тот ему по своей земле ходить разрешает, торговлю там вести или еще каким делом заниматься. Разницы то нет. Они этими цацками себе просто право покупают по определенным Ветвям Яви ходить.

Колясыч, вдруг, стал серьезным, лицо его заострилось, сделалось жестким, и он подался чуть вперед,

- А самый главный вопрос, знаешь, какой? И что во всём этом самое поганое, сообразишь?

Я поставил свою кружку на стол, сцепил руки на затылке и потянулся.

Люблю такие, вот, разговоры с дедом, хотя, частенько, неуютно от его вопросов становится, и куда они заведут - никогда не знаешь. А еще, я это сам чую, каждый раз после такого разговора я меняюсь, и от этого тоже делается не по себе, но с каждым новым разговором желание дальнейших изменений во мне крепнет.

Откинулся на стуле, потянулся еще раз, теперь, до хруста, так, что перед глазами прозрачные червячки поплыли,

- Кому они платят?

Колясыч ткнул кружкой в мою сторону,

- Можно и так. А можно чуть иначе. Чья земля? Чья реальность, в которую они пропуск покупают?

- Тогда, знаешь, - хмыкнул я, - еще воапросик есть. А почему они должны это право именно покупать? Получается, они что-то типа жертвы приносят?

- Нет, жертва, это другое, - рубанул свободной рукой дед, - а тут как раз купи, дань уплати, как сейчас скажут - в аренду это право возьми. Потому тот, кто пайдзу получил, никогда и ничего своим не считает и как к своему не относится.

Я криво усмехнулся,

- Неприятные вещи ты говоришь, Колясыч. И снова мы к моему вопросу приходим - кому они платят? И, еще - я пощелкал пальцами, подбирая слова, - раз они дань платят, право покупают, значи, те, у кого они это право покупают, создают свои ветви реальности и устнавливают в них свои правила, так?

Колясыч кивнул,

- До определенной степени, да, так оно и есть. Для нас важно, что ветви эти с нашими с тобой ох, как плотно переплетаются, и на наши влияют. А ветви большинства - просто пожирают еще в раннем детстве, когда человек не умеет свою Явь простроить, да защитить. Чем это кончается - ты знаешь.

Я снова грустно усмехнулся.

Да, я это знал, и знал очень хорошо. Я и сейчас хорошо помню, что такое реальность, которая превращается в серую пыль, и серые стены, сеж которых серый ветер её гонит. И колышутся меж стен полотнища серых лизунов, готовые коснуться тебя и выпить до конца, превратить в серое существо без целей и желаний, способное лишь на равнодушное, тихо мычащее отчаянье.

В печи стрельнуло полено.

Любопытник тишком глянул через плечо на Колясыча, бесшумно открыл дверцу и сунул в топку небольшое полешко. Оставил дверцу открытой и завороженно уставился на оконь. Я молчал.

И тоже смотрел, как язычки пламени облизывают сухое березовое полешко, тихонько взбираются на него и, вот, пляшет веселое золотое пламя.

- Ну перетопишь же, чудо ты эдакое! - беззлобно пожурил оборотника Колясыч, тот лишь вжал чуток голову в плечи, и стал похожим на нашкодившего кота.

Зашуршало что-то за печью, и оборотник тут же поднялся, сел не корточки перед боковиной, стал всматриваться во что-то односму ему видное такм - за печью.

Зашептал что-то - кажется, ему отвечали.

Колясыч рукой махнул,

- Всё, это надолго, с домовым болтать будет.

- А мне домовой так и не показался ни разу, - наябедничал я, - хотя. молоко пьет. И, баранки таскает. В прошлый раз даже пакет открыл и поовину стырил.

- Ну а что ты сам то пакет не открыл? - пожал плечами Колясыч, и тут же выдал,

- Спрашиваешь, а тебе что делать, и как жить? Думать надо. Кто совсем в себя уходит, кто старается хоть кем-то свою ветку Яви населить, в одиночку то ее почти невозможно укрепить. По-разному можно.

Я снова поразился - Колясыч отвечал на вопрос, который я даже не успел в голове до конца оформить.

А дед подлил кипяточку из самовара и жёстко хрупнул сушкой в кулаке.

- Хреново вот что, друг мой. Тем, кто пайцзы выдает, они дань все повышают и повышают, вот дело то какое. То, что эти - подчеркнул он голосом “эти” - за яхты-бентли платят, это даже не семечки. Это еще не настоящая дань. Это только замануха, с помощью которой новых людей заманивают. Настоящая плата потом приходит. Вот, тогда Сварожья ночь и наступает.

Колясыч помрачнел и свернул разговор.

Допил чай и ушёл.

Я расстелил постель, лег и уставился на огонь в печке.

Любопытник все сидел на корточках и шепотом разговаривал с кем-то невидимым за печкой.

Глаза слипались.

Я лежал и думал, что стоит только сменить точку зрения, чуть отстраниться от потока сиюминутного, всмотреться и вслушаться - как проступят очертания вселенского колёса, погружающего мир в ночь, полную звёзд, отчаянья и восторженного ужаса.

В темноте за окном проступают очертанья древних миров и древних богов, что были до.

Сорванные взрывами вселенных плавятся, слетают, исчезают в Предвечной Тьме клочья божественных ликов и обрывки имён, что дали своим повелителям те, кто им поклонялся.

Сами боги растворяются, сливаются с силами, что правят Мирозданьем, становятся соком, бегущим по ветвям Мирового Древа.

Полный ужаса и восторженного благоговенья, что перерождаются в отрешенность за пределами чувств, танцует, провожая души гибнудего мира, шаман.

Шаманка

Над лесом ходила июльская, полная молний и дождя, туча. Ходила, громыхала, и все никак не могла пролиться.

Лес стоял молчаливый, усталый от жары, духоты и ожидания. В деревеньке тоже стояла тишина. День был будний, кто работал - уехал затемно, детворач что приехала к бабушкам-дедушкам исчезла - или на речку, или на чердак в сарае Серёги Драгунова, резаться в подкидного дурака. А может на велосипедах отправилась в "кругосветку". Я смотрел на лес, тучу, следил, как она стягивает к себе облака, и они темнеют, делаются её частью, а небо - глубокое, синее-синее полнится тревоги и, так не может быть, но так есть - безмятежности, ведь так было, так есть и будет, в июле положено бродить по небу тучам, а мне - смотреть на них, и от этого, вдруг, остро защемило сердце, и я почувствовал, что снова выпадаю из мира, ведь я неправильный и нелепый, и ... - А крепко в тебя лизуны то вцепились, - Колясыч сидел рядом, зажав в зубах травинку, и, оказывается, прищурясь, наблюдал за мной. - Редко я такое видал, чтоб и человека досуха выпить не могли, и держали его смертной хваткой. Другой бы уже в окно вышел, или спился, а ты трепыхаешься. Вот, только, трепыхаться не надо, сил много тратишь, а толку чуть. Я только руками лицо потер. С силой. И выдохнул длинно и с досадой Ну как ему сказать, объяснить чтоб он понял, что я все время один, что кидаюсь людям навстречу, самым разным, а они просто проходят мимо, и я везде чужой, везде один, я везде - не свой. Я пишу им письма, я предлагаю разные идеи, я готов помогать в их делах... Но им это не нужно. - Так, а зачем ты им нужен, если ты себе то не особо нужен? - говорит, вдруг, Колясыч, и я понимаю, что горячо, взахлёб, говорил все это вслух. - Я ж говорю, светишься, туча тихо, насмешливо зарокотала над лесом, Колясыч усмехнулся, - во, правду говорю. -:Ты даже сейчас слова плетешь так, чтоб мне угодить, а не так, как думаешь, сам себя останавливаешь. Ты же и про ветви знаешь. И про то, как их строить. И про знаки знаешь, - он нагнулся и посмотрел мне в глаза, - истории о Путях складывать умеешь. Так? Я кивнул, - Понимаешь, только берусь, и тут же полное неверие. В себя, В то, что это нужно кому-то. Предлагаю то, что умею - не нужно. Мимо проходят. - Конечно, проходят. Ты же в чужие ветви попасть пытаешь, в чужие двери ломишься. Тебя когда-то лизун веры в себя лишил потихоньку, а сейчас ты уже сам по проторенной идёшь. Ты все время на отклик снаружи надеешься, что тебя поманят. А люди чуют, что у тебя внутри своего, законченного, - Колясыч повел ладонями, словно колобка катал, и мне почудилось, что у него между сложенных чашечками ладоней и правда, замерцал зеленоватым светом прозрачный мячик, - нет ничего. Если ты сам не веришь, то кто ж к тебе придёт? Ты начинаешь и бросаешь. А любое брошенное дело, оно превращается в недостроенный мертвый дом. Ты замечал, какими становятся недостроенные дома? Колясыч сам ответил, - Неуютными. Перерождаются они. Начинают к себе всякую нечисть тянуть. Зло в них селится. Внутри тех, кого лизуны пометили, целые мертвые города растут. В тебе, вот, вырос уже, оттого и мотает тебя от блядства в религию. - Не в веру, - тут он ткнул он мне в бицепс крепким, похожим на сосновый сучок, пальцем. Больно ткнул, - в религию. То в одну, то в другую. Но и там ты не столько бога ищешь, сколько свой мир и своих людей каких-то.

Выдуманных.

Колясыч шумно втянул носом предгрозовой воздух,

- Дано тебе многое, но взять это ты пока не умеешь. Ты в чужие двери, чужие миры стучишься. Много таких, кто живет в мирах, что другими созданы. В этом ничего плохого нет, я, вот, в таких живу.

Я обратил внимание на множественное число, но решил Колясыча не перебивать. Его редко так прорывало, и каждый раз он говорил вещи, над которыми я потом долго думал.

- А есть такие, как ты. Которым в чужих Явях плохо, им надо свою ваять, и в нее людей звать. Но люди откликаются только туда, куда ты сам погружен, во что веришь, на что самому себе право дал и в праве том уверен. А ты начинаешь – и бросаешь, да и не дают тебе толком право это дать.

- Кто? Лизуны эти серые? – я криво усмехнулся.

- И они тоже, конечно, - легко согласился Колясыч, - но ты припомни, я ж тебе говорил, что лизуны, они не сами по себе. Вот и думай.

- А что тут думать?,- я криво ухмыльнулся, - сам лучше меня всё знаешь.

На душе было погано.

Колясыч всмотрелся, хлопнул меня по плечу,

- Идём. Познакомлю кое с кем.

___***___

Я исходил всю деревню из конца в конец, мы излазили с Колясычем и любопытником все опушки, не раз уходили в глубину леса — я и сейчас помню, как остолбенел, увидев впервые заброшенную железнодорожную платформу в окружении вековых елей.

И совершенно точно знал, что этого дома ни разу не видел.

Но, вот он, стоит за выгоревшим некогда зеленым штакетником, вокруг голубых стен кивают на ветру тяжелыми головами подсолнухи, смотрят на чёрную тучу окна в белых резных наличниках.

Колясыч тихонько постучал в калитку.

Будь это кто другой, я бы удивился — в доме стук точно не услышат, но это был Колясыч, и это была деревенька моего деда. Деда, которого я увидел спустя десятки лет во сне.

Бесшумно открылась дверь, на пороге появилась тоненькая женская фигурка.

Шаманка казалась молоденькой — лёгкая, совсем девчачья, фигурка, золотые будто лепестки подсолнухов волосы, длинные чуткие пальцы.

И — древней, как Великая Белая Богиня, родившаяся до начала времен, ведомых существам нашей планеты. Где я её видел?

Сон?

Нет… Что-то другое.

Внезапно, понял – видел её на картине художника Петра Папихина

Интересно, он то её когда увидеть мог? Хотя…. Художники, они очень неожиданные отклики мира ловят.

Тонкие, острые и, одновременно, нежные черты лица — такие называют иконописными, но в Шаманке не было вековечной неизбывной горечи христианской Богоматери, своей улыбкой она напоминала, скорее …. Шакти?

Лакшми?

Но проглядывало в ней нечто отрешенное, внечеловеческое, что вызывало образ Будды. Но Будды не ушедшего в нирвану, покинувшего наш мир, а непостижимым образом существующего во всех мирах разом.

Кажется, это не будда, скорее, бодхисаттва.

Все это крутилось у меня в голове, пока я смотрел на Шаманку. А она — на нас. Смотрела, молчала. Поглаживала тонкими пальцами ханг цвета тёмной бронзы.

Пальцы шаманки пробежали по боковине ханга.

- Ты все пропускаешь через себя, но внутри тебя ничто не задерживается, не оседает. Ты все время хочешь что-то отдать другим, но все это - не твоё, у тебя не получается осмыслить, оформить и закончить то, что ты хочешь сказать, - заговорила она.

- Почему? - я спросил шепотом, хотя, хотелось кричать.

Она пожала плечами,

- Все время боишься не успеть и все время боишься показаться несерьёзным. Это плохо. Такое долго внушать приходится, здесь паутинщики постарались.

- Паутинщики? - я посмотрел на Колясыча. Тот пожал плечами и показал на Шаманку, мол, слушай.

Она тихонько касалась ханга, и тот рождал такие же тихие, но невероятно глубокие звуки, чуть слышно гудел и рокотал, и ему отвечал в небесах гром.

- Те, кто создает серых лизунов и еще множество таких же малоприятных существ. Те, кто сторожит на перекрестках Многомирья случайно заблудившихся путников. Я не знаю, как еще сказать о них в тех словах, что будут тебе понятно. Да, они и не слишком важны сейчас.

- Важно другое, - она чуть подалась вперед, пальцы выбили короткую резкую дробь, и я рывком вышел из лёгкой полудрёмы, в которую меня погрузил рокот ханга,- Последствия для тебя, в той ветви Яви, где ты сейчас живешь. Чем больше таких энергетических привязок, тем более плоским, серым, вплоть до одномерности становится мир, тем громче в тебе голоса, которые напоминают тебе о твоих ошибках, упущенном времени, о том. что ничего чудесного и необычного в твоей жизни не произойдёт. Да, кстати, сюда же добавь обязательное - все должно быть, как у людей, все яркое и необычное, все, что выходит за рамки официально одобренного - не для тебя, оно постыдно и недостойно внимания.

Чем дальше, тем сложнее сопротивляться погружению в серую рутину, тем реже ты выбираешься на поверхность хлебнуть свежего воздуха. Знакомо, правда, - улыбнулась Шаманка.

Что мне оставалось делать? Только развести руками. Она была права.

Шаманка стала серьезной,

-Что я ненавижу, так это то, что людям подсаживают в голову голоса неудачников и ханжей. И они начинают говорить все громче и громче, когда ты уходишь в серую рутину.

- Ты говоришь с такой уверенностью...

Шаманка не дала договорить,

- Как будто знаю сама? Конечно, знаю. Как думаешь, почему я кажусь тебе не совсем человеком? Благодаря ему, я смогла спасти большую человеческую часть себя, - Шаманка по дочернему нежно погладила ладонь Колясыча, -. Поэтому и живу здесь. Потому и дом мой ты смог найти только тогда, когда тебя Колясыч привел. Слишком многое я в своё время..., впрочем, сейчас не об этом, - оборвала она себя, - ты меня не видел, но я то давно к тебе присматривалась.

- Что делать, хочешь ты спросить? Конечно, хочешь, - она неожиданно жестко, чуть кривовато, усмехнулась и теперь напомнила совсем не благостную Ладу-Лакшми. Скорее, Кали, - Слушать голоса в своей голове и говорить с ними. Дать им имена. Разбираться, что им нужно, зачем говорят. Плохо, что тебе доступ к памяти рода перекрыли. Кто-то еще в детстве постарался. Пробуй её открыть. Бывало, что на многие десятилетия перекрыто, но если сумеешь пробиться, многое исправить можно. Илья Муромец тебе в пример.

Пальцы шаманки снова побежали по хангу, и он отозвался звонким переливом.

- Хватит говорить «поздно», - в её улыбке не было и намека на насмешку, - Задай себе простой вопрос – что ты теряешь, и что будет с тобой и с твоими близкими, если ты не будешь пробовать перестроить свою Явь?

Я открыл рот.

И – закрыл. Мы оба знали ответ.

- Вот именно, - она говорила очень спокойно, даже, отстраненно, но каждое слово глубоко врезалось в память. И, глаза – они меняли цвет. Из васильково-синих становились прозрачно-серыми, светились древним светом Северной Прародины человечества. Да, и только ли человечества?

- В жизни каждого, буквально, каждого, приходит момент, когда надо рубить накопившиеся энергетические "хвосты". Если этого не сделать, начинается постепенное угасание. Проблема в том, что время это приходит, как правило, в том возрасте, когда человек накопил уже большое количество жизненного опыта, обязательств, привязанностей и привязок. Сюда же добавь внушенные ограничения, комплексы, общественные и коммерческие "липучки". твой случай еще сложнее - к тебе присосались серые лизуны, которым постоянно нужна энергия. Причем, отрицательная. Проще всего ее получить как раз от сильно привязанных энергетически людей, у которых уже глубоко наезжены эти колеи, эти петли ненужной обратной связи.

- Честно говоря, напоминает анекдот «вам просто надо стать совами», - во мне просыпалась горечь пополам с раздражением и серым рыхлым бессилием.

Шаманка замолчала, всмотрелась мне в лицо и, вдруг, привстав, провела рукой у меня над теменем, словно смахивала сухой листок.

Я задохнулся на миг. Ощущение было очень странным – будто кто-то обрезал резинки, которыми меня тянуло к земле. Не слишком сильно, привычно настолько, что я уже и не ощущал этой придавленности. А сейчас – стал выше и легче.

- Так лучше? – она улыбнулась, в улыбке этой не было и тени насмешки. Невозможный нечеловеческий сплав глубокого сочувствия и отстраненности.

- Да. Я словно…

- Заново родился? В чем-то так оно и есть, - улыбка исчезла, - увы, это не навсегда. Я не могу оборвать все твои привязки за тебя. А насчет «стать совами» - совет неплохой. Хорошо ведь стать никем. А? Подумай?

И, я подумал.

Стать никем.

Заново родиться.

Это же и есть свобода. От навязанных обязательств.

От своих и внушенных комплексов.

Та самая жизнь с чистого листа.

Семья… Близкие…

- А каким ты им больше принесешь пользы, вот таким – барахтающимся, тратящим все силы только на то, чтобы едва удержаться на плаву, или полностью себя пересобравшим? – нет, она все же, читала мысли, - к тому же, здесь нет ничего сверхнового. Все инициации – они как раз об этом. Об отсечении ненужного накопленного и новом рождении. Между прочим, жалость об утраченном времени это тоже помогает выкинуть – ты бы никогда не смог переродиться в полной мере, не будь у тебя этого накопленного опыта, и этой горькой осторожности – она поможет тебе здраво принять новые возможности и не растратить их попусту.

- Кастанедчина какая-то, - я снова усмехнулся и пожал плечами, - контролируемая глупость, сознательно слегка сойти с ума, паразиты сознания. Точка сборки и так далее.

Колясыч, зараза, беззвучно хохотал.

Шаманка поставила ханг на плоскую подушку, поставила локти на стол, подбородок уперла в ладони и склонила голову чуть влево.

Посмотрела на меня, как на несмышленыша.

Так смотрела на непутёвого волшебника героиня миядзаковского «Ходячего замка».

- Угу. А еще вспомни Блаватскую, Успенского, Андреева, Серкина, Зеланда… Продолжать?

Я чуть не поперхнулся, настолько странно было от нее слышать эти фамилии, не знаю, уж, почему.

- Да из них половина же – мошенники!

Шаманка всплеснула руками и в сердцах хлопнула ладонями по столу. Было это настолько по-женски, настолько по-земному, что я, вдруг, расхохотался.

Дед Колясыч уже беззастенчиво гоготал.

Шаманка вытянув руку, тыкала в меня пальцем и, сквозь смех, пыталась что-то сказать.

Отсмеявшись, откинулась на стуле,

- Уффффф… Давно так не смеялась.

- Что смешного я сказал то? – надо мной смеялись, как смеются любящие взрослые над очень серьезным, милым, но ужасно наивным высказыванием ребенка.

Снова улыбка Будды.

- А какая разница для того, кому их система, уроки, учение – как хочешь назови, помогло мошенником был кто-то из них, или нет? Если эти-кому помогло, сумели определить свои истинные цели так, что система сработала, и они своё получили? Свои ветви Яви вырастили?

Казалось, Шаманка растет, надвигается на меня, серые северные глаза заполняют мой мир, и я слышу только её голос.

- Ты так уверенно говоришь о мошенничестве, с таким смешным пренебрежением – «кастанедчина», рассуждаешь о контролируемой глупости… Позволь спросить, - её лицо было совсем близко, я чувствовал запах её кожи, чувствовал ее дыхание, и ощущение было невероятно странным. Она пахла свежестью, солнцем, снегом, летним лугом и ещё чем-то неуловимо чуждым. Не страшным, не угрожающим, а, скорее, непонятным, и от того, чуждым.

Она еще чуть наклонилась и теперь заглядывала мне в глаза, глядя чуть снизу вверх. Пальцами слегка коснулась моего плеча, и я почувствовал силу и опаляющий излечивающий холод этого прикосновения.

- Позволь спросить, а ты хоть что-то из того, о чем читал, что узнавал, что сам описываешь, попробовал исполнить? ПроЯВить? – она выделила голосом ЯВЬ.

Помолчала.

Развела руками,

- Вот, видишь. Так, откуда ты знаешь, работает хоть что-то из этого, или нет, если ты сам старательно гонишь от себя любую возможность изменений?

Было неловко, очень стыдно и, одновременно, я испытывал облегчение от того, что это пришлось говорить не мне самому, а мне это сказал некто, кто имеет на это право.

Но Богиня Севера не собиралась облегчать мне задачу.

- А теперь скажи мне то, что сейчас подумал.

Я сглотнул и выпалил,

- И не только не пробую. Я год за годом живу, оглядываясь на мнение людей, которых даже не уважаю. А некоторых откровенно презираю.

- Друг мой, раз ты при такой жизни еще не пускаешь слюну в палате с мягкими белыми стенами, то у тебя крепчайшая психика и запас сил, который не дается просто так. Пора что-то тебе делать.

- Что?! Вот, что? – теперь подался вперед я.

- Ты, правда, ждёшь, что я тебе дам здесь и сейчас простой однозначный ответ?

Я вдруг понял что, да, именно этого и жду.

Она покачала головой,

- Так не бывает. Ни одна книга, ни один гуру этого не может. Тот, кто утверждает обратное – мошенник, ты и сам знаешь. Я могу только помочь тебе встать на путь. И сопровождать какое-то время.

Я молчал.

Вдалеке затих гром.

Лес стоял тихий и тоже слушал негромкий голос Шаманки.

- Простраивай окружающее пространство. Избавляйся от лишнего. Лишних вещей. Лишних людей. Ненужных обязательств. Что-то будет казаться тебе поначалу ужасно важным. Это не так.

В руках у нее оказалась подвеска – маленький изящный наконечник стрелы.

Она подняла подвеску на вытянутой руке,

- Видишь, он прост и красив. Затачивай своё пространство. Делай его простым, понятным для тебя и красивым. Тогда ты, постепенно, очень не сразу, начнешь слышать себя и понимать, чего же хочешь на самом деле ты.

Она снова взяла ханг.

- Заходи, если захочешь. Сейчас я хочу поиграть. И, знаешь что?

Я остановился.

- Не бойся остаться один. Когда ты умолкаешь, начинают происходить очень интересные вещи. И приходят неожиданные гости.

Холодно

Холодно.

Боже, как же холодно.

Пытаюсь ухватить щепу, завиток бересты, пальцы не слушаются, серые от инея, вымороженные щепки падают рядом с бессильным, перекошенным, словно рот идиота, провалом горнила.

Руки даже не трясутся уже.

Я просто смотрю на них и чувствую, как уходят тепло и время.

Одновременно уходят, и это очень обидно.

Пытаюсь разогнуться - натыкаюсь на жалостливый взгляд Колясыча.

Дед сидит на лавке у окна, и полушубок его уже заиндевел.

И сам он - серый, как вымороженная щепа и полупрозрачный, неживой.

Морок.

- Морок ты. И всё тут, морок, - шепчу я, глядя в окно.

За ним - чёрная ночь.

Тупая, беззвёздная, безлунная.

Мёртвая.

И деревня за окном мёртвая и морочная.

Я знаю, что в колодце сейчас плещется густая от холода чёрная вода, и в ней, внутри её колышется кто-то, зовёт неслышимо для уха.

И там, в лесу его слышат.

Кто?

Те, кто приходят на Зимние Свадьбы, так же неслышимо звучит у меня в голове.

Когда здесь появилась Шаманка, они ушли, они не переносят рокот её бубна.

Но ты не можешь развести огонь, и Шаманка больше не согреет свой бубен.

Я криво улыбась.

Она тоже - ненастоящая.

Я придумал её, глядя в своей тёплой московской квартире на картинку, сгенерированную нейросетью.

А в квартире твоей, правда, тепло?

Это Колясыч, мудрый старик, которого я тоже придумал, шелестит в моей голове.

И я понимаю, что не помню, как попал сюда. Лишь маячит перед глазами стена и угол дивана - и они тоже серые, выстуженные.

До меня добрались те, которые делают существ за тёмными окнами городских окон. тех, что неподвижно сидят перед выключенными телевизорами.

Те, которые превратили в руину старика из больничной палаты. Того, что хихикал и, жутко воняя жидким дерьмом, всё пытался закрыть дверь в палату, не пустить кого-то, кто неслышно шел по коридору.

- Колясыч беззвучно закашливается, складывается пополам.

И Любопытника нет нигде.

Пропал.

Вдруг приходит спокойствие.

Я понимаю, что в этой точке все зависит только от меня. И что бы я ни сделал - всё будет правильным. Просто потому, что это сделаю я.

Я разрешу, или не разрешу себе идти по одному из путей. Я всё равно пойду.

Даже, если сейчас замёрзну напрочь перед этой выдуманной печкой в выдуманной деревне. В доме, который мне подарил дед - давно умерший, построивший этот дом только в своём воображении, но каким-то образом показавший его мне.

Будут только следствия каждого моего шага и решения.

Непослушными пальцами я дотягиваюсь до щепок.

По одной кладу их в печной зев, пристраиваю между ними бересту.

И, чиркаю спичкой.

На кромке весны

Весь день - солнце.

Капель.

В городе сугробы покрываются коричневой коростой, кричат провалами бессильных ртов, съезжают на мостовые и тротуары, ужаснувшись синевы и золота.

Здесь - почернели, смолкли, тихо ждут растворения в земле и небе.

Весь день я разгребал тяжелый колючий снег, смотрел, как бегут первые ручейки, сладко жмурился, когда припекало спину.

К вечеру - закинул в печь полешки, подождал, когда загудит огонь, и пошел к Кругу - я его еще по осени обустроил. Кругом назвал потому, что выставил кругом чурбаки, в середине на полштыка снял дёрн, обустроил место для костра.

И зимой не забывал чистить, даже, когда совсем занесло. Даже, когда такая тоска навалилась, что мне казалось - вся деревня вымерла. В ту ночь я едва растопил печь, наговорил Колясычу кучу ненужных слов и, как потом сказала Шаманка, «вампирил так, что я сама чуть концы не отдала». Но, кажется, она меня и выручила, я уцепился за бой её бубна и потихоньку-полегоньку, разгорелся огонь в печи, я согрел руки и долго, долго, до самого утра смотрел в огонь.

Колясыч лишь под утро похлопал меня по спине и ушёл. А я провалился в сон.

Пахло свежестью.

Так пахнет всего несколько дней, потом все перекрывают весенние гулкие запахи, а я любою этот - едва уловимый, тонкий, звенящий.

Колясыч смотрел, как я развожу костёр, молчал.

Ждал.

Знал, что говорить будем.

Как-то сам собой, хотя, Колясыч терпеть это выражение не может, разговор свернул на Кастанеду.

А! Помню, как - я рассказывал, как после той ночи переосмысливал себя, как бесился от своей разбросаности, от того, что неспособен сосредоточиться на деле больше десяти минут, что лезу в смартфон, прокручиваю ленту в Телеге, бешусь от этого еще больше - и как снова наткнулся на фразу Кастанеды, что человек может выбросить из своей жизни все, что захочет в любой момент. Не дословно, но смысл именно такой. Оттуда разговор перешёл на личную историю.

Точнее. на стирание личной истории, которую Кастанеда считает очень важным этапом в развитии человека.

- Кастанеда лукавит, - улыбнулся Колясыч и сунул в огонь щепку. Уже стемнело и отсветы костра превращали лицо Колясыча в древний лик, вырезанный из старого потрескавшегося дерева.

Достал щепку, задумался, глядя, как подрагивая, тянется в ночь огонёк,

- Уж не знаю, правда, он не знал, или недоговаривал почему-то, но понимаешь какая штука, чтобы по-настоящему стереть личную историю и не навредить себе, надо очень точно знать две вещи.

Он снова замолчал. Я тоже молчал, только вопросительно поднял бровь. Хочет сказать - пусть говорит.

- Сам не понимаешь? - он хмыкнул, - Ты ж меня придумал.Я, вообще, только в голове у тебя существую, как и вся эта деревенька. Так что, я не могу сказать ничего что ты сам не знаешь.

- Слушай, ну извинился же, - я поморщился, - обязательно об этом сейчас?

- А когда ж ещё?! Когда говорить о таких вещах, как не на кромке весны, в день, которого нет? Как раз, самое время, сейчас же времена, пространства, все они тают, оседают, смешиваются, просачиваются друг в друга. Как раз, самое время говорить! Ведь и дом твой, и мы - сейчас между ветвями. Сам не чувствуешь?

Я чувствовал.

Но боялся признаться себе в этом.

Это было....

несерьезно. Особенно, сейчас.

- А почему, собственно, сейчас?, - серьезно посмотрел на меня Колясыч.

Я принялся объяснять, что мне от таких мыслей не по себе, неудобно, ведь сейчас происходят такие события, мир едва не рушится, целые массы людей переосмысляют своё существование, может, само будущее может не наступить....

- Вот. Именно, - Колясыч показал на меня горящей щепкой. Огонёк, соглашаясь, кивнул. Дед подался к костру, упер руки в колени, глянул на меня, - Как ты можешь стереть личную историю, если её не знаешь? Если не ты её пишешь?

Теперь он откинулся и смотрел на меня, торжествующе задрав подбородок.

Я несколько раз открыл, закрыл рот... Махнул рукой.

- Твоя взяла. Я понимаю, о чём ты.

- И то хорошо. Вот это, первое лукавство. Пойми ты, чтобы эту самую личную историю стирать, надо, чтоб она у тебя была. Кривая, косая, такая, что тебе за неё стыдно, но своя. Которую ты сам последовательно писал. А она мало у кого есть. Не так много людей сами пишут свою историю. А раз не они пишут, то не им и стирать. Вот какая штука....

Я молчал. А что я мог сказать?

Колясыч посмотрел на меня с сочувствием,

- Ну ты то хотя бы пытаешься её писать. И получше многих, иначе, к тебе бы Серые Лизуны и не прицепились, они ж добычу чуют, на первого встречного так не наваливаются.

- А вторая причина?

Колясыч посерьёзнел,

- Понимать надо, зачем ты её стираешь. Если не понимаешь, то, во-первых, сорвёшься в какое-нибудь непотребство...

- Например?

- Наркотики. Водка. Секта. Всё к твоим услугам.

- А во-вторых?

- Во-вторых, окажешься совершенно беззащитным перед теми кто пишет чужие истории. Им такие ой как нужны. Деда-руину из больницы помнишь? Вот, он из таких, скорее всего. И не только перед ними.

Он задумчиво бросил щепку в огонь,

- Особенно, в городе. Перед пустыми окнами.

Я почувствовал холодок, пробежавший по спине.

- Что вспомнил? Было такое?

Было. Было. И не раз. Особенно, вечером, когда в окнах квартир лишь начинает зажигаться свет. Но некоторые окна так и остаются мутно-серыми затянутыми сумеречной пеленой. Пелена это скоро пропадает, остаются обычные чёрные прямоугольники.

Но не все.

Если присмотреться, в некоторых окнах серый туман долго клубится, лижет стекло, зовёт... Если долго смотреть на такое окно - не знаю, честно говоря, мне каждый раз делалось не по себе и я уходил.

- Те кто сидят в таких квартирах, - Колясыч говорил мягко, тихо, подбирал слова, - уже не совсем люди. И у многих нет и не было вот этой личной истории. Но самые, - тут он опять помедлил, - неприятные из них те, кто решил свою историю стереть и сделал это неправильно. Впрочем, пока об этом довольно.

Костер догорал, я зябко передернул плечами.

- Пойдём в дом, чайку?

Идею испить чайку Колясыч всегда поддерживал горячо.

Я поставил чайник на раскалённую печную конфорку, достал и ополоснул кружки, вытащил, наконец, из рюкзака пряники и конфеты. Колясыч обожал «Маску», я отдавал предпочтение «Княжеским».

- Слушай, а ты замечал, что у Кастанеды вся наука дона Хуана рассчитана на использование вне города и одиночкой?

- Я уже говорил, Кастанеда лукавит. И, правильно делает. Кому надо, тот будет выявлять важное и приспосабливать для себя. Но делать это в одиночку - опасно. Однако, тут, кстати, он себя таки, индульгирует, если не выйдет - ну, извините, я о таком не писал. А что касается «одиночек».

Засвистел чайник, я разлил чай по кружкам.

Колясыч взял свою, сел на старый стул с высокой спинкой, набросил на плечи полушубок, хотя, в доме было даже жарковато.

- Так, вот, я тебе так скажу - неважно, придумал он своего индейца, или нет. Этот индеец из тех времен, когда для того, чтобы перерасти себя, раскрыть себя, добавить к себе что-то новое, надо было уходить из рода. Поскольку, рода, семьи, племена, словом, общности - растворяли в себе человека до такой степени, что развитие требовало очень серьезного и болезненного одиночества. Сейчас же, ситуация иная. Да, можно и сейчас идти своими тропами в одиночку, но всё чаще эти одинокие тропы заводят туда, где ждут Серые Лизуны и те, кто переписывает личные истории.

Колясыч помрачнел,

- И это, поверь, очень неприятные существа.

- Существа?

- Это не люди, - коротко и неохотно сказал Колясыч и принялся сосредоточенно дуть в чашку.

Я сделал маленький глоток. Чай был горячий, пах летними травами, чуть вяжущий, но очень лёгкий вкус навевал воспоминания о лете и горячем солнце.

И почему-то тянуло на философские беседы.

- И как, по-твоему, соотносятся эти одинокие картины мира Кастанеды, скажем, Зеланда и того же Андреева с его «Розой мира», душами народа и эгрегорами?

Колясыч пожал плечами,

- Да, запросто. Это же все просто разные грани, или, если хочешь, разные пласты Многомирья, рассказанные разными людьми и с разным уровнем восприятия.

- И какую выбрать?

Тут он чуть не поперхнулся чаем от смеха,

- Зачем? Зачем тебе выбирать чью-то чужую Явь? Тем более, одну?

- Ну, там, опыт, визионерский взгляд....

- Ты снова не совсем правильно задаешь вопрос.

И какой же правильный?

Колясыч со стуком поставил кружку на стол.

- Зачем. Ты должен спросить себя - зачем мне это? Зачем я хочу это использовать и какой цели хочу добиться. И лучше тебе самому задать себе этот вопрос. И внимательно слушать ответ. Он обязательно будет.

Острие Вечности

Мы сидели на ступеньках дома, пили чай. Холодно было, май выдался на редкость холодный, Шаманка говорила, что духи встревожены, верхние небеса дрожат, потому такой сильный ветер и даже в мае идёт снег.

Духи Шаманки говорят, что видели, как танцуют высоко над верхними небесами неведомые им боги.

А на земле - идёт снег.

И сидим мы с дедом Колясычем, пьём чай и дед говорит.

- Тебе когда что-то изо всех сил внушают, убеждают что иначе и быть не может. ты сразу думай, кто и зачем так делает.

Колясыч подул, хлебнул чая, - Очень ты хорошо придумал туда мяту положить, как надо чай получился.

- Ты что в виду то имеешь? Про убеждение? - уточнил я. Колясыч порой выдавал такие примеры, делал такие выводы, что я понимал, нет, он не порождение моей психики. Может, когда и был, но сейчас уже стал самостоятельным обитателем этой ветки Яви.

- Да хоть эти соцсети твои. Помнишь, ты как-то рассказывал, как тебя твой знакомый убеждал, что писателю без соцсетей никуда?

- Было такое.

- А он чем занимался то тогда?

- Журналистом он был. Ну и рекламу продавал, всякое такое.

- Так он чужим вниманием зарабатывал. Понимаешь? А самый пробивной то кто среди этих вот - сетевых?

- И, кто?

Я и сам ответ знал, но уж больно интересно, а то и неожиданно-неуютно было следить за тем, что и как говорит Колясыч. Да, примеры он брал из моей головы, но переворачивал их сам, и выдавал в таком виде, что мне делалось не по себе. Слабым и потерянным я потом иногда себя чувствовал, но каждый раз, если это чувство перебарывал, делалось лучше и спокойнее.

- Сам ты всё знаешь. Если по простому, то мошенники, да пустышки. А всё почему? Тебя почему туда убеждают идти? Они же твоим вниманием зарабатывают. Но не просто. Внимание - это только то, что на поверхности. Они человеческим временем зарабатывают. Энергией. Которую в это время выкачивают. Несделанными хорошими делами. Книгами, что ты в этов время не написал. Уверенностью твоей в том, что ты можешь что-то.

Колясыч замолчал. С досадой сплюнул прилипшую чаинку.

- И это все только на самом внешнем, явном круге. Это только то, что очевидно. И соцсети эти, это всё верхушка только. А ежели чуть глубже копнуть...

То что там? - мне было не по себе. Я понял, что не знаю, что ответит Колясыч. Этого знания во мне не было.

- Там трясина. Там не заработок уже. Ты пойми, всё что высасывает энергию творчества, созидания, попытки подняться хоть на ступень над собой, это не просто так. Серые лизуны - не просто так. Разрушенные ветви... Вспомни, когда тебе в голову образы Старших Сущностей пришли, ты что испытал?

Мне стало не по себе. Неловко, как будто я в детской глупой месте признавался и боюсь, что засмеют.

- Я как во Вселенную вышел. Мир увидел, который, я думал, навсегда остался там, где мне 15.

- Вот именно. Во Вселенную ты вышел. Ты Столпы Мироздания увидел. То не каждому дано.

Он посмотрел в небо. В небе летели чёрные снеговые тучи.

Шёл месяц май.

- Вот и думай, что с этим делать.

- А потом я снова вернулся в реальный мир и начал ломать голову над тем, как прокормить семью, и снова стал хвататься за все что попало и разбрасываться.

Колясыч рассмеялся и хлопнул меня по плечу,

- Разбрасываться... Хе. тут, понимаешь, все тоже непросто. Чем больше ты испробовал, чем больше раскинул щупальца свои, - он даже показал руками, как раскидывает их в разные стороны, - чем больше у тебя было сомнений и казалось, что ты разбрасываешься, тем шире и прочнее у тебя получается фундамент, основание.

Он сложил руки домиком, поднял сведённые вместе ладони вверх,

- Тем прочнее может у тебя получиться острие. Оно не обязательно получится. Ты можешь метаться до конца этой жизни и метания перейдут с тобой туда, за Кромку.

- Что нужно, чтобы оно получилось.

- Тебе нужно постепенно затачивать его. Вспоминать и понимать, что самое прочное. важное и светлое ты пронес с собой через жизнь. Записывать это. Осмысливать. И отбрасывать лишнее. Оставлять то что надо. Идеи, которые тебе действительно важны. Превращать их в тексты. которые важны и нужны тебе. Поступки, которые значимы для тебя. Их будет немного. Но тебе и не нужна больше суета. Чем больше ты будешь вспоминать о важном и основательном, чем чаще будешь протягивать нити этого воспоминания в будущее, тем спокойнее и основательнее будет твое настоящее. И тем прочнее будет основание твоего Острия, с которым ты уйдёшь в Вечность.

Холодало. Номы не уходили. хотя. и чай уже остыл.

- А всё же, Колясыч, скажи. Ты, вот, говорил о том, что вещи, которые лишают сосредоточенности. дробят внимание, энергии лишают, они лишь на явном уровне - для заработка. А если копнуть?

Колясыч выплеснул остатки чая. Заговорил тихо и глухо,

Мы, вроде, умираем и кончаемся. И след наш кончается. Так?

И сам себе ответил,

- Так, да не так. Вот, зодчий, скажем, что Василия Блаженного строил, он умер. Но храм стоит. И Явь вокруг себя держит. Ты на Красную площадь глянь. Её Явь не столько Кремль, сколько Василий Блаженный держит. И сколько веков он её вокруг себя выстраивает. Представляешь, какую мощь зодчий в нем заложил, хоть, может, и не осознавал того? И след, что он здесь оставил, ему и там, за Кромкой, помогает и поддерживает. И Явь выстраивает не только в нашей ветви. Так и каждый из нас. Кто больший, кто меньший след за собой тянет. И в Узор вплетает.

“Узор” Колясыч произнес так, что ясно было - не о простом узоре речь, с заглавной буквы узор, о котором он говорит. Я помолчал. И Колясыч продолжил,

- Узоров тех в Мироздании несколько. И от того, какую Явь хочешь строить ты, зависит, какой Узор ткаться дальше будет. И некоторые... лучше б их и не было. Ан, вот они, паутиной Мировое Древо оплели и растут, душат.

Он замолчал.

И молчал долго.

Пока мы не замерзли совсем.

Тогда, молча, встали и ушли в дом.

Мыть чашки.

Следы в Яви

Не всё, что я вижу, с чем сталкиваюсь, получается запечатлеть.

Да и, не всё можно. Серых Лизунов, например, я могу только зарисовать. А нарисовать деда Колясыча, или Любопытника даже пробовать не буду.

Некоторые вещи фотографировать просто нельзя. Например, параллельный Охотный Ряд, где я встречался с человеком, который мне кое-что объяснил.

Но то, что могу, я стараюсь сфотографировать. Не всё, конечно, выкладываю. Например, фотография потерявшегося старика, который лежал со мной в палате. досуха высосанный кем-то неведомым, у меня есть, но публиковать её нельзя. А, вот, то, что вызывает отклик, как сейчас можно говорить, вибрации, я стараюсь сохранить. Кое-чем решил поделиться.

Вот, к примеру, лик. Мимо него я долго ходил неподалёку от метро Бауманская, потом он исчез. А потом. снова, проступил сквозь краску.

Пустая беседка. Шел мимо нее поздно вечером. Да,ночью, честно говоря. Совершенно пустая - но меня потянуло к ней со страшной силой. Остановил себя неимоверным усилием. Прошел несколько шагов - и, как ничего не было. Лишь когда остановился, подышал, осознал, насколько необычным было это ощущение. Что-то властно и требовательно меня звало. Но было в этом зове нечто, что заставило меня уйти, не поддаться зову.

Потом рассказал об этом Колясычу. Тот хмыкал, потом сказал - как-нибудь в другой раз. Но правильно сделал, что не пошел.

Проход через Елоховский пассаж к Бауманской. День.

И - совершенно пустой проход, тишина даже за дверями магазинчиков, даже в окне кофейни никого. На брусчатке - четыре конфеты по краям, пятая в центре. Кого заманивают, на кого охотятся?

И, главное, кто?

Отдельная тема - знаки города. Они только для тех, кто понимает. Но тут штука такая, далеко не всегда те, кто их наносит,знает истинного адресата и истинный смысл послания. Как, например, вот на этой фотографии.

Шаманка летом

- Ты не разрешаешь себе, - Шаманка едва касалась кончиками тонких пальцев желтоватой кожи бубна. Бубен отвечал чуть слышным ворчанием, будто мурчал огромный пушистый кот.

- Не разрешаю себе что? - не понял я. Я сидел под яблоней, привалившись к стволу, смотрел, как льётся сквозь листву расплавленное золото июля, мысли ворочались медленно, лениво, как огромные жёлтые яблоки.

- Не разрешаешь поверить, что ты можешь, - пожала она плечами.

- Могу что? - снова не понял я.

- Да что угодно. Что можешь писать и не отвлекаться, что можешь делать, а не читать тысячный раз о том как и что надо сделать. Я промолчал. Она была права. Я в сотый раз давал себе обещание перестать что-то делать из того, что отвлекало меня, делало жизнь страшной и неинтересной, но снова и снова обнаруживал себя в том же положении.

- Не вини себя слишком сильно, а то начинаешь считать себя центтром мира, а это в уныние вгоняет, слов нет, - я уже не удивлялся тому, как точно Шаманка воспринимает мои мысли, - вот если бы ты жил в тайге, или тундре…. Или, даже, постоянно здесь у нас, можно было бы говорить, что ты на себе зациклился. Но ты живёшь там, где сплетение энергий такое плотное, что к тебе неизбежно кто-нибудь прицепится, да узелок завяжет. И если кто к тебе прицепился, отделаться очень трудно.

- Да, Колясыч мне об этом говорил.

Было это в первый же мой приезд в деревню, где стоял дедов дом. Чувствовал я себя очень хреново и Колясыч рассказал мне о серых лизунах, что выкачивают из людей энергию, превращают в биороботов, способных только ходить по кругу. Точнее, как как разъяснил мне потом другой мудрый человек, по нисходящей спирали. Выбраться из такой спирали очень трудно.

- Говорить мало. Понимать тоже мало. Этим и отличаются данные от знания. По-настоящему ты знаешь только то, что можешь сделать. Остальное, это не знание.

Я снова промолчал. Что говорить, она совершенно права.

Шаманка легко поднялась и прошлась вокруг меня, легонько постукивая пальцами по бубну. Бубен ворчал, звук менялся, пару раз словно срывался, затем, возвращался к убаюкивающему ритму.

- К тебе снова тянутся. Пока, не очень плотно, но ты им интересен, поэтому, ближе к осени, снова начнут тебя в спираль сворачивать. Вспомни о том, что говорил Колясыч.

Я улыбнулся,

- Он иногда очень много всякого говорит.

- О том, как управляемо сходить с ума.

Колясыч, действительно, пару раз упоминал о том, что для того, чтобы уйти с тех орбит и путей, где человека сторожат паразиты междумирья, такие, как серые лизуны, надо контролируемо сойти с ума.

Другие называли это Путь Дурака, один индийский учитель, как говорил Колясыч, включил элементы этой практики в свою программу “Внутренняя инженерия”… Словом, звучало то оно привлекательно…

- И семья точно сдаст меня в дурдом.

- А сейчас она это сделать не хочет? - улыбнулась Шаманка.

Крыть было нечем. Я делался всё зануднее, раздражительнее, хотя, понимал, что врежу и близким, и себе. Но сейчас хотя бы не накатывали волны чёрного отчаянья.

- Почему…

Я не договорил, но Шаманка и так поняла.

- Почему не получается?

Я кивнул.

- Ты позволяешь себя привязывать. Причем, кому угодно. От тебя сейчас тянутся нити к людям, которые о тебе даже не думают, и событиям, в которых ты даже не участвовал. Ну, или, не играл серьезной роли. А ты себя к ним привязал. Конечно, как тебе теперь уйти в свободный полёт. Ты ж каждую такую нитку считаешь значимой.

Я ухмыльнулся. Сам почувствовал, что ухмылка вышла кривой.

- Ну да. Значимо всё, кроме меня.

- Именно. Научись развязывать узлы.

- Это что-то вроде избавления от привязанностей в буддизме?

Шаманка расхохоталась. И бубен вместе с ней.

- Не лезь ты в эти дебри. Царевич, конечно, был существом умным, но те кто его толковал и пересказывал наворотили такого…

Она оборвала смех, посмотрела серьезно. Впрочем, чертенята где-то в глубине плясали,

- Ты уже не молоденький, конечно. Тебе сложнее будет. Но и проще. Карма, вырваться из колеса сансары, это всё умное очень, но оно для тех, кто хочет от мира уйти. Ты – хочешь?

Я прислушался к себе. Нет. Не хотел.

- Не хочу. Я свою Явь строить хочу, как мне Колясыч тогда и говорил. И тот – в Охотном Ряду.

- Вот и займись этим. От обратного иди. Сядь спокойно, да запиши, что тебе, как и когда мешает. Увидишь – вещи будут незаметные, ты им и внимания не придаешь, но каждая – узелок, от которого ниточка тянется. Развяжешь узелок, нитка исчезнет. Полегчает.

Звучало разумно и, действительно, просто.

Только, ты не думай, что всё просто будет. Себя обманывать начнёшь, и тут только успевай себя останавливать. От чего останавливать? Чтобы ты глубже в спираль не провалился. Как только ты привычку осознаешь, тут же начнешь себе говорить, что она важна, а то и полезна для тебя. И сразу по этой привычке действовать станешь. И, наоборот, еще крепче узелок завяжешь.Я сидел и запоминал.

Интересно, получится ли?

- А ещё что делать, чтобы нити порвать, узелки развязать?

Шаманка пожала плечами, а бубен сам, она к нему даже не притронулась, загудел-засмеялся.

- Делать! Просто, делать! Не читать в сотый раз, не ко мне идти. А делать то, что твою Явь создает. Ты её через образы создаешь? Вот, иди и создавай их. Ты хочешь стать спокойнее и радостнее? Так, не думай о том, как это сделать, а делай.

Она подошла вплотную, я ощутил её удивительно чистый прохладный запах, свела вместе ладони, потом развела в стороны.

- Вот такое,- она снова свела их, - расстояние между мыслью и действием у тех, кто делает.

Снова развела,

- А ты поломался. Ну и тебя поломали. И у тебя между мыслью и действием, пропасть. А пропасть – пугает. И ты, чтобы в пропасть не свалиться и не бояться, уходишь туда, где привычно. Пусть и плохо, гадко, но привычно.

Она улыбнулась,

- Но я тебе секрет открою. Пропасти - нет.

Знаешь, она умерла

Сколько себя помню, все важные события моей жизни происходили только у меня в голове. Нет, я не уходил от жизни, от внешнего мира. Просто, события, которые случались снаружи, служили только поводами для тех драм, или комедий, что происходили в моей голове.

Да и сейчас ничего не изменилось. Я часто не помню, что делал в прошлый вторник, но и сейчас чувствую, как заходится сердце у меня четырнадцатилетнего, когда я смотрю на фотографию девочки, в которую был безнадежно влюблен. Да и люблю я по-настоящему, наверное, до сих пор, только девочку из прошлого, которую видел только на телеэкране. Черно-белого телевизора, что стоял в правом углу комнаты, рядом с окном. Я совершенно не уверен, было ли на самом деле прошлое воскресенье, но и сейчас могу воспроизвести цвет серо-черного дыма, который поднимался над старинным особняком на Садовом кольце. Я видел этот дым долю секунды, потом пространство дрогнуло и рассудок попытался мне сказать, что это плывущие над особняком осенние облака. Но я то знаю, что видел и что произошло внутри меня.

Поэтому, когда я услышал в телефоне голос друга из далекого прошлого, честно говоря, не испытал ничего. Мы не ссорились, просто, в какой-то момент дороги разошлись.

- Зннаешь, Кристина умерла, - сказал он задумчиво.

И замолчал.

Я в этом молчании услышал ожидание. Чего он ждал? Не знаю. Это было событие внешнего мира. Оно меня не касалось. Но я знал, оно из тех, что непременно запустит во мне цепочку событий, которые проживу только я.

- Давно? - спросил я.

- Нет, недавно.

Я ничего не ответил.

Он говорил о моей бывшей жене.

Мы прожили вместе пять лет , и все пять лет я смотрел на себя со стороны. Не понимал, что я делаю рядом с этим человеком, в этом пространстве и времени. Выходные в ее семье были временем ритуалов - остервенелой уборки квартиры. Выдраивалось и болезненно начищалось всё.

Квартира снова и снова становилась идеальной казармой. Я видел в своей голове, как маньяк чистоты и порядка старший прапорщик Юрьев крутит пальцем у виска, глядя на все это, и с сочувствием смотрит на меня. Порой священный ритуал менялся - наступало время торжественного похода за вещами на рынок. Тогда на смену рынкам ещё пришли торговые центры. Семейство во главе с отцом Кристины, который величественно проверял отпущенные на покупки деньги, выдвигалось из квартиры в сторону Черкизовского рынка.

К этому событию семья Кристины относилась так, как, наверное, относились древние солцепоклонники к восходу светила. Я участвовал - но мою внутреннюю реальность это не затрагивало.

- Я просто хотел сказать, что завтра похороны, - друг из прошлого помолчал.

- Спасибо что сказал, - ответил я.

Я знал, почему она умерла. Я прожил это еще несколько месяцев назад. Хотя, после развода мы не общались. И, вдруг, я очень явственно увидел-ощутил свою бывшую жену. Она сидела одна на маленькой пустой кухне. На столе стояла только бутылка водки и маленькая рюмка. Она всегда пила только маленькими рюмками – лихо запрокидывала голову, ставила на стол со стуком и длинно выдыхала. Сейчас она молча смотрела на бутылку. Не двигалась.

Кристина была невероятно упертой трудоголичкой, смыслом жизни которой были деньги. Расслабляться и менять реальность она умела только одним способом - водкой. За несколько месяцев до этого разговора она позвонила мне, тяжело заплетающимся языком спросила,

- Может нам попробовать еще раз?

Я вежливо ответил,

- Нет. Не получится.

И внутри прожил что-то очень темное, что скользнуло внутри меня холодной рыбой из иных измерений и исчезло. Говорить было не о чем. Я нажал кнопку отбоя и понял, что стою среди золотой осени, которой невозможно надышаться до того она хороша.

Я ведь уже говорил, что не помню многое из того что происходит во внешнем мире?

Вот и теперь - я не помню, сколько прошло лет, или месяцев между смертью Кристины и новым звонком. Жена моего друга из прошлого.

- Коля умер, - сказала она.

А я знал что услышу, еще до того, как она заговорила.

В эту долю секунды внутри себя я прожил и увидел ЧТО происходило там, в том мире, куда имею доступ не то внутри себя, не то через себя.

Я облек в ясную мысль то что знал и чувствовал раньше - Кристина его забрала. Она и при жизни хватала и не отпускала то что ей было нужно. Деньги, людей, вещи, отношения…

Я и сам смог разорвать эту хватку только потому, что в какой-то момент стал полностью жить внутри себя и меня уже просто не за что было хватать и держать снаружи.

А Колю она смогла уволочь за собой. Бедного доброго обязательного Колю, который пытался быть с ней и поддержать даже, когда ее мир сузился до голой кухни. Потом - больничной палаты, где она выла потому, что не было водки.

Я видел, как она незримая подходит к нему и касается плеча.

Левого.

В трубку что-то говорили.

- Прости, я задумался.

- Ты приедешь на похороны?

Я знал чего она ждет.

Она была очень славной.

Она любила меня, как хорошие жены любят непьющих и беспроблемных друзей мужа.

Я ответил,

- Прости, в этот день не могу.

Она мне этого, конечно, не простила.

А я проживал в голове то что было важным и настоящим.

Я видел серо-сизую тень очень худой женщины в белой блузке и облегающих джинсах. Она стоит там среди серого ничто. Рядом - бедный ничего не понимающий Коля.

Который не сможет ей отказать.

И конечно коснётся левого плеча - моего.

Если я буду там. На похоронах. Там, где истончаются границы миров.

Я не пошел.

Я знаю, что эти две тени долго кружили рядом с моими тропами. Пока я не встретил…