Ветреные нити

ПРОЛОГ

Цветастая мантия колышется от осеннего ветра, короткие кудрявые волосы, цвета ореха с редкой сединой, чуть развеваются, впитывая последнее тепло осеннего солнца. Уже староватый по человеческим, но всё ещё молодой по эльфийским меркам полуэльф шагает по мостовой, периодически оборачиваясь к человеческой фигуре за его спиной. Собравшаяся толпа горожан шикает, приохивает, но тихонько обсуждает невиданного юношу.

Насупившись, человеческий мальчик по имени Айвор молча плелся в тени мантии отца. Светлое лицо, суровое не по годам, казалось почти застывшим. В голубых, как Драгонлотское море, глазах Айвора затаилась злоба. В спокойные дни осени море особенно голубое, но каждый моряк знает, что этот покой — обманчив.

С застывшей много зим и лет назад добродушной гримасой, полуэльф машет рукой толпе, открывает дверь расписной эльфийской кареты, усаживая сына, а затем, не сказав ни слова, удаляется прочь. Он идёт сквозь толпу, скрываясь за их фигурами, так и не обернувшись. Деретиан, таково было его имя, не удостоил сына даже прощанием.

Прощальный взгляд Айвора скользнул по отдаляющейся фигуре отца, и в его мыслях всплыли слова…

"Ненавижу тебя"

Я смотрю в маленькое оконце кареты со страшным желанием закричать. Но лишь шепчу, сам не слыша своих слов. Я закрываю глаза, чувствуя, как карета медленно пересекает границы Гартунга. Всё, что я оставляю позади, горит во мне глухим, тлеющим пламенем.

"Нас ждут с тобой великие дела, только дай себе подрасти и набраться сил. И помни - я никогда тебя не брошу, нет, никогда... Я буду с тобой в каждый великий день твоей жизни..." - сказал он однажды.

Я буду с тобой...

В каждый...

Великий…

День.

– Через шесть часов будет первая остановка, если вам будет что-то нужно, просто дайте мне знать, мастер Айвор, - голос едва доходил до моего сознания. Он принадлежал молодому лесному эльфу, которому было суждено однажды пробиться на пост научного советника. Веснушчатое подзагорелое лицо улыбалось, но то была искренняя улыбка, таящая жалость. Солнце игралось с тенями на его зеленоватой коже, он увлечённо глядел на просторы, дожидаясь, когда из виду скроется город.

Всю дорогу до графских границ он много болтал. Но я почти не слушал. Холодные руки, сжатые в кулаки, словно пытались удержать проступившие слёзы, что я так долго томил в себе.

"Прощай, Гартунг". Шептал мой голос.

"Прощай, Айвор". Шептал мне в ответ голос города.

Я знал этого эльфа с детства: Олейран, так его звали, часто бывал у нас в поместье и рассказывал мне удивительные истории о чужих землях и странных народах, о далёких городах, лесах и реках, названия которых звучали так, будто их проговаривают на ветру. Но только сейчас я начал замечать, сколько морщинок появилось у него в уголках глаз, как обветрились его руки, знакомые с дорогами, солнцем и ветром.

Олейран тихо посвистывал, каждые пять минут тыча пальцем на очередное дерево, булыжник или, реже, на проезжающие мимо повозки. Он ведал о всевозможных старообрядских знаках, разбросанных по дороге и вещающих о святости этой земли. Говорил и о знатных людях, спешащих в город на встречу в Совете.

– Погляди, не иначе, как сам экралонский граф наведаться решил... - на сей раз я всё же взглянул наружу кареты, чтобы краем глаза зацепить промчавшуюся мимо нас богатую карету. - Ух! как спешит! Мастер Айвор, вы же бывали однажды с отцом на приёме у этого господина?

– Бывал. - безучастно ответил я, а затем поторопился добавить:

- Прескверный старик.

Эльф изумленно взглянул мне прямо в глаза. Лёгкая одобрительная ухмылка мелькнула на его строгом лице. Он был согласен со мной, хотя его положение не позволяло выражать это вслух.

– Говорят, - продолжил он, - Наш достопочтенный король, да хранит его Сенктум, Страж покоя и закона великого, узаконил права хазиров на священной земле Абиттера…

– Слышал. Все говорят об этом. Давно пора. - мой тон всё так же не отражал никакой заинтересованности в беседе.

– Далеко не все, однако, с этим согласны, - Олейран закинул ногу на ногу, задумчиво уставившись на свою вытянутую руку - множество колец сверкнули тёмным серебром в солнечном свете, - Сначала двери Сиин-Гоахской академии стали открыты для всякой ноги, отличной от человеческой или эльфийской, затем признание Гаагал`Оша, в связи с чем были отданы распорядительства о проектировании строительства города вокруг горы, на которой этот самый Гаагал'Ош, брат самого ужасного дракона за всю историю Оодвудских Земель, вот уже сто пятьдесят лет оставляет своих сородичей без ответа на их молитвы…

– Сто тридцать. - поправил я.

Место моего итогового прибытия - Сиин-Гоахская Академия Магических Искусств и Наук имени Лидианы Просветленной. Сиин-Гоа сам по себе является городом-государством, окруженным снежными хребтами и страшными ветрами магического происхождения. Городом управляет совет верховных магов, находящихся под покровительством короля, хоть и имеющих полный контроль над властью в этом оторванном от мира куске горного плато. Академия является крупнейшим образовательным учреждением на всём континенте, и главной достопримечательностью Сиин-Гоа. На первый взгляд это величественный город, который учит уму и магии. Но для таких, как я, он становится клеткой — огромной, светлой, завораживающей, но всё же клеткой.

Гаагал'Ош. Я усмехнулся. Один из самых старых драконов, и единственный известный дракон на Глотке Ночи. Вот уже второе столетие его сознание бороздит другие миры, пока тело находится в глубоком сне на самой высокой точке Глотки Ночи. Даже в таком состоянии он продолжает представлять собой полубожественную сущность, которой поклоняется и которую почитает большая часть абиттеровских драконидов.

Мотнув головой, чтобы прогнать нежданно нагрянувший поток исторических фактов, я уставился на эльфа. Не обращая внимания на мою поправку, он продолжил.

– А теперь это… Народ, похоже, не готов к... — Олейран замялся, поводя плечами.

– Чужеземцам? — отрезал я.

– Верно. Странная пора наступает, ушла эпоха войн, и все в одночасье захотели мира и благодати. Каждый отхватил свой кусок от королевского снисхождения доброй воли. Хорошо ли это? Пожалуй, что так... - эльф тоскливо вздохнул, переводя взгляд с вида из окна на меня. - Ох, и чего это я! Право, прошу простить меня за мою болтливость. Нынче не приходится выбирать, с кем обменяться хоть парой слов. Надо признать, не смотря на ваш юный возраст, для человека ваш ум острее эльфийского кинжала, мастер Айвор! И за то время, что я находился в разъездах, вы заметно его наточили.

– Прошу тебя, оставь этикет для магистратских залов, где ему самое место. - мой голос прозвучал неприкрыто холодно.

Эльф мрачно улыбнулся, кивнув мне в ответ, и не проронил с того момента ни слова, покуда мы не миновали Гартунгские земли.

***

Путь из Гартунга до Сюрона — это как первая глава книги, которую я долго держал в руках, но никак не решался открыть. Я оставлял родные земли, едва понимая, чего ожидаю от этого путешествия. Только сейчас, после долгих лет, проведённых в поместье, я оказался на пороге другого мира, который всегда простирался за пределами моих окон, за садами и тёмными башнями Гартунга, остававшимися позади.

Иногда, особенно по ночам, меня охватывало странное чувство — словно кто-то или что-то ждало меня впереди. Это был не страх и не трепет, а тёмное, глубокое и таинственное ожидание, как силуэт за облаком. Когда мы на второй день пути проезжали под тенью одинокого утёса, я заметил, как странно светил серп нирны — его свет был почти зеленоватым, нереальным, словно сама тень богини пыталась донести до меня некое послание. В этот миг я почувствовал странное тепло, исходящее изнутри — не из тела, а словно из самого сознания. Оно исчезло так же внезапно, как появилось, оставив за собой неосязаемый след. Все эти знаки тревожили моё воображение, донося неведомые ранее предчувствия, рассыпающиеся холодным ознобом по телу и мыслям.

***

Нашей первой долгой остановкой был Данверрон, небольшой, но шумный город, расположившийся на пересечении торговых путей. Мы прибыли туда под самый вечер третьего дня, когда над крышами уже вился голубоватый дым, а люди сновали между торговыми лавками в преддверии ужина. Город запомнился мне прежде всего таверной, встречающей путников на самом въезде — она располагалась в старом каменном здании, выложенном из необработанного камня, и тянулась вверх узкой башенкой, на которой висел фонарь, словно приглашая всех заблудших путников войти. Внутри таверна была тёплой и шумной, с запахом пряностей и жареного мяса.

Олейран рассказывал, что именно здесь чаще всего останавливаются купцы, пилигримы и наёмники, что странствуют через главный тракт на пути к Гартунгу. За соседними столами нам попадались люди самых разных мастей: кто-то хвастал проделанным маршрутом, кто-то рассказывал небылицы о горах и подземных туннелях, ведущих к руинам древних и тёмных рас. Меня же больше всего заворожила женщина, старый тифлинг, сидящая у очага: она пела старинную песню на странном наречии, и словно сами всполохи пламени отзывалась её голосу.

Олейран улыбнулся, заметив мой взгляд.

— Это наречие мерхоянских тифлингов, — пояснил он. — Они кочевники, и их культура почти утрачена. Но в Абиттере они ещё иногда появляются, как вечерние тени. Кто знает, сколько этому языку лет — возможно, он древнее самого королевства.

***

Следующим пунктом стал Синдерион, столица, поражающая своими размерами и величием. Я бывал здесь и раньше, сопровождая отца на различных встречах и приёмах, но никогда не смотрел на город иначе, как через холодные линзы аристократических формальностей. Теперь же я мог видеть его другим — живым, дышащим, полным шумной, кипящей энергии, от которой кружилась голова.

Мы въехали в город через массивные ворота, украшенные барельефами, изображающими победы и завоевания давно ушедших имперских колонизаторов. На каждом углу стояли стражники в ярких синих плащах, а толпы местных горожан и чужестранцев теснились на площадях, обсуждая свои дела. Слышались разговоры на сотнях разных наречий, словно сама столица впитывала в себя звуки со всего континента.

Олейран поведал о политических интригах, что плетутся за дверями дворцов Синдериона, о влиянии богатых семей, которые, несмотря на отдалённость Империи, всё ещё держат королевство Абиттер в верности далёкому Императору. «Синдерион — это сердце королевства, но его кровь течёт далеко на север, через Великй Океан, в земли, где живут те, кто называет себя его истинными наследниками,» — задумчиво сказал он, и я запомнил его слова, хотя в тот момент едва ли мог до конца их понять.

Отец всегда говорил, что знание — это сила, и что только через познание можно обрести истинную власть. Но, глядя на эти дворцы и суетливую роскошь Синдериона, я не мог избавиться от ощущения, что эта сила коренится в чём-то более осязаемом, чем просто знания.

***

Глазэль был совершенно другим — городом высокой культуры и утончённых искусств. Его строения возвышались как тонкие, изящные шпили, каждая башня, каждый мост был украшен каменными орнаментами и статуями. Именно здесь, как говорил Олейран, собирались поэты, учёные и философы со всего Абиттера. В отличие от громоздкого и суетливого Синдериона, Глазэль был погружён в тихую, меланхоличную задумчивость.

Мир глазэльцев был для меня слишком чужд и изыскан, словно сама реальность под их взглядом подчинялась искусству и точности мысли. Мы с Олейраном успели попасть на собрание философов под открытым небом. Они стояли на мраморных ступенях и обсуждали такие отвлечённые вещи, как "смысл любви" и "суть света". Мне показалось, что это собрание — одно из самых красивых и безумных зрелищ, которые я когда либо видел: люди говорили о высоком, почти не замечая, как они стояли босиком на прохладном камне, под яркими лучами послеполуденного солнца.

— Это и есть суть Глазэля, — сказал Олейран, когда мы удалялись от площади. — Место, где слова значат больше, чем золото. Но будь осторожен, Айвор. Любое место, где люди говорят слишком много о свете, скрывает тьму где-то в глубине.

Эти слова запали мне в душу. Я начинал понимать, что Абиттер — это королевство парадоксов. Чем больше я узнавал его, тем больше тайн оставалось за его тщательно выстроенным фасадом.

Мы остановились в доме, где нам предложили посмотреть на коллекцию древних манускриптов, принадлежавших одному из великих хронистов Империи. Когда я держал эти древние страницы, пожелтевшие и покрытые витиеватыми письменами, мне казалось, что они дышат и шепчут тайны, пережившие столетия. Олейран с лёгкой улыбкой наблюдал за мной, словно понимая, что для меня это — не просто пыльные страницы, а нечто гораздо большее.

Казалось, что страницы шепчут мне тайны на забытых языках, их поверхности мерцали, словно дышали. На мгновение я ощутил дрожь в пальцах — это были не просто страницы, а древние фрагменты чужой мудрости, готовые раскрыться лишь перед тем, кто рискнёт прикоснуться к их тайнам.

***

Путь к Кантору был долгим и трудным: дорога пролегала через редкие рощи и пустоши, под тяжёлыми облаками. Кантор встретил нас запахом мокрой земли и сырого дерева. Здесь было тихо и пустынно, местные жители казались меланхоличными и погружёнными в собственные заботы. Дома Кантора располагались вдоль тёмного озера, в котором отражались чёрные ветви деревьев, склонившихся к воде, словно в вечном трауре.

Заброшенные сады и полуразрушенные строения наполняли Кантор печальной, призрачной атмосферой. Олейран рассказывал, что когда-то этот город процветал, но теперь от былого величия осталась только тень.

«Здесь как будто живут воспоминания, а не люди,» — тихо сказал он, когда мы проходили мимо старинного особняка, окружённого бурьяном. Я уловил в его словах скрытую печаль, словно Кантор напоминал ему о чём-то из его собственной жизни. "Не позволяйте этим местам затуманивать ваш ум, мастер Айвор. Меланхолия Кантора заразительна, но истинное знание рождается не в печали, берегите своё сердце от этих теней."

Это действительно было то место, где тишина говорила громче, чем любой шум. Горожане рассказывали мне, что местные камни имеют свой «голос», который можно услышать в тишине горных ночей. Ночью я проснулся от того, что сквозь стены домика, где мы остановились, словно доносился шёпот. Утёсы, виднеющиеся из окна, казалось, говорили на языке, который я ещё не мог понять, но который, как мне казалось, я знал где-то глубоко внутри.

***

Палагниус встретил нас звоном колоколов и серебряным сиянием храмов. Здесь была столица Аббатства и место рождения Сенктума, легендарного паладина, который обрёл статус почти божественного существа. В каждом доме можно было найти его сердобольный лик - будь то бюст, статуэтка или даже иконописный портрет, его имя звучало в молитвах горожан, а его символы были выбиты на каждой стене. Мы зашли в один из храмов, где прихожане возлагали свечи и цветы к его статуе.

Я ощутил странное волнение, стоя перед этим изваянием. Его строгое, но вместе с тем какое-то по особенному безмятежное лицо было обращено к небесам, а глаза, казалось, видели что-то далеко за пределами нашего мира. Олейран и раньше рассказывал о нём. Сенктум совершил множество великих для человечества подвигов, спасая королевство от многих чудовищных нашествий, а затем поднялся к звёздам, оставив после себя аббатство и веру, которая живёт и спустя столетия. Но мне было трудно поверить в то, что обычный человек мог достичь столь высокого идеала. Я почувствовал к нему странное, необъяснимое сродство — ведь и мне иногда чудилось, что меня влекут неведомые силы.

Глядя на лицо Сенктума, я пытался понять, что делает человека таким. Может ли его сила крыться в одном лишь стремлении к идеалу? Или всё это — легенда, красивая сказка, чтобы люди не видели слабости своих героев? Смогу ли я стать хотя бы тенью того, кем он был? Смогу ли я выдержать этот путь? И если смогу, куда он меня приведёт?

***

Наконец, после мигом пролетевших дней дороги, мы достигли Сюрона, крохотного городка, окружённого мрачными лесом. Здесь был конец нашего с Олейраном пути — и начало моего нового путешествия. Сюрон был полон странников: в тавернах сидели маги и учёные из разных земель, и на каждом шагу можно было услышать обрывки речей о великих открытиях, которые скрыты за вратами портала. Портала, коим прославлен был этот затерянный в чащобах город.

На стене таверны я заметил фреску, изображающую фигуру, уходящую в сияющий круг. Это был не просто человек — скорее тень или дух, шагнувший в мир, полный звёзд. Я задержал взгляд на этом изображении, чувствуя, как нечто внутри меня отозвалось, словно я уже был на этом пороге. Резкое осознание отозвалось в сердце лёгким уколом, а мысли наполнились моментами, которые я пережил в этом коротком путешествии. Я замер, чувствуя, как дрожат мои плечи.

"Помнишь, когда ты был ещё ребёнком, и я показывал тебе старинные трюки с исчезающими монетами?" — я почувствовал прикосновение его лёгкой, но твёрдой руки, призрачная фигура отца дышала мне в спину неясным видением. — "Как же ты смеялся тогда. Важно сохранить в себе это детское удивление, даже когда идёшь на встречу великим знаниям..."

"Уйди." - сказал я никому, сжимая кулаки.

Оставалось дождаться, когда наступит нужный час, и портал, ведущий в Сиин-Гоа, откроется. В ту ночь я стоял на холме, глядя на звёзды. Они светили ярче, чем когда-либо прежде, но их сияние казалось мне не просто светом. Это был зов. Как если бы древние огни пытались напомнить мне о чём-то забытом. Во мне зарождалось что-то новое, неведомое. Это было начало — моего пути, моего пробуждения, моего бремени. И хотя я не знал, что ждет меня за вратами Сиин-Гоа, я чувствовал: назад дороги больше не будет. Олейран не вмешивался в мои мысли — он чувствовал, что я должен сам сделать последний шаг. Он стоял в стороне, словно тень, как всегда готовый проводить меня и снова исчезнуть в дорогах, что стали его единственной настоящей родиной.

***

Следующим утром Сиин-Гоа поднялся передо мной, как олицетворение чего-то одновременно возвышенного и пугающего. Его башни, высеченные из чёрного камня, уходили в туманную высь, словно сами небеса были лишь частью грандиозного свода, под которым прятался этот город. Каждая стена, каждый мост, каждый шпиль казались древними и вечными, как само время. Огоньки магических фонарей мерцали в вечерней дымке, бросая призрачные отблески на гладкие поверхности улиц, а порывы холодного ветра приносили ароматы неведомых трав и металла.

Здесь всё дышало силой — не живой, но древней, почти осязаемой. Я почувствовал странное давление в груди, словно тяжесть, как если бы сама земля под ногами пыталась что-то мне сказать. Неужели я правда принадлежу этому месту? Мне ли здесь учиться, стоять под сводами, где знание хранится тысячелетиями?

Я вошёл через массивные ворота, за которыми начинался другой мир. И хотя внутри я ощущал себя почти ничтожным, этот город будто шептал мне:

«Добро пожаловать. Ты здесь не просто так»

Глава 1. «Песок и Эхо»

ЧАСТЬ I - "Чёрт-аж-два". 1-ый год.

Первые месяцы в Академии пронеслись для меня вихрем — оглушительно, ярко, словно я очутился в центре бури. Всё здесь было новым, удивительным, ошеломляющим. Стоило мне ступить за порог этого древнего, окутанного легендами места, как я почувствовал, что вхожу в совершенно иной мир. Это была другая реальность, не похожая ни на что, что я знал прежде.

Я жил в непрерывном возбуждении, ощущая себя словно на пиру, где все угощения были диковинными, редкими, и я мог вкусить их лишь раз в жизни. Каждый день мне открывались вещи, о которых я мог только мечтать: огромные залы, уставленные книжными стеллажами до самого потолка, кабинет алхимии, пропахший крепкими травами и дымом, астрономическая башня, чьи телескопы смотрели далеко за пределы обыденного мира. Казалось, что Академия сама по себе была живым существом, затаившим в себе загадки и тайны, скрывающим древнюю мудрость под каменными сводами.

С огромным волнением я знакомился с преподавателями, каждый из которых был для меня, юного, жаждущего знаний искателя, не просто наставником — скорее, воплощённой легендой. Профессор Фэйдромар, старый драконид с глазами, сияющими в полутьме, как раскалённые угли, не просто разгуливал по аудитории — он носился, размахивая длинным хвостом, распаляясь всякий раз, когда его лекция касалась временных аномалий и древней магии света. Его лекции были полны огня, энергии, почти сумасшедшего восторга, и каждый урок с ним был похож на магическое представление, где он, как искусный жонглёр, крутил в воздухе клубки волшебства, от которых то и дело захватывало дух. Каждый раз, когда он взмахивал когтистой лапой, воображаемые временные линии вспыхивали в воздухе, превращаясь в клубки света и тьмы. "Магия времени — это не просто наука," — его голос гремел, будто дракон завывал в горном ущелье. — "Это поэзия незримого, но вечного движения!"

А потом была госпожа Келлианн, эльфийка с серебряными волосами, преподавательница мистицизма и до сих пор непонятной мне дисциплины - эмпатии. Её голос звучал так, словно его донесло ветром из другого мира, а каждая пауза в словах казалась наполненной невысказанным знанием. Она не смотрела в глаза ученикам, будто избегала встречаться с тем, что она могла бы увидеть в них. Но однажды её серебристые глаза остановились на мне, и я почувствовал, как лёгкий холод пробежал по моей коже. "Каждая душа — это тайна," — сказала тогда она, — "Но есть тайны, от которых лучше держаться подальше". В её присутствии все вокруг стихали, внимали её словам с каким-то благоговением, и я тоже не мог не поддаться её спокойной силе. Она говорила о магии как о древнем океане, который скрывает в себе тайны жизни и смерти, и каждый её урок заставлял меня чувствовать, будто я прикасаюсь к чему-то невыразимо большому, таинственному и холодному.

Я восхищался этими людьми, этим местом, этим ритмом жизни, где каждый день приносил что-то новое и неизведанное. Но вместе с восторгом и радостью что-то тревожное и горькое поселилось во мне. Каждое моё открытие, каждый новый шаг вперёд очень скоро начали казаться мне горьковатыми на вкус, как будто к каждой победе примешивалась едкая капля сожаления, растекающаяся по моим мыслям, когда я оставался один.

Каждый вечер, перед тем как уснуть, я чувствовал, как во мне снова и снова загорается глухая боль — тень воспоминаний о том, кого я оставил за пределами этих стен. Отец. Дерет. Его образ будто размывался, когда я пытался его вспомнить, и всё же его силуэт маячил в глубине моего сознания, нависая надо мной, словно незримый надсмотрщик, тихий и холодный, как и всегда.

Я пытался отгонять эту мысль, пытался убедить себя, что Академия — это всё, что мне нужно, что теперь я обрёл новый дом, но часть меня не могла не возвращаться к нему, к нашему дому, к тому, что осталось далеко позади. И главное, к его словам. К странным, порой пугающим речам, в которых он говорил о судьбе, об избранных путях, о тайне, которую я, по его словам, носил в себе. Он всегда держал меня на расстоянии, как будто я был для него не сыном, а скорее книгой, в которой он искал ответы.

И это чувство отчуждения, которое я в детстве не мог понять, теперь всё отчётливее врастало в меня. Я не мог отделаться от ощущения, что всё, что я делаю здесь, каждое своё усилие, каждый изученный свиток, каждый урок — это нечто, что он предначертал для меня. Словно его тень тянулась сюда, в Академию, контролируя мои шаги, и я был не более чем исполнителем его воли.

Эта мысль жгла меня, как яд, и вместе с тем я не мог её отпустить. Почему он так настаивал, чтобы я был здесь? Что он знал обо мне, чего я сам не знал? И почему он не мог объяснить, сказать мне прямо? Меня раздирало это мучительное противоречие: я чувствовал благодарность за то, что он, возможно, дал мне путь, возможность, силу... и в то же время ненависть за то, что он обращался со мной, как с какой-то абстрактной надеждой, как с ключом, которым можно отпереть загадочные двери. Его загадки и полуслова поселили во мне страх перед моим собственным предназначением.

Сколько бы я ни углублялся в магию, чем больше я узнавал, тем яснее мне становилось, что с каждым днём я подхожу к какой-то грани, к какой-то черте, за которой откроется правда, — и я не был уверен, хочу ли я её знать.

Я снова поднял в мыслях этот образ добродушного и добродетельного полуэльфа, вобравшего все качества народного героя – о да, он был рождён им стать, и дело даже не в тех бестолковых пророчествах, которыми он был одержим. Само его существование не имело ни большего, ни меньшего смысла – спасать нуждавшихся, карать провинившихся. Порой я действительно задумывался о том, материален ли этот полуэльф, есть ли в нём хоть что-то от живого разумного существа?

Но куда больше меня всё равно беспокоил его статус, в тени которого мне приходилось иметь дело с самой настоящей травлей. В первый же день, когда я вошёл в столовую, разговоры вокруг мгновенно стихли. Я слышал, как один из студентов, не скрываясь, прошептал: "Гартунгский бастардыш, ты погляди на него, думает, что может ходить тут с важным видом". Смех пробежал по комнате, будто холодный ветер. Я сел в дальнем углу, пытаясь не смотреть в их стороны, но это не помогло. Кто-то специально уронил поднос рядом со мной, кто-то толкнул плечом в коридоре. Я знал, что это случится — ведь я, как и мой отец, не мог просто существовать в чьей-то тени. Моя тень тоже вызывала раздражение.

Травля и пренебрежение моими правами студента, однако, не помешали мне относительно быстро завоевать доверие лучших преподавателей и заполучить почётный статус «студента века», что, разумеется, тоже отразилось на отношении окружавших меня сверстников. Конкуренция была жестокая и беспощадная.

В детстве я мало общался, поэтому мне было трудно заводить знакомства и обретать союзников, не говоря уже о друзьях, которые мне бы очень пригодились в это время. Таковым, однако, совершенно случайным образом стал абсолютно бестолковый и своенравный хазир по имени Галеон. Ему тоже приходилось очень несладко с аналогичной борьбой с демонофобией и травлей. Однако у него была сила, был прочный стержень борьбы за свою правду, он мог постоять за себя самым агрессивным образом – и делал это без всякой опаски, чем не мог похвастаться я.

Я часто замечал Галеона ещё до того, как мы познакомились. Впервые то случилось на третий месяц моего обучения. Он стоял в центре толпы студентов, сверкая своими огненными глазами, и смотрел на окружающих так, будто готов был пронзить каждого взглядом. "Что, страшно?' — его голос, глубокий и насмешливый, эхом разнёсся по залу. "Я ношу имя корабля, бороздящего пески, Галеон - так называли меня хашиты, пока я прозябал свои дни в их плену!". Мне доводилось слышать это имя, хотя гораздо чаще мне приходилось наблюдать его в списках нарушителей дисциплины. Такой список еженедельно обновляли старосты, и висел он в главном зале у всех на виду. Галеон часто устраивал драки и перепалки, отстаивая своё мнение и честь. Хазирская горячая кровь давала о себе знать. И хотя он всегда выходил победителем, уважения старших это ему не прибавляло. В учёбе он был слаб, и даже я иной раз задавался вопросом о том, что он вообще здесь делает. Но он никогда не боялся ничего и никого. В этом мы были полными противоположностями.

Но однажды, когда он увидел, как один из студентов кинул мне под ноги заклинание, заставив меня споткнуться, он вдруг подошёл ко мне, поднял меня резким движением за руку и бросил на обидчика разряженный пламенем взгляд: "Тронешь его ещё раз — я тебе все зубы пересчитаю, тремя руками" - он взмахнул рукой, угрожающим жестом формируя волшебный кулак у самого носа студента. Так было положено начало нашей странной дружбы.

Тем же днём я заметил его в библиотеке, погружённого в чтение. Груда древних фолиантов возвышалась вокруг него, как стены крепости. Он даже не заметил меня, погружённый в страницы, словно искал ответ на вопрос, который давно его терзал. Свет вечноламп вырезал тени на его изнурённом лице, будто его мысли прожигали его изнутри. Я вдруг понял, что он так же одинок, как и я. Его крепость из фолиантов — это его способ спрятаться, как мои длинные прогулки по пустым коридорам. Но, в отличие от меня, он не боится показывать свою уязвимость. Может, именно это меня в нём и зацепило.

Я не знал, что он искал, но почувствовал, что это связано с чем-то тёмным и опасным. Но похоже, что он не мог найти то, что его интересовало. Уже тогда я предвкушал какое-то воображаемое дельце, которое нас однозначно свяжет крепкими узами дружбы. Сентиментально, но, как оказалось, я был тогда даже по-страшному близок к правде.

– Что-то сложное задали? - спросил я тихонько, не смея больше терпеть своё любопытство.

– А? - он поднял голову с толстенной книги, раскрытой где-то на последних страницах, и злобно зыркнул в мою сторону, - Не твоё дело, - угрюмо ответил он.

– Как скажешь... - я сидел в пол-оборота, и разглядывал груду собранных им книг, которая занимала добрую четверть стола, за которым и расположился недружелюбный в тот момент хазир.

Большая часть из них представляли из себя эпос сомнительной исторической ценности - преимущественно восточный. Легенды, сказки, пророчества и летописи увядшей когда-то под гнетом солнца пустынной империи - таков был предмет его интереса.

Некоторое время тишина разбавлялась шелестом страниц и шаркающими где-то в глубине стеллажей студентами, пока время работы библиотеки не достигло момента, когда делать здесь было уже явно нечего - скоро отбой, а затем и обход. Сомнительное сочинение, над которым я работал последние три часа, было закончено, и мне оставалось лишь поставить толком неиспользованные книги по истории магии на заросшее паутиной место.

Хазир всё это время продолжал с упорством изучать какую-то тему, разочарованно вздыхая каждый раз, когда он захлопывал очередную бесполезно пролистанную книгу, чтобы затем взяться за другую. Когда я задвинул стул, и было собрался унести книги, он неожиданно шикнул меня:

– Пс, слушай, ты ведь большая голова, да? - злобу его как рукой сняло.

– Что ты имеешь в виду?

– Ой, не прикидывайся дурёхой, Зазнайвор. О тебе только и говорят, но мне плевать на слухи. Мне нужна твоя помощь. И поверь, я этого не забуду, если ты согласишься, - он говорил медленно, вышептывая каждое слово, и при этом глядя мне прямо в глаза - в какой-то момент мне даже пришлось опустить голову - и даже тогда он не перестал высматривать дыру в моём лбу своим адским взглядом. Слова его, однако, заинтересовали меня в тот краткий миг горячего любопытства. Когда он закончил, я ещё помолчал некоторое время, ожидая, что он продолжит, но он лишь молча таращился на меня в тихой, пропитанной запахом старых страниц полутьме. Для меня было совершенно очевидно, что помощь ему нужна не с уроками.

– Я бы хотел сперва узнать твоё имя...

Я не успел договорить — он поднёс палец к моим губам, призывая к молчанию. Его бровь нервно дёрнулась, когда он оглянулся вокруг, словно в поисках скрытых наблюдателей. Кожа его лица, покрытая едва заметными чешуйками, казалась тусклой в свете свечей, но глаза пылали, полные напряжения. Только слабый свист ветра за витражными окнами напоминал о том, что время идёт, а жизнь не застыла в ожидании того, когда он ответит на мой вопрос.

– Галеон, - прошептал он, убирая палец от моих пересохших губ, - Галеон Фахури, и я настаиваю на том, чтобы ты запомнил это имя раз и навсегда, - закончил он, гордо сомкнув на груди руки в недоверчивой позе.

– Полагаю, мне представляться не нужно, - ответил я, ставя свою стопку книг на его стол, - Так что же ты ищешь средь всех этих книг? Могу лишь предположить, что какая-то легендарная байка не даёт тебе покоя? Как та история о великом городе, где всё было из золота...

– Слишком быстро судишь, умник. Тебе это может однажды боком выйти, - ответил он беззлобно, жестом приглашая присесть напротив, - Тебе известно что-нибудь об элементалях? В смысле... что-нибудь, о чём вряд ли толкуют на уроках.

Мысль явилась нежданно, звонко пронзая мои воспоминания, да так, что у меня сбилось дыхание.

- Э-элементали?.. - едва выдавил я на выдохе.

Слово "элементали" вызывало во мне что-то смутное, болезненное, что-то, что я давно пытался забыть... или вспомнить? Я быстро перепроверил свою сознательную библиотеку, надеясь уцепиться хоть за что-нибудь. Тщетно! Я ищу не там! Сердце вдруг сжалось, ноги одеревенели, в ушах раздался невыносимый стук сердца.

Глаза дёрнулись куда-то в сторону темнеющих стеллажей. Дальние углы сгущали вечернюю тьму, создавая неведомые мне образы, будто бы и в каком-то моменте знакомые, но всё ещё скрытые где-то в... точно! Подсознание! Я должен проверить там! Думай, Айвор, думай...

– Ты чего?.. - донесся будто издалека голос хазира, но я не ответил, будучи погруженным в раздумья.

– Просто задумался, - ответил я через пару мгновений, проглатывая ком в горле, - Мне кажется, что однажды я что-то слышал, не припомню только от кого, да и что именно я слышал, может и вспомню позже. Извини, - слова слетали с моих губ сами собой, пока я всё ещё петлял в чертогах своего разума в поисках нужных мне ответов.

– Досадно... - вздохнув, ответил он, закрывая книгу, - Может, тогда ты помог бы мне найти хоть что-то? Здесь, в этих, песочными гоблинами забытых, книгах мало чего сыщешь, да ты и сам знаешь. Мне отец и то больше рассказывал сказками, чем эти бесполезные хроники...

Слово "элементали" продолжало распалять сознание, словно вспышками света в тёмной комнате. В памяти мелькнул образ отца, стоящего у окна в нашем поместье, его голос звучал негромко, но чётко: "Существа, хранящие истинную энергию… те, кто сотворил жизнь из хаоса". Я тогда не понимал, о чём он говорил, но теперь эти слова ожили, пробуждая во мне тревогу, которую я не мог объяснить.

– Мой отец, Дерет, он иногда говорил них, но меня не посвящал в это. Он в принципе мало во что меня посвящал... - последнее было явно лишним. Благо, хазира интересовали лишь элементали.

- Слыхал я про него. На Родине моей его считают героем, да и по факту именно благодаря ему я нахожусь здесь сейчас. Разумеется, что он что-то знает о них, - с серьёзным лицом отвечал он, пока я приходил в себя. – Но ракшас меня побери, не уж то ты тот самый Деретианский отпрыск? Ты из Аурхейров?

- Зачем тебе это? В смысле, почему ты интересуешься ими? - спросил я, игнорируя вопрос. - Так или иначе... нам ведь поведают о них больше уже во втором полугодии.

- Долгая история, пока что тебе незачем это знать, - он сразу опешил меня, но затем неожиданно обрадовал моё любопытство. – Но мне всё равно не помешает твоя помощь, а тебе - кто-нибудь, кто отвадит от тебя всех этих завистливых мух. В полночь, рябистая аллея, я буду ждать тебя, Айвор... Аурхейр.

***

Я всматривался в мутное зеркало, закидывая челку назад и открывая бледный лоб с тонкими, темными венами. Ухоженные, но сухие волосы спадали на плечи, а атласная лента, которой я обычно их собирал, лежала забытая рядом. Из голубоватой глубины стекла на меня смотрел чужой, усталый юноша. Его глаза, цвета темной бирюзы, казались наполнены не только слезами, но и чем-то более тяжёлым — усталостью, которую нельзя было смыть одним взмахом рукава.

Сложив ровной стопкой форму на стуле, я стоял в одной белоснежной блузе. Из больших обвисших рукавов выглядывали тонкие белые руки, касающиеся зеркала подушечками пальцев. Свет свечи назойливо плясал поодаль, откуда-то тянуло сквозняком.

Тишина надвигающейся ночи разбавлялась мирным сопением спящих студентов. Задув свечу, я укутался в одеяло. Но сон не спешил настигать меня – покоя не давали мысли о ночной авантюре и помыслах Галеона.

Что этот хазир о себе возомнил? Тайные встречи, нарушение дисциплины... А если нас поймают? Стоит ли оно того? Рисковать ради самоуверенного недоучки и его жалкой тайны? Да что там может быть такого, что стоит наказания? Нет, что-то тут явно не так. Пот стекал по виску, щекоча кожу, а сердце не унималось, словно билось не в груди, а прямо в горле.

Я откинул одеяло, повернувшись на спину. Узорчатый потолок молча терпел мой обеспокоенный взгляд, мечущийся по его тёмным высоким углам, узорчатые линии в них переплетались, как трещины в стекле, и это беспокойное переплетение будто отражало мои сомнения. Я лежал, уставившись в темноту, пока в голове не прозвучал тихий, но настойчивый голос: "Ты должен узнать, что он скрывает." И я знал, что уже не отверчусь.

Я снова перевернулся, теперь уже на бок, пытаясь сосредоточиться на ритмичном дыхании соседей, но это только усиливало напряжение. Тишина стала слишком тяжелой, заполняя комнату, пока чей-то голос не вывел меня из раздумий.

– Долго ворочаться будешь? - раздраженный шепот исходил от соседней кровати.

Полусонный студент, с тусклыми зелеными глазами глядел на меня, не то сердито, не то озадаченно. Звали его Ормандо. Он был родом с далёких земель Глаза Оодвуда, человек из знатной семьи, немногий из моих надежных приятелей.

– Извини. Не спится. - ответил я, в очередной раз сглотнув от жажды.

– Сходи на балкон, проветрись, может, сон нагуляешь, - сочувственно прозевал он, обратно прячась под одеяло.

***

Ночной воздух колол кожу, а нирновский свет резал тьму серебристым лезвием. Вдали виднелись очертания леса — тёмного, молчаливого, но от этого еще более живого, и его мирное ветреное дыхание слегка успокаивало меня. Мы сидели на плоском камне, за Академией, чуть в стороне от рябистой аллеи, о которой преподаватели вечно забывали, когда обходили территорию. Здесь мы могли говорить, не опасаясь, что нас услышат.

Галеон снял с головы капюшон и потрепал свои мясляно-чёрные кудри, разминая шею, как будто готовился взвалить на плечи мешок с углём, а не разговор.

— Слушай, Зазнайвор… — начал он, не глядя на меня, но сразу оборвался, нервно скребя землю подошвой. — Я не хочу, чтобы ты подумал, что ты мне там чем-то обязан… да и не просто так я позвал тебя сюда.

Я чуть прищурился, пытаясь разглядеть его лицо. Лунный свет подчеркивал его профиль — острый, решительный, но в этот миг он выглядел словно моложе и уязвимее. Галеон был из тех, кто держит себя с уверенной легкостью, будто бы и впрямь знает всё на свете, но что-то в его голосе сейчас выдавало напряжение.

— Что ж, я слушаю, — ответил я, чувствуя, как в груди просыпается любопытство.

— Я… Я здесь, в Академии, потому что хочу понять… — он помедлил, подбирая слова, — что такое элементали на самом деле.

На первый взгляд, звучало почти тривиально. Но я снова почувствовал этот глухой отклик, боль, затаившуюся во мне на грани осознания. Будто я знал, о чём он говорит, но не мог вспомнить. Словно сама природа элементалей была чем-то, что… касалось и меня.

И снова. Элементали.

Я стиснул зубы, но заставил себя казаться спокойным.

— Элементали, значит, — пробормотал я, пытаясь придать своему голосу привычную насмешку. — Зачем тебе эти… сущности?

— Айвор, ты думаешь, что знаешь, что такое элементали, — его голос стал низким и напряженным, а взгляд обжег меня, как жар пустыни. — Но то, чему нас учат в академии, — это лишь поверхность. Семь стихий, их природа, их сила... — он замолчал, глядя куда-то вдаль, словно видел то, о чём говорил. — Это всё ерунда. Истинные элементали — это не просто "сущности". Это что-то большее. Что-то, что не укладывается в учебники.

— Что-то большее? Что ты имеешь в виду?

Галеон склонил голову, задумчиво глядя в сторону.

— В диких пустынях, где я родился, есть легенды, — сказал он, и его голос приобрел странную, далёкую нотку. — О существах, которые могут управлять стихиями не потому, что они просто родились с этой силой, а потому что они сами — воплощение этой силы. И эти существа… могут давать силу другим, или забирать её. В древние времена говорили, что они даже могут забирать части души.

Я слушал его, и холодный озноб полз по спине. Я пытался понять, что именно меня так тревожит, но не мог найти ответа. Легенды о духах и магии не были для меня чем-то новым — в Академии мы каждый день сталкивались с непостижимым. Но то, как говорил Галеон, с каким глухим жаром…

— Ты… видел их? — спросил я, внезапно осознавая, как глупо звучит мой вопрос.

Галеон усмехнулся, но его улыбка была горькой.

— Нет, не видел, — его голос стал тише, почти шепотом. — Но однажды какие-то люди пришли за моей сестрой. Ей было всего семь. Они говорили, что она "особенная", что в ее крови была элементальная сила, которую они так долго искали. Я помню, как она плакала, пока они увозили её в тёмной повозке. А я просто стоял там, слишком слабый, слишком глупый, чтобы сделать хоть что-то.

Он замолчал, и я тоже. В ночной тишине его слова повисли в воздухе, словно придавленные тяжестью воспоминания. Я видел, как его глаза, обычно веселые и бесшабашные, в этот миг потемнели, стали холодными, как угли, затушенные песком.

— Это было давно, — продолжил он, не глядя на меня, его голос теперь звучал глухо. — Я не знаю, были ли это фанатики или действительно люди, обладающие какой-то из их сил. Но с того дня я пообещал себе, что когда-нибудь… когда-нибудь я вернусь. Найду их. Я стану достаточно сильным, чтобы вернуть то, что они у меня отняли. Но для этого я должен понять, что за силой, нет, скорее проклятьем обладала моя сестра.

Я кивнул, чувствуя, как мои собственные руки сжимаются в кулаки. Я никогда не терял семью, не знал, что значит утрата, но я понимал его стремление к силе, жажду постичь истину, не оставляющую покоя. Потому что где-то в глубине души, я тоже искал ответы — даже если пока не знал на какие конкретно вопросы.

Но что-то в его словах…

— Элементали… — повторил я, отводя взгляд к звёздам, как будто они могли ответить мне. — Галеон, это странно, но… когда ты говоришь о них, я тоже что-то чувствую. Что-то необъяснимое. Как будто я тоже когда-то… имел с этим дело.

Галеон посмотрел на меня, его глаза блеснули в нирновом свете.

— Ты думаешь, это просто совпадение, что мы оба здесь? — сказал он с лёгкой усмешкой, но в его голосе звучала странная убежденность. — Думаешь, так просто две души вдруг решают поговорить о силах, о которых говорят только в легендах?

Я хмыкнул, отвернувшись. Я не знал, как ответить. Мысль о том, что я мог быть связан с элементалями, как и он, казалась нелепой. Но это объясняло бы… объясняло бы многое. Сны, видения, странные ощущения, что время от времени охватывали меня.

— Ты, наверное, прав, — выдавил я, стараясь скрыть легкую дрожь в голосе. — Я не знаю, что это значит, — медленно произнес я, чувствуя, как слова даются мне с трудом — Но, если эта тайна действительно касается нас обоих, если она забрала твою сестру... я помогу тебе. Мы вместе найдем ответы.

Он улыбнулся, почти с облегчением, и протянул мне руку.

— Считай, что у тебя появился союзник, Айвор. И не просто союзник, а самый дерзкий и неугомонный хазир в академии.

Я почти рассмеялся, не смотря на тяжесть, оставшуюся в душе. Мы пожали друг другу руки, и я почувствовал, как его крепкая хватка отдаётся теплом, развеивая тьму сомнений, которая уже начала заволакивать мои мысли.

С того вечера моя жизнь в Академии начала стремительно меняться. Я ещё не знал, что Галеон станет ключом к тайнам, которые перевернут всё, что я знал о себе, о мире и о том, почему я оказался здесь. Стены и обыватели Академии запомнят нас по общей кличке...

Чёрт-аж-два

Глава 2. «Там, где молчат птицы»

Прошлая ночь оставила во мне странный осадок. Казалось, Галеон что-то зажёг внутри меня — что-то, что требовало внимания. И ответов. И это чувство лишь усилилось на рассвете, когда меня разбудил… зов.

Едва забрезжил пасмурный рассвет, я проснулся от странного ощущения — как будто издалека, из глубин забытого сна, меня звали по имени. Он не был похож на голос знакомых мне людей, но напоминал забытое эхо чего-то сокровенного.

Я долго лежал, глядя в потолок своей комнаты, пока холодный свет медленно проникал через запыленное окно. Думал о нашем ночном разговоре с Галеоном. Его слова снова и снова крутились у меня в голове, словно мантра. «Элементали… сущности… силы, что могут отнимать души…».

В детстве, помнится, у меня тоже были сны, но они казались слишком призрачными и странными, чтобы их запомнить. Я даже думал, что сны эти — всего лишь фантазии, плод моего воображения, которому тогда некуда тогда было деться. Но теперь, когда я снова погружаюсь в воспоминания, некоторые образы начинают выплывать на поверхность, как подводные камни в омуте моего разума.

Во снах я был чем-то иным. Не человеком, не мальчиком, не тем, кто сидит в академических аудиториях и штудирует древние тексты. Я ощущал, как поднимаюсь над землёй, как могу ощущать движение ветра, видеть, как он кружит вокруг, несется по склонам гор и проникает в трещины скал. В этих снах я был ветром, свободным и могущественным, связанным с чем-то безграничным и древним, с чем-то, что превосходит жизнь и смерть, тело и разум.

Но это были не обычные сны. Я часто просыпался с криком, задыхаясь, пытаясь нащупать реальность в смутном свете рассвета. Иногда после таких ночей я чувствовал себя разбитым, словно то, что происходило со мной во сне, на самом деле оставляло раны, глубокие, но неосязаемые.

Мой взгляд упал на пыль, что плавно кружилась в воздухе, и мне показалось, что она образует странные кудрявые символы — полузабытые руны или начертания древних заклинаний.

Я вдруг осознал, что Галеон, возможно, был единственным, кто мог бы понять меня. Он не просто спешит набраться силы ради абстрактного знания; он стремится обрести силу ради своей утраченной семьи, ради сестры, которую отняли у него. И может быть, он чувствует ту же тягу к древним силам, что и я. Что-то в нас обоих тянется к элементалям, к этим сущностям, словно мы — две разбитые части одного целого, странно отраженные друг в друге.

"Элементали…" — повторил я, едва слышно, чтобы слово это не сорвалось с губ слишком громко.

Моя рука непроизвольно сжалась, как будто я пытался удержать неуловимую силу. Может быть, все мои детские сны, вся эта тревога и неясное томление, что преследует меня с самого поступления в Академию, на самом деле имеют значение. Быть может, это не просто видения, не просто фантазии. Может быть, мне суждено что-то большее?

И вдруг, как будто осененный вспышкой, я вспомнил лицо отца — его странный, сосредоточенный взгляд, каким он иногда останавливался на мне, думая, что я не замечаю. Он никогда не говорил прямо, никогда не позволял себе раскрывать всю суть своих дум, но в его словах, брошенных вскользь, под маской обычного родительского наставления, всегда слышалась тревога. Словно он знал что-то обо мне, чего я сам не мог понять.

Я помню, как ещё в детстве он сидел возле моей кровати в часы болезни, шепча тихо, как будто это были не слова утешения, а фразы из древнего заклинания, способного оберегать. "Ты особенный, Айвор," — говорил он. "В тебе сокрыто то, что под силу лишь немногим. Ты знаешь, что наша судьба не принадлежит нам самим?" И тогда это казалось мне лишь красивыми словами, чем-то вроде сказки на ночь.

Но были моменты, когда он заговаривался — особенно поздно ночью, когда думал, что я уже уснул. Он шептал себе под нос, как будто боялся, что кто-то другой подслушает. "О, великие, если бы только ты знал, что носишь в себе... Если бы только я знал, как тебя защитить…" Я тогда думал, что он просто беспокоится, как любой отец. Теперь же, в тишине этих стен, я начал понимать, что это было нечто иное, что это были его скрытые страхи.

"Не забывай, Айвор," — шепот отца звучал в моей голове, его голос был холодный, как зимний ветер. — "Не забывай, что иногда судьба сводит нас с тем, что сильнее нас самих. Иногда её просто нельзя избежать. Пророчества — это не просто слова. Они говорят нам о вещах, которые были предопределены задолго до нас."

Тогда я не понимал, что всё это значит, — но теперь всё начинало складываться. Я видел кусочки этого пазла, но не мог собрать его целиком, как будто картинка была предназначена только для чьих-то чужих глаз. Что, если мои сны — это не просто случайные образы? Что, если я действительно связан с чем-то, что выходит за пределы моего понимания, с чем-то древним и могучим, что отзывается на зов моего сознания? И что, если отец знал об этом всё это время, но не решался сказать?

От этих мыслей моё сердце забилось быстрее. В груди проступила тяжесть — чувство, одновременно обостряющее страх и странную уверенность. Я чувствовал, как внутри меня пробуждается нечто, как разрастается тёмная бездна знаний, готовых открыться, если я только сделаю шаг навстречу. Но чем глубже я осознавал это, тем сильнее крепла тревога.

Я наконец поднялся с кровати, чувствуя, как ночная сырость, остатки сна и холодной тревоги всё ещё держат меня в своих цепких объятиях. Комната была наполнена слабым утренним светом, который пробивался сквозь старые, тускло блестящие стекла. С этой стороны Академии окна выходили на холмы, и я невольно задержал взгляд на завораживающем, серо-зеленом пейзаже за окном. Ряды елей, высокие и угрюмые, словно сторожевые башни, спускались к опушке леса, где туман сгустился, запутавшись между стволами, словно неохотно покидающий ночное укрытие.

Я отвел взгляд от окна, встряхнувшись. Пора готовиться ко дню.

Быстрыми, автоматическими движениями я натянул форму, застегнул все пуговицы на сюртуке, тщательно, не спеша, пригладил манжеты. Студент века должен выглядеть соответствующе, хотя бы для того, чтобы не давать лишних поводов для шепота за спиной.

Я знал, что впереди предстоял тяжелый день. Новое задание, новая лекция по некротическим дисциплинам, и, конечно, тесты по древним заклинаниям, к которым я уже дважды готовился на этой неделе. Всё это как-то вдруг показалось мне совсем ничтожным, почти бессмысленным, на фоне разговоров и размышлений о древних силах, видений, преследующих меня с детства. Но я не позволил себе поддаться этим мыслям. Академия требовала дисциплины, и ее правила я усвоил четко. Даже если в глубине души ощущал растущее напряжение, которое, казалось, вот-вот вырвется наружу, я стиснул зубы и заставил себя сосредоточиться на повседневных делах.

Слегка взлохматив волосы, чтобы они выглядели менее аккуратно — «слишком правильный вид лишь подчеркивает твою зажатость», как однажды подколол меня Ормандо, — я, наконец, подошёл к двери. И всё-таки задержался на пороге, бросив последний взгляд в окно.

Туман между стволами деревьев за окном начал редеть, уступая место утреннему солнцу, и я ощутил легкую дрожь. Долгий день только начинался, но что-то в его начале казалось мне незримым предзнаменованием.

Я глубоко вдохнул, будто запечатывая все сомнения внутри, и вышел за дверь.

***

Коридоры Академии встретили меня привычным синевато-серым полумраком, в котором стены, украшенные гобеленами и магическими лампами, казались почти живыми. В этом приглушенном свете мне казалось, что сами стены Академии наблюдают за студентами, вбирая их секреты и взамен щедро предлагая свою тихую, многовековую мудрость.

На первом этаже я прошёл мимо очередного собрания первокурсников. Они толпились вокруг преподавателя, чьё строгое лицо оставалось неподвижным, несмотря на яркие и порой дерзкие вопросы студентов. Мне на миг захотелось подойти, посмотреть, как они слушают свой первый урок о природе магической структуры мира, но я продолжил путь.

На втором этаже, где располагалась Библиотека, всё было иначе. Там царила абсолютная тишина — высшая ценность Академии. Никто не шептался, не переговаривался, даже дыхание казалось здесь приглушенным. Над головами студентов и преподавателей висели свечи — парящие огоньки, разливающие мягкий, холодный свет. Они подсвечивали груды свитков и книг, которые доставлялись сюда со всех концов королевства Абиттер. Некоторые из этих томов выглядели так, словно их написали на рассвете мира. Мне самому приходилось работать здесь ночами, склонившись над древними текстами, и теперь я невольно отметил, что в этом месте тишина наполняет не только пространство, но и душу, заставляя почувствовать себя частью чего-то бесконечно древнего.

Но сегодня мой путь лежал дальше.

В парке Академии — открытом пространстве, полном деревьев и старых каменных колонн, окутанных паутиной времени, — я остановился на секунду. Сквозь дымку синеватого утреннего света, пробивающегося сквозь своды деревьев, вдалеке я увидел очередное сборище студентов.

Туман скользил по земле, и из этой полупрозрачной пелены доносились звонкие возгласы. Участники магической дуэли собрались на одной из арен. Это была разрешённая и давно принятая традиция — проверять свои силы на глазах у других студентов, демонстрируя, кто способен покорять стихии и наклонять законы плетения в свою сторону. Но у дуэлей были строгие правила: никакого смертельного намерения, никакой темной магии.

Я осторожно подошёл ближе, прячась за колонной, чтобы не привлекать внимания. Там, на каменном круге, выложенном руническими знаками, стоял Галеон. Его фигура выделялась среди остальных. Даже на расстоянии я мог почувствовать, что воздух вокруг него вибрировал, словно его магия не просто наполняла пространство, а захватывала его, заставляя служить своей воле.

Его противником оказался третьекурсник, известный своей склонностью к вызову. Судя по тому, как он крутил в руке сферу хаотичной энергии, едва сдерживаемую заклинанием, это был чистокровный маг, чья магия брала начало не из многодневных практик в арканоплетении, а просто сама по себе, из унаследованного наития. Я узнал его лицо: это был тот самый Арвил, который вчера пытался втянуть Галеона в конфликт, когда тот заступился за меня. Похоже, теперь он решил добиться своего публично.

Толпа затихла, наблюдая за противостоянием. Галеон не двигался, словно выжидал, пока его противник сделает первый шаг. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но я будто знал, что за этим стояла холодная расчетливость. В глазах его сверкало нечто знакомое — азарт, смешанный с яростью, которую он прятал за своей беспечностью.

Арвил первым нарушил тишину, послав вперёд снаряд хаоса. Разноцветное пламя рванулось вперёд, разрывая воздух и на мгновение ослепляя присутствующих. Я инстинктивно отступил на шаг, прикрыв глаза рукой.

Когда же яркость схлынула, я увидел, что Галеон даже не дрогнул. Перед ним дрожала стена из песка — его любимый элемент, который он всегда использовал с мастерством на тех редких уроках, на которых мне доводилось присутствовать с его факультетом. Песок, захваченный силой его магии, не просто поглотил пламя, но и рассеял его по кругу, оставляя зрителей в безопасной зоне.

— Слабовато, Арвил, — насмешливо произнёс Галеон, но его голос был низким, почти угрожающим. — Давай, покажи, на что ты ещё способен. Только гляди, не угробь моих фанатов!

Следующий залп был куда сильнее. Я чувствовал, как воздух вокруг разогревался, и даже песчаная защита Галеона начала колебаться. Но вместо того чтобы уклониться или укрепить свою защиту, он пошёл в атаку.

Его песок взвился в воздух, закручиваясь в спираль, и устремился к Арвилу, захватив хаотичный снаряд, заряженный уже другой энергией, и преобразовал его в пыльное облако. Это было так быстро и внезапно, что я едва успел уловить, что произошло.

Толпа ахнула, а Арвил был вынужден отступить, тяжело дыша. Его силы истощались, но Галеон, казалось, только начинал.

Я стоял, затаив дыхание, наблюдая, как мой новый друг, этот остроумный, дерзкий и порой безрассудный хазир, превращает каждую секунду дуэли в искусство. Он не просто использовал магию — он танцевал с ней, подчиняя её себе так, как никто другой на моей памяти. Даже здесь, среди десятков других талантливых студентов, он выделялся, сияя словно звезда, у которой было лишь одно предназначение — гореть ярче всех.

Иллюзорные копии Арвила возникли в мгновение ока, заполнив арену мерцающими силуэтами. Они двигались в унисон, смутные, искаженные, словно отголоски в кривом зеркале. Четверо одинаковых Арвилов с кислотными шарами в руках окружили Галеона, наступая синхронно, но не позволяя понять, где настоящий. Уловка была простой, но весьма действенной против слишком самоуверенных магов, полагающихся на свои инстинкты.

Толпа снова оживилась, словно позабыв, что магические дуэли Академии могли быть куда опаснее, чем казались. Наблюдатели шептались, кто-то одобрительно кивнул в сторону Арвила, будто признавая его стратегию. Но Галеон лишь прищурился. На его лице не было и тени растерянности. Наоборот, в уголках его рта появилась насмешливая улыбка.

— Ох, решил немного развлечься? — голос Галеона прорезал пространство, полный презрительной игривости. — Ну, давай, посмотрим, кто из вас настоящий.

Копии замерли на секунду, затем двинулись вперёд, разбрасываясь кислотными шариками. Всполохи разорвали воздух, их шипение эхом отразилось от стен парка. Песчаная магия Галеона с грохотом поднялась вверх, но теперь она действовала нестабильно — некоторые иллюзорные атаки казались реальными, сбивая его защиту. Я нахмурился, наблюдая издалека: энергия его песчаной стихии ослабела, и это было видно даже неопытным глазом.

Но Галеон был не из тех, кто отступает. В какой-то момент он перестал отбивать кислотные всплески, вместо этого просто выжидая. Он повернул голову, и я заметил, как его глаза начали светиться легким золотистым оттенком. «Он что-то задумал», — подумал я, внутренне напрягаясь. Толпа тоже притихла, ожидая развязки.

И она наступила.

Когда все четыре копии одновременно кинулись на него с угрожающим воем, Галеон рванул с места. Его пёстрый плащ взметнулся в воздух, а песок, казалось, исчез, уступая место чистому грубому инстинкту. Он бросился вперёд с такой скоростью, что даже я не успел разглядеть, как он мгновенно оказался перед одной из копий. Одна секунда — и его кулак с силой врезался в лицо Арвила, который, как оказалось, был настоящим.

Звонкий хруст носа разлетелся по арене, как удар грома. Иллюзии рассеялись, будто подкошенные, оставляя настоящего Арвила, который рухнул на колени, зажимая лицо окровавленными руками. Толпа охнула — кто-то из студентов присвистнул, но большинство замолчало в абсолютном шоке. Галеон, тяжело дыша, стоял над противником, в его глазах горел огонь ярости и удовлетворения.

— Не увлекайся, дружище, — тихо пробормотал он, отряхивая кулаки. — Иллюзии не спасут тебя от реальности, чего уж говорить о старом добром апперкоте.

Арвил не ответил, а только пробормотал что-то невнятное, прижимая руки к лицу. Судья, пожилой маг в пурпурной мантии, поспешил вмешаться, подняв руку, чтобы остановить зрелище. Толпа начала медленно расходиться, обсуждая увиденное, но я задержался. Меня привлекло не только мастерство Галеона, но и то, как его гнев вырвался наружу. Это было нечто большее, чем просто ответ на провокацию.

Я подошёл к нему, когда он сидел у края арены, задумчиво разглядывая свои ожоги. Песок у его ног ещё дрожал от недавнего магического воздействия, словно не успел прийти в себя.

— Ты мог бы и не тратить столько сил ради обычного удара, — начал я, намеренно сдерживая голос, чтобы не дать восхищению прорваться наружу. — Особенно на такого, как Арвил.

Галеон поднял голову, и я увидел его фирменную ухмылку, хоть она и казалась немного усталой.

— О, пожалуйста, Айв, не начинай. Ты ж сам знаешь, что его мерзкое личико давно кулака просило. Или ты думаешь, я должен был подобно ему скакать по арене? — Он хмыкнул, качнув головой. — Знаешь, есть такие дни, когда приходится показать, кто здесь главный.

— Возможно, — согласился я, садясь рядом. — Но ты слишком сильно увлекаешься, особенно когда кто-то бросает вызов твоей гордости. Ты потратил столько маны на песок, что к концу дуэли едва не остался без защиты.

Он закатил глаза, откинувшись назад и опираясь на руки.

— Айв, ты что всегда такой… серьёзный? Иногда нужно просто дать людям то, что они заслуживают. — Он посмотрел на меня искоса. — И вообще, тебе ведь понравилось, не отрицай.

— Моё мнение здесь неважно, — буркнул я, но в уголках губ мелькнула тень улыбки. — Но ладно, ты сражался впечатляюще. Даже я это признаю.

— Вот видишь? Я знал, что ты не можешь устоять перед моим шармом.

Галеон рассмеялся, но его смех прозвучал как-то пусто. Он замолчал, опустив взгляд на свои руки.

— Знаешь, Айв, иногда я думаю… может, я правда слишком увлекаюсь. Но если я не буду бороться за своё место, кто будет? Здесь, в Академии, никто не уважает таких как я, если постоянно не напоминать им о том, кто здесь истинный наследник огня. Хотя, мне кажется, и этого скоро будет недостаточно.

Я промолчал, понимая, что в его словах была своя правда. Галеон всегда был тем, кто борется. Даже если это значит сломать себе пару костей или рискнуть репутацией. И в глубине души я завидовал его способности бросаться в бой, не раздумывая.

— Но знаешь, — начал Галеон, нарушая тишину, — в последнее время я всё чаще думаю об одной вещи. Айв, тебе ведь известна легенда о Великом Хранилище? О тайных знаниях, что спрятаны где-то в глубинах этой Академии?

Я посмотрел на него, слегка нахмурившись.

Лидианские Архивы, больше известные, как Хранилище. Конечно, я слышал об этом — слухи об этом месте ходили по Академии с момента моего поступления. Говорили, что в самых глубоких подземельях, за запутанным лабиринтом из заклинаний и ловушек, находится хранилище, где собраны самые запретные знания. Настолько запретные, что даже старейшины боятся говорить о нём вслух. Я считал это очередной выдумкой студентов, из тех, что поддерживают таинственность Академии.

— Ты хочешь сказать, что веришь в эти байки? — спросил я, слегка скептически, хотя нотка любопытства всё же пробилась в голосе.

Галеон с усмешкой покачал головой, будто ожидал такого ответа.

— Байки, да? А ты никогда не задавался вопросом, почему некоторые преподаватели так нервничают, когда кто-то случайно упоминает Хранилище? Или почему запрещённые зоны Академии так тщательно охраняются? Нет, Айв, это не просто байки. В каждой сказке есть доля правды. А здесь, в стенах, где расписаны истории десятков поколений магов, я готов поспорить, что вся правда куда запретнее, чем нам хочется верить.

Я промолчал, обдумывая его слова. В его голосе звучала не просто уверенность, но и нечто большее — внутренняя убежденность, будто он уже успел собрать какие-то кусочки этой мозаики. Мне стало неуютно. Если это правда, то что это значит для нас? Для него?

— Почему тебя так это тревожит? — осторожно спросил я. — Академия и без того место опасное. И здесь уже есть все знания, которые нужны любому студенту. Почему ты хочешь рискнуть ради какой-то легенды?

Галеон выпрямился, его глаза вспыхнули знакомым огнем, который я видел всякий раз, когда он говорил о чём-то, что было ему по-настоящему важно.

— Потому что, Айв, это не просто знания. Это ключ. Ключ к силам, которые никто из нас не может даже вообразить. Ты же знаешь, что я здесь не ради простого обучения. Я пришёл сюда не просто за магией, а за чем-то большим. Я должен быть сильнее. Я должен найти ответы. Для себя. Для… других.

Его голос слегка дрогнул на последнем слове, и я вдруг понял: это не просто авантюра. Для него это личное. Снова мелькнула тень его прошлого, о котором он никогда не говорил открыто. Я чувствовал, что это связано с тем, что он потерял. Но насколько глубоко, я даже не мог представить.

— Ты думаешь, Лидианские Архивы — это путь к ответам? — спросил я осторожно, пытаясь не выдать своих смешанных чувств.

— Я думаю, — он взглянул на меня, его лицо стало серьёзным, — что это место хранит то, что может изменить судьбы. Возможно, даже вернуть то, что было потеряно.

Его слова задели меня сильнее, чем я ожидал. Я сам никогда не думал о знаниях как о чём-то большем, чем инструмент. Но в этот момент я ощутил нечто другое. Неужели он действительно верит, что ответ можно найти там, в глубинах Академии? Неужели знания могут исцелить утраты, которые никогда не вернуть? Или это просто опасная иллюзия?

— Если это место существует, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — то его запретили не просто так. Может, некоторые знания лучше оставить в тени.

— А может, — резко ответил он, — в тени мы и остаёмся слабыми. Ты не понимаешь, Айв. Я не могу просто сидеть здесь, учиться и делать вид, что этого достаточно. Я пришёл сюда, чтобы измениться, чтобы найти силу. И если для этого мне придётся пойти туда, куда никто не ходил, я это сделаю.

В его голосе звучала решимость, которая меня пугала. Но была в нём и странная магия, которая заставляла задуматься. Может, он прав? Может, мы действительно боимся посмотреть в лицо истине, потому что не знаем, что найдем?

Я не ответил сразу. В голове крутились сотни мыслей, но ни одна из них не находила правильных слов.

— Если ты решишь отправиться в эти глубины, — наконец сказал я, глядя ему в глаза, — Тебе понадобится помощь. Иначе тебя просто раздавит то, что ты там найдёшь.

Галеон рассмеялся, но в его смехе была искра благодарности.

— Знаешь, Айв, именно это, пожалуй, мне в тебе и нравится. Ты всегда пытаешься быть большой головой. Но иногда... иногда разуму нужно дать отдохнуть. — Он хлопнул меня по плечу, поднимаясь на ноги. — Думаю, скоро мы оба узнаем, сколько в этих легендах правды.

Я проводил его взглядом, чувствуя, как его слова зажигают во мне странное, непрошеное волнение. Может быть, легенда о Хранилище — это не просто сказка. Может быть, там действительно есть нечто большее. Но чего мне, нам это могло бы стоить?

***

Лекция по «Основам этерического взаимодействия в некротических заклинаниях» тянулась уже второй час, и я почти физически ощущал, как из меня вытекают последние капли интереса. Профессор Гаальд, сухонький старик с редкими седыми волосами, монотонно тянул речь, читая прямо из учебника, даже не поднимая глаз на студентов. Тишина в зале нарушалась лишь шелестом пергамента и ленивыми постукиваниями когтей одной из хазирок, сидевшей в первом ряду. Я, честно говоря, даже не пытался делать вид, что записываю — моя голова была занята совсем другими мыслями.

Ормандо, сидевший рядом со мной, то и дело тихо зевал и покачивался на стуле. Этот парень, высокий, худощавый, с зачесанными назад каштановыми волосами, всегда ухитрялся выглядеть так, будто его жизнь — череда невыносимых и непосильных для его светлой натуры задач. Ему удалось каким-то образом принести с собой маленькое зеркальце, и он периодически проверял в нём, не растрепалась ли его безукоризненная прическа.

— Ты хоть слушаешь? — шёпотом спросил я, скосив на него взгляд.

— Конечно, слушаю, — отозвался он, поправляя воротник своего мундирчика. — Слушаю, как умирают мои мечты. Умру ведь в этом зале раньше, чем Гаальд доберется до конца параграфа.

Я усмехнулся, но едва слышно. Несмотря на его манеры и слегка заносчивый вид, Ормандо был одним из тех немногих людей, с кем я действительно находил общий язык. Он был умен, порой даже остёр на язык, и в то же время обладал редким качеством — умением замечать детали. И, как выяснилось, он тоже слышал о Хранилище.

— Кстати, Айв, — шепнул он, повернувшись ко мне, — о чём это ты с Галеоном шептался? Случайно не о Хранилище?

Я напрягся, как только услышал это слово. Ормандо был любопытен, как маг-новичок на демонстрации пиромантии, и его вопросы, казалось, обладали каким-то магическим свойством вытаскивать на свет то, что хотелось держать в тени.

— С чего ты взял? — отозвался я, осторожно выбирая слова.

— Да брось, Айв, все здесь знают, что Галеон наслушался этих историй и теперь носится с ними, как с артефактом, который никто не может активировать. Ты только посмотри на него. — Ормандо кивнул куда-то в сторону, хотя Галеона, конечно, не было в аудитории. — Глупо, правда? Какой толк в этих байках? Даже если Хранилище и существует, его тайны наверняка давно недоступны. Знаешь, чтобы добраться до таких знаний, нужно быть либо полным безумцем, либо кем-то вроде меня. Но я слишком красив для таких авантюр.

— Ну, Галеон, может, и безумец, но он далеко не глуп, — тихо ответил я. — А ты слишком самоуверен для кого-то, кто едва сдаёт тесты по теории маны, ага?

Ормандо фыркнул, но вместо того чтобы ответить, лишь хмыкнул и принялся играть с пером, покручивая его в пальцах. В этот момент я почувствовал странное движение сбоку. Кто-то, явно заинтересованный нашей беседой, пересел поближе.

— Простите, но вы правда говорите о Хранилище? — раздался мягкий, но чуть взволнованный голос.

Я повернул голову и увидел юного гнома, который буквально сиял от любопытства. Он выглядел так, будто случайно забрел сюда с лекции по ботанике: пышные кудри обрамляли его широкое, круглое лицо, а крупный лоб был испещрён лёгкими морщинами сосредоточенности. Его одеяние, украшенное гномьими узорами лингулинга, явно не подходило под строгий академический дресс-код. На шее у него болтался рунный камень на подвеске, который он нервно теребил.

— И кто же это тут у нас? — подал голос Ормандо, изогнув бровь в аристократическом скепсисе.

— Куппер. Просто Куппер. Я с параллельного курса, занимаюсь рунописью и углублённой алхимией. — Гном улыбнулся и склонил голову. — Простите за вторжение, но я случайно услышал ваш разговор. Вы ведь говорите о Хранилище, верно?

Ормандо иронично покачал головой, но я уловил его интерес. Куппер явно казался ему странным, но что-то в манере этого гнома вызывало уважение. Возможно, его неподдельное рвение.

— Мы... обсуждали кое-какие слухи, — осторожно сказал я. — Но это всего лишь байки. Легенды, которые передаются из поколения в поколение. Разве что…

— Разве что вы заметили кое-какие странности в них, — закончил за меня Куппер. Его глаза блестели, как у ребёнка, нашедшего первый магический кристалл. — Простите, но я тоже увлекаюсь этой темой. Слышал столько историй, что могу их пересказать в деталях. Но самое интересное — это связи между разными источниками. О, простите, секунду... — он быстро склонился к своему рунному камню и постучал по нему, как будто пытался его настроить.

Мой взгляд невольно зацепился за этот артефакт. Сигилум памяти — редкий вид магического кристалла, способный связываться с другим таким же на больших расстояниях. Такие вещи обычно использовали архивариусы или исследователи в своих экспедициях. Увидеть такой кристалл у студента было, мягко говоря, необычно.

— Сигилум памяти? — спросил я, прежде чем успел удержаться.

— О, да, — с гордостью ответил Куппер, легко крутя камень в пальцах. — Очень полезная вещь, знаете ли. Я… э-э… веду записи, скажем так. Помогает не терять мысли.

Я обменялся взглядом с Ормандо, который, как мне показалось, был заинтригован не меньше моего.

— Так что, — продолжил Куппер, снова обращаясь к нам, — если хотите услышать, что я знаю о Хранилище, дайте знать. У меня есть… э-э… теории. — Его голос дрожал от сдерживаемого энтузиазма.

Ормандо открыл было рот, чтобы съязвить, но я опередил его:

— Мы подумаем, — ответил я, прежде чем Ормандо успел отшутиться.

Гном кивнул с таким видом, будто ему только что поручили хранить ключи от самого портала в Сиин-Гоа.

— Отлично, я буду рад. Если что, меня можно найти в западной башне, в оранжерее. Я там... часто бываю. — Он вскочил на ноги, сунул сигилум под воротник и, улыбнувшись, поспешно удалился, оставив после себя ощущение лёгкого беспорядка.

— И где ты находишь таких странных друзей, Айвор? — протянул Ормандо, разглядывая уходящего гнома.

— Скорее они сами находят меня, — устало ответил я, снова устремляя взгляд на сцену, где профессор Гаальд продолжал своё монотонное вещание.

Но мысли о Куппере, его странном кристалле и сияющих глазах уже заняли место в моём сознании, словно обещая, что встреча с этим гномом может стать чем-то большим, чем просто случайным эпизодом.

Профессор Гаальд, казалось, был полностью поглощён своим монотонным объяснением о свойствах некротической энергии при её взаимодействии с нестабильными потоками этерии. Его голос тянулся как вязкая патока, и я уже не ожидал ничего, что могло бы выдернуть его из этой своей академической медитации. Но тут неожиданно раздалось громкое и почти торжественное чихание, которое, казалось, прогремело как гром среди серо-академической монотонности. Все головы моментально повернулись на звук, включая мою.

Куппер, по дороге на своё место, застыл на полпути, покраснев так, что его лицо стало почти того же оттенка, что и его расписанный воротник. Он неловко поклонился в сторону профессора, пробормотав что-то вроде «простите». Его кудри слегка взметнулись, когда он спешно спрятал рунный камень под ткань своего одеяния.

Гаальд остановился посреди фразы, поднял взгляд от своей пыльной книги и повернулся к классу с выражением лица, напоминающим старый потрескавшийся гранит. Его бледные глаза под густыми седыми бровями внимательно оглядели аудиторию, пока не остановились на мне.

— Мистер Аурхейр, — начал он, произнося мою фамилию с таким холодным спокойствием, что у меня по спине пробежал неприятный холодок. — Быть может, вы объясните мне, как именно ваши посторонние беседы способствуют усвоению материала?

Я попытался было что-то возразить, но Гаальд поднял руку, пресекая мой порыв.

— Нет-нет, не нужно извинений. Мы все знаем, что вы — "студент века", человек, наделённый великим талантом. Наверное, я просто слишком стар, чтобы понять, как шёпоты и нескончаемое витание в облаках ведут к успеху. Но… позвольте мне напомнить вам одну важную вещь.

Он поднял свою сухую руку, и в тишине аудитории послышалось, как страницы книги перелистываются его жестом. Гаальд продолжил:

— В Академии, молодой человек, есть правила. И не только те, что прописаны в свитках кодексов. Есть негласные истины, которые мы все учим с первого дня. Одна из них — знать, когда стоит проявлять любопытство, а когда его следует сдерживать. И вот вам негласный, но достойный вашего внимания совет, мистер Аурхейр. — Его голос стал тише, почти шипящим, от чего аудитория замерла в напряжении. — Вам бы следовало помнить, что иногда есть знания, которые не предназначены для тех, кто ещё не понимает их истинной цены. Ваш долг — овладеть тем, что вам дают, а не тратить силы на поиски того, что слишком часто приводит к разочарованиям… или ещё чего хуже.

Я почувствовал, как мой желудок сжался. Казалось, будто воздух в аудитории стал холоднее. Он знал. Откуда? Ведь его внимание всё время было сосредоточено на лекции. А может быть, Гаальд слышал больше, чем показывал? Его слова звучали так, будто он уже сталкивался с этим… и, возможно, знал о Хранилище больше, чем любой из нас.

— Сосредоточьтесь на изучении того, что вам положено, — продолжил Гаальд, его голос вновь приобрёл свою ледяную монотонность. — И тогда, возможно, вы станете кем-то действительно выдающимся. Но если вы предпочтёте гоняться за тенями… — Он сделал долгую паузу, пристально глядя на меня, — то рискуете стать не больше, чем ещё одним заблудшим именем в томах об искушенных.

Он снова перевёл взгляд на свою книгу и, будто ничего не произошло, продолжил читать лекцию, оставляя меня в оцепенении.

Я попытался вернуть себе самообладание, но осознание того, что Гаальд знал — или хотя бы догадывался — о моих мыслях и разговорах, заставляло меня нервно теребить уголок записной книжки. Чувствовалось, как напряжение распространяется по аудитории, но ни один из студентов не осмелился пошевелиться. Даже Ормандо, который обычно не упускал возможности прокомментировать что-либо, выглядел смущённым.

Мой взгляд невольно скользнул к Купперу, который теперь сидел на своём месте, полностью подавленный. Его рука лежала на рунном камне, но он даже не пытался больше теребить его. В его глазах читалось смятение — и не только из-за того, что он случайно привлёк к себе внимание, но и потому, что Гаальд своим высказыванием, похоже, задел что-то в нём самом.

Я вернулся к своим записям, но руки мои слегка дрожали. Слова профессора звучали в голове эхом, как приглушённый, но неотвратимый набат. В этот момент я понял, что очень близко подобрался к черте, минув которую мог бы с уверенностью сказать, что назад пути нет.

***

После лекции я шагал по вымощенной камнем аллее Академии, время от времени проваливаясь в собственные мысли, как в зыбучие пески. Слова профессора Гаальда до сих пор звучали в моей голове, оставляя странный привкус тревоги. Как он мог знать? Или это была просто интуиция, свойственная людям его опыта? Его предупреждение звучало так, будто он знал больше, чем хотел сказать Я попытался отмахнуться от этих мыслей, но тревога не отпускала.

На плаву меня держала одна-единственная мысль: встреча с Куппером. После лекции мы пересеклись на мгномевение, уговорившись встретиться в одной из студенческих беседок в тенистой части сада. Эта часть Академии всегда казалась мне почти заброшенной, несмотря на то, что здесь всё время появлялись студенты, чтобы подышать свежим воздухом или провести эксперименты, не боясь взорвать половину аудитории.

Беседка была старая, выкрашенная когда-то в светло-синий цвет, который теперь потускнел и облупился. На её деревянных перекладинах вырос мох, словно она сама была живым существом, уставшим от вялотекучести академических поколений.

Куппер уже ждал меня, сидя на краю мраморной скамьи, поджав ноги и теребя свой рунный камень, висящий на шее. Когда я подошёл, он поднял глаза и натянуто улыбнулся, но было ясно, что он нервничает. Его кудри, обычно такие взлохмаченные и хаотичные, сейчас выглядели приглаженными, что добавляло гному какого-то необычного для него вида.

— Рад, что ты всё-таки пришёл, Айвор, — начал он, голос его был тихим, словно он боялся, что нас могут подслушать. — После того, что сказал Гаальд… Ну, ты понимаешь, я начал думать, может, нам вообще не стоит лезть в это дело.

Я не ответил, просто сел рядом, сложив руки перед собой. Куппер замялся, словно собираясь с мыслями, а затем выдохнул и продолжил:

— Слушай, я хотел бы объяснить, почему мне это так важно. Дело не только в Хранилище… Я уже давно занимаюсь изучением формулировки заклинаний. Знаешь, я хочу понять, как создаются слова силы, те самые, которые могут буквально менять реальность. Это как тайный язык, который известен только единицам…

— Куппер, хватит, — перебил я его резким тоном, от которого мелинг вздрогнул. Я посмотрел на него с раздражением, ибо слишком устал, чтобы притворяться заинтересованным. — Мне не интересны твои эксперименты и исследования. Я здесь, чтобы услышать о Хранилище, а не слушать твои разглагольствования о словах силы. Прости, но притворяться заинтересованным я сейчас не намерен.

Гном замолчал, глядя на меня с грустным выражением. Его пальцы всё ещё держались за рунный камень, но теперь они выглядели чуть более напряжёнными. Некоторое время он молчал, словно решал, стоит ли продолжать разговор.

— Ладно, Айвор, — тихо сказал он, опустив взгляд. — Знаешь, вы, люди, иногда бываете слишком… прямолинейными. Но, может, в этом и есть ваша сила. Я скажу то, что знаю, хотя... хотя это немного.

Куппер поднял на меня глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то новое — серьёзность, которой я раньше в нём не видел.

— Хранилище, а если быть точным, Лидианские Архивы... — начал он медленно, — это не просто подземелье или комната, как думают многие. Это концепция, замóк, защищающий знания, которые никогда не должны быть открыты. Это я понял из обрывков древних текстов, из старых студенческих баек и даже из некоторых разговоров, которые я краем уха подслушал у магистров.

Я кивнул, побуждая его продолжать.

— Важное место занимает то, что я называю "связующими нитями". Это не заклинания и не физические объекты, но… что-то вроде связующих символов или знаков, которые могут быть активированы. И, судя по всему, один из таких символов связан с профессором Огесвальтом. — Он замолчал, давая мне возможность переварить сказанное. — Он… Ну, он старейший эльф на этом континенте, Айвор. Считается, что он помнит времена до того, как Империя прибыла сюда. Если кто и знает всю правду о Хранилище, то это однозначно он.

— Огесвальт... — повторил я, ощущая странную тяжесть этого имени.

— Да, — подтвердил Куппер. — Но будь осторожен. Огесвальт — не тот, с кем можно просто взять и поговорить. Он слишком закрыт и… Ну, его пугаются даже старшие магистры. Я пытался найти способ подойти к нему, но пока ещё не получилось.

На какое-то мгновение нас окружила тишина. Где-то вдалеке пела птица, разрезая напряжение между нами. Куппер вновь заговорил:

— Я знаю, это звучит как простодушная чушь, — добавил Куппер, нервно теребя свой рунный камень. — Но у меня чувство, что Хранилище — это ключ не только к знаниям, но и к чему-то действительно... опасному.

Я не знал, что сказать. Его слова, казалось, находили отклик внутри меня, как будто я всё время знал, что он прав. Но вместе с этим росло и чувство тревоги. Огесвальт… Хранилище… Что, если я действительно захожу слишком далеко? Голова начинала раскалываться от всех этих дурных предзнаменований, разговоров и почти осязаемой тяжести где-то в груди.

"Брось, Айвор... и дня не прошло, а уже заднюю даёшь." - послышался на краю сознания ободряющий голос Галеона.

Я почти успел переварить слова Куппера о профессоре Огесвальте и Хранилище, когда в тишину беседки вломился лёгкий топот. Рядом с нами, словно из ниоткуда, появилась полурослица. Я даже не сразу заметил её, пока она не расправила руки в притворно-извиняющемся жесте.

— Простите-простите, я не специально подслушивала! — пропела она звонким голосом, который словно разрезал воздух. Её тёмно-русые волосы были собраны в неаккуратный хвост, а веснушчатое лицо сияло чем-то, что в других обстоятельствах могло бы показаться милым. Только не сейчас.

— Пенни, — вздохнул Куппер, зажав лоб рукой. — Что ты здесь делаешь?

— Тебя ищу, между прочим! — ответила она, излишне бодро, явно не стесняясь своего внезапного вмешательства. — Но знаете, я слышала достаточно, чтобы сказать вам, что это всё — ужасная, просто ужасная затея. Вы что, серьёзно думаете лезть в эти тайны? В Хранилище? Да вы хоть представляете, что это значит?

— А что, по-твоему, это значит? — бросил я с прохладным тоном.

Она перевела взгляд на меня, почти укоризненно, как будто я был виноват во всех бедах этого мира. Её осуждение было почти физически ощутимым.

— Это значит, что вы играете с огнём! — продолжила она, подбоченившись. — Айвор, ты ведь умный, правда? Тогда зачем тебе вся эта… бессмысленная авантюра? Ничем хорошим это не закончится. Разве мало было историй о тех, кто пытался сунуть нос в такие места и исчезал без следа? Академия охраняет эти знания не просто так! Уж кому как не студенту века это стоило бы понимать…

— Пенни… — начал Куппер, но я не дал ему договорить.

— Ты хочешь сказать, что вместо того, чтобы исследовать неизведанное, мы должны сидеть сложа руки и ждать, пока кто-то другой сделает это за нас? — бросил я, с трудом удерживая раздражение. Её наглость, её уверенность в своей правоте начали выворачивать моё подкошенное усталостью терпение наизнанку. — Я не понимаю, почему каждый раз, когда кто-то говорит о магии или знаниях, обязательно находится кто-то вроде тебя, кто тут же твердит: «Не трогайте! Опасно!»

Пенни нахмурилась, её руки упёрлись в бока, а глаза вспыхнули обидой, но она молчала. Возможно, она не ожидала, что я так резко на неё наброшусь. Но я уже не мог остановиться.

— Знаешь, что самое ироничное, как там тебя... Пенни? — продолжил я, слова сами собой выливались из меня, словно разлитый яд. — Ваш народ, доблинги, однажды уже доказал всему миру, насколько он беспомощен и труслив. Помнишь историю о том, как ваши предки отказались использовать артефакт, оставленный эльфами, чтобы спасти свои земли от засухи? Вместо этого вы позволили его украсть гоблинским варварам, которые потом захватили добрую половину ваших поселений. Вот она, ваша славная история. И теперь ты смеешь учить меня, как мне быть со знаниями, лежащими у меня под носом?

— Эй! — перебил Куппер, голос которого прозвучал громче, чем я когда-либо мог бы представить. Его лицо покраснело, а обычно мягкие черты стали неожиданно твёрдыми. — Айвор, это уже слишком.

— Слишком? — я повернулся к нему, прищурившись. — Куппер, это факт. Или ты хочешь оспорить его?

— А ты хочешь, чтобы я напомнил тебе историю о твоём собственном народе? — его голос затрещал, как молния. — О том, как люди, одержимые алчностью и жаждой открытий, отворили портал драконам, которые чуть не уничтожили этот континент? Ты знаешь, сколько мелингов, моих предков, погибло, защищая человеческие города, когда те не смогли справиться с их космической яростью?

Эти слова ударили по мне, как волна ледяной воды. Куппер весь дрожал, его рука стиснула рунный камень на шее так крепко, что, казалось, он вот-вот треснет. А Пенни, несмотря на очевидную обиду, смотрела на меня с каким-то странным выражением… жалости?

Мой пыл угас так же внезапно, как вспыхнул. Я смотрел на этих двоих, и ощущал, как напряжение медленно уходит из моего тела, оставляя только тяжелую усталость. Они были правы. Куппер и Пенни. Оба. Но признаваться в этом было невыносимо.

— Прости, Куппер, — выдохнул я, не глядя ему в глаза. — Прости, Пенни. Я… Я не должен был так говорить.

Пенни не ответила, но её лицо смягчилось. Куппер кивнул, всё ещё напряжённый, но видно было, что его гнев уже отступает.

— Увидимся позже, — сказал я, стараясь не смотреть на Пенни и, не желая больше оставаться здесь ни на секунду, поднялся и торопливо зашагал прочь.

Ветер в саду был прохладным, почти зимним, и он словно шептал мне, что дальше не будет легче.

***

Ужин в Большом зале Академии всегда был шумным, даже несмотря на строгие правила, предписывающие соблюдать тишину во время еды. Здесь царило легкое и размеренное оживление: стук ножей о тарелки, тихий смех и шепот перекликались с отдельными вспышками громкого разговора. Где-то дальше пара студентов оживленно спорила, тыча друг в друга ложками, а трое младшекурсников по очереди нарезали огромный кусок сыра, который явно не хотели делить. Даже преподаватели, забыв о своей суровой репутации, позволяли себе немного расслабиться, тихо обсуждая какие-то свои дела. Но сегодня всё это казалось мне бесконечно далёким.

Я сидел в углу длинного стола, механически ковыряясь вилкой в тарелке. Груда варёных овощей и кусок жареного мяса так и оставались нетронутыми. Мысли, словно пиявки, впивались в мой разум, снова и снова возвращая меня к событиям этого дня. Легенды о Хранилище. Гнев, который я обрушил на Пенни. Разговор с Куппером, который все еще отдавался гулом в моей голове.

Стук стула рядом заставил меня вздрогнуть. Я поднял взгляд — передо мной, с широкой ухмылкой, опустился Галеон. Его глаза блестели так, будто он только что выиграл ещё одну дуэль.

— Ты выглядишь, как замороженная рыба, — бросил он, усаживаясь поудобнее и ставя перед собой поднос с целой горой еды. — Что стряслось?

Я вздохнул, бросив вилку на тарелку.

— Просто… весь этот день был каким-то неправильным.

Галеон, уже жуя кусок мяса, поднял бровь.

— А ты что, ожидал, что все дни в Академии будут правильными?

— Не в этом дело, — ответил я, но сам не знал, как объяснить. Всё, что происходило, казалось мне… слишком большим. Слишком важным, чтобы просто прогнать это из мыслей. — Это… ты напомнил мне о легенде. О Хранилище. И с тех пор я не могу выбросить это из головы.

Галеон перестал жевать, внимательно глядя на меня.

— Так это я, значит, виноват, да? — с улыбкой произнёс он, но потом, заметив моё серьёзное лицо, убрал шутливый тон. — Слушай, если тебя это так гложет, почему бы просто не отложить это? В конце концов, это пока что всего лишь байка.

— Байка, которая не выходит из моей головы, — возразил я. — А что, если всё это не просто легенда? Если тяга к запретным знаниям — это то, что в действительности губит людей? Знаешь, я весь день только об этом и думаю. О тех, кто приходил до нас, кто искал истины и находил только… свою гибель.

Галеон вздохнул, опираясь локтями на стол.

— А я думаю, что они искали не просто истины ради самих истин. У каждого из них была своя причина. Что-то личное. Что-то, что двигало ими, заставляло их идти дальше, несмотря на опасности.

— И что двигает тобой? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Галеон чуть сдвинулся на стуле, его взгляд стал серьёзным, почти болезненным.

— Ты знаешь, почему я здесь, Айвор. Сестра. Если Хранилище может хоть чем-то помочь мне понять, где она и что с ней случилось… я должен рискнуть. Но, — его голос стал твёрже, — я не рвану туда сломя голову. И тебе не советую. А что движет тобой? — спросил он, его темные глаза впились в меня. — Что ты мог бы искать там, Айвор? Эти запретные знания… что они значат для тебя?

Я замер. Этот вопрос прозвучал для меня неожиданно, словно гром среди ясного неба. Мои мысли вернулись к утренним воспоминаниям об отце, к его странным словам, пророчествам, к его холодному взгляду, в котором всегда было больше вопросов, чем ответов.

— Правда, — выдохнул я наконец, почти не осознавая, что говорю. — Я хочу знать правду.

— Правду о чём?

Я почувствовал, как моё сердце сжалось, будто цепь сомнений начала тянуть меня вниз. Но не сказать это сейчас… было бы неправильно.

— Я… не родной сын Дерета, — наконец выдохнул я, избегая взгляда Галеона. — Он взял меня в свой дом, но я не знаю, кто я. Не знаю, кто были мои настоящие родители. Всё, что я знаю — это его загадки, его пророчества, его вечное молчание, когда дело касалось моего происхождения, все эти странные элементальные сны... И чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю, что хочу знать. Я должен знать.

Галеон некоторое время молчал, будто переваривал мои слова. Затем он протянул руку и с силой хлопнул меня по плечу.

— Тогда, друг мой, ты ищешь не меньше, чем я, — сказал он, его голос снова стал лёгким, но в глазах всё ещё горел тот же огонь. — И, похоже, наши поиски пересекаются. Жажда ли знаний движет нами? Ну, может быть лишь отчасти... но не это нам важно, не так ли? Истина - вот великое благо, завещанное нам предками!

Я кивнул, чувствуя, как его слова проникают вглубь, обретая в моём сознании странный вес.

Галеон отпил из своей кружки — она, разумеется, была наполнена каким-то сомнительным напитком, который на вид напоминал студенистый чай, но пах так, будто его кто-то зачаровал, чтобы запах доводил до слёз. Я поморщился, но промолчал.

— Так что, ты только что признался мне в семейной драме, и теперь даже не планируешь рассказать, что ещё успел нарыть за день? — спросил он, отставив кружку и протягивая руку к подносу с хлебом.

Я закатил глаза, но, почувствовав тепло его дружелюбного тона, ответил:

— Есть кое-что ещё. Сегодня я говорил с Куппером.

— Куппер? — Галеон нахмурился, явно вспоминая имя. — О, этот кудрявый гном! Хороший парень, помог мне неделю назад, когда я перепутал пропорции для зелья ускорения. Мы чуть не взорвали лабораторию.

— Вполне в твоём духе, я полагаю…

— Благодарю за комплимент, — он с усмешкой кивнул. — Но что он тебе сказал?

Я наклонился вперёд, понизив голос. Мне вдруг стало не по себе. В конце концов, эта информация была слишком странной, чтобы делиться ею без оглядки.

— Он знает немного о Хранилище. Не прямо — скорее, он собрал обрывки сведений. Истории, намеки. Он сказал, что Хранилище — это концепция, оберегающая знания, которые никогда не должны быть открыты, и что она как-то связана с некой сетью невидимых "знаков".

— Звучит, как что-то слишком абстрактное, чтобы быть полезным, — заметил Галеон, хрустя хлебной коркой.

— Я его перебил, — признался я, чуть помедлив. — Мне показалось, что он слишком увлечён своими теоретическими изысканиями. Но потом он добавил кое-что важное.

Галеон поднял бровь, призывая продолжить.

— Он сказал, что если кто-то и знает больше об этом, то это Огесвальт. Что он наверняка как-то связан с одним из таких знаков.

На мгновение Галеон замер, его глаза стали серьезными, а потом он вдруг расхохотался, наклоняясь к столу. Его смех прозвучал так неожиданно громко, что несколько студентов за соседним столом обернулись на нас. Я почувствовал, как краснею.

— Огесвальт? — проговорил он, вытирая слезы смеха. — Великий премудрый Огги? Эльфозавр, который способен целый зал студентов за десять минут своей лекцией? Ну, по рассказам... И что, он теперь — хранитель великих тайн Академии?

— Я говорю серьёзно, Галеон, — ответил я, нахмурившись.

Он перестал смеяться, но уголки его губ всё ещё подрагивали.

— Ладно, ладно, не дуйся. Просто представь себе: мы с тобой, два студента, решаем копать под одного из самых влиятельных магов этого континента. Это звучит, как начало какого-то очень плохого анекдота, а?

— Я не предлагаю "копать", — поправил я, чувствуя, как неловкость начинает охватывать меня всё сильнее. — Я просто думаю, что если он что-то знает, то мы можем это выяснить. Аккуратно.

Галеон откинулся на спинку стула, сложив руки на груди и глядя на меня с той хитроватой улыбкой, которая, как я успел заметить, у него появлялась, когда он придумывал что-то безумное.

— Ну, раз ты настаиваешь, то, может быть, мне стоит подготовить подкоп в его кабинет? Или, может быть, мы проберемся в его личный архив под покровом ночи? А может, я вызову его на дуэль? В конце концов, дуэли — это мой конёк, верно?

— Галеон, — раздраженно сказал я, с трудом подавляя желание ударить его ложкой по лбу.

— Ладно, ладно, шучу. — Он снова попытался стать серьёзным, но в его глазах все еще читалась легкая насмешка. — Если серьёзно, то я думаю, что ты прав. Этот эльф… Он выглядит старым, как сама Академия. И знаешь, что пугает больше всего? Его глаза. Как будто они видели больше, чем кто-либо из нас способен даже представить. Я бы не стал связываться с ним без серьезной причины.

— Так что ты хочешь сказать? Стоит ли попробовать узнать у него что-то? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Не просто узнать. Выведать, — он слегка наклонился ко мне, понизив голос. — Знаешь, Айвор, если ты хочешь что-то выяснить, надо действовать не просто аккуратно, а так, чтобы это выглядело совершенно невинно. Ты ведь мастер невинно-невозмутимого выражения лица, так что это твоё поле боя.

Я открыл рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его, осознав, что он, в общем-то, прав.

— А ты? Ты собираешься просто стоять в стороне и смотреть?

— Конечно, нет, — сказал он, снова улыбаясь. — Я буду отвлекать всех, кто может помешать тебе. Например, устрою еще одну дуэль. Или, может быть, снова чуть не взорву лабораторию. Ты знаешь, я на это способен. Я отведу от тебя все лишние взгляды, приму удар на себя, во имя нашего дела!

Я тяжело вздохнул, чувствуя, что в его словах есть не только легкость, но и уверенность, которая заставляла меня ощущать себя немного более смелым, чем я был на самом деле.

— Хорошо, — наконец сказал я, стараясь не выдать своё смущение. — Но если взорвёшь лабораторию, я буду первым, кто сдаст тебя на воспитательные работы.

— Договорились, — рассмеялся он, а затем сменил тон на более серьёзный. — Но сначала — займёмся Огесвальтом. Обойдемся без дуэлей и взрывов. Мы узнаем, когда Огесвальт читает лекции, какие книги берет из своего личного архива и чем вообще живет этот ходячий артефакт прошлого. Возможно, что-то да выведаем уже на этом этапе. Как найдём зацепку, тогда и решим, как действовать дальше.

После ужина я ненадолго задержался в холле, слушая неразборчивый гул студентов. Ормандо увлечённо спорил с кем-то о результатах последних дуэлей, а в противоположном углу я заметил Куппера, который, казалось, снова углубился в свои заметки, всё так же вертя в руках рунный камень. Галеон, конечно же, вовсю раздавал советы по магическим поединкам, размахивая руками так, будто находился прямо на арене. Я не стал к ним подходить.

***

Остаток вечера пролетел как в тумане. Я механически следовал привычным ритуалам, словно существовал вне себя.

Вернувшись в свою комнату, я заставил себя привести в порядок учебные материалы, расставить по полкам зачарованные свитки и тщательно завернуть еще не изученные фолианты. Эти действия всегда приносили мне умиротворение, но сегодня оно ускользало от меня, как вода сквозь пальцы. Мой взгляд то и дело цеплялся за окно, за которым ночь, казалось, была густой, как чернила. Где-то вдалеке перекликались лесные совы, и их меланхоличные крики только усиливали чувство беспокойства.

Я попытался устроиться на кровати, укрывшись одеялом, но сон не приходил. Мысли кружились, как рой ос, жаля каждую часть моего сознания. В голове снова всплывали разговоры сегодняшнего дня: слова Галеона о сестре, прямолинейная одержимость Куппера, осуждающий взгляд Пенни, а ещё — предупреждение Гаальда. Эти его слова, словно иглы, кололи моё сердце: «Знания, которые не предназначены для тех, кто не понимает их цены…» Что же он имел в виду? Это было просто абстрактное наставление или он действительно знал больше, чем говорил?

Я перевернулся на другой бок, вновь взглянув на окно, пытаясь сосредоточиться на ритмичном дыхании.

Галеон был прав: истина, которая движет нами, всегда глубоко личная. И пусть его поиски связаны с сестрой, а мои — с правдой о моём происхождении, я не мог не думать о том, как наши пути странным образом пересекаются. Почему я чувствую, что весь этот день — это только начало чего-то большего?

Мои глаза скользнули по комнате, словно ищущие за что зацепиться, чтобы прервать этот нескончаемый круг мыслей. И вдруг я заметил на своём столе пергаментный конверт, плотно запечатанный красной сургучной печатью с гербом нашей семьи. Я замер, и сердце моё на мгновение ухнуло вниз.

Письмо.

Я понятия не имел, как не заметил его раньше. Возможно, оно появилось здесь уже после моего возвращения, возможно, я просто был слишком поглощен размышлениями. Но, увидев его, я сразу понял — это от Дерета. Никто больше не пользовался этим старым гербом, оставшимся лишь на официальных документах.

Я быстро поднялся с кровати, забыв о ночной усталости, и подошёл к столу. Конверт был плотным, с неровными краями, словно его спешно заклеили, чтобы скрыть что-то важное. Лишь теперь я заметил слабый запах воска и старой бумаги.

С опасением я надорвал печать и вынул сложенный лист. Почерк Дерета, как всегда, был неровным и крючковатым, в каких-то местах немного размашистым, но первые же строки заставили меня остановиться, словно ледяной ветер пробежал по спине.

Айвор,

Мне стоило написать тебе раньше, но я надеялся, что твоё пребывание в Академии отвлечет тебя от ненужных размышлений. Однако я чувствую, что мои надежды оказались напрасны. Ты всегда был слишком любопытен, и, возможно, это мой недостаток как воспитателя.

В твоей жизни наступает момент, когда выбор кажется чем-то захватывающим, но часто за этим стоит опасность, которую трудно распознать. Академия — это место знаний, но не все знания предназначены для учеников. Я вижу, как ты пытаешься выйти за рамки, искать то, что скрыто не просто так. Знаешь, мудрость — это не только стремление постичь неизведанное, но и умение понять, когда следует остановиться.

Вернись к учёбе, Айвор. Забудь о том, что тянет тебя к тайным истинам, и займись тем, ради чего ты поступил в Академию. Всё, что действительно важно, откроется тебе в своё время, когда ты будешь к этому готов. Не заставляй меня сожалеть о том, что я не предупредил тебя раньше.

Береги себя. Ты слишком ценен, чтобы распыляться на иллюзии.

Дерет.

Как только я дочитал письмо, жар ненависти вспыхнул внутри меня, как факел, брошенный в сухую траву. Моё лицо стало горячим, а пальцы сжали бумагу так сильно, что края смялись.

"Забудь. Остановись. Займись учёбой." Его слова звучали в моей голове, как насмешка. Как он мог писать такое? Как смеет он говорить мне, что мне делать? Всё моё тело кипело от гнева, от несправедливости его тона, от этих полуправд, от уклончивых фраз, от бесконечного ощущения, что он — как паук, плетущий паутину вокруг моей жизни.

"Ты слишком ценен..." — эхом загрохотало в моих мыслях. Ценен для чего? Для кого? Для его собственных игр, для его тайн, для его пророчеств, которые он никогда не объяснял?

— Проклятье! — вырвалось у меня, и я ударил кулаком по краю стола. Тусклая лампа едва не опрокинулась, а письмо упало на пол. Я не поднял его. Словно оно само отравляло воздух.

Я шагал по комнате, не находя себе места. Теперь всё стало ясным: он следит за мной. Откуда он знал? Как он мог догадаться о моих размышлениях, если только… если только он всегда наблюдал за мной?

Я почувствовал, как мой гнев начинает смешиваться с тревогой. Его тон, его напоминания, его предупреждения — всё это казалось не просто попыткой удержать меня от поисков, но чем-то большим. Почему он не мог просто сказать правду? Почему он всё время прячется за словами, как за щитом, словно боится открыть мне истинную суть?

"Если ты не хотел, чтобы я задавал вопросы, то зачем ты за всю жизнь оставил столько загадок, Дерет?" — хотел бы я спросить его прямо сейчас. Но вместо этого я стоял один в своей комнате, чувствуя, как эта пустота внутри меня становится всё больше.

"Может, он прав," — мелькнула мысль, но я сразу же отбросил ее. Нет. Слишком многое указывало на то, что я на правильном пути. Что моя жизнь, мои сны, мое прошлое связаны с чем-то, что он отчаянно пытается скрыть.

Я снова поднял письмо. Захотелось порвать его на мелкие клочки, сжечь его дотла, но вместо этого я спрятал его в записную книгу, где лежали все мои самые мрачные мысли. Пусть оно напоминает мне о том, кто Дерет есть на самом деле: не отец, не наставник, а человек, который видел во мне лишь очередную фигуру в своих пророческих играх.

Ложась в постель, я всё ещё чувствовал, как гнев жжет меня изнутри. Но вместе с ним я ощутил что-то ещё. Что-то, что пробивалось сквозь злость, как пробивается росток через камень.

Я осознал, что теперь хочу докопаться до истины не только ради себя, но и ради того, чтобы доказать ему, что я больше, чем просто мальчишка, которого он может контролировать.

***

«Когда ветер обнимает пламя,

Оно взмывает вверх, но,

Взлетая слишком высоко,

Рискует быть задушенным.»

— Из книги "Стихии в их первородной сути", неизвестный автор.

Огромный стол, покрытый чёрным, почти бархатистым сукном, стоял в центре круглой залы. Единственным источником света был массивный подсвечник, чьи свечи горели нереально ярким, почти кроваво-оранжевым пламенем, которое, казалось, дышало, вытягивая воздух из помещения. Над столом витали мерцающие нити, похожие на языки пламени, но тянулись они не к огню, а к маскам, покрывающим лица присутствующих.

Фигуры, окружавшие стол, казались неподвижными, но стоило одному из них пошевелиться, как тени вокруг оживали, извиваясь и двигаясь в такт. Изящная резьба масок отражала магический блеск свечей: длинный изогнутый клюв цапли, хищная линия сорокопута, круглые пустые глазницы филина, блестящий металл скворца и угольно-чёрный силуэт баклана.

Каждая маска была уникальна, но объединяла их пугающая безликая пустота. Никто из них не произносил своего имени — у них не было имён здесь, в этом месте.

— Восточные земли… — первым заговорил Сорокопут, его голос был тонким, с резким, отрывистым акцентом. Он говорил, словно режущими фразами, разбрасывая слова, как куски мяса на обеденном столе. — Всё, что у нас есть, — это буквально пепел на ветру. Какие-то намёки, знамения… Да что это вообще значит? Где факты? Где действия?

Он резко повернул голову в сторону Филина, как будто бросая ему вызов.

Филин сидел во главе стола, неподвижно, словно высеченный из камня.

— Молчи, Сорокопут, — сказал он, не двигаясь. Его голос был глубоким, как колокольный звон в ночи. Каждое слово звучало медленно, давяще, будто его вес ощущали даже камни зала. — Ты забываешь, что мы не просто ищем человека или место. Мы ищем узел, который связывает их мир с нашим. А такие вещи невозможно обнаружить ни силой, ни напором. Только терпением.

Филин наклонил голову, медленно, словно каждый его жест был заранее продуман.

— Знамения — это не просто “пепел на ветру”, как ты выражаешься. Это неотъемлемая часть мироздания. Мы движемся по нитям судьбы, даже если тебе они видятся запутанным клубком.

— Клубком? — бросил Сорокопут, фыркнув. — Этот клубок давно сгнил!

— Если не можешь разглядеть нити, — продолжил Филин, игнорируя его вспышку, — значит, тебе здесь не место.

Сорокопут вздрогнул. Его пальцы нервно задвигались, он постучал по краю стола, словно пытался заглушить собственное раздражение.

— О боги, опять твои загадочные речи! Мы не охотимся за миражами, Филин. Это не ода древним тайнам. Это дело, требующее быстрых решений! - его голос зазвенел, словно туго натянутая струна, готовая лопнуть.

Наступило напряженное молчание. В него мягко вплелась Цапля. Голос Цапли был женственным, но странно отстраненным, как будто она говорила издалека, но в голосе угадывалась острота, готовая всплыть на поверхность. Её изогнутый клюв отразил отблеск света, и на мгновение могло показаться, будто её глаза ярко вспыхнули сквозь худые прорези маски.

— Есть кое-что, что я хотела бы донести до вас, — произнесла она, склонив голову чуть набок, как будто говорила с кем-то, кого здесь не было. — Есть один человек… работорговец, известный на востоке. Они называют его Мехметом Серым Пером.

Её голос чуть усилился, но остался таким же спокойным, будто она читала старинный текст:

— Его влияние простирается далеко, и его узы сильны. Говорят, он многое знает о тех, кого прочие побоялись бы содержать в своих рабовладельческих лапах, и даже может найти тех, кто давно ушёл за горизонт. Если кто и способен привести нас к Игнис, то это он.

Скворец, низкорослый и энергичный, тут же оживился. Его голос был молодым, звонким, как весеннее пение, но в нём слышался скрытый холод. Маска коротко скрипнула металлическим эхо, когда он заёрзал на своем стуле.

— Серое Перо! Конечно, я слышал о нём! — он подался вперёд, его серебристая маска блеснула в отблеске пламени. — Его уважают даже хашиты! Но знаешь, Цапля, говорят, он… не просто человек. Не могу утверждать, но были слухи, что он использует магию крови, чтобы держать своих "чаек" под контролем.

Цапля, обратив взор своего клюва к новому голосу, провела кончиками пальцев по столу, будто проверяя его прочность. Каждый её жест был словно приглушенная угроза: слишком точный, слишком задумчивый. Маска на её лице скрывала всё, кроме напряженной линии подбородка.

— Я видела его рабов однажды, — добавила она чуть тише, не глядя ни на кого. — Они... не просто покорны. Они обожествляют его. Так что, возможно, у Серого Пера есть не только магия крови. Возможно, у него есть ещё что-то — то, что делает его больше, чем человеком.

— Это делает его опасным, — резко вставил Баклан, его голос звучал так, будто каждая фраза — это удар волны о скалы. — С такими фигурами надо быть осторожнее.

— Именно поэтому, — заговорил снова Филин, повернув голову в сторону Цапли, — если мы решим использовать его, то будем действовать не напрямую.

Сорокопут громко выдохнул, но не перебил. Даже он знал, что перечить Филину в такие моменты бесполезно.

— Мехмет может стать ключом, — продолжил Филин, скрестив руки на груди. — Но мы будем лишь тенью в его действиях. Ни один из нас не должен выйти из этой тени. Цапля, ты займешься этим. Скворец поможет тебе установить контакт.

Цапля кивнула, ее взгляд, скрытый за маской, оставался спокойным, словно она давно ожидала этого указания.

Филин медленно встал. Его фигура была массивной, но движения плавными, как у ночной хищной птицы. Он обвел взглядом остальных.

— Помните, зачем мы ищем Игнис. Мы должны быть уверены, что она останется скрытой, — Филин впервые за всё собрание поднял свой голос чуть выше обычного. Тени вокруг него задрожали, словно откликнулись на его тон. — Если её наследие пробудится раньше времени, даже мы не сможем удержать её под контролем. Я назвал это клубком. Но я ошибся. Это не клубок. Это петля. И если кто-то потянет за её конец… - он замолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать. - Тогда нам придётся бороться уже не за Айвора, а за право на выживание.

Он развернулся и направился к выходу. Остальные сидели в молчании, пока Филин не исчез в тени арочного прохода.

Когда Филин остался в пустом коридоре, его плечи опустились, словно вся тяжесть сказанных слов навалилась на него разом. Он тихо вздохнул, опустив маску, но не до конца — она все еще висела в его руке, как щит, который он не хотел полностью снимать.

Он подошел к массивному кругу телепортации, вырезанному в мраморном полу, и, не колеблясь, ступил внутрь. Пространство вспыхнуло светом, и мир вокруг исчез.

Его почти хищный силуэт оказался в просторном, темном зале, где воздух был наполнен запахом сырой древесины и старых книг. Огромные окна были закрыты тяжелыми бархатными шторами, пропускающими лишь узкие полосы света. В одном из углов стоял старинный резной стул с высоким спинным гребнем, на котором был выгравирован фамильный герб: изогнутая ветвь дерева с вплетенной в нее звездной кометой.

Филин положил свою маску на край стола. Его лицо оставалось в тени, но глаза блеснули холодным огнем, прежде чем он устремил взгляд в сторону старинного портрета. На нём был изображён эльфийский предок в золотой мантии, держащий в руке древний посох. Его взгляд был строгим, а под портретом висела табличка:"Фаттуанталь. Основатель великого рода Аурхейров.”

Подойдя к портрету, он замер. Лицо эльфа, его строгий взгляд, напоминали Филину о том, что ему самому, возможно, придется стать таким же: холодным, решительным, жестоким.

"Однажды ты поймёшь," — прошептал он себе под нос, глядя на портрет. Его голос сорвался, но он быстро овладел собой. — "Или возненавидишь меня за это. Но это уже неважно."

Глава 3. «Бремя истин»

Временами я ловил себя на мысли, что Галеон стал для меня чем-то вроде аномалии. Мы знали друг друга лишь несколько недель, но успели сблизиться так, будто это была дружба длиною в годы. Конечно, я всё ещё раздражался на его бестолковость, дерзкие выходки и беззаботный взгляд на жизнь, который, казалось, противоречил самому духу Академии. Но за всем этим буйством я замечал детали, которые выбивали из колеи.

Галеон смеялся громко, но иногда его смех звучал слишком резко, почти как щит, отгораживающий его от чего-то невидимого. Его дерзость часто походила на игру, в которой ставки были гораздо выше, чем можно было подумать. И этот его взгляд — особенно когда он думал, что никто не смотрит. Печальный, настороженный, будто он искал кого-то или что-то в толпе, но знал, что не найдёт.

Мне казалось, что за этой завесой беззаботности и глухой самоуверенности скрывалась какая-то тень. Не трагедия — трагедии оставляют глубокие шрамы, а это было что-то иное. Нечто, что он прятал даже от себя. Может, именно это меня в нём и привлекало. Удивительная смесь огня и пустоты, которые в равной степени тянули и отталкивали.

И всё же я не мог объяснить, почему с ним так легко. Почему его голос, даже в самых бездумных шутках, не раздражал меня так, как раздражают остальные. Почему я позволял себе — я, Айвор Аурхейр, студент, который привык держать всё под контролем, — впускать его в свою жизнь. Ответа у меня не было. Было только чувство, что эта дружба — правильна, как бы странно это ни звучало.

Огесвальт оставался для нас загадкой. Всё, что мы знали, — это отрывочные рассказы и слухи, которые были столь же расплывчаты, как утренний туман в академическом парке. Великий маг, старейший эльф континента, учёный, который мог спокойно диктовать учебники для нескольких поколений вперёд… Но за этим фасадом строгого педанта скрывалось что-то большее. О нём говорили с шёпотом даже магистры. Он знал слишком много. И, как утверждали некоторые, носил в себе тайны, от которых дрожат даже те, кто привык видеть мир сквозь пелену магии.

Мы искали сведения, рыли глубже, чем разрешено студентам. Но, несмотря на всю нашу настойчивость, огни, ведущие к Огесвальту, оставались тусклыми. Куппер пытался расшифровать древние упоминания его имени в архивных записях Академии, но натыкался на одну загадку за другой. Галеон предлагал даже пробраться в старые секции библиотеки — что, учитывая его послужной список, наверняка бы кончилось каким-нибудь магическим взрывом.

И всё же, несмотря на эту непостижимую стену, мы не теряли энтузиазма.

Мы с Галеоном сидели на задворках академического парка, в тени развесистых деревьев, за которыми начиналась зелёная чаща. Здесь было тихо — только треск сверчков и редкие голоса студентов, проходивших где-то вдали. Это место давно стало убежищем для тех, кто хотел сбежать от постоянного гудения лекционных залов и шумных обеденных собраний.

Галеон привалился к шершавому стволу дерева, его длинные фигура отбрасывала странные тени на траву. На коленях у него лежала исписанная тетрадь, в которой каракули сменялись пространными заметками. Он то и дело косился на меня, явно ожидая очередной порции критики.

— Ты серьёзно? — спросил я, вырываясь из своих мыслей, когда заметил, что Галеон сделал очередную грубейшую ошибку в своём задании. Я потянулся к его свитку и ткнул пальцем в зачеркнутое слово. — «Коагуляция магического потока»? Это, по-твоему, имеет хоть какой-то смысл? Ты вообще читаешь, что пишешь? Ты вообще хоть раз внимательно слушал, о чём идёт речь на занятиях?

— Ну, я слушал, конечно… отчасти, — пробормотал он, почесывая затылок. — Может, ещё и записывал кое-что.

— Не удивлюсь, если это были рисунки, — язвительно добавил я.

— О, ты их видел? — Галеон широко ухмыльнулся, игнорируя мой тон. — Думаю, вышло неплохо. Особенно портрет Гаальда в образе хазира.

Я закатил глаза, чувствуя, как злость постепенно уступает место усталости.

— Если ты продолжишь в том же духе, то на следующем зачёте твоя песчаная магия засосёт тебя самого.

— Ну, это было бы весьма зрелищно, — вставил он с непрошеным весельем.

Рядом с нами, чуть поодаль, сидел Куппер. Его кудри растрепал ветер, а сам он склонился над какой-то странной схемой, начертанной на пергаменте. В одной руке он держал рунный камень, который блестел в лучах вечернего света.

— Ты с ним так строго, Айвор, — сказал он, не отрываясь от своей работы. — Галеон ведь и так старается, правда?

— О, спасибо, дружище, — пробормотал Галеон с набитым ртом (он умудрился найти в кармане засохший кренделёк и, не задумываясь, начал его грызть) — Я стараюсь, — добавил он, проглатывая кусок. — Просто… мой ум слишком велик для этих ограничивающих теорий!

— Или слишком мал, чтобы их понять, — парировал я.

Куппер тихо рассмеялся и наконец поднял голову, засияв широкой улыбкой.

— Ладно вам, перестаньте. Я, собственно, чуть не забыл поделиться новостью. Вы слышали? Огесвальт собирается провести закрытую лекцию на следующей неделе.

Я тут же повернулся к нему, забыв о раздражении.

— Лекцию? Закрытую?

— Да, — подтвердил Куппер, его глаза горели от возбуждения. — Она будет только для студентов высшей группы. Ну, и для тех, кого они могут привести с собой. И это значит… — он многозначительно замолчал, ожидая моей реакции.

— Что я могу привести вас двоих, — закончил я за него, и уголки губ чуть дрогнули в улыбке.

— Вот именно! — Куппер радостно хлопнул в ладоши. — Это ведь отличный шанс! Мы можем услышать его напрямую. Кто знает, что он расскажет. Если, конечно, ты сможешь удержать Галеона от дурачества, — добавил он с весёлым подколом.

— Эй! — возмутился Галеон, но тут же осекся. — Ну… может, немного дурачества. Но ведь это мой шарм, верно?

Я покачал головой, улыбаясь, и снова посмотрел на тетрадь Галеона.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Если вы обещаете вести себя прилично, мы сходим. Но сперва… Галеон, ты допишешь эту работу. Без оправданий.

— Да-да, сэр, — хмыкнул он, вытягиваясь на траве.

Внутри я чувствовал странное волнение. Лекция, о которой сообщил Куппер, была для нас шансом. Я чувствовал, как поднимается внутри знакомое волнение: то напряжение, которое испытываешь перед прыжком в омут неизведанного. И хотя я понимал, что всё это может закончиться пустыми догадками, внутри меня жила крошечная искра надежды. Если Огесвальт действительно знает о Хранилище, о знаках, о том, что связывает нас с этим местом, то посещение его лекции может положить начало распутыванию этого таинственного клубка...

***

Свободная аудитория, в которую мы спрятались тем же днём под конец учебного дня, была уютной, несмотря на её старомодный облик. Обшарпанные деревянные скамьи скрипели при малейшем движении, а заспанные окна, покрытые узорами времени, пропускали внутрь тусклый свет. Магические лампы на стенах едва мерцали, словно отказывались бороться с мраком. Воздух был пропитан запахом старой бумаги, высохших чернил и лёгким дымным привкусом алхимических опытов, которые здесь когда-то проводили.

Я сидел за массивным дубовым столом в центре аудитории, раскладывая перед собой записи, конспекты и пергаменты. В руках у меня был чертёж заклинания, который предстояло разобрать на предстоящей лекции Гаальда. Я с усилием сосредоточился на тонких линиях и древних символах, пытаясь унять лёгкое волнение, которое копошилось в глубине моего сознания.

Рядом со мной, чуть в стороне, Галеон и Куппер увлечённо работали над древним детским заклинанием, предназначенным, как оказалось, для создания невинных искорок. Оно было настолько простым, что почти терялось на фоне сложных техник, которые мы изучали на последних занятиях.

— Не зажимай так сильно ладонь, дружище, — сказал Галеон, наклоняясь ближе к своему спутнику. Его голос был на удивление мягким и внимательным, словно он действительно верил, что это заклинание — настоящее произведение искусства. — Магия должна дышать, понимаешь? Она не любит напряжения.

— Но она и не любит, когда ты говоришь с ней, как с ребёнком, — хмыкнул Куппер, пробуя снова. Его пухлая рука неловко скользнула над обломком зачарованного кварца, который служил основой для активации.

Искорки, наконец, заплясали в воздухе, осыпая их обоих дождём маленьких светящихся звёздочек. Куппер засмеялся — смешок был нервным, но искренним. А Галеон, словно ребёнок, хлопнул в ладоши, наблюдая, как искры плавно гаснут, исчезая в воздухе.

— Не думал, что ты можешь так вдохновляться таким мелким заклинанием, — пробормотал я, не удержавшись от комментария.

— Ты смотришь не туда, Айв, — ответил он, не отводя взгляда от искорок. — В таких простых вещах больше красоты, чем в любом из тех грандиозных заклинаний, что мы изучаем. Они… настоящие. Честные. Без амбиций и лишнего хаоса. А это, друг мой, большая редкость.

Его слова заставили меня задуматься. Но мои мысли были прерваны, когда дверь в аудиторию резко распахнулась, и внутрь ввалилось пятеро студентов. Их разнообразные мундиры и слишком громкие шаги сразу выдали — это была разномастная компания студентов с параллельных факультетов.

— Айвор! — заговорил один из них, стройная девушка с завитками рыжих волос, которая была старостой младших курсов. Её голос звучал громко, но не грубо. — Мы слышали, ты идёшь на закрытую лекцию Огесвальта. Возьми нас с собой!

— Это невозможно, — сухо ответил я, едва поднимая голову от своих записей.

— Ну почему? — добавил другой, круглолицый парень с нервным выражением на лице. — Ты ведь можешь пригласить кого-то с собой. Или только себя любимого?

Ещё одна девушка, стоящая чуть позади, стиснула руки на груди и посмотрела на меня с явным презрением.

— Должен же ты знать, что Огесвальт — это не простой преподаватель! Нам всем это нужно, не только тебе!

Куппер и Галеон резко обернулись на эту вспышку негодования. Куппер явно растерялся, его взгляд метался между мной и пришедшими студентами, словно он пытался понять, как сгладить ситуацию. Галеон, напротив, прищурился, и я увидел, как его взгляд стал холодным, словно он мысленно уже оценивал, как можно поставить этих выскочек на место.

— Лекция ограничена по числу мест, — спокойно сказал я, медленно поднимаясь. — И я не собираюсь обсуждать свои решения. Места уже распределены, а на сегодня обсуждение закончено. Прошу вас уйти.

Но вместо того чтобы замолчать, их негодование только усилилось. Мягкий ропот перерос в тихие насмешки и косые взгляды, которые теперь начали бросать и на Галеона с Куппером.

— Он, наверное, берёт с собой этого недотёпу гнома, — презрительно прошептал кто-то, но достаточно громко, чтобы я услышал. — Вот уж кого бы ни позвали, так это его.

— А этот заноза, наверное, тоже в списке. Конечно, Айвор же у нас собирает самых… подходящих товарищей. Вот так компания - маменькин мелюзга и раздолбай хазир!

Я видел, как лицо Галеона потемнело, но он, к моему удивлению, сдержался. Его взгляд оставался спокойным, почти насмешливым, хотя в уголках его губ пряталась напряжённость. Куппер же явно побледнел, его рука невольно потянулась к его рунному камню, словно тот мог защитить его от этого косого взгляда.

Я шагнул ближе к толпе, встретив их взгляды.

— Если вы хотите показать, что достойны этой лекции, — сказал я, медленно, чётко произнося каждое слово, хотя губы мои дрожали, — начните с уважения. Уважения к тем, кто работает не меньше вашего, кто добивается своего не словами и жалобами, а делами.

Толпа замолчала, но их негодование, как я видел, не исчезло. Когда они, наконец, начали расходиться, я заметил, как в их взглядах блеснуло что-то новое — что-то холодное, почти враждебное.

Я вернулся на место и опустился на стул, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. Галеон хлопнул меня по плечу.

— Вот это я понимаю, Айв, — сказал он с одобрением. — Надо держать марку. Даже когда она так тяжело висит.

Но вместо того чтобы ответить, я задумался. Этот эпизод оставил странное послевкусие. Никогда прежде я не задумывался о том, что титулы — даже заслуженные — тянут за собой что-то большее, чем просто почёт. Они привлекают взгляды. Зависть. Ожидания. А вместе с этим — и ответственность.

И я вдруг понял: звание студента века было не наградой. Оно было бременем, которое мне ещё только предстояло научиться нести.

— О чём задумался? Аж побледнел, — с лёгким смешком бросил Галеон, наклоняясь ко мне ближе. Его острые черты слегка смягчились в полумраке аудитории, но в глазах всё равно плясала искорка привычного дерзкого интереса. Он, конечно, всегда делал вид, что ему всё вокруг безразлично, но уж читать меня умел, как открытую книгу.

— О титуле, — признался я, откинувшись на спинку стула. — О том, что он значит. И какой груз он приносит вместе с собой.

Галеон вскинул брови, и уголок его рта дёрнулся в слабой ухмылке.

— Груз? Ты о чём вообще? "Студент века" — это же просто красивая надпись, что вызывает восхищение у преподавателей и зависть у всех остальных. У тебя, друг мой, не груз, а целый дар. Ты бы видел, как на тебя смотрели те ребята. Смешно же — они реально думали, что если будут канючить, ты возьмёшь их с собой к Огесвальту.

— Может, и смешно, — пробормотал я, но почувствовал, как эта мысль зацепилась глубже, чем ожидалось. — А может, это не совсем так. Этот титул... он ведь не просто так выдан. Люди ждут от меня чего-то. И я не уверен, что смогу это "что-то" дать. Зависть — это ещё полбеды. А вот эти взгляды, эти ожидания... Как будто они все взвалили на меня что-то, что я сам ещё не готов нести.

— О, Айв, неужели ты вдруг задумался о бремени славы? — Галеон хмыкнул, но на этот раз его насмешка была мягче, чем обычно. Он кивнул мне, покачивая ногой под столом. — Слушай, титулы всегда были для людей скорее ловушкой, чем наградой - что правда, то правда. Даже у великих людей. Ты ведь сам знаешь. Возьми, к примеру, своего отца.

Я вздрогнул, услышав это. Отец редко становился темой наших разговоров, и обычно я сам избегал упоминаний о нём, но Галеон явно не собирался молчать сегодня.

— Твой Дерет… или, как его там все величают? Деретиан? Глаззэльский Спаситель? Или просто старый добродушный полуэльф? — Галеон рассмеялся, но тут же вновь стал серьёзным. — Знаешь, у него ведь титулов побольше, чем у нас с тобой экзаменационных работ во втором полугодии. И он как-то справляется. Хотя я порой думаю — как его ещё не раздавило их грузом?

— Ты ведь его не знаешь, — буркнул я, чувствуя, как внутри поднимается привычная волна раздражения. — Не говори о нём так, как будто ты понимаешь, что это за человек.

— Вот именно, Айв. Я его не знаю, — отрезал Галеон, и его голос вдруг зазвенел резче, чем обычно. — Но знаешь, что странно? Ты ведь тоже. Каждый раз, когда его имя всплывает в разговоре, ты дергаешься, как будто тебе нож в сердце вонзили. И я не знаю, почему. Но ты — его сын. Ты обязан знать больше, чем все остальные. А у меня такое чувство, что ты либо не знаешь, либо упрямо не хочешь знать.

— Мне не нужно знать больше, чтобы понимать, с кем я имею дело, — отрезал я, чувствуя, как в голосе появляется резкость. — Он никогда не был для меня отцом. Только человек, говорящий загадками, как будто я какой-то... объект в его игре.

— Возможно, он был не лучшим отцом, — согласился Галеон, но в его голосе слышался укор. — Но он был чертовски хорошим человеком. Ты хоть понимаешь, что он сделал для таких, как я? Или ты так увлечён своей злостью, что отказываешься замечать и это?

Я замолчал, ошеломлённый его словами. Отец редко становился для меня чем-то большим, чем тень в моём прошлом. Но Галеон, похоже, собирался разорвать эту тень на части.

— Ты, похоже, не знаешь, но до того, как Дерет вмешался, нам, хазирам, было куда сложнее. Особенно тем, кто был рождён на самых окраинах Глотки Ночи, как я. Нас не пускали через границы, в города, в магические академии, в какие-то высшие круги. Для нас не было места в мире "цивилизованных". Мы были кем-то вроде... экзотического украшения на чьих-то пирах. Или ещё хуже — просто угрозой, которую старались держать на расстоянии.

— Я знаю, что предубеждения всё ещё сильны, — заметил я, чувствуя, как в груди растёт тяжесть от его слов. — Но ведь законы изменились.

— Да, но кто, по-твоему, был одним из тех, кто заставил их измениться? — Галеон посмотрел мне прямо в глаза. — Дерет. Он добился того, чтобы хазиров признали частью Абиттеровского народа. Чтобы мы могли поступать в Академию на равных условиях. Он был ключевым посредником в переговорах между Империей и нашими кочевыми землями. И знаешь, что самое странное? Он ведь мог этого не делать. У него не было личной выгоды. Но он всё равно это сделал.

Я опустил взгляд, чувствуя, как сказанное Галеоном размывает привычные для меня границы. До этого момента мои знания об отцовских «геройствах» были расплывчатыми, словно старинные гобелены, где реальные события тонут в орнаменте вымысла.

— Я вижу, как это тебя подкашивает, — внезапно мягче сказал Галеон, его голос звучал почти по-дружески, лишённый обычной резкости. — Каждый раз, когда его имя всплывает, ты будто собираешься сбежать. Может, ты его ненавидишь, я не знаю. Может, он заслуживает этого. Но, Айв, если тебе это настолько тяжело, почему бы не поговорить об этом? Не со мной, так с кем-нибудь ещё. Если что, я готов слушать. Даже если ты просто хочешь вылить на меня всё своё раздражение.

Его слова повисли в воздухе, тянувшиеся ко мне, как спасательный канат. Я хотел что-то ответить, но не нашёл слов. Вместо этого я просто кивнул, пытаясь прогнать нахлынувшую тяжесть.

— Думаю, он тобой гордится, — продолжил Галеон, поднявшись и хлопнув меня по плечу. — Даже если никогда не говорит это вслух.

С этими словами он направился к Купперу, который всё ещё тщетно пытался создать идеальные искорки, а я остался сидеть, чувствуя, как его слова застряли где-то глубоко внутри меня, шевеля что-то, что я долго старался игнорировать.

Я знал, что Дерет был могущественным чародеем, что сражался со злом где-то там, за пределами нашего поместья, и что в определённый момент вошёл в ряды Ордена Нового Мира — той самой славной организации, что когда-то давно под предводительством Сенктума посвятила себя защите мира. Но всё это всегда казалось мне... слишком большим, слишком далёким, чтобы быть правдой.

В нашем доме об этом почти не говорили. Было лишь несколько символов, которые постоянно напоминали о его принадлежности к Ордену: древние геральдические свитки, висящие на стенах его кабинета, его старый меч с потускневшими рунами, покрытый тонким слоем пыли, и пара посланий от бывших соратников, которые хранились в запертом сундуке. Но я никогда не знал подробностей. Никогда не слышал от него самого, чем он заслужил эти титулы. Его молчание всегда создавало между нами стену, такую же высокую, как башни Гартунга. И я — ребёнок, запертый в этих стенах, в этой изоляции — никогда не мог понять, кем был этот человек на самом деле.

А теперь Галеон, хазир с горящими глазами и вечной насмешкой в голосе, рассказывал мне вещи, о которых я никогда даже не догадывался. Оказывается, мой отец был не просто героем битвы с какой-то абстрактной тьмой, но и политиком, дипломатом, тем, кто сумел раздвинуть границы возможностей для тех, кто веками оставался за пределами мира, построенного людьми. Как я мог этого не знать? Почему он никогда не говорил об этом? Почему я узнаю об этом сейчас, от кого-то чужого?

Образ моего отца становился всё сложнее, всё менее однозначным. В нём смешивались величие и холод, сила и отстранённость, свет, о котором говорили другие, и тьма, которую я чувствовал, когда он смотрел на меня. Это было, как обнаружить трещину в зеркале, в которое ты смотрел всю свою жизнь, и понять, что всё, что ты видел, было лишь искажением.

Я продолжал смотреть в пустоту, пока в моей голове, как тяжёлый маятник, раскачивалась одна мысль: я знаю непозволительно мало. Это чувство росло, словно трещина в стене, которая с каждым днём становилась всё больше, угрожая обрушить всё здание. Всё, что я знал о Дерете, всё, что я думал, что знаю, оказывалось обрывками мозаики, которую я никогда даже не пытался собрать. Герой, политик, маг, дипломат, отец… кто он на самом деле? Сколько правды скрывается за этими титулами, за этой стеной молчания, которую он всегда выстраивал между нами?

Мои пальцы невольно сжались на краю стола. Знание — сила, он всегда это говорил. Но как я могу быть сильным, если мои собственные корни остаются для меня загадкой? Если я знаю меньше, чем кто-либо? Я чувствовал, как во мне поднимается злость — злость на него, на себя, на этот замкнутый круг загадок, в который он втянул меня с самого рождения.

Взгляд случайно упал на край его письма, торчащего из-под мятых страниц записной книги. Даже сейчас его слова словно наблюдали за мной, а может и сам Дерет. Эти строки, полные загадок и намёков, что должны были удержать меня от вопросов, только разжигали моё желание найти ответы. Но вместо того чтобы взять письмо и перечитать, я резко захлопнул записную книгу, лежащую передо мной.

Последняя, недописанная строчка на её странице, казалось, заглянула мне в душу: "Может, мне стоит поговорить с ним?"

Я стиснул зубы. Говорить с ним? О чём? Как? Дерет был мастером недосказанности, королём загадок, которые оставляли больше вопросов, чем давали ответов. Но всё-таки... может, пора прекратить бегать от его тени? Может, пора потребовать ответы, которые он от меня так усердно скрывал?

И я не знал, что меня пугает больше — сама идея такого разговора или то, что он мог бы действительно рассказать мне правду, если бы я попросил.

***

Ожидание дня лекции напоминало тягучее томление, будто время решило замедлить свой ход только для того, чтобы помучить нас. Я пытался отвлечься, но каждая мысль, каждое действие неизбежно возвращали меня к предстоящему событию. Мы с Галеоном и Куппером несколько раз собирались в укромных уголках Академии, чтобы обсудить, как лучше всего использовать этот шанс. Куппер, как всегда, был воодушевлён, но немного хаотичен: его записи покрывали страницы маленького блокнота, и в них было столько вопросов и идей, что он сам начинал путаться. Я же старался систематизировать наше обсуждение, делая пометки в своей записной книге.

Но настоящим сюрпризом для меня стал Галеон. Я полагал, что он будет относиться к этой лекции, как ко всем остальным занятиям, — с ленивой усмешкой и полным отсутствием подготовленности, полагаясь на импровизацию. Каково же было моё удивление, когда он вытащил из своей сумки сложенные листы бумаги, испещренные мелким почерком. Его вопросы и темы оказались такими же продуманными и логичными, как и наши с Куппером — а в некоторых местах даже более острыми.

— Не смотри на меня так, Айв, — бросил он, заметив мое удивление. — Да, я люблю иногда притворяться глупцом, но если я уж иду на лекцию одного из самых древних магов этого мира, то не собираюсь тратить время впустую. Чёрт бы с этим Хранилищем, но этот старый эльф знает больше, чем я, ты, Куппер да и вообще все студенты вместе взятые. И кто знает, может, именно его слова помогут мне найти то, что я ищу.

Его глаза на мгновение вспыхнули решимостью, которую я редко видел за его привычной маской беззаботного дерзкого балагура.

— Думаешь, только ты жаждешь знаний, Айв? Я ничуть не меньше тебя хочу понять, как этот мир устроен. Просто у нас разные способы добиваться своего. — Его губы скривились в самодовольной усмешке. — Но, кажется, ты этого всё ещё не понимаешь.

Я хотел возразить, но осёкся. Он был прав. Несмотря на всё, что я видел в Галеоне за последние дни, я продолжал недооценивать его стремление к истине. В этот момент мне стало немного стыдно за свою прежнюю самонадеянность.

Вечерний коридор Академии встретил нас тишиной. Здесь, в старом западном крыле, стены, казалось, дышали историей. На гобеленах, едва освещённых мягким светом зачарованных ламп, мерцали сцены из далёкого прошлого: маги, призывающие бурю, алхимики, превращающие камни в золото, и хороводы элементалей, что кружили в вихре силы и красоты. В этой тишине каждый шаг отдавался глухим эхом, которое звучало, словно призрак времени сам наблюдает за нами.

— Ну что, готовы? — тихо спросил Куппер, нервно теребя свой рунный камень. Его кудри сегодня выглядели особенно взлохмаченными, будто он провёл весь день, дергая себя за волосы в попытках что-то запомнить.

— Я готов уже неделю, — фыркнул Галеон, но его улыбка была сдержаннее обычного. Он, конечно, старался выглядеть спокойным, но я заметил, как его хвост — тот самый, который он обычно старательно скрывал под длинной мантией, — нервно подёргивался из стороны в сторону.

Мы подошли к небольшому столу у дверей залы, где два помощника преподавателя сверялись со списком приглашённых. Их строгие взгляды и лаконичные жесты сразу дали понять, что лишние разговоры здесь не приветствуются.

— Имя? — сухо спросил один из них, не поднимая глаз.

— Айвор Аурхейр, — ответил я ровным голосом, чувствуя, как во мне пробуждается привычная, но всё ещё неприятная тяжесть от упоминания собственной фамилии.

Помощник быстро нашёл моё имя в списке и кивнул. Я оглянулся на своих товарищей.

— Куппер Горбец и Галеон Фахури, — добавил я.

После недолгой проверки нам разрешили пройти. Двери аудитории, массивные и старинные, открылись с мягким скрипом. На мгновение я задержал дыхание, собираясь с мыслями, и переступил порог.

Зала аудитории была огромной, больше, чем я ожидал. Высокие окна пропускали слабый свет уходящего дня, окрашивая всё в бледные оттенки оранжевого и серого. Ряды тяжёлых деревянных скамеек окружали возвышение, на котором стояла кафедра, рядом с ней висел зачарованный свиток, медленно разворачивающийся и сверкающий золотыми рунами. Само помещение казалось пропитанным древней магией, как будто здесь собирались не просто слушать лекцию, а прикоснуться к самому древнему знанию.

Я украдкой посмотрел на своих друзей. Куппер выглядел так, будто собирался вступить в битву, а не на лекцию, его пальцы сжимали рунный камень до побеления. Галеон же, напротив, сохранял привычный дерзкий вид, но в его глазах всё-таки читалась легкая напряженность.

Мы заняли места ближе к центру, чтобы не упустить ни единого слова. В воздухе повисло предвкушение, смешанное с легкой тревогой. Это был тот редкий момент, когда даже Галеон предпочёл промолчать, словно понимая, что любые слова сейчас окажутся лишними.

Пространство аудитории медленно погружалось в уютный полумрак. Вечнолампы на стенах одна за другой уменьшали свою яркость, превращая свет в мягкое, приглушённое сияние. Это казалось символическим жестом, словно сама Академия склоняла голову перед знанием, которое должно было вот-вот разверзнуться перед нами. Густой, почти ощутимый шёпот ожидания скользил по залу, в воздухе чувствовалось напряжение, граничащее с благоговением.

На возвышении, подсвеченный приглушённым золотистым сиянием, стоял Огесвальт. Его фигура была высокой, чуть угловатой, с лёгким изгибом в плечах, который говорил скорее о вековой усталости, чем о слабости. Мешковатое тёмно-синее одеяние струилось по его телу, делая его похожим на некое древнее существо, вырванное из старины и помещённое в наш современный мир. Его седые волосы, завязанные в аккуратный хвост, казались серебряными нитями, отливающими мягким блеском в свете чарующих ламп.

Когда он поднял голову и окинул зал спокойным, но цепким взглядом, я ощутил, как все мысли и беспокойства, терзавшие меня до этого момента, улетучились. Осталось только молчаливое любопытство и трепет. Это был тот самый волшебник, о котором ходили легенды, волшебник, чья мудрость была достаточной, чтобы служить основой для множества учений. И теперь я сидел здесь, готовый услышать его слова.

Огесвальт не стал представляться или начинать с объяснений. Он просто закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с мыслями, и заговорил ровным, глубоким голосом, который заполнил собой всё пространство.

— «Магия, как и сама жизнь, не принадлежит ни богам, ни людям. Она — дар и бремя, ключ к силе и одновременно цепи для тех, кто попытается её узурпировать. Кто смеет заглянуть в её сердце, неизбежно расплачивается тем, что лежит в глубине его собственного». Эти слова принадлежат Сенктуму, одному из величайших паладинов Старого Времени.

Я вздрогнул. Сенктум? Я моргнул, пытаясь переварить сказанное. Легендарный паладин Сенктум, несомненно, оставил заметный след в истории. Его подвиги и философские трактаты изучались в Академии, особенно в контексте магической этики. Но всё же он был человеком, жившим несколько столетий назад. Как его слова могли быть достойны внимания такого существа, как Огесвальт, чья собственная мудрость наверняка превосходила всё, что мог бы сказать кто-либо из смертных?

Я бросил быстрый взгляд на своих друзей. Куппер, как всегда, чуть подавшись вперёд, слушал с трепетной внимательностью, едва дыша. Галеон, напротив, сидел откинувшись на спинку своего стула, но в его глазах читалась сосредоточенность, которую он редко демонстрировал.

"Почему Сенктум?" — шёпотом спросил я у самого себя, не отводя взгляда от Огесвальта.

Как будто услышав мой немой вопрос, древний эльф слегка наклонил голову, будто отвечая на мысли всей аудитории.

— Я начинаю с его слов не потому, что он был паладином, или потому, что его подвиги вошли в легенды. А лишь потому, что Сенктум, человек с короткой жизнью, успел постичь одну из истин, которая по сей день ускользает от многих магов. Истинная цена магии — не в силе, а в том, как она изменяет её владельца. Понять эту цену — значит осознать, на что ты готов пойти ради силы, и на что сила пойдёт ради тебя.

Я почувствовал, как у меня пересохло во рту. Он говорил об этом с таким спокойствием, что это было даже пугающим. Эти слова отозвались где-то глубоко внутри меня, как будто прикасались к чему-то важному, чего я пока не мог понять.

"Но почему он ссылается на Сенктума?" — снова задал я себе вопрос. Этот эльф, должно быть, знал великих героев и магов, о которых вряд ли даже слышали в нашей Академии. Возможно, он сам стоял у истоков множества событий, вошедших в хроники. И всё же… он цитирует паладина. Человека. Существа, чья жизнь была всего лишь мгновением по сравнению с его собственной.

Огесвальт медленно поднял взгляд и окинул зал своими проницательными глазами.

— Магия, — продолжил он, — это не просто инструмент или оружие. Она — смутное, почти непостижимое отражение мира, в котором мы живём, а значит, и отражение нас самих. Сенктум понимал это, несмотря на то, что не был магом. А что понимаете вы? — Последний вопрос завис в воздухе, как вызов, брошенный всем нам.

Когда Огесвальт сделал паузу, готовясь продолжить, зал застыл в напряжённом ожидании. Его слова всё ещё звучали эхом в моём разуме, словно каждая фраза, которую он произносил, была ключом к замку, который я даже не знал, как открыть. И тут это напряжение было грубо, если не сказать дерзко, нарушено.

— Магия — это сила, которая держит реальность на своих плечах. — Голос Галеона раздался громче, чем он, возможно, сам рассчитывал.

Мой взгляд метнулся к нему, как и взгляд всей аудитории. На секунду меня охватила паника. Я хотел было подтолкнуть его локтем, остановить его, но было слишком поздно. Галеон, глядя прямо на Огесвальта, продолжил.

— Но, насколько я понимаю, — произнёс он, голос его был спокоен, хотя в словах чувствовалась та самая пылкая уверенность, которая всегда заставляла меня испытывать одновременно восхищение и беспокойство, — эта сила появилась не сразу. Когда-то реальностью управляли те, кого мы называем элементалями, но они не смогли удержать её. Их хаотичная природа была несовместима с устойчивостью нашего мира. Значит, магия, эта сила, которую мы называем нашим отражением, — нечто большее. Она не просто зеркало. Она уравнитель хаоса. Вопрос в том, — он склонил голову, словно изучая реакцию Огесвальта, — если магия — это наше отражение, можно ли сказать, что мы тоже являемся уравнителями хаоса?

Я застыл, будто меня окатили ледяной водой. Вопрос, который Галеон поставил, был настолько дерзким, настолько... глубоким, что на мгновение я почувствовал себя маленьким и незначительным. Как он решился? Его слова казались продуманными, как будто он вынашивал эту мысль неделями, а может, даже месяцами, но этой мысли я не видел в его записях.

Половина аудитории явно не понимала, о чём он говорит, но другая половина, в том числе и я, замерла, напряжённо ожидая ответа Огесвальта. Я бросил на Галеона взгляд — впервые я смотрел на него не как на своего дерзкого, беззаботного друга, а как на равного, если не более высокого по уровню размышлений. Его лицо было серьёзным, но не напряжённым. Он, казалось, не боялся ни эльфа, ни аудитории, ни того, что могло последовать за его словами.

Я почувствовал странное волнение. Эта тема была настолько близка тому, что тревожило меня последнее время. Элементали, хаос, магия... всё, что мы обсуждали с Галеоном за последние дни, облеклось в форму этого простого, но фундаментального вопроса. Это был почти искусный манёвр — он затронул тему, которая интересовала нас обоих, и сделал это так, чтобы не выдать наших истинных мотивов.

Огесвальт, который до этого стоял неподвижно, словно древний идол, медленно наклонил голову, его глаза, глубокие, как сама вечность, остановились на Галеоне. В уголках его губ мелькнула едва заметная улыбка — не насмешливая, но, скорее, довольная. В тусклом свете ламп его лицо казалось высеченным из мрамора, и, казалось, он взвешивал каждое слово, прежде чем ответить.

— Уравнители хаоса, — тихо повторил он, словно пробуя это словосочетание на вкус. — Ваши слова, юноша, на удивление точны для столь... молодой души.

Я почувствовал, как моё сердце дрогнуло. Огесвальт одобряет его? Не осаживает, не ставит на место, а признаёт в его словах истину? Я не мог понять, было ли это похвалой или вызовом.

— Но, — продолжил эльф, голос его стал чуть громче, насыщеннее, как будто он говорил не только с Галеоном, но со всей аудиторией, — магия — это не просто сила, удерживающая реальность. Она и сама часть этой реальности. Вы правы, когда говорите, что элементали не могли удержать наш мир. Они — всё же стихии. Хаос, которым они оказались поглощены - был лишь вопросом времени. Их природа не позволяла им быть созидателями. Они вечны, но их вечность — это вечность огня, который пожирает всё, что оказывается на его пути, или вечность ветра, который никогда не бывает неподвижным.

Он сделал паузу, его взгляд остановился на мне. Я едва удержался, чтобы не отвести глаза.

— А мы с вами, — продолжил он, — существа, которые пытаются придать форму этому хаосу. Мы — дети двух миров: мира стихий и мира порядка. И магия — это мост между ними. Мы не только уравнители хаоса, как вы выразились, но и его посредники. По крайней мере, так сталось и так будет дальше.

Галеон, к моему удивлению, не ответил сразу. Он просто сидел, задумчиво потирая подбородок, будто переваривая каждое слово. Я поймал себя на мысли, что тоже оказался под глубоким впечатлением. Эти слова, эта идея — они будто подтверждали всё то, что мы искали, всё то, что мы пытались понять.

Но вместе с этим я почувствовал растущее беспокойство. Парадокс нашего бытия в роли уравнителей и посредников не укладывался в моей голове.

Огесвальт снова сделал паузу, его взгляд теперь был направлен на всю аудиторию.

— Это вопрос, который требует не только разума, но и времени, чтобы постичь его, — сказал он. — И, возможно, времени, которое далеко не всем из нас отпущено.

С этими словами он отвернулся, как будто собирался продолжить свою лекцию, но я уже знал: этот момент, этот разговор останется со мной навсегда.

Огесвальт стоял, едва покачиваясь на каблуках своих старых сапог, его седые волосы и тёмно-синие одеяния делали его похожим на древнее полотно, выцветшее от времени. Профиль его взгляда задержался на гобелене, растянувшемся вдоль стены от самого потолка до пола — в нём были запечатлены хитросплетения магических формул, древних и могущественных, как и сам Огесвальт.

— За вашу смелость, молодой хазир, и за искру разума, что так редко встречается в столь юных годах, я предлагаю вам выбрать сегодняшнюю тему занятия, — сказал он, с силой, почти незаметно, акцентируя каждое слово. Его голос был мягким, но в нём таилась какая-то загадочная, древняя сила, как будто каждое его слово уже само по себе было магией.

Я замер, вместе со всеми в зале. Галеон нахмурился, но лишь на секунду — потом уголки его губ тронула хитрая, чуть победная улыбка. Я поймал себя на том, что задержал дыхание. Остальные студенты зашептались, одни явно восхищённые, другие откровенно раздражённые.

— Это... несправедливо, — прошипел кто-то с задней парты. — Почему именно он?

— Что он такого сказал? Да тут любой бы мог придумать что-то подобное, — с язвительным шёпотом добавил другой голос.

Я услышал, как кто-то ударил локтем по столу, и тихое "тсс" тут же прозвучало, призывая к тишине. Но даже я не мог не заметить, как напряжение в аудитории возросло до предела.

Галеон, казалось, наслаждался своей минутой триумфа. Он откинулся на спинку скамьи, скрестил руки на груди и, бросив на меня быстрый взгляд, как будто проверяя мою реакцию, ответил:

— Я хочу услышать об элементалях. — Его голос был твёрдым и уверенным. — И не только о том, кем они были, но и о той эпохе, которую хронисты называют Элементальными Войнами. О том, как они потеряли свой потенциал создателей и обратились уничтожителями.

Я не мог скрыть своего удивления. Это было идеально. Конечно, Галеон! Ты не прогадал. Это был хитрый ход, позволявший нам приблизиться к истине, которую мы искали. Вопрос не был слишком прямым, но был достаточно точным, чтобы затронуть нужные струны.

Огесвальт молча посмотрел на Галеона. Никакого осуждения, никакой насмешки. Только лёгкий кивок, и во взгляде — то самое скрытое намерение, которое я не мог разгадать.

— Элементальные Войны, — сказал он наконец. Его голос прозвучал будто бы ниже, насыщеннее, чем раньше. — Мало кто из современных магов задаёт вопросы о них. И ещё меньше тех, кто действительно хочет услышать ответы.

С этими словами он протянул свою тонкую, изящную руку вперёд. Её обрамлял широкий, старинный рукав. Из ничего в воздухе начал формироваться диск, мерцающий, будто сотканный из чистого лунного света. На его поверхности разливались тени, складывающиеся в образы. Перед нами простёрлась гигантская равнина, разделённая бушующими реками огня и всполохами света. Леса горели, небеса разрывали молнии, а земля вздымалась в гигантских глыбах, словно пытаясь вырваться из своих корней. Элементали. Я знал это, ещё до того, как Огесвальт произнёс хоть слово. Огромные силуэты — фигуры, сотканные из чистого пламени, кристаллов льда, вихрей воздуха, сгустков чистейшего света и чёрной, зыбкой тени, — двигались по равнине, сталкиваясь друг с другом в ярости.

— Это, студенты, Эпоха Элементальных Войн, — начал он. — Момент истории, когда мир был ещё молодым, и четыре великие стихии, четыре оси мироздания, не могли найти гармонию. Они были создателями, да. Но создатели часто становятся разрушителями. Это закон природы.

Моё дыхание стало чуть быстрее, глаза не могли оторваться от сцены, разыгрывающейся на светящемся диске. Буря молний обрушивалась на реку, которая тут же превращалась в пар, но волна из каменных гигантов поднималась из-под земли, разрывая бурю на части. Огонь, безудержный, как сама смерть, сжигал всё на своём пути, но над ним нависали огромные вихри, унося пламя прочь. Это было величественно и... ужасающе.

— Элементали были первыми уравнителями, — продолжил Огесвальт, его голос был тихим, но от этого он звучал ещё более проникновенно. — Но уравнители без закона и назидания не могут удержать ни мир, ни себя. Зарождавшийся внутри них хаос стал их сутью. И этот хаос уничтожил в них созидание.

Я услышал, как кто-то на задней парте охнул. Ещё один шёпот, но я не мог разобрать слов. Вся моя концентрация была на Огесвальте, на его словах, на образах, которые он явил перед нами.

— Когда стихии обратились друг против друга, это был конец. Конец их эпохи и начало нашей. Дикая магия, — он посмотрел на Галеона, как будто снова отвечая на его вопрос, — родилась из их разрушения. Мы — дети хаоса, но мы же и его инструмент. И именно магия позволила нам найти равновесие там, где элементали не смогли.

Он замолчал, а диск продолжал вращаться, показывая нам эпические сцены битвы. У меня пересохло во рту. Это было слишком много для простого рассказа. Это была история, которая не просто отвечала на вопросы, но порождала новые, и я уже знал, что многие из них не дадут мне покоя ещё очень долго.

Я мельком взглянул на Галеона. Он сидел неподвижно, его глаза горели, как у хищника, готового к прыжку.

Диск перед Огесвальтом закружился быстрее, его мерцание стало ярче, и вдруг сцена войны стихии сменилась чем-то совершенно иным. Поля боя растворились, уступая место величественному, пульсирующему зелёным светом пространству. Теперь перед нами простёрся живой лес, бескрайний и нетронутый. Гигантские деревья вздымались вверх, их кроны сливались, образуя огромный зелёный купол, из которого струились лучи золотистого света. Листья шептали, словно произнося древнюю молитву.

В самом центре леса возвышалась фигура. Она не была громоздкой, как элементали Земли, и не столь бесформенной, как сущности Воды. Элементаль Жизни была невероятно изящной, почти человекоподобной. Её тело состояло из переливающихся светом лиан, цветов и зелёного пламени, а в глазах сияла мягкая, но непреклонная решимость. Она обнимала всё вокруг: каждую травинку, каждый лист.

— И вот, перед вами — Элементаль Жизни, — произнёс Огесвальт, его голос теперь звучал мягче, проникновеннее, чем раньше. — В самом сердце этой катастрофы, в разрывах между вихрями и огнём, она боролась за то, что всегда было самым хрупким в этом мире — за жизнь.

Я почувствовал, как моё сердце сжалось. Это зрелище захватывало дух. Её движение, словно дыхание самого мира, было завораживающим. Но вместе с этим я ощутил странную тревогу. Что-то в её облике казалось мне... трагичным, словно она знала, что её борьба обречена.

Но это было не всё. Лес вдруг стал меркнуть, зелёное сияние потускнело, и свет начал истончаться, уступая место густой, затягивающей тьме. Пространство вокруг диска словно задрожало, когда Огесвальт, с лёгким движением руки, изменил сцену.

— И всё же… — его голос стал резким, словно удар клинка. — Мироздание всегда имеет другую сторону. Позвольте показать вам того, кто предпочёл не участвовать в войне, но кто, тем не менее, повлиял на её исход. Элементаль Тьмы.

В центре диска образовался чёрный вихрь, и из него выплыл гигантский силуэт. В отличие от остальных элементалей, этот был лишён формы. Он был сгустком абсолютной, поглощающей тьмы, сквозь которую едва пробивались слабые серебристые блики, напоминающие далёкие звёзды. Он парил в чёрной пустоте, вращаясь медленно, как забытый метеороид, заброшенный в бескрайний космос.

— Элементаль Тьмы, — произнёс Огесвальт, и в его голосе слышалась тяжесть. — Он был одинок. Его никогда не интересовали ни создание, ни разрушение. Но он знал, что живое может быть уничтожено не только войной, но и отсутствием света. Именно он — не стихия, а антистихия — однажды станет той формой, имя которой по сей день селит страх среди тех, кто застал это ужасное время. Одолич.

Я почувствовал, как у меня по спине пробежал холод. Его присутствие было почти физическим. Тишина вокруг усилилась, будто сам воздух вытянуло из аудитории. Многие студенты, включая меня, буквально не могли оторвать взгляда от этой сущности. Его медленные движения, его зловещее сияние... Оно не было страшным в традиционном смысле. Оно было... безнадёжным. Глубокая, древняя бездна.

Рядом со мной кто-то зашептал. Это был Куппер. Его голос, дрожащий и почти неуловимый, донёсся до моего сознания:

— Айвор... ты ведь знаешь, что он однажды чуть не уничтожил всё живое?

Я не сразу понял, что он имел в виду.

— Элементаль Тьмы, — продолжил Куппер, его глаза были расширены от ужаса, но голос звучал сдержанно. — Он однажды решил, что жить больше незачем. Он начал поглощать свет и тепло мира, медленно выжигая всё вокруг себя. Если бы другие элементали не вмешались, всё живое было бы уничтожено. Но никто до сих пор не знает, почему он остановился. Его не победили. Он сам замер, как будто... передумал.

Я перевёл взгляд на Куппера, поражённый этим открытием. Ещё больше меня потрясало то, что Галеон, сидящий рядом, казался совершенно не впечатлённым. Он смотрел на диск, как будто ему показывали что-то... скучное. Даже раздражающее. Его взгляд был чуть прищурен, его руки скрестились на груди, а губы сжались в тонкую линию.

"Почему он так реагирует?" — пронеслось у меня в голове. Я знал, что Галеон редко демонстрировал страх или благоговение перед чем-либо. Но сейчас в его лице было не просто безразличие. Казалось, что он видел что-то другое, что-то, что не подходило к его собственному представлению о магии или о том, что мы только что услышали.

Я снова повернул голову к Огесвальту, который стоял у диска, словно древний жрец у алтаря, его руки, казалось, плавно дирижировали магическим изображением. Тишина аудитории была абсолютной.

Огесвальт выпрямился, и его глубокий взгляд скользнул по притихшим студентам. Магический диск перед ним дрогнул, завихряясь в тусклом, разреженном свете. На какое-то мгновение изображение потускнело, как будто само магическое заклинание, поддерживающее его, заколебалось от чего-то несказанного. Эльф, казалось, медлил, словно не желая показывать следующую картину, но затем сделал тонкое движение пальцами — и диск снова ожил.

— Вы видели Элементаля Жизни и Элементаля Тьмы, — произнёс он, голос его стал более тяжёлым, насыщенным какой-то невидимой скорбью. — Но есть и третья сторона конфликта, о которой вы, возможно, никогда ранее слышали. История её почти стёрта, даже среди хронистов, а её последствия... до сих пор гниют в сердцах тех, кто выжил. Это — история Элементаля Пустоты.

Я почувствовал, как холод снова обнял моё сердце. "Элементаль Пустоты?" — мысленно повторил я, чувствуя странное волнение и непонимание. Даже среди множества слухов и легенд, что мне доводилось читать, это имя мне никогда не встречалось.

На диске возникло странное изображение. В отличие от яркого леса Элементаля Жизни и мрачного, звёздного метеороида Тьмы, это было что-то совершенно другое. Пространство на диске выглядело пустым, но эта пустота казалась... живой. Как будто в ней что-то дышало, пульсировало, но оставалось незримым. Её границы терялись во мраке, а сам вид этой пустоты вызывал странное ощущение тоски, смешанной с тревогой.

— Элементаль Пустоты, — продолжил Огесвальт, его слова звучали размеренно, но с нотками какой-то внутренней борьбы, — был, возможно, самым непостижимым из всех. Его существование само по себе было противоречием. Он не создавал и не разрушал, как его собратья, но существовал как нечто промежуточное, неоформленное, будто завистливое к самому факту сотворения мира. Его природа всегда оставалась скрытой, словно он боялся быть замеченным.

Эльф поднял руку, и на диске появилось смутное, дрожащее изображение. Это был тёмный, затуманенный мир, который напоминал расплывчатое зеркало. Пространство казалось дрожащим, едва стабильным, словно весь этот мир мог рассыпаться при малейшем движении. Где-то вдали мелькали странные формы, похожие на тени, которые стремительно менялись, не задерживаясь ни в одной форме надолго.

— Его обитель, — продолжал Огесвальт, глядя на изображение с таким выражением, будто вспоминал что-то болезненное, — была известна как Воййад. Это место, где время и пространство искажались, теряя привычный нам порядок. Но однажды Пустота решила проявить себя.

На диске возникло изображение оддэльфийского народа — предков эльфов с тонкими, утончёнными чертами и кожей серебристо-серого оттенка. Их глаза сияли странным, болезненным светом, а движения были резкими и судорожными.

— Оддэльфы, — произнёс эльф, и в его голосе послышалась горечь. — Элементаль Пустоты явил себя этому народу. Не в своей истинной форме, конечно, ибо даже его собратья-элементали едва ли понимали, что он из себя представляет. Он проявил свою нестабильную энергию через шёпот, через слабые прикосновения к их разуму. И оддэльфы, когда-то процветавший народ, оказались порабощены этой силой. Она сделала их сильнее, быстрее, но вместе с этим изуродовала их душу. Они потеряли свой рассудок, превратились в нечто... тёмное и хищное.

Огесвальт вздохнул, и я почувствовал, как в его словах отразилось что-то личное. Его лицо, хоть и не выражало эмоций, вдруг показалось мне... уставшим.

— Они начали завоёвывать континент, — продолжал он. — Эльфийский континент, который, в отличие от других земель, почти не пострадал от Элементальных Войн. Высшие и вечнозелёные эльфы верили, что их изолированная земля останется нетронутой. Но ошиблись. Их родители, их прижизненные боги, оддэльфы, пришли к ним, ведомые Пустотой, и начали уничтожать всё на своём пути.

На диске мелькали сцены битв. Оддэльфы, двигавшиеся с ужасающей скоростью, разрывали стройные ряды эльфийских воинов. Их магия, казалось, вырывалась из самой пустоты — взрывы, поглощающие свет, волны, стирающие всё живое. Это была война, которая привела к отчаянию тех, кто до этого гордился своим могуществом.

— И тогда, — голос Огесвальта стал холодным, — высшие и вечнозелёные эльфы объединились. Они построили ковчег. Огромное судно, созданное с помощью магии, которое позволило им покинуть их родную землю. Это был отчаянный шаг, но единственный, который они могли сделать. Они оставили свои города, свои леса, свои храмы... и бежали.

Я видел, как на диске появился ковчег. Это было великолепное сооружение, сияющее золотом и изумрудом, с высокими шпилями и магическими символами, переливающимися на его бортах. Оно плывло по воздуху, унося с собой последние остатки некогда величественной цивилизации.

— Но даже это не остановило Пустоту, — продолжил Огесвальт, его голос стал ещё ниже, почти шёпотом. — Его бесформенные лапы протянулись дальше. Он... потянулся к тому, кого не трогали даже другие элементали. К Элементалю Тьмы.

Я вздрогнул. Его слова, казалось, ударили меня по лицу. В моём воображении возникла картина двух существ — одно, поглощающее свет, и другое, поглощающее само существование. Что могло бы произойти, если бы они встретились?

— Айвор, — снова прошептал Куппер, его голос звучал так, будто он не мог справиться с охватившим его ужасом. — Ты понимаешь, что он говорит? Если бы Пустота и Тьма объединились...

Я не мог ничего ответить. Моё сердце колотилось в груди. Картина на диске погасла, оставив нас сидеть в напряжённой тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием студентов.

Огесвальт поднял голову, будто его речь, только что величественно текшая, вдруг наткнулась на невидимую преграду. Его глаза, словно два древних изумруда, глубоко вгляделись в Галеона, который, скрипнув стулом, поднялся со своего места. На лице хазира застыло выражение гнева, которое я видел у него нечасто. Это не была привычная ему вспыльчивость или игра на публику. Нет, это было настоящее негодование, подкреплённое обидой, что поднималась из самой глубины его существа.

— Вы хотите сказать, — голос Галеона, обычно громкий и яркий, сейчас был тихим, но в нём дрожала стальная нота, — что нам нужно слушать о бегстве, битвах и катастрофах, но ни слова — ни слова! — о том, кем были Элементали до всего этого? Почему вы молчите о том, что каждый из них был Хранителем? Почему вы не сказали, что они не только разрушали, но и создавали? Они были не просто стихиями, не просто силами, что крутили этот мир, — они дали начало всему живому. Доблингам, эльфам, людям, двергам, глуббанам… — его голос дрогнул. — Моему народу, хазирам.

Я почувствовал, как гулкий отклик его слов разлился по аудитории. Все взгляды устремились на Галеона, а сам я замер, пытаясь осознать, что он только что сказал. Это было для меня чем-то новым. Хазиры, созданные Элементалем Огня? Люди — порождение Воздуха? Всё это переворачивало мои представления о том, как был сотворён мир. Но прежде чем я успел обдумать, Галеон продолжил.

— Почему вы не рассказываете об этом? — продолжал он, и его голос становился всё громче. — Почему вы не рассказываете, что каждый из них создал свои народы, дал им надежду, дал им… жизнь? А потом почему-то решил её уничтожить? Вы знаете, что это для нас значит? Вы, магистр, знаете, что для таких, как я, это не просто сказка из старых архивов? Вы понимаете, что мы живём, зная, что мы — потомки того, кто, возможно, отрёкся от нас? Почему, Огесвальт? Почему ты молчишь об этом?

На лице эльфа не отразилось никакой заметной эмоции. Он стоял у магического диска неподвижно, словно сам был частью неподвижного пейзажа древнего Воййада. Его взгляд оставался спокойным, но я почувствовал, как воздух в аудитории начал медленно сгущаться. Его присутствие, его аура, казалось, тяжело нависли над нами.

— Ты говоришь с пылом, достойным предводителя, — наконец произнёс он, его голос прозвучал мягче, чем я ожидал, но в нём проскользнула ледяная нота. — Ты говоришь с болью тех, кто чувствует своё наследие так близко, что оно становится их проклятием. И, возможно, в твоих словах есть весомая доля правды.

Он сделал шаг к Галеону. Студенты уставились на них, затаив дыхание, словно боясь даже пошевелиться. Я почувствовал, как моё сердце сжалось, ожидая, что будет дальше.

— Да, — продолжил он, и его голос вновь стал твёрдым, почти суровым, — Элементали были Хранителями. Они стояли у истоков каждого народа, каждого вида, что населяет этот мир. Они дали нам жизнь, дали начало. Ты, хазир, несёшь в себе огонь, который они когда-то передали твоим предкам. Эти искры продолжают гореть в твоём сердце, в твоей магии.

Огесвальт пристально посмотрел на Галеона, словно хотел проникнуть в самую суть его сущности.

— Но позволь я задам тебе встречный вопрос, молодой хазир, — продолжил он. — Что ты сделаешь, если узнаешь, что они отвернулись не потому, что хотели уничтожить вас, а потому что увидели в вас отражение своей собственной слабости? Что, если они не справились с собственным творением? Ты говоришь о предательстве, о гневе… но готов ли ты увидеть истину? Истину о том, что каждый из этих Хранителей был лишь инструментом более сложного замысла? Или, быть может, его ошибкой?

С этими словами он снова поднял руку, и изображение на диске изменилось. Теперь на нём возникла фигура, окутанная потоками вихрящегося воздуха. Это был Элементаль Воздуха, о котором он только что рассказывал. Его форма была почти человеческой, но размывалась на границах, сливаясь с ветром. Его движения были лёгкими и текучими, но в них читалась отчаянная борьба.

— Элементаль Воздуха, — произнёс Огесвальт, не отводя взгляда от Галеона, — действительно отвернулся от хаоса. Он отвернулся от своих братьев, сбежал через великий океан, надеясь найти покой. Но вместо этого он нашёл угрозу в лице Воды.

На диске возникла сцена битвы. Элементаль Воздуха и Элементаль Воды столкнулись над бескрайним морем, где волны поднимались так высоко, что казались готовыми поглотить небо. Воздух вихрился, образуя смерчи, что разрывали воду на части, но Вода отвечала своими потоками, заливающими всё вокруг.

— Воздух сражался, — продолжил Огесвальт, — но не ради себя. Он сражался за ковчег. За тех, кто искал спасения. Он впервые стал на сторону жизни. И, возможно, в тот момент он понял, что его сила — не в хаосе, а в равновесии.

Я не мог оторвать взгляд от сцены на диске. Я видел, как Воздух сражался, видел его отчаянные усилия защитить эльфов. В какой-то момент мне показалось, что я слышу его голос, который перекрывал шум ветра и воды. Это была не просто битва. Это было что-то большее. Что-то, что оглушительным эхо отразилось во мне волной почти осязаемого восторга.

Но Галеон оставался стоять, сжав кулаки. Его взгляд был неподвижен, его губы сжаты в тонкую линию. Мне показалось, что в этот момент он едва сдерживался от того, чтобы снова что-то сказать.

— Ты не ответил на мой вопрос, — наконец произнёс он, совсем позабыв о формальности, его голос звучал глухо. — Почему они отвернулись от нас? Почему они начали уничтожать тех, кого создали? Ты говоришь о слабости, об ошибках, но разве это всё, что может объяснить их действия? Разве это всё, что ты можешь нам сказать?

Огесвальт на мгновение замолчал, и я почувствовал, как тишина вновь накрыла нас.

— Есть вещи, молодой хазир, которые не всегда можно объяснить словами, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала странная печаль. — Но если ты действительно хочешь знать, то тебе придётся искать ответы самому.

Галеон вскинул голову, и я сразу понял, что сейчас он скажет что-то такое, что обязательно вызовет бурю. Его глаза, сверкавшие жгучей смесью гнева и вызова, впились в Огесвальта. Хазир медленно, почти лениво развёл руками, будто собираясь поаплодировать великому магу.

— Найти ответы самому? — его голос звенел ядом, но при этом был удивительно ровным. — Простите, но это звучит, как самая старая отговорка из всех, что я слышал. Вы действительно считаете, что кто-то из нас сможет найти эти ответы? Мы-то здесь зачем? Я и другие пришли сюда, через проженную солнцем и варвами пустошь, за тем, чтобы получить их от вас! Но вы — носитель веков мудрости, легенда эльфийской цивилизации, — предлагаете мне искать ответы самому? Очень мило. Очень удобно. Особенно когда истина погребена под сводами тайн, недоступных архивов и… — его голос стал громче, а в аудитории раздался шум. — Хранилища.

Это слово, будто выброшенное из его уст, вызвало мгновенную реакцию. Кто-то громко зашептался, кто-то охнул. Куппер, сидевший за партой рядом со мной, буквально подпрыгнул, его глаза расширились, словно кто-то ударил его молнией.

— Галеон! — я резко обернулся к хазиру и громким шёпотом окликнул его, надеясь, что он остановится. — Прекрати, ты заходишь слишком далеко.

Но он не слышал меня или, скорее, сделал вид, что не слышит. Его взгляд был прикован к Огесвальту, который всё так же стоял у магического диска. Старый эльф не шевелился, его лицо оставалось спокойным, но я заметил, как лёгкая тень пробежала по его глазам.

— Вы прячете истину, — продолжил Галеон, уже почти крича, игнорируя растущий гул аудитории. — Вы прячете её за этими стенами, за своими загадочными завещаниями, своими древними клятвами. Но вы хоть понимаете, что это делает? Это не защищает мир. Это душит его. Мы стоим здесь, перед вами, жаждущие знать правду. А вы? Вы кормите нас красивыми словами о «равновесии» и «слабости». Что это за равновесие, в котором одни знают всё, а другие — ничего?

— Хватит! — мой голос наконец прорвался наружу, резкий, почти дрожащий от напряжения. Я посмотрел на Галеона, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Хватит. Это не то место и не то время. Ты... просто остановись, Галеон.

На мгновение, лишь на одно короткое мгновение, он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах что-то странное. Это не было злость или раздражение. Скорее, горечь, почти как у загнанного в угол зверя. Но затем он отвернулся, снова обращая весь свой пылающий гнев на Огесвальта.

— Вы только и можете говорить о порядках и балансе! — его голос уже дрожал от эмоций. — Но какой от этого толк, если всё, что мы имеем, — это завесы и намёки? Почему вы, такие, как вы, всё ещё верите, что истина должна оставаться в тени?

Огесвальт поднял руку, жестом, полным безукоризненного спокойствия, призывая к тишине. Гул голосов, шёпоты и ропот аудитории постепенно стихли. Даже Галеон замолчал, хотя его грудь тяжело вздымалась, будто он только что выдержал изнурительную битву.

— Молодой хазир, — произнёс эльф, его голос разлился по залу, как мерный звон колокола. — Твоя страсть восхищает. И твой пыл, и даже твой гнев. Но я должен тебя разочаровать. Не всё, что ты считаешь скрытым, скрыто из страха или корысти.

Он сделал шаг вперёд, теперь его фигура стояла почти вплотную к магическому диску, мерцающему остатками изображений.

— Неужели ты думаешь, что мне, прошедшему сквозь тысячелетия и потерявшему больше, чем ты можешь себе представить, легко хранить то, что мне было завещано? — продолжил он, его голос стал глубже, а глаза сверкнули странным огнём. — Я храню не тайны. Я храню порядок. Не абсолютный порядок, который многие жаждут и которого никогда не будет, но тот, что позволяет миру не погрузиться обратно в хаос.

Он обвёл взглядом аудиторию, и я почувствовал, как холодный поток его слов проникает в самую глубину моего сознания.

— И если ты думаешь, что знаешь, каково это — стоять на этом посту, я тебя разочарую, — продолжил он, теперь глядя прямо на Галеона. — Я предпочитаю знать не всё, но знать достаточно, чтобы сохранить то, что мне было поручено на заре эльфийской цивилизации. И пока я дышу, эти завесы не будут сорваны.

Я почувствовал, как ледяная волна пробежала по спине. Его слова не были угрозой. Это была клятва. Клятва хранителя, который видел то, что никто из нас не смог бы вынести.

Галеон, казалось, хотел что-то сказать, его губы приоткрылись, но затем он закрыл их, тяжело вздохнув. Его взгляд потух, и он сел на своё место, но я видел, как напряжённо он сжал кулаки.

Я перевёл взгляд на Куппера, который молча вжался в свою скамью. Его лицо было мрачным, и он, кажется, боялся даже дышать.

Тишину, которая повисла после слов Огесвальта, внезапно разорвал спокойный, учтивый голос, звучащий как-то неестественно мягко, почти притворно:

— Извините за вмешательство, магистр, но, думаю, тут не все осознают, как далеко они зашли.

Я повернул голову на звук, и моё сердце екнуло. Это был один из тех студентов, которого я на днях отказался брать с собой на лекцию. Высокий, светловолосый, в идеально выглаженной форме — он двигался неспешно, словно каждое его движение было заранее рассчитано. Его лицо светилось выражением притворного смирения, но в глазах мелькал холодный блеск.

— Конечно, мы все здесь в поисках знаний, — продолжил он, становясь чуть ближе к Галеону и складывая руки за спиной. — Но разве не абсурдно слышать такие возмущённые речи от того, кто сам является потомком народа, чья магия испокон веков приносила бедствия нашим землям?

Галеон замер. Я заметил, как его кулаки, лежавшие на столе, сжались так, что костяшки побелели.

— Что ты сказал? — прошипел он, словно из глубины глотки вырвался сдерживаемый рык.

Студент сделал вид, будто не заметил угрозы в его голосе. Он мягко развёл руками, словно извиняясь:

— Я всего лишь констатирую факты, хазир. В истории нашего королевства зафиксировано множество случаев, когда твой народ кошмарил пограничье. Неукротимая магия, дикие заклинания, варварские набеги… А теперь ты смеешь заявлять о своих правах в Академии? О своей значимости?

Я увидел, как Галеон весь напрягся. Его глаза, обычно кажущиеся частью его харизматического облика, теперь казались угрожающими, красными, как у хищника. Он медленно поднялся с места, дыхание его было тяжёлым и резким, как у первобытного зверя.

— Да, кошмарил, — его голос прорезал тишину, как удар молнии. — И таких, как ты, буду кошмарить дальше.

Аудитория замерла. Галеон шагнул вперёд, глаза его пылали, словно в них действительно разгорелся огонь его народа.

— Мы были дикими, да. Но знаешь что? Нам дали шанс! Нам дали возможность! Но такие, как ты, — он ткнул пальцем в сторону студента, — никогда этого не признают. Вам легче плевать в лицо тем, кто пытается вырваться из прошлого, потому что вас это пугает. Тебе страшно, да?

Студент, кажется, не ожидал такой вспышки ярости. Но он быстро пришёл в себя, его губы тронула кривая ухмылка. Он хотел было что-то сказать, но тут я, уже не выдержав, встал.

— Галеон, хватит! — крикнул я, но мой голос утонул в напряжённом воздухе.

Этот студент… его лицо, его холодная насмешка — они напомнили мне всё, что я ненавидел в высокомерии других. Всё, что когда-либо заставляло меня чувствовать себя ничтожным. В этот миг я почти сопереживал гневу Галеона. Я почувствовал, как моя магия взметнулась, как жаркая волна подступила к горлу.

Прежде чем я осознал, что делаю, заклинание сорвалось с моих губ:

— *** !

Едва заметный поток энергии соскользнул с кончиков моих пальцев и ударил в студента. Его глаза расширились, и он, внезапно, громко расхохотался. Сначала это был тихий смешок, но он быстро перешёл в неуправляемый, раздирающий хохот. Его тело содрогалось, ноги подкашивались, он хватался за живот, пытаясь взять себя в руки, но не мог.

В зале раздался приглушённый шёпот, кто-то ахнул. Куппер, сидевший рядом со мной, втянул голову в плечи, словно ожидая, что сейчас всё обрушится на нас.

— Айвор… — выдохнул он, но я проигнорировал его.

Я смотрел на студента, который, согнувшись пополам, продолжал смеяться, пока слёзы текли по его лицу. Это было заклинание безвредное, но унизительное. Я знал, что это неправильно, но в глубине души испытывал странное удовлетворение.

— Теперь тебе смешно? — прошипел Галеон, глядя на него сверху вниз. — Смешно, да?

Студент, не в силах ответить, лишь продолжал хохотать. Огесвальт, всё это время наблюдавший за происходящим с ледяным спокойствием, наконец, поднял руку.

— Довольно, — произнёс он тихо, но его голос разнёсся по залу, будто раскат грома.

Заклинание, словно подчиняясь его слову, развеялось. Студент, осев на пол, тяжело дышал, хватаясь за грудь. Его лицо было пунцовым, глаза метали молнии, но он не решился поднять взгляд на Огесвальта.

— Это была любопытная демонстрация… молодости и горячности, — продолжил эльф, обводя нас взглядом, который заставил меня ощутить себя маленьким ребёнком. — Но прошу вас помнить, что в этом зале мы не устраиваем дуэли и не выясняем отношения.

Я отвёл взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Галеон тяжело опустился на своё место, бросив на меня короткий взгляд. На его лице была смесь благодарности и раздражения.

Огесвальт снова повернулся к магическому диску, давая понять, что инцидент исчерпан. Но я чувствовал, как все взгляды в зале — полные осуждения, любопытства и негодования — прикованы к нам.

Стоя у магического диска, с его всё ещё медленно вращающимися картинами, эльф не оборачивался. Его тёмно-синий силуэт выделялся на фоне мерцающего света, и голос прозвучал, будто он исходил не от него, а от самих стен аудитории:

— Студенты, — медленно произнёс он, — вы все подписали свои имена под уставом Академии, когда впервые переступили её порог. Этот устав не просто формальность, не просто бумажный ритуал. Это напоминание о том, что вы обязаны быть не только искусными магами, но и достойными членами общества, которое, как вы все знаете, и так хрупко.

Его слова висели в воздухе, как пыль, кружащаяся в солнечных лучах, словно весомая и ощутимая субстанция. Я почувствовал, как холодок пробежал по моей спине.

Огесвальт слегка повернул голову в сторону зала, и его голос стал ещё более спокойным:

— Впрочем, к молодости, полной пыла, я отношусь с пониманием. Иногда ошибки — это необходимая часть обучения. Но ошибки без последствий не учат.

Я почувствовал, как тяжёлое напряжение охватывает меня. Галеон за моим плечом напрягся, и я слышал, как его зубы скрипнули. Куппер рядом с нами тихонько зашевелился, явно стараясь сделать себя как можно незаметнее.

— Поэтому, — продолжил эльф, теперь полностью обернувшись и обводя нас всех взглядом, — мистер Галеон Фахури, мистер… Айвор Аурхейр, а также наш молодой провокатор… мистер Любен Дорган, кажется?

Он сделал небольшую паузу, словно нарочно позволяя всем взглядам в аудитории задержаться на светловолосом студенте, который сжался под этими словами.

— Все трое проведут ближайшую неделю в исправительных работах. Вы будете назначены в теплицы Академии, — эльф сделал легкий жест рукой, и на поверхности магического диска вспыхнула картина зелёных растений и широких стеклянных куполов. — Там есть много работы, которая поможет вам восстановить своё равновесие. Возможно, пока вы будете заботиться о ростках и земле, вам удастся лучше понять, что такое созидание, а не разрушение.

Галеон негромко фыркнул за моей спиной, но ничего не сказал. Я слышал, как Любен зашипел, словно змея, и бросил на меня взгляд, полный исступлённого негодования. Его губы дрожали, но он явно сдерживался, чтобы не выдать свой гнев вслух.

— Возражения? — спокойно спросил Огесвальт.

Ни один из нас не ответил. Зал был практически погружён в абсолютную тишину.

Эльф сделал шаг к нашему ряду, его глубокие глаза, словно бездонные колодцы, задержались на мне. В его взгляде не было укоризны, не было ярости. Скорее, в нём читалась странная смесь любопытства и… едва различимого уважения. Я поймал его взгляд, и что-то в глубине моей души встрепенулось.

— Мистер Аурхейр, — сказал он, почти задумчиво, — ваша магия впечатляет. Но помните: маг, который не способен контролировать свои эмоции, рано или поздно становится рабом своих собственных сил.

Я почувствовал, как краска приливает к моему лицу. Я не знал, что сказать. Просто опустил взгляд, стиснув зубы.

Огесвальт, казалось, удовлетворился этим молчанием. Его внимание вернулось к провокатору, который не выдержал и резко бросил:

— Это несправедливо! Я не виноват, что этот хазир…

— Довольно, — голос эльфа разрезал воздух, как острый клинок. Любен осёкся, его лицо покраснело от гнева и унижения, но он больше не проронил ни слова.

— А теперь, если не возражаете, — продолжил Огесвальт уже более мягко, вновь поворачиваясь к магическому диску, — мы вернёмся к нашему занятию.

Его ладонь снова скользнула над поверхностью диска, и картины эпохи Элементальных Войн вновь ожили, наполняя зал мерцанием и светом. Я попытался сосредоточиться, но мысли всё ещё блуждали в хаосе. Слова Огесвальта, его взгляд, а также гнев Галеона и оскорбления Любена — всё это смешалось в один бурлящий вихрь.

Я чувствовал на себе взгляды других студентов, слышал их шёпот, полные осуждения, любопытства и… может быть, даже страха. Но среди всего этого я ощущал и другое — странное, тёплое чувство, которое я не мог объяснить. В какой-то момент я понял, что часть меня испытывает почти удовлетворение от того, что произошло. Вся эта ситуация... однозначно не останется без огласки и лишнего внимания.

Я старался сосредоточиться на словах Огесвальта, но мысли всё ещё путались. Только теперь они уносили меня не к Галеону, не к провокатору, а обратно к той картине, которую эльф явил нам ранее — картине Элементаля Воздуха.

Его образ, возникший из магического света, казался почти эфемерным, как будто вот-вот растворится в пустоте. И всё же я ощутил от него нечто невероятно мощное. В отличие от ярости Элементаля Огня или разрушительных глубин Элементаля Воды, Воздух выглядел... другим. Постоянно меняющимся, вечно движущимся. И это движение казалось в то же время порывом свободы и смятением выбора. Его отказ от хаоса, его стремление убежать, а затем, внезапно, готовность встать на защиту живого мира, казались противоречивыми. И всё же в этом хаосе была своя логика, своя уникальная правда.

Я сидел, опустив руки на колени, и чувствовал, как этот трепет, который я испытал, когда Огесвальт впервые показал нам Воздух, медленно возвращается. Что-то в нём отзывалось во мне самом. Его бесконечная изменчивость, неспособность задержаться на одном пути. Его сила — не в твёрдости, как у Земли, не в яркости, как у Огня, а в вечной необходимости двигаться вперёд. Быть порывом, быть переменой.

И тогда я вспомнил слова Галеона: Воздух был хранителем человека, его создателем. На мгновение это вызвало во мне странное, хрупкое чувство родства.

"Быть может, — подумал я, — в моих снах, которые преследуют меня с детства, я чувствовал не что иное, как его дыхание? Его силу?" Вспомнился ветер, несущий меня куда-то далеко в детских видениях, невидимые рукава, подхватывающие меня и ведущие сквозь мир, которого я тогда даже не знал. Может быть, этот ветер был его наследием?

Его дух, его хаос — всё это казалось странно знакомым. Ведь люди всегда стремятся вперёд. Они не могут стоять на месте. Мы — непостоянны, мы меняемся, нас вечно движет желание идти дальше, открывать новое. И разве это не его наследие?

Я почти ощутил, как во мне, в самом воздухе вокруг меня, пробежала лёгкая рябь. Может быть, в нас живёт его бесконечная сила. Та, что даёт нам перемены, ту самую "погоню", которая движет каждым человеком.

В этих размышлениях я вдруг ощутил себя странно близким к тому, что Галеон назвал "наследием". Будто этот Элементаль оставил людям не только свою силу, но и своё проклятие — вечно искать, вечно бежать, вечно быть разорванными между стремлением к переменам и страхом перед ними.

Я ещё раз взглянул на Огесвальта, чьи длинные пальцы всё так же водили над магическим диском. Галеон чуть ли не шипел за моей спиной, Любен всё ещё злился, а я... я чувствовал, как мои мысли, как всегда, разлетаются, как ветер.

Мой взгляд упал на край записной книги, где выглядывал уголок письма от отца. Я мгновенно захлопнул её, будто хотел спрятать этот образ, но последняя, недописанная строчка вновь напомнила о себе, эхом звуча в моей голове:

"Может, мне стоит поговорить с ним?"

...

***

Мы с Галеоном уже третий час стояли в саду Академии, погружённые в холодную землю и ряды разрытых грядок. Если Огесвальт искал идеальное наказание для нас, то, без сомнения, нашёл его. Особенно тяжко приходилось Галеону, который с каждым движением демонстрировал своё полное непонимание того, как обращаться с растениями. Он то и дело вырывал с корнем то, что вырывать вовсе не стоило, и делал это с таким усердием, что мне начинало казаться, будто он нарочно хочет усложнить мне задачу.

– Вот эта штука точно лишняя, – пробормотал он, наклоняясь к какому-то кусту, напоминающему старую, обессиленную метлу. – Или это один из тех, которые мы должны оставить?

– Это один из тех, которые мы должны оставить, – раздражённо сказал я, выхватывая куст из его рук и аккуратно закапывая его обратно. – Нас же просили просто убрать сорняки, а не уничтожить всё живое в этом саду.

Галеон фыркнул, отряхивая землю с рук, и с явным неудовольствием посмотрел на грядки.

– Ты только посмотри на это место, Айв. Да тут всё уже умерло лет сто назад. Мы, по сути, просто перекапываем кладбище растений. Не уверен, что наша помощь вообще имеет смысл.

– Уверен, что с тобой эти грядки точно не доживут даже до конца недели, – сухо ответил я, вонзая лопату в землю и закатывая глаза.

Галеон не обратил на мою колкость никакого внимания, опустившись на колени перед очередным кустом.

– Знаешь, это всё-таки странное наказание, – пробормотал он. – Мы всего лишь показали наше стремление к истине. Разве это справедливо?

Я обернулся к нему с лёгкой улыбкой.

– Ну, для начала, это ты устроил переполох на лекции Огесвальта, когда решил устроить словесную дуэль с профессором на глазах у всей аудитории.

– Вот только не надо тут, – перебил он, подняв палец. – Ты же сам видел, Айвор. Это было необходимо. Кто-то должен был сказать ему пару слов насчёт этих его таинственных намёков. Тебе ли не знать, каково это, когда ходят вокруг да около...

– И эти "пару слов" включали упоминание Хранилища, что в принципе считается запретной темой, не так ли? – хмыкнул я.

Галеон усмехнулся, его глаза сверкнули игривым огоньком.

– Стоило оно того? – спросил я, не сдерживая лёгкого раздражения. – Правда, Галеон, стоило ли?

Он на миг замолчал, изображая глубокую задумчивость. Затем, выпрямившись, он с серьёзным видом покачал головой.

– Нет, Айвор. Конечно, не стоило. Если не считать того, как великолепно выглядело лицо нашего славного студента века, когда он решил вступиться за наглого хазира. Вот это было зрелище!

Я поморщился, чувствуя, как лицо чуть нагревается.

– Не начинай.

– Что, Айв, правду колет? – продолжал он, усмехаясь. – Славное ты заклинание на того придурка наложил. Эх, и чего ты так переживаешь? Он сам напросился.

– Это было… – я запнулся, подбирая слово. – Это был единственный способ избежать чего-то похуже.

– О, пожалуйста, не начинай морализировать, – отмахнулся Галеон. – Ты сделал то, что нужно. И я бы сказал тебе спасибо, если бы ты не выглядел таким подавленным после этого.

Я хотел возразить, но понял, что он прав. Моё сердце всё ещё неспокойно отзывалось на тот момент, когда я выпустил магию в гневе.

– Ладно, – буркнул я, снова втыкая лопату в землю. – А ты что? Уверен, что твои речи Огесвальту хоть немного приблизили нас к истине?

На этот раз в его глазах появилась тень разочарования.

– Если честно, – сказал он, прищурившись, – я надеялся услышать больше. Но, Айвор, что бы там ни скрывали эти старейшины, они явно не хотят, чтобы мы что-то узнали.

Я снова подумал о том, как Огесвальт так спокойно и холодно перевёл тему, даже не дрогнув, услышав упоминание Хранилища. В нём не было злобы, не было страха – лишь неколебимая уверенность в своём праве хранить тайну.

– Ты всё ещё злишься? – спросил Галеон, вытягивая очередной сорняк с таким усердием, будто хотел порвать его в клочья.

– Не на него, и даже не на тебя – честно ответил я. – На себя. На то, что я ничего не знаю.

Галеон с удивлением поднял на меня взгляд.

– Ты говоришь так, будто у тебя вообще нет зацепок.

– А разве есть? – я развёл руками. – Всё, что у нас есть – обрывки знаний и слухов. И твоё бесконечное упрямство.

– Слушай, упрямство – это моё наследие, – усмехнулся он. – А вот у тебя есть кое-что ещё, Айвор. Твой мозг. И, по крайней мере, он работает лучше, чем эта чёртова лопата.

Я не смог сдержать лёгкой улыбки.

Мы оба замолчали, продолжая копаться в земле. Мои мысли снова вернулись к Огесвальту, к его магическому диску, к историям о Воздухе, что до сих пор отзывались во мне странным трепетом.

Галеон тем временем снова размахивал руками, изо всех сил стараясь вытянуть что-то огромное и корявое из земли.

– Айв, если у нас есть загадки, мы найдём ответы, – бросил он через плечо. – А пока займись тем, что лучше всего получается. Притворись, что тебе нравится это проклятое садоводство.

Я хмыкнул, но в глубине души почувствовал лёгкую уверенность. Может быть, Галеон и прав.

Мы ещё несколько минут провозились в тишине, пока я аккуратно подстриг куст, а Галеон, наконец, нашёл настоящий сорняк и вырвал его с таким торжеством, будто добыл сокровище.

– Вот! Видал? – гордо воскликнул он, потрясая кустом передо мной. – Сорняк! Я сам его нашёл!

– Невероятно... – ответил я сухо, но на душе стало как-то легче. Конечно, Галеон и работу серьёзно воспринять не может, но именно в этот момент я в очередной раз приходил к пониманию, почему терплю его выходки.

И хотя у меня осталось ещё много вопросов к его речам, я позволил нам пока что не возвращаться к этому.

Глава 4. «Слово из снов»

Минула уже вторая неделя после лекции Огесвальта, а в моей голове всё ещё кипели мысли о том, что произошло. Но, пожалуй, больше всего меня терзала не история Элементальных Войн, а мысль о том, что мой отец, несмотря на своё молчание, всё равно как будто держит меня в поле зрения. Это чувство было тягостным и пронзительным, как зуд под кожей. Его письмо не выходило у меня из головы, слова звучали в памяти, будто произнесённые в этот же момент.

Зачем он это делает? Почему, находясь за сотни миль отсюда, он всё равно успевает влиять на мою жизнь? Чем больше я об этом думал, тем больше злости и усталости чувствовал. Возможно, именно из-за этой внутренней борьбы я так и не мог сосредоточиться на нашем с Галеоном и Куппером «поиске истины». Учёба накатывала волнами, и я позволил себе оправдать бездействие, ссылаясь на учебные нагрузки. Но, честно говоря, меня гложило другое: у меня не было сил снова погружаться в тайны, особенно когда я чувствовал, как отец как будто молчаливо стоит за моей спиной.

И всё же чувство недосказанности не отпускало меня. История, рассказанная Огесвальтом, была одновременно полной и ускользающей. Она открыла нам такие подробности о прошлом, которых я даже не мог себе представить. Но было что-то ещё. Что-то, что оставалось за кулисами, как скрытая сцена в спектакле. Почему Огесвальт так легко отвёл взгляд от вопроса Галеона об истоках уничтожения созданий Элементалей? Почему его голос вдруг звучал так… отрешённо, когда Галеон упомянул Хранилище?

Я тяжело вздохнул, отрывая взгляд от полупустой страницы в своей записной книге. Моё перо повисло над бумагой, оставляя неясный след от чернил.

– Ты что, весь день здесь? – раздался знакомый голос за моей спиной.

Я вздрогнул и обернулся. Куппер стоял рядом с моим столом в библиотеке, в одной руке он держал тарелку с десертом, в другой – какой-то свиток, из которого торчал пергамент.

– Ты опять пропустил обед, – сказал он с лёгкой укоризной, опуская тарелку передо мной. На ней лежал кусок пирога, на удивление щедро украшенный сливками. – Подумал, что ты, наверное, голодный.

– Спасибо, Куппер, – ответил я, чувствуя, как в груди разливается тепло благодарности.

Я машинально взял вилку и отломил кусочек пирога, чувствуя, как сладкий вкус немного возвращает меня к реальности.

– Так что, ты теперь основательно поселился в библиотеке? – с шутливым тоном спросил Куппер, усаживаясь напротив.

Я лишь вздохнул, продолжая жевать. Куппер внимательно на меня посмотрел, его круглое лицо выражало искреннюю заботу.

– Что случилось? – тихо спросил он. – Твоё лицо мрачнее обычного.

Я отложил вилку, сложив руки на столе.

– Просто… слишком много всего, – ответил я, глядя в сторону, чтобы избежать его взгляда. – Учёба. Этот бардак с Огесвальтом. И… – я запнулся, но не стал заканчивать.

– И твой отец? – мягко подхватил Куппер.

Я поднял на него глаза, удивлённый его проницательностью. Он пожал плечами, словно извиняясь.

– Я случайно подслушал ваш с Галеоном разговор. Ну, знаешь, тогда, вечером…

Я только кивнул, не желая углубляться в разговор о Дерете. Куппер покачал головой, но не стал меня донимать.

– Ладно, тогда скажи хотя бы, что ты успел написать в своей книге, – сменил он тему, кивая на лежащую передо мной записную книгу. – Есть какие-то новые идеи?

Я горько усмехнулся.

– Пока нет. Всё кажется таким… разрозненным. Как будто мы нащупываем не нить, а спутанный клубок.

Куппер задумчиво постучал пальцем по столу.

– Знаешь, что я думаю? Может, нам стоит всё-таки поговорить с Огесвальтом ещё раз. В более… подходящих условиях.

– После того, что было на лекции? – я недоверчиво посмотрел на него. – Думаешь, он вообще захочет с нами разговаривать?

– С тобой – точно, – серьёзно сказал Куппер. – Ты же всё-таки не его заколдовал.

Я усмехнулся, вспоминая ту сцену. Галеон и его резкие реплики, моя попытка защитить его, и как всё закончилось.

– Может быть, – неуверенно протянул я. – Но я не знаю, Куппер. Может, стоит пока сосредоточиться на учёбе.

Он молча кивнул, явно чувствуя, что разговор на эту тему исчерпан.

Мы сидели в тишине, пока я доедал пирог, а он вертел в руках свой свиток. Но даже в этот момент я всё ещё чувствовал, как в груди пульсирует то самое чувство недосказанности. Будто вся эта история – моя жизнь, Академия, Элементали – что-то шепчет мне издалека, но я не могу разобрать слов.

Тишину библиотеки неожиданно нарушил мягкий шелест крыльев. Я поднял голову от тарелки, и из глубины стеллажей на нас вылетело что-то крупное. Это был совил — антропоморфное существо, похожее на огромную сову, но с удивительно осмысленным выражением на пернатом лице. Его перья отливали тёплым коричневым цветом, глаза были круглыми и глубокими, а вокруг клюва торчали пушистые белые перышки. Совил бесшумно опустился на плечо Куппера, расправляя крылья, прежде чем сложить их за спиной.

– Фунт! – радостно воскликнул Куппер, поворачиваясь к своему неожиданному гостю. – Рад тебя видеть!

Совил чуть склонил голову набок, его круглые глаза осмотрели стол. Заметив остатки пирога на моей тарелке, он издал тихое, укоризненное угуканье.

– О, прости, – заполошно замахал руками Куппер, будто опасаясь, что Фунт вот-вот вспорхнёт обратно в глубины библиотеки. – Совсем забыл о твоей доле! Обещаю, в следующий раз возьму побольше. Айвор, – он повернулся ко мне, – позволь представить моего нового друга – Фунта.

Совил слегка приподнял голову, одобрительно щёлкнув клювом, и сложил крылья, словно демонстрируя достойную осанку.

– Приветствую, – сказал он, голос звучал низко и ровно, с лёгкой гортанной ноткой, придававшей ему странную торжественность. – Я Фунт, потомок славного рода совилов, чьи предки имели честь служить самой Лидиане, основательнице Академии.

Он говорил так гордо, что я невольно улыбнулся.

– Очень приятно, – ответил я, откладывая вилку. – Надо полагать, ты работаешь здесь, в библиотеке?

– Не только, – важно сказал Фунт, распушив перья на груди. – Мы, совилы, не просто библиотекари. Мы – хранители знаний, проводники между учениками и архивами, где покоятся древнейшие свитки и рукописи.

Куппер кивнул с таким уважением, словно слушал легенду, а не своего знакомого.

– Мы познакомились неделю назад, – сказал он. – Я тогда искал старую книгу по алхимическим формулам, а Фунт, как истинный мастер, сразу понял, что мне нужно, и принёс её ещё до того, как я успел объяснить.

Фунт слегка наклонил голову, принимая похвалу с видом, будто она ему полагалась.

– Это моя работа, – сказал он. – Совилы всегда предугадывают нужды студентов.

– А ещё, – добавил Куппер, наклоняясь чуть ближе, – он знает все слухи в Академии. Если хочешь что-то узнать – Фунт, наверное, уже об этом слышал.

– Куппер преувеличивает, – скромно заметил совил, но его глаза блеснули заинтересованностью. – Хотя… я действительно знаю многое.

Его тон был настолько невозмутимым, что я задумался, действительно ли он столько знает или просто любит держать студентов в напряжении.

– Значит, ты помнишь все книги, которые находятся в библиотеке? – спросил я, решив проверить, насколько велики его способности.

Фунт издевательски щёлкнул клювом.

– Конечно, – ответил он, – и не только книги. Я знаю даже те манускрипты, которые уже много веков не читали. Если вас интересует что-то конкретное, могу помочь.

Куппер посмотрел на меня с надеждой.

– Что скажешь, Айвор? Может, спросим его о... ну, ты понимаешь?

– Нет, – быстро сказал я, подняв руку. – Думаю, это будет слишком… неосторожно.

Фунт внимательно посмотрел на меня, как будто пытался разгадать мои мысли, но ничего не сказал. Я не хотел втягивать кого-то вроде него в наши поиски. Совилы, насколько мне было известно, славились своей преданностью Академии и её порядкам. Если Фунт узнает, что мы пытаемся раскопать, он может счесть это слишком рискованным.

– Ладно, – сказал Куппер, чуть склонив голову, – но если передумаешь, Айвор, Фунт всегда готов помочь. Правда ведь?

Совил вновь щёлкнул клювом, что, видимо, означало согласие.

– Всегда, – добавил он, расправляя крылья и готовясь снова взлететь. – Но помните, что некоторые ответы могут быть опаснее самих вопросов.

С этими словами он поднялся в воздух и бесшумно скрылся за стеллажами, оставив после себя только лёгкий шелест страниц.

Совилы действительно могли быть полезны. Я провожал взглядом то, как фигура Фунта исчезает за стеллажами, и не мог избавиться от мысли, что эти существа знают слишком много, чтобы не воспользоваться этим. Конечно, их знания пригодны в первую очередь для учёбы, ведь если кто и может найти книгу, о которой не упоминали столетиями, так это совил. Но...

Мысль об академических архивах, скрытых от глаз обычных студентов, проскользнула в моём сознании, как змей, шипящий на ухо. Могут ли совилы заглянуть туда, куда не пускают даже самых прилежных учеников? Могут ли они показать то, что спрятано за пыльными печатями и заклинаниями охраны?

Я встряхнул головой, стараясь прогнать эту мысль, но она цеплялась за разум. Что ж, это можно оставить на потом. Даже если Фунт способен на большее, чем просто поиск книг, к этому нужно подходить осторожно. И к тому же… доверять таким, как он, я пока не готов.

Из моих размышлений меня выдернул звонкий, почти насмешливый голос:

— О, студент века собственной персоной, а также, как мне тут шепнули на ушко десятки крысяток, садовник года! Как поживает наш герой и его бравое дело в поиске истин? Привет, Куп!

Я поднял глаза и увидел Ормандо, который вышагивал из-за угла с выражением такого самодовольства, будто только что выиграл титул короля Академии. В руках он держал внушительную стопку книг, которую балансировал с небрежной лёгкостью.

— Ормандо, — вздохнул я, разминая плечи, которые всё ещё слегка ныли после нашей злополучной работы в теплицах. — Я вижу, твоя привычка лезть не в своё дело остаётся неизменной.

— Ой, да ладно тебе, Айв, — шутливо махнул он рукой, наклоняясь чуть ближе. — Ты не представляешь, как эта история с грядками подняла твою популярность. Теперь все обсуждают не только твои успехи в магии, но и твой талант к земледелию. Может, бросишь фолианты и уйдёшь в садоводы?

— Если мои мышцы перестанут болеть, может, я и подумаю об этом, — отозвался я с едва заметной язвительной улыбкой, снова отворачиваясь к своим записям.

Ормандо усмехнулся и, сложив книги на ближайший стол, облокотился на него, глядя на меня с игривым интересом.

— Что ж, если тебе нужна новая мотивация для жизни, то у меня для тебя хорошие новости, — сказал он, его глаза загорелись неподдельным энтузиазмом. — Гоахская ярмарка уже через пару дней. Ты слышал?

— Конечно, слышал, — ответил я, лениво перелистывая страницы. — Её тут обсуждают на каждом углу.

— И правильно делают, — заявил Ормандо, приподнимая брови. — Это, между прочим, не просто рынок. Это целый праздник! Представь себе: торговцы со всех уголков королевства, сокровища, которые они собрали за год, редкости, экзотика... Да там, наверное, можно найти вещи, которых нет даже в вашем злощастном Хранилище.

Я, наконец, оторвался от книги и посмотрел на него с интересом.

— Тебе кто-то платит за рекламу ярмарки?

— Нет, но, может, стоило бы начать? — усмехнулся он, театрально подбоченясь. — Ты ведь понимаешь, Айвор, что это идеальная возможность проветриться, отвлечься от своих пыльных свитков.

— Неужели? — я откинулся на спинку стула, стараясь скрыть лёгкую заинтересованность. — И что же ты предлагаешь?

— Я предлагаю, — начал Ормандо, подняв палец вверх, как будто собирался сказать что-то важное, — набить карманы золотом. Если они уже не набиты, конечно. А если совсем пусты, то советую обратиться к родителям или попечителям. Иначе ты упустишь шанс стать счастливым обладателем... — он сделал драматическую паузу, — чего-то прелюбопытного.

Я закатил глаза, но, на самом деле, его слова заставили меня задуматься. Гоахская ярмарка действительно звучала заманчиво. Это был праздник торговли, утверждённый всего пару лет назад, и с каждым годом его популярность росла. Главная площадь города на один день превращалась в оживлённый рынок, где можно было найти товары со всех уголков Абиттера. А ещё... Это была возможность немного отвлечься, погрузиться в толпу, вдохнуть воздух перемен, почувствовать себя частью мира за пределами Академии.

— Что скажешь? — спросил Ормандо, заметив, что я задумался.

— Скажу, что ты преувеличиваешь, как и всегда, — ответил я, пожав плечами. — Но... возможно, ты прав. Это может быть интересно.

Ормандо довольно улыбнулся, глядя на меня так, словно только что выиграл какой-то спор.

— Вот и славно, — сказал он, подхватывая свою стопку книг. — Ну, не забудь подготовиться. А то окажешься в центре праздника без монеты за душой.

Он сделал шаг, чтобы уйти, но, обернувшись через плечо, добавил с насмешливой улыбкой:

— И возьми с собой своего хазирчика. А то кто знает, что он там натворит без твоего присмотра.

С этими словами он скрылся за стеллажами, оставив меня наедине со своими мыслями и смущённым Куппером.

Я позволил себе немного помечтать о ярмарке. Возможно, это действительно хороший способ проветриться и поглядеть на редкости со всех уголков королевства. А может, там даже найдётся что-то... полезное.

Я собирался вернуться к своим записям, как вдруг заметил, что Куппер снова принялся вертеть в руках свой рунный камень, задумчиво глядя на него. Сияющий голубым светом, он словно притягивал внимание, мерцая в полумраке библиотеки.

— Этот камень... — тихо сказал Куппер, не поднимая взгляда. — Это подарок от мамы. Она купила его на прошлогодней Гоахской ярмарке.

Я удивлённо поднял брови.

— Серьёзно?

Куппер кивнул, слегка улыбнувшись.

— Она всегда говорит, что на ярмарке можно найти вещи, которые точно изменят твою жизнь. И этот камень... ну, думаю, она права. Он многое для меня значит.

Я посмотрел на рунный камень чуть внимательнее, чувствуя какое-то странное, неуловимое уважение к этому явно дорогому подарку.

— Вы бывали на ярмарке? — спросил я, стараясь скрыть своё любопытство.

Куппер улыбнулся шире и, наконец, поднял на меня глаза.

— Ну... я местный, Айвор. Я родился в этом городе. Конечно я там был.

Эта новость застала меня врасплох.

— Ты... местный? — переспросил я, не скрывая удивления.

— Да, — Куппер хихикнул, явно наслаждаясь моей реакцией. — Просто как-то не выпадало случая об этом рассказать. Если хотите, я могу показать вам город. Провести экскурсию, так сказать.

Я ошарашенно кивнул, всё ещё обдумывая то, что услышал. Куппер, этот скромный гном, вечно теребящий свой рунный камень, оказался тем, кто знает город изнутри.

— Это было бы... интересно, — наконец сказал я, чуть прищурившись, — если, конечно, ты не будешь всё время рассказывать, как твоя мама купила этот рунный камень.

Куппер рассмеялся, и его искренний, звонкий смех разлился между стеллажами, будто развевая моё напряжение.

— Договорились, — ответил он с улыбкой. — Но про камень, возможно, я всё-таки упомяну. Хотя бы разок.

***

Карманные деньги закончились. Эта мысль, как острый камень в ботинке, не давала мне покоя уже второй день. Я перебирал в уме возможные варианты, как выкрутиться: попросить в долг у Галеона? Продать пару зачарованных перьев из своего набора? Всё это казалось бессмысленным. До очередного перевода от отца оставалась неделя, и в этом заключалась главная проблема — ярмарка открывалась через три дня.

Но хуже всего было не это. Для посещения ярмарки, как и в принципе для возможности покинуть стены Академии, как оказалось, требовалось получить разрешение родителя или опекуна. Я невольно стиснул зубы, как только прочитал это правило на доске объявлений в общем зале. Обратиться к Дерету? Признаться ему в том, что я не могу обойтись без его согласия даже в таком пустяке? После всех моих попыток избегать общения с ним это казалось унизительным.

Эти мысли вертелись у меня в голове, пока я сидел в тишине аудитории, где проходило занятие госпожи Келлианн. Я едва слушал её мягкий, размеренный голос, который будто убаюкивал весь класс.

«Таинства эмпатии» — один из тех предметов, который я с трудом выносил. Мне всегда казалось, что это нечто бесполезное, искусственное. Разговоры о чувствах, интонациях, неосязаемых связях между людьми. Всё это выглядело так, будто кто-то попытался загнать эмоции в формулы и таблицы. А я привык к формализму только в магии.

Но госпожа Келлианн… Она была другой. Удивительно мягкой, но при этом её тихий, меланхоличный голос словно проникал прямо в тебя, заставляя задуматься о том, о чём ты не хотел думать. Каждый раз, когда она задерживала свой янтарный взгляд на ком-то из студентов, казалось, что она видит не только твои мысли, но и то, как ты к ним относишься.

— Искусство эмпатии, — произнесла она, остановившись перед классом, — это не только умение слышать другого. Это умение услышать себя. Иногда мы так сосредоточены на чужих словах, что забываем о своих собственных.

Я машинально записал её слова, хотя они казались мне наивными. Услышать себя? Да я только этим и занимаюсь — мои собственные мысли кричат так громко, что заглушают всё остальное.

«Дерет…» — имя отца всплыло в моём сознании, и я почувствовал, как напряглись пальцы, сжимающие перо. Моя злость на него, моя неприязнь, всё это кипело во мне с такой силой, что иногда я сомневался, чувствую ли я вообще что-нибудь другое.

— Господин Аурхейр, — мягкий голос госпожи Келлианн вывел меня из транса.

Я вздрогнул, осознав, что её янтарные глаза устремлены прямо на меня.

— Простите, что прерываю ваши размышления, — продолжила она с лёгкой улыбкой, но в её взгляде не было осуждения, только тихое, почти материнское понимание. — Могли бы вы ответить на мой вопрос?

Я моргнул, чувствуя, как жар поднимается к лицу.

— Конечно… Могу. Но… какой был вопрос?

Некоторые студенты тихо хихикнули, но госпожа Келлианн лишь слегка покачала головой.

— Вопрос был прост: когда, по вашему мнению, человек наиболее честен с собой?

Я замялся. Честен с собой? В какой момент? Ответ всплыл в моей голове почти мгновенно, но я не был уверен, стоит ли его произносить.

— Когда он остаётся один, — наконец сказал я.

Госпожа Келлианн слегка склонила голову, словно обдумывая мои слова.

— Интересный ответ. А не кажется ли вам, что иногда одиночество лишь усиливает путаницу? Бывает, что человеку легче разобраться в себе, когда рядом есть кто-то, кто мог бы взглянуть со стороны.

Её слова заставили меня замереть. Как это вообще возможно?

— Мне кажется, что… — я начал говорить, но замялся, осознавая, что не знаю, как продолжить.

— Не торопитесь, — тихо сказала Келлианн. — Подумайте. Иногда в наших сомнениях скрыта самая большая честность.

Я не знал, что ответить. Всё, что я чувствовал в тот момент, — это нарастающее раздражение. Моё одиночество, моя злоба на отца, мои сомнения… Это была моя личная борьба. И никто, даже эта меланхоличная эльфийка с её мудростью, не мог мне в этом помочь.

Я снова опустил взгляд на пергамент, стараясь избежать её проницательного взгляда. Но её слова всё же задели меня. "Может ли кто-то действительно увидеть меня лучше, чем я сам?" - звучало совершенно непостижимо.

— Господин Аурхейр, — снова прозвучал мягкий голос госпожи Келлианн. — Ваши размышления настолько вас поглотили, что я начинаю беспокоиться.

Я с трудом удержался, чтобы не закатить глаза, но всё-таки посмотрел на неё. Её взгляд был спокойным, как поверхность неподвижного озера, но в нём читалась не то лёгкая грусть, не то ожидание. Казалось, она действительно хотела услышать от меня что-то важное.

— Простите, госпожа Келлианн, — сказал я, стараясь придать голосу уверенности. — Я просто... задумался.

— Это я заметила, — учтиво ответила она, и её взгляд скользнул мимо меня, будто она читала то, что происходило в моей голове. — Но иногда размышления превращаются в ловушку. Я не прошу вас делиться своими мыслями, если вы не готовы. Однако, если когда-нибудь захотите — я всегда здесь, чтобы вас выслушать. Именно потому мы собираемся здесь.

Её слова застряли где-то между моей злостью и сомнениями. Я не хотел, чтобы кто-то копался в моей голове. Тем более кто-то настолько... спокойный. Как будто её спокойствие могло вытянуть наружу всё, что я так старательно пытался спрятать.

— Благодарю вас, госпожа, — пробормотал я, быстро отводя взгляд.

Она кивнула, но больше ничего не сказала, позволив мне вновь уйти в свои мысли.

Я старался сосредоточиться на теме занятия, но всё больше проваливался в ту же бесконечную спираль размышлений. Это было не просто раздражение или злость на обстоятельства — это было ощущение, будто меня загнали в угол. Я снова и снова прокручивал в голове, как лучше обратиться к Дерету. Что именно я должен сказать? Как попросить его разрешение, не дав ему лишнего повода для наставлений и попечительства?

Каждая мысль приводила меня к одному и тому же выводу: мне всё-таки придётся написать ему. Признать, что я не могу справиться с этой ситуацией самостоятельно. Признать, что мне нужен он.

Я ненавидел эту мысль. Ненавидел настолько, что пальцы сами сжимались в кулаки, пока я сидел за своей партой. Как человек, который столько лет скрывался в собственных тайнах, мог так легко влиять на меня, заставляя чувствовать себя беспомощным?

И всё же, несмотря на всё моё раздражение, идея сбежать от этого разговора казалась ещё более унизительной.

«Может быть, — подумал я, глядя на аккуратные буквы, которые госпожа Келлианн выписывала на доске, — я просто напишу письмо и отправлю его без лишних объяснений. Коротко. Только факты. Без эмоций».

Но даже такая мысль вызывала во мне странное чувство тревоги. Я не мог отделаться от ощущения, что любое общение с Деретом будет для него победой.

— Мистер Аурхейр, — снова раздался голос Келлианн, и я быстро вынырнул из своих мыслей.

— Да?

— Как вы считаете, что отличает искренность от простого соответствия ожиданиям?

Я замер. Вопрос застал меня врасплох, но, что хуже, он прозвучал так, будто касался меня лично.

— Искренность… — я помедлил, подбирая слова. — Это когда человек говорит или делает что-то не ради того, чтобы понравиться или вызвать уважение других, а потому, что он так чувствует.

Келлианн задумчиво кивнула.

— Хороший ответ. Но, как ни странно, иногда искренность — это также умение принять свои слабости и поделиться ими.

Я снова почувствовал, как её слова задевают что-то внутри меня. Принять слабости? Поделиться ими?

«Сказать Дерету, что я не справляюсь?» - это ли она пыталась мне сказать?

Келлианн взглянула на часы и закончила урок, отпуская нас с её неизменной мягкой улыбкой.

Пока я собирал принадлежности, её слова всё ещё звучали у меня в голове. Может быть, я действительно слишком долго убегаю от этого разговора? Может быть, пора перестать воспринимать его как врага?

Но стоило мне вспомнить его холодный, полный загадок взгляд, как весь этот хрупкий настрой тут же разбивался вдребезги.

«Нет, — решил я, вставая с места. — Напишу ему письмо. Сухо. Коротко. Без малейшего намёка на слабость».

Когда я уже собирался выйти из аудитории, госпожа Келлианн, убирающая доску, вдруг обернулась ко мне.

— Господин Аурхейр, — произнесла она своим обычным мягким тоном, но в нём чувствовалось некое намерение.

Я остановился в дверях и обернулся.

— Да, госпожа?

— У меня есть к вам небольшое предложение, — сказала она, присаживаясь за стол и складывая руки перед собой. — Как вы смотрите на то, чтобы поучаствовать в одной из викторин Академии? Она пройдёт завтра вечером в Большом зале.

Я нахмурился, удивлённый неожиданным предложением.

— Викторина?

— Да, — она кивнула с едва заметной улыбкой. — Это небольшое соревнование между факультетами, в котором участвуют лучшие студенты. Тема — междисциплинарные знания, в основном магия, история и культура. Мне нужно выбрать представителя от нашего курса, и я подумала о вас.

— Почему именно я? — спросил я, не скрывая удивления.

Её взгляд смягчился, но он всё ещё оставался проницательным.

— Вы знаете ответ на этот вопрос, мистер Аурхейр, — сказала она. — Вы отличный кандидат: внимательный, умный, с отличной памятью. Разве что иногда излишне скромный.

Я ощутил, как жар слегка ударил в лицо.

— Я… даже не знаю, что сказать, — пробормотал я. — А что будет на кону?

Госпожа Келлианн легко усмехнулась, будто ожидала этого вопроса.

— Призовой фонд. Слышала, что победитель получит не менее пятидесяти золотых на руки.

Моё сердце сделало неловкий скачок. Пятьдесят золотых. Это была целая маленькая сокровищница, особенно для кого-то вроде меня, чей кошелёк сейчас был на исходе. Мне этого хватило бы не только на ярмарку, но и на несколько недель относительно безбедной жизни.

— Звучит... заманчиво, — осторожно ответил я, стараясь скрыть свой внезапный энтузиазм.

— Вот и прекрасно, — с удовлетворением кивнула она. — Я сообщу об участии от вашего имени. Викторина начнётся завтра в семь вечера, за час до неё нужно быть в Большом зале для подготовки. Правила вам объяснят на месте, но ничего сложного там не будет.

— Я готов попробовать, — сказал я, а затем добавил, не удержавшись: — Госпожа Келлианн, вы ведь знали, что я соглашусь, не так ли?

Её тонкая улыбка стала чуть более заметной.

— Вы слишком часто думаете, что ваши мысли скрыты от окружающих, господин Аурхейр. Иногда это не так.

Я вздохнул. Эта эльфийка была невероятной.

— Спасибо за возможность, — коротко сказал я.

— Спасибо за ваше согласие, — отозвалась она, слегка кивая. — И удачи.

Она обратилась к своим записям, а я вышел из аудитории, чувствуя странное воодушевление. У меня был шанс избежать унизительного попрошайничества у Дерета и поправить свои финансы, не теряя лица.

«Викторина, — подумал я. — Что ж, если это мой путь к пятидесяти золотым, я сделаю всё, чтобы победить».

Когда я вышел из аудитории, внутри меня царила странная смесь облегчения и беспокойства. С одной проблемой, казалось, было покончено: если всё пройдёт удачно, я смогу поправить свои финансы и не чувствовать себя полным нищим на ярмарке. Но оставалась ещё одна проблема — разрешение. Каким-то образом мне всё равно придётся обратиться к Дерету. Эта мысль холодным комом осела в груди, и я подавил раздражённый вздох. Пока что я старался не думать об этом.

«Одна задача за раз, Айвор».

***

– Айвор, да брось ты, – протянул Ормандо, лениво откидываясь в своём огромном кресле с высокой спинкой, которое каким-то чудом умудрилось втиснуться в нашу комнату. – Ты же знаешь, что даже без подготовки уделаешь любого. У тебя этот умственный механизм работает как зачарованные часы.

Я смерил его взглядом, не останавливаясь в своих хождениях по комнате. В руках у меня был свиток с вопросами прошлогодней викторины, который Ормандо где-то раздобыл, и я уже успел переписать из него половину в свой блокнот.

– Ты слишком оптимистичен, – буркнул я, листая записи. – Быть уверенным в себе – это одно. А быть готовым к любому вопросу – совершенно другое.

– Айви, ты же "студент века", – Ормандо с деланной усталостью раскинул руки, словно это должно было всё объяснить. – Ты не можешь просто взять и провалить какую-то там викторину для первых курсов. Это будет нелепо. Если честно, меня это даже немного бесит. Как ты умудряешься быть таким?

– Каким таким? – я поднял бровь, глядя на него поверх листков.

– До чёртиков серьёзным, – Ормандо покачал головой, словно упрекал меня в каком-то смертельном грехе. – Это просто викторина, Айвор. Если ты проиграешь, мир не рухнет. Хотя, конечно, тебе бы не помешало хоть раз проиграть. Ради разнообразия.

– Я не собираюсь проигрывать, – холодно ответил я, снова уткнувшись в свиток.

Ормандо закатил глаза, опираясь локтями на подлокотники своего кресла.

– Ну конечно. Ты ведь не позволишь этому случиться, правда? Ладно, хорошо, давай дальше. Что там у нас за вопросы? Ещё что-нибудь о хрониках Биштора или всё уже исчерпано?

Я вздохнул, опуская свиток. Голова уже начинала немного кружиться от постоянного повторения исторических дат и трактовок древних текстов. Мне определённо нужно было сделать перерыв.

– Биштор исчерпан, – сказал я, наконец позволяя себе немного расслабиться. – Теперь они могут переключиться на алхимию или культурологию. Там обычно любят подкидывать пару неожиданных вопросов.

– Алхимия? – Ормандо нахмурился, поднимая бровь. – О нет, только не это. Если они начнут спрашивать о разнице между спорами фолиота и кристаллом роббара, я официально объявлю себя твоим главным болельщиком и просто буду сидеть в первом ряду с флажком.

– Уверен, ты выберешь самые яркие цвета для флажка, – не удержавшись, съязвил я.

– Конечно, – Ормандо расплылся в ухмылке. – Ну, раз уж мы закончили с Биштором, может, сделаем перерыв? Уже довольно поздно. А ты, мой друг, начинаешь вести себя как полоумный зубрила.

Я остановился и оглядел комнату. Действительно, за окнами уже сгущались сумерки, а золотистый свет магической свечи в углу комнаты создавал уютный, но немного сонный полумрак. На столе среди книг и свитков стояла почти опустевшая кружка с остывшим травяным чаем. Часы в коридоре тикали с какой-то раздражающей монотонностью. Я не заметил, как день подошёл к концу.

– Ты прав, – наконец признал я, отложив свиток на край стола. – Уже поздно. Завтра утром мне лучше быть свежим.

Ормандо кивнул с видом победителя, устраиваясь ещё удобнее в своём кресле.

– Вот видишь? Иногда я всё-таки бываю прав. Хотя бы в вопросах отдыха. И да, не забудь про наш уговор, услуга за услугу, Айви.

Я нахмурился, едва услышав его слова, и остановился, собирая с письменного стола свитки и заметки.

– Что? Какой ещё уговор? – спросил я с тоном, подобным его жеманной манере, хотя прекрасно знал, о чём он говорит.

Ормандо, с довольным видом наблюдая за моим раздражением, щёлкнул пальцами. В воздухе между нами вспыхнула слабая магическая искра, которая вскоре приняла форму полупрозрачного силуэта – безликой, безмолвной фигуры, наделённой грацией, присущей только магическим созданиям. Это был волшебный слуга, чьё появление сопровождалось легким трепетом воздуха.

– Уговор, Айвор, – протянул Ормандо, откинувшись в кресле и заложив ногу на ногу, – ты должен помочь мне с докладом по теме портальной магии. Помнишь, ты обещал? Не забывай, я записываю все твои обещания, как приличный человек.

Слуга бесшумно заскользил к столику у стены, где стоял кувшин с вином и одинокий бокал. Словно читая мысли Ормандо, он ловким движением налил рубиновую жидкость в изящный сосуд и, подхватив его, поднёс к руке своего создателя.

Ормандо изящно принял бокал, будто это был не магический слуга, а личный камердинер.

– Вино? Серьёзно? – раздражённо бросил я, скрестив руки на груди. – Если тебя поймают за этим, нас обоих отправят в теплицы – и не на день, а на месяц! Забыл, что здесь, в Академии, алкоголь под запретом?

– Ох, Айвор, – протянул Ормандо, театрально закатывая глаза, – ты такой скучный. Ну правда, хоть раз в жизни позволил бы себе расслабиться. Это вино из личных запасов моей семьи, между прочим, оно стоит больше, чем всё, что ты носишь, включая твои бесценные записные книжки.

Я прищурился, недовольный его тоном.

– Отличный аргумент. Думаешь, патрулирующие студенты, если найдут это вино, примут его стоимость во внимание? Или, может быть, они оценят, как ты ломаешь правила Академии, попутно втягивая в это дело меня?

Ормандо, ничуть не смутившись, сделал маленький глоток и наслаждённо вздохнул.

– Ух ты, какая серьёзность, – лениво проговорил он, лениво махнув рукой. – Ты бы хоть раз попробовал, Айвор. Может, это сделает тебя чуть менее… затянутым? Хотя вряд ли. Ты, наверное, даже в свободное время думаешь о своих свитках. Или о... – он прищурился, его глаза блеснули хитростью, – о той самой эльфийке, чьё имя ты постоянно бормочешь во сне.

Я остановился, так и не успев что-то сказать. Сердце вдруг забилось быстрее.

– Что? – выдавил я, не веря своим ушам.

Ормандо улыбнулся, отставив бокал на подлокотник кресла и сложив пальцы в изящный треугольник.

– Ох, не делай такое лицо. Ты серьёзно думаешь, что я не замечаю, как ты шепчешь что-то ночью? Иногда я даже разбираю слова. Например, одно слово повторяется довольно часто. "Игнан", – он облокотился на подлокотник и хитро глянул на меня. – Это имя, да? Очень древнее. И, кажется, эльфийское. Скажи мне, Айвор, неужели наш студент года приударил за какой-то очаровательной эльфийкой?

Я уставился на него, чувствуя, как на щеках разливается лёгкий румянец.

– Что за вздор, – пробормотал я, с усилием возвращая взгляд к своим записям.

– Ха! – Ормандо захлопал в ладоши, как будто сделал какое-то открытие. – То есть, это правда? О, Айвор, это прекрасно! Такая интрига! Почему ты мне раньше ничего не говорил?

– Потому что нечего говорить, – резко ответил я, чувствуя, как моё раздражение начинает переходить в злость. – Это всего лишь слово. И я даже не уверен, почему оно у меня в голове.

– Ну, "всего лишь слово", которое звучит в твоих снах с завидной регулярностью, – не унимался Ормандо. – Знаешь, Айвор, если бы я не был таким уставшим после нашей зубрёжки, я бы уже сейчас начал расследование. Это могло бы стать делом всей моей жизни.

– Ормандо, ты невыносим, – сказал я, возвращаясь к своим записям и стараясь больше не смотреть на него.

Он только рассмеялся, потягивая своё вино с видом победителя.

Я отложил записи, глядя в одну точку на столе, и, как ни старался, не мог выкинуть из головы это слово – Игнан. Его звучание словно эхом повторялось у меня в голове, раскатываясь всё громче, пока не стало почти невыносимым. Я не знал никого с таким именем. В Академии вообще мало эльфиек, а те немногие, что тут есть, всегда казались мне отстранёнными и погружёнными в свои мысли. Да и эльфийское ли это имя? Возможно, оно имеет какое-то другое происхождение, неизвестное мне.

И потом… нынче мне вообще ничего не снилось. Последние недели я так изматывал себя учёбой, что едва ложился на кровать – мгновенно проваливался в глубокий сон. В такие ночи не бывает ни снов, ни образов – лишь тягучая темнота, которая отступает с первым светом утра. Времени на что-то большее просто не оставалось. Так почему это слово так тревожит меня?

Я поднял взгляд на Ормандо, который лениво потягивал своё вино, с абсолютным довольством от своей же дерзости. Его поза – раскинувшийся в кресле, будто на троне, – почти насмешливо утверждала его превосходство в этом странном разговоре. Было видно, что он наслаждается моей растерянностью. Но что, если он просто шутил?

– Ты серьёзно или это была шутка? – резко спросил я, пытаясь придать своему голосу твёрдость, но в итоге прозвучал скорее раздражённо.

Ормандо приподнял брови, и его взгляд скользнул ко мне с едва скрытой насмешкой. Он поставил бокал на столик рядом с креслом, и его тонкие пальцы начали лениво играть с тканью подлокотника.

– Шутка? – повторил он, словно смакуя это слово. – Ты думаешь, я стал бы выдумывать такое только ради развлечения? Айвор, я, конечно, иногда склонен к лёгкому сарказму… но это? Нет, мой дорогой друг, я совершенно серьёзен. Ты действительно бормочешь это имя во сне. Игнан. Снова и снова.

Я нахмурился.

– Но... я ничего не помню. У меня вообще не бывало в последнее время снов.

– О, бывали, – заметил Ормандо, подперев подбородок рукой и задумчиво глядя на меня. – Просто ты их не запоминаешь. А твой мозг, тем временем, активно что-то обсуждает с самим собой. И, судя по всему, это "что-то" носит имя Игнан.

Я почувствовал, как внутри меня нарастает беспокойство. Словно это имя, или слово, искало место в моей жизни, пытаясь прижиться там, где ему не принадлежало быть. Я выпрямился, облокотившись на стол, и уставился на Ормандо, пытаясь прочесть что-то в его лице. Насмешку? Ложь? Или, может, намёк на нечто большее?

– Что ещё ты слышал? – спросил я, чувствуя, как голос слегка дрожит.

Ормандо чуть прищурился, поднимая палец к губам, словно был великим мыслителем, обдумывающим сложную задачу.

– Сложно сказать, – протянул он. – Большая часть твоего бормотания – это тарабарщина. Какие-то обрывки фраз, непонятные слова. Но вот Игнан – звучало чётко. Словно это не просто имя, а что-то, что ты повторяешь снова и снова… как мантру.

Я сглотнул, чувствуя, как это слово всё глубже западает в моё сознание. Что оно значит? Почему я произносил его во сне, если сам никогда даже не слышал его? Почему это слово кажется таким важным, даже если я не могу сказать, почему?

Ормандо наклонился чуть ближе, его улыбка стала шире.

– Ну так что, Айв? Может, ты хочешь рассказать своему верному другу Ормандо, кто такая эта Игнан? Или это твой грязный секрет?

– У меня нет никакого секрета, – отрезал я, глядя на него, как на какого-то назойливого ворона. – Я не знаю, кто или что это. И уж тем более не знаю, почему ты так на этом зациклился.

Он рассмеялся, откинувшись в кресле и скрестив руки на груди.

– Конечно-конечно, – проговорил он с преувеличенной серьёзностью. – Но знаешь, Айвор… иногда тайны находят нас, а не мы их. Так что, возможно, тебе стоит покопаться в своей голове. Или в своих снах. Может, там найдётся ответ.

Я отвернулся, чувствуя, как его слова застревают в моей голове. Игнан. Имя или что-то большее? Почему оно так цепляется за меня?

Ормандо, заметив моё молчание и растерянность, внезапно расправился в своём кресле, как будто собрался на театральную сцену. Его лицо озарилось широкой, почти драматичной улыбкой, а глаза блеснули насмешкой. Он театральным жестом поднёс руку к груди и взмахнул другой, будто обращался к невидимым зрителям.

– О, Игнан! – воскликнул он, протягивая слово так, словно пробовал его вкус на языке. – Чудо из неведомых окраин, окраин снов, ласкающих моё сознанье! Ты образ дивный, что меня пленяет! Ты свет, мерцающий в дали ночной! И есть ли ты, иль нет тебя?

Он вскочил с кресла, раскинув руки, словно собирался обнять весь мир, а потом картинно схватился за голову, изобразив отчаяние.

— О, Игнан! Не мучь же Айвора, утопленного тайнами твоими! Явись и успокой его объятьями ночными!

Его голос эхом разнёсся по комнате, и я почувствовал, как уголки моих губ сами собой дёрнулись вверх, несмотря на раздражение.

– Ормандо, прекрати, – сказал я, хмурясь, но смех уже начинал пробиваться сквозь мою серьёзность. – Ты выглядишь как бродячий актёр, которого выгнали с площади за переигрывание.

– Пф-ф, как грубо, Айви... – вздохнул Ормандо, возвращаясь в своё кресло с видом оскорблённого гения. Он залпом допил вино и разлёгся обратно, снова вызывающе довольный. – Ну, не вини меня, если я потом напишу балладу об этом. «Тайны Игнан: кошмары студента века». Что скажешь, звучит убедительно?

Я закатил глаза и поднялся с места, чувствуя, что если останусь тут ещё хоть на минуту, то окончательно сдамся его манере поддразнивать. Но всё же не мог не улыбнуться. Ормандо мог довести кого угодно до бешенства, но в те моменты, когда он шутил, будни становились немного краше.

– Спокойной ночи, Ормандо, – бросил я через плечо, направляясь к кровати.

– О, Игнан, сладкий сон даруй же горькому зануде! – прокричал он мне вслед, картинно заломив руки.

Я тихо фыркнул и скрылся за перегородкой своей половины комнаты, надеясь, что в эту ночь мне действительно ничего не приснится.

***

Зрителей явилось больше, чем я ожидал. Ряды стульев уже наполовину заполнились студентами, шёпотами и смехом, наполняя помещение лёгким гулом. На возвышении, обрамлённом полукругом тускло светящихся кристаллов, стояли столы для участников, каждый с аккуратно поставленной табличкой для имени. Я шагнул внутрь, чувствуя, как волна лёгкого волнения пробегает по позвоночнику.

И тут я его увидел.

Галеон стоял у одного из столов, с такой самодовольной ухмылкой, что её можно было видеть даже из другого конца комнаты. Он лениво прислонился к спинке стула, скрестив руки на груди, и говорил что-то своему соседу, хазиру с ещё более яркими глазами, чем у него самого. Увидев меня, Галеон расплылся в широкой улыбке и сделал преувеличенно величественный жест рукой, приглашая меня подойти.

– Ты... – я остановился перед ним, слегка потеряв дар речи. – Что ты здесь делаешь?

Галеон весело хмыкнул и развёл руками.

– Разве не очевидно, Айв? Участвую. Вижу свою судьбу и бросаюсь ей навстречу, – он подмигнул и гордо стукнул кулаком в грудь.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри меня растёт удивление, смешанное с недоумением.

– И ты мне об этом не сказал?

– Конечно, не сказал! – он выпрямился, сложив руки за спиной, словно магистр на совете. – Это было бы моей самой большой ошибкой. Ты бы сразу вписался в эту викторину, и что тогда? Тогда мне пришлось бы бороться не просто с каким-то там лучшим студентом Академии, но с лучшим студентом, который знал бы все мои слабости. Нет, друг мой, такая оплошность – это заведомое поражение.

– Галеон, – я не мог удержаться от смешка. – Ты думаешь, что твоё участие каким-то образом повлияло бы на моё решение?

– Конечно, да, – ответил он, не моргнув глазом. – Ты бы услышал, что участвует твой лучший друг, и тут же рванул бы в бой, чтобы защитить свою славу. А я этого допустить не мог.

Я ухмыльнулся, чувствуя, как всё напряжение, которое скопилось у меня за день, начало медленно спадать.

– Ну, теперь у меня для тебя новость, – сказал я, сложив руки на груди. – Я тоже участвую.

На мгновение лицо Галеона застыло, а затем его глаза сузились, и на губах снова появилась та самая ухмылка.

– Ты шутишь.

– Нисколько, – спокойно ответил я. – Келлианн записала меня на эту викторину вчера вечером. И она, кажется, очень надеется на мою победу.

– Ох, нет, – драматично протянул Галеон, поднимая руки в притворной панике. – Только не это! Студент века вступает в бой! Мне конец!

– Да, тебе конец, – подтвердил я, сдерживая улыбку. – С твоей беспечностью тебе тут ничего не светит.

Он прищурился, его хвост дёрнулся от возмущения, как это часто случалось, когда он чувствовал вызов.

– Ну, знаешь что, Зазнайвор? – протянул он, нарочно растягивая мою старую кличку. – Не недооценивай меня. Может, я и не торчу в библиотеке дни напролёт, но у меня есть кое-что, чего нет у тебя.

– Правда? И что же это? – спросил я с поднятой бровью.

Он вдруг широко улыбнулся, от чего его острые зубы блеснули в свете магических кристаллов.

– Уверенность, Айв. Уверенность. И немного удачи, – он подмигнул. – Клянусь, я уделаю тебя на этой викторине, и ты будешь называть меня Галеон-Победитель. Или хотя бы Великий Галеон.

Я не сдержался и рассмеялся, качая головой.

– Если победишь, так и быть, придумаю для тебя достойное прозвище. Но, боюсь, тебе придётся немного постараться.

– О, ты не представляешь, как я люблю состязания, – ответил он с боевым блеском в глазах. – Готовься, Зазнайвор. Сегодня я покажу, на что способен.

Я лишь покачал головой, ощущая, как волна азарта пробегает по моим венам. Галеон всегда умел поднять настроение, даже если его методы порой оставляли желать лучшего.

Я стоял у своего стола, когда из-за толпы студентов, заполнявших зал, стремительно выскочил Куппер. Его округлое лицо светилось одновременно извинением и воодушевлением, а в руках он сжимал какой-то непонятный свёрток, который, судя по всему, хотел кому-то передать, но передумал.

— Айвор! — начал он, подбегая ближе. — Прости, я совсем забыл предупредить тебя о викторине! Вчера хотел сказать, но закопался в этих… ну, рунных формулах и всё вылетело из головы. Но ты-то справишься, правда? Я уверен! У тебя же просто гениальная память. Я держу за тебя кулачки, — с этими словами Куппер буквально продемонстрировал свои маленькие кулачки, что выглядело забавно.

Я хмыкнул, видя его искреннюю заботу, и похлопал его по плечу.

— Ничего страшного, Куппер. Спасибо за поддержку, — я взглянул в сторону Галеона, который всё ещё ухмылялся мне от своего стола. — Надеюсь, твоих кулачков хватит, чтобы обойти кое-кого с раздутым самомнением.

Куппер проследил за моим взглядом, помахав рукой Галеону, который ответил ему лёгким кивком. Затем гном обернулся ко мне и вздохнул, чуть смущённо.

— Если честно, я немного жалею, что не участвую. Было бы интересно ещё раз проверить свои знания.

— А почему бы и не поучаствовать? — спросил я, слегка удивлённый. — Ты же наверняка справился бы с лёгкостью.

Куппер покачал головой, отчего его кудри взметнулись как пушистый ореол.

— Нет-нет, я уже участвовал в прошлом году, — пояснил он, опуская взгляд, будто стесняясь. — А это викторина только для первокурсников.

Я моргнул, на секунду не осознавая, что именно он только что сказал. Затем мой взгляд сузился, и я уставился на него с откровенным изумлением.

— Подожди, что? Ты участвовал в прошлом году?

Куппер кивнул, как ни в чём не бывало, но в его улыбке мелькнуло что-то чуть виноватое.

— Ну да, конечно. Я же второкурсник.

— Ты что, второкурсник? — переспросил я, чувствуя, как новая волна удивления накатывает на меня. — Почему я об этом не знал?

Куппер развёл руками, словно это было самое обычное дело.

— Эм... ты не спрашивал? — предложил он, его голос стал тише, а взгляд чуть виноватым.

Я покачал головой, не зная, то ли смеяться, то ли поражаться. Этот гном, кажется, постоянно находил способ меня удивить.

— Я не знаю, сколько ещё сюрпризов ты для меня приберёг, Куппер, — пробормотал я, вспоминая, как недавно с удивлением узнал, что он местный. — Может, ты ещё скажешь, что тайно управляешь Академией или ночами руководишь подпольной гильдией алхимиков?

Куппер улыбнулся и пожал плечами.

— Ну, насчёт подпольной гильдии — это идея, — пошутил он, а затем стал серьёзнее. — Но я правда верю в тебя, Айвор. Удачи. И если будешь сражаться с Галеоном, то, пожалуйста, сделай это красиво. Хочу, чтобы легенды слагали!

— Постараюсь, — ответил я, криво усмехнувшись.

Куппер слегка поклонился, кивнул в сторону Галеона ещё раз, помахал кому-то в толпе, и, сверкнув кудрями, удалился к зрительским местам, оставляя меня разбираться с новыми мыслями о его, казалось бы, бездонной загадочной сущности. Куппер - второкурсник... Этот маленький, извиняющийся, добродушный мелинг оказывается старше меня на год. Я усмехнулся и покачал головой.

Мои размышления прервал громкий хлопок по плечу. Галеон, конечно же. Он усмехался, стоя рядом, его пламенные глаза слегка блестели в свете вечноламп, висящих под сводами зала.

— Ты выглядишь так, будто только что узнал, что солнце не вращается вокруг тебя, — заметил он, скрестив руки на груди. — Всё ещё перевариваешь новости про Куппера?

— Второкурсник, — пробормотал я, игнорируя его подколки. — Как я этого не знал?

Галеон рассмеялся и наклонился ближе.

— Ты, мой дорогой Зазнайвор, такой сосредоточенный на своих формулах и книгах, что не замечаешь вещей, которые у тебя прямо перед носом.

Я закатил глаза, но ответить не успел. Громкий звук колокола разнёсся по залу, заставляя толпу студентов оживиться. Викторина начиналась.

— Ну что, готов к бою? — спросил Галеон, выпрямляясь и расправляя плечи. Он выглядел так, будто собирался выйти на арену, а не участвовать в интеллектуальном состязании.

— Готов ли я? — переспросил я с кривой улыбкой. — А ты? С твоей… как бы это сказать… уникальной подготовкой?

— Уникальная подготовка, — насмешливо повторил он. — Звучит, как идеальный способ описать то, что я собираюсь сотворить. Вот увидишь — я тебя уделаю.

— Уделаешь? — я усмехнулся. — Интересно будет посмотреть, как ты проигрываешь.

— Проигрывать — это не про меня, — ответил он с ухмылкой, подмигивая. — Я займусь тобой в последнем раунде. И тогда Зазнайвор, студентишка века, будет побеждён его собственным другом. Красиво, да?

Я только покачал головой и повернулся к сцене, где начиналось копошение. Организаторы, магистры Академии, а вместе с ними и сам Огесвальт, уже выстраивались в ряд, чтобы объявить правила и представить участников.

Галеон, конечно, стоял рядом, сияя самодовольством, которое было видно за милю. Я же, несмотря на все его шутки, чувствовал лёгкое волнение. Не из-за самой викторины, конечно, а из-за того, что мы оба оказались в центре внимания. Галеон своей яркостью притягивал взгляды, а я… что ж, как всегда, был тем, кого все либо обсуждали, либо критиковали за его "титул".

И всё же, несмотря на лёгкое раздражение, я поймал себя на том, что мне… нравится это. Этот момент, когда нас с Галеоном связывал дух соперничества, но и что-то большее. Это было почти как дуэль, но без заклинаний и магии. Чистая, честная борьба умов.

И пусть победит сильнейший.

Зал погрузился в глубокую, почти осязаемую тишину, когда Огесвальт поднялся со своего места. Его высокая фигура, окутанная тёмно-синим плащом, была освещена мягким светом, исходящим от его волшебного диска. Грациозным жестом эльф провёл рукой по воздуху, и по залу разлилось лёгкое голубоватое свечение, создавая иллюзию звёздного неба, под которым находились участники и зрители.

— Сегодня, — начал Огесвальт своим привычным, неторопливым тоном, — мы проводим состязание умов, призванное не только определить лучших, но и напомнить нам всем о том, что знания — это величайшая из ценностей, которыми может обладать человек, или любой иной разумный.

Диск сменил изображение, демонстрируя три больших символа, вращающихся вокруг центральной оси. На одном был изображён старинный фолиант, олицетворяющий Историю. На втором — замысловатый узор из линий, символизирующий Культуру. И на третьем — сияющий магический круг, обозначавший Арканоплетение.

— Викторина будет состоять из трёх раундов, — продолжил Огесвальт. — Каждый из них посвящён одной из этих великих дисциплин. Участникам будут заданы вопросы, которые потребуют не только памяти, но и сообразительности, чтобы найти на них ответы и представить эти ответы с достойной развёрнутостью.

Его взгляд обвёл зал, останавливаясь на каждом из участников.

— Позвольте представить тех, кто сегодня вступит в борьбу за звание самого проницательного из студентов.

На волшебном диске появилось первое изображение.

— Айвор Аурхейр, один из «студентов века», о котором шепчутся даже за пределами этих стен, — произнёс Огесвальт с лёгкой тенью улыбки, вызывая в зале одобрительный шёпот.

Следом диск показал Галеона.

— Гхальонеш Фахуриратха, — продолжил Огесвальт, и я обомлел, услышав это труднопроизносимое имя. Галеон, стоявший поодаль, подмигнул мне, явно наслаждаясь моим изумлением. Я поднял брови, но ничего не сказал. - Хазир с дерзостью огня и стремлением ветра, известный своими достижениями в дуэльном искусстве.

Я взглянул на него снова — Галеон стоял, гордо расправив плечи, его тёмные глаза сияли азартом.

— Пенелопа Бикхоф, ещё одна из "студентов века" выдающаяся знаток алхимии и культуры, продемонстрировавшая свои глубокие друидические познания — продолжил Огесвальт, и невысокая, но уверенная девушка подняла подбородок, принимая внимание публики с лёгкой улыбкой. Я сразу узнал в ней Пенни - подружку Куппера, которой я нагрубил в беседке. Она лукаво мне улыбнулась, махнув своей ручкой и следом послав воздушный поцелуй кому-то из зрителей. Пенни тоже носит титул "студента века"? Я не знал, чему дивиться больше - этой новостью или её участием в викторине.

— Любен Дорган, из старейшего рода магов, чьи предки стояли у истоков Академии. — последовало имя последнего из примечательных участников. Это был тот самый студент, устроивший скандал на лекции Огесвальта.

Любен склонил голову, явно наслаждаясь своим представлением, но его взгляд задержался на мне — холодный, полный скрытого вызова.

Остальные студенты продолжали мелькать на диске, пока Огесвальт представлял их зрителям, но я едва успевал их запомнить — внимание уже было приковано к сцене, к которой подступил известный любому в этой Академии драконид.

— Теперь я передаю слово профессору Фейдромару, который, уверен, проведёт эту викторину с присущим ему энтузиазмом.

Огесвальт лёгким кивком передал эстафету, и на платформу поднялся профессор Фейдромар, чьи занятия славились своей захватывающей энергией. Его чешуйчатая фигура сверкала в слабом звёздном свете, а голос наполнял зал неоспоримой силой.

— О, мудрейшие из молодых умов Академии! — громогласно начал он, раскинув мощные руки. Его голос был глубоким, как раскаты грома, и вместе с тем полон искреннего восхищения. — Сегодня вы здесь не просто для того, чтобы соревноваться. Вы здесь, чтобы показать, что знания — это сила, а просвещение — это высшая добродетель!

Он сделал паузу, затем с торжественностью произнёс девиз Академии:

— «Свет знаний разгоняет тьму невежества!»

Толпа взорвалась аплодисментами, а затем наступила абсолютная тишина.

— Итак, начнём! — продолжил Фейдромар. — Первый раунд — История!

Вопросы летели один за другим, и участники начали сражаться за право отвечать первыми.

"Какой народ покинул свои подземные жилища, чтобы объединиться с людьми в борьбе за выживание?"

Я услышал, как Галеон фыркнул, явно считая вопрос слишком простым, но первой успела ответить Пенелопа.

— Мелинги, — произнесла она уверенно. — Хранители тайн Эфира. Их знания помогли человечеству выжить в самые тёмные времена.

— Верно! — одобрительно произнёс Фейдромар, и Пенелопа гордо кивнула.

Следующий вопрос заставил меня напрячься: Какую роль сыграл Сенктум в урегулировании войны зверолюдов?

Я вспомнил, как однажды Олейран рассказывал мне эту историю, и, не дожидаясь, пока кто-то другой ответит, поднял руку, успев заметить, как Пенелопа раздосадовано стиснула зубы.

— Сенктум убедил Шарса, лидера зверолюдов, вступить в Пантеон Решительности и предложил основать новый друидический круг, — сказал я. — Это положило конец кровопролитию и дало зверолюдам место среди цивилизованных народов, а Шарс стал полноправным полубожеством.

— Прекрасный ответ, — сказал Фейдромар с одобрением, и я заметил, как Галеон коротко кивнул мне, это было что-то вроде безмолвного одобрения.

Третий вопрос был более сложным: Что стало причиной раскола среди аэримаров?

На этот раз Любен отреагировал первым, с легкой усмешкой в голосе:

— Раскол произошёл из-за разногласий между теми, кто остался верен спящему дракону Гаагалошу, их спасителю, и теми, кто отправился строить Первую Башню в поисках небесных земель — руин их былого дома.

Его ответ был достойным, и, несмотря на антипатию к нему, я должен был признать — он был быстрым и точным.

Но следующий вопрос… Выбил меня из колеи: Как Деретиан Спаситель завершил борьбу с паучьей королевой Ариной во времена Первого Явления?

Галеон, даже не дав мне времени прийти в себя, поднял руку.

— Деретиан помиловал Арину, отправив её в Бездну, — начал он, его голос звучал уверенно, но не без уважения. — За это он получил дар предвидения от самой Нирны, которая, несмотря на всё, сражалась вместе с ним против собственной дочери.

Я почувствовал, как моё сердце пропустило удар. Имя моего отца, произнесённое так громко и чётко, снова всколыхнуло во мне бурю противоречий. Ещё одна страница отцовской истории, минувшая меня и мои познания. Я старался не выдать эмоций, но мгновенно потерял нить происходящего.

Сама Нирна... богиня теней и тайн, благословила отца? Даром... предвиденья? Сражалась вместе с ним?

Эти сумасшедшие факты выбили из меня дух, и я пропускал один вопрос за другим.

Галеон бросил на меня быстрый взгляд, но тут же вернулся к викторине, явно обеспокоенный.

Вопросы продолжались, и хотя я пару раз успел дать правильные ответы, раунд завершился с явным преимуществом Пенелопы.

Фейдромар огласил итоги: Пенелопа лидировала, за ней шёл Галеон, а я на две позиции ниже него, пока Любен замыкал список. Я выдохнул, собирая мысли и прогоняя из них Дерета. История была моим слабым местом, но впереди были раунды культуры и арканоплетения. Уж там то я смогу проявить себя...

Сосредоточься, Айвор. Тебе нужна эта победа. Остальное — потом.

Следующие два раунда пролетели как вихрь, в котором смешались азарт, напряжение и неожиданности. Я собрался с мыслями и быстро начал вырываться вперёд. В вопросах по культуре я чувствовал себя как рыба в воде. Где-то мне помогли мои знания, где-то – рассказы Олейрана, а иногда удавалось схватить суть даже в самых каверзных вопросах.

Галеон, к моему удивлению, играл не хуже. Нет, он не просто играл – он блестяще отвечал, а порой, казалось, знал ответы ещё до того, как вопрос был полностью сформулирован. Даже в культуре, где он, казалось, должен был уступить, он находил неожиданные повороты, словно заранее видел всю картину. Пенелопа, хоть и боролась отчаянно, начала отставать. К концу второго раунда лидерство уже перешло к нам с Галеоном, а к третьему раунду, посвящённому арканоплетению, мы с ним почти равнялись по баллам.

"Как он это делает?" – не раз спрашивал я себя, мельком глядя на Галеона, который изредка бросал в мою сторону самодовольные улыбки, будто знал, о чём я думаю.

Фейдромар объявил о завершении основного состязания и настал момент истины.

– В финал проходят три участника, – провозгласил драконид, грохоча своим низким голосом, словно это был удар гонга. – Гхальонеш Фахуриратха, Айвор Аурхейр и Пенелопа Бикхоф!

Я услышал негромкий шёпот в зале, полусдержанные аплодисменты и похвалы. Галеон, стоящий рядом, подмигнул мне с какой-то странной смесью веселья и усталости. Пенни, хоть и выглядела немного уставшей, сохранила свою решимость. Она всё ещё надеялась вырвать победу, и я не мог её за это винить.

– Финальный вопрос, – громогласно объявил Фейдромар, и зал вновь погрузился в тишину, нарушаемую лишь треском волшебного диска, на котором зажглись символы какого-то древнего языка. – Этот вопрос будет случайным, взятым из любой из трёх дисциплин. Он станет испытанием не только знаний, но и вашего понимания первосути магии.

Я почувствовал, как моё сердце ускорило свой ритм. Финальный вопрос. Вот он – момент, к которому я шёл.

– Итак, – начал Фейдромар, его глаза сверкнули, будто он сам наслаждался этим моментом. – Какое древнее первальтское слово фигурировало в формулировках заклинаний, использующих стихию огня, и по совместительству является одним из имён Элементаля Огня?

Я напрягся, пытаясь ухватиться хоть за что-то. Первальтский язык… Древний и загадочный, он был основой для многих магических наречий, в том числе и для одд'эльфийского. Это знали все. Но что именно он должен был назвать? Имена элементалей – это тема, которую я знал лишь поверхностно. Древние заклинания... Мой разум метался, пока я судорожно пытался вспомнить хоть что-то, что могло мне помочь.

– Игнан, – раздался знакомый голос, и я замер.

Это был Галеон. Он стоял прямо, глядя на Фейдромара с выражением, которого я не мог разгадать. Его голос прозвучал чётко, без колебаний, но в нём было что-то ещё. Печаль? Тяжесть? Или что-то глубже, что я не мог уловить?

– Игнан, – повторил он. – Второе имя Элементаля Огня, данное ему первальтскими мудрецами. Задействуется в сильнейших стихийных заклинаниях, обращающихся к силе Огня по сей день. Имя, которое сейчас многие путают со словом Игнис, означающим "искра".

Я почувствовал, как мои ноги словно приросли к полу. Игнан. Это слово, которое упоминал Ормандо, говоря о моих разговорах во сне. Имя, которое я никогда не слышал наяву, но, кажется, повторял в ночных бреднях.

Игнан...

Фейдромар слегка кивнул.

– Верно, Гхал!

Зал разразился аплодисментами, но я едва их слышал. Я смотрел на Галеона, который выглядел… другим. Он не улыбался, не наслаждался своей победой, как я ожидал. Его лицо было серьёзным, взгляд опущен, словно этот вопрос затронул что-то личное, что он долго прятал.

Наши взгляды встретились, и он едва заметно улыбнулся мне. Грустно, едва ли не извиняясь. Мне было трудно сказать, за что именно он извиняется – за то, что победил, или за то, что ответил на этот вопрос, который заставил меня задуматься.

Фейдромар объявил его победителем и «проницательнейшим из студентов», и зал разразился бурей оваций. Галеона осыпали поздравлениями, ему вручили кубок, который он поднял над головой, хотя и с каким-то странным выражением лица.

Я стоял в стороне, чувствуя, как меня затягивает вихрь мыслей. Игнан. Почему это слово так много значило? И почему оно значило что-то для Галеона?

Толпа студентов наконец рассеялась, оставив после себя лишь отголоски шумных поздравлений и восхищённых пересудов. Галеон стоял чуть в стороне от центра зала, одной рукой держа кубок, другой задумчиво поглаживая его гладкую поверхность. На его лице застыло что-то странное – смесь усталости, тяжести и... какой-то подавленной горечи. Он даже не заметил, как я подошёл.

Я остановился в паре шагов от него, чувствуя, как во мне бурлят вопросы. Но вместо привычного обвинительного тона, с которым я обычно обращался к нему, из меня вырвался тихий, усталый голос:

– Кто или что такое Игнан, Гал?

Галеон медленно поднял голову, посмотрел на меня и, казалось, обдумал мой вопрос дольше, чем я мог ожидать. Его глаза, обычно полные огоньков сарказма или дерзости, сейчас смотрели на меня как-то мягко, но в то же время тяжело, словно он нес в них груз, который давно пытался скрыть.

Он выдохнул, а затем произнёс слова, которые сбили меня с ног:

– Так звали мою сестру, Айв.

Мир будто остановился. Моё сердце на миг перестало биться, а затем начало гулко и тяжело стучать в груди. Его пропавшую сестру. Игнан. Это имя, которое я бессознательно повторял во сне. Имя, которое звучало как древняя легенда. Имя, которое я никогда не слышал раньше, но которое, казалось, запечатлелось в самых глубинах моего сознания.

Я смотрел на Галеона, чувствуя, как меня охватывает леденящий трепет. Впервые за всё время нашей дружбы я видел его таким уязвимым, почти обнажённым передо мной. И в этом моменте я не смог найти слов, чтобы ответить.

Глава 5. «Тень Игнан»

Мы с Галеоном шагали по ночной аллее, затерянной в густой тени старых деревьев, чьи ветви сплетались над нашими головами. Серп Нирны, едва проглядывающий сквозь густую листву, озарял наши шаги бледным светом. Галеон, по обыкновению, лениво размахивал руками, а я шёл чуть позади, стараясь переварить всё, что произошло за этот вечер. Тишина ночи разрывалась только нашим размеренным шагом и уханьем какой-то ночной птицы вдалеке.

– И что ты хочешь, чтобы я с этим делал? – внезапно раздался голос Галеона. Он обернулся ко мне через плечо, продолжая идти, и его лицо, озарённое лунным светом, было задумчивым. – Ты бормочешь имя моей сестры во сне, а я даже не знаю, откуда тебе это вообще известно. Я понятия не имею, как это возможно, Айв. Но если раньше я только подозревал, что нас свела судьба, то теперь я в этом уверен.

Я на мгновение замер, а потом нахмурился. Эти слова, сказанные с такой лёгкой уверенностью, будто обрушились на меня тяжёлой плитой. «Судьба». Я никогда не был фаталистом. Моя жизнь всегда казалась мне чередой случайностей, которые приходилось разгребать самому. Но я знал, что суеверия играют огромную роль в культуре хазиров. Приметы, поговорки, гадания – всё это, как ни странно, очень нравилось моему отцу. В детстве я часто слышал, как он цитирует старые хазирские пословицы, особенно если хотел подтолкнуть меня к какой-то «мудрой» мысли.

Я хмуро отвернулся, пряча раздражение. Но, как оказалось, недостаточно быстро.

– Что это? – резко бросил он, вскидывая голову. – Ты опять морщишься, как будто я сказал что-то неприличное.

– Я ничего не… – начал я, но он не дал мне договорить.

– Ты это всегда делаешь, Айв! – Галеон поднял голос, его слова, обычно наполненные сарказмом, вдруг стали обжигающе серьёзными. – Ты вечно всё держишь в себе, хмуришься, когда что-то не нравится, и думаешь, что никто не заметит. Думаешь, что можно просто пережить всё в одиночку, никому ничего не рассказывая.

– Это не так, – тихо возразил я, но Галеон уже не слушал.

– Нет, именно так! – рявкнул он, сжав кулаки. – Даже сейчас, когда тебе в лицо бросают факты, которые переворачивают всё вверх дном, ты просто морщишься, как будто это что-то несущественное! И при этом думаешь, что всё, что на тебя сваливается – это только твоя проблема. Ты правда считаешь, что способен справиться со всеми бедами мира в одиночку? Или тебе просто нравится притворяться, что никто тебе не нужен?

Я стоял, ошеломлённый его словами. Галеон шагнул ближе, его взгляд стал серьёзным, почти укоризненным.

– Почему ты не можешь просто сказать, что тебя мучает? Почему ты не расскажешь, Айв? Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты избегаешь даже собственного отца так, будто он чума какая-то. Ты даже не знаешь самых очевидных вещей о нём – о том, что он сделал для мира, для таких, как я! И если ты не хочешь говорить со мной, то почему бы тебе не спросить у него? Может, он и знает, кто такая Игнан. Может, он ответит тебе, если ты просто спросишь.

Я открыл рот, чтобы возразить, но не смог вымолвить ни слова. Его вспышка сбила меня с толку. Он стоял передо мной, пылая эмоциями, и, что хуже всего, я знал, что в его словах есть правда. Но его гнев задел во мне что-то глубоко личное, разбудив давно подавленную горечь.

– Ты ничего не понимаешь, – вырвалось у меня, и голос сорвался в хрип. – Ты ничего не знаешь, Галеон. Да, я не знаю истории. Да, я не знаю элементарных фактов. И знаешь, почему? Потому что вся моя жизнь прошла в четырёх стенах! Запертый, как зверь в клетке, по воле этого самого отца, которого ты ставишь в пример. Ты можешь себе это представить? Всю свою жизнь видеть только одни и те же стены, одни и те же лица? Каждый раз, когда ко мне кто-то приходил, они смотрели на меня так, будто я какое-то чудовище, которое вот-вот набросится на них. А он... Он ходил по дому с таким видом, будто я его не сын, а домашний монстр, который пугает даже его самого.

Галеон молчал, а я стиснул зубы, стараясь взять себя в руки, но горечь уже захлестнула меня.

– А теперь скажи мне, как я должен переступить через это? Как мне подойти к нему и спросить: «Кто такая Игнан?» или «Почему ты держал меня взаперти всю жизнь?» Как? Когда всё, что я чувствую, – это холод и пустота всякий раз, когда думаю о нём? Он заставил меня быть таким, Галеон. Замкнутым, скрывающим свои чувства. Он заставил меня не доверять никому, кроме самого себя.

Я замолчал, чувствуя, как горечь жжёт горло. Галеон всё ещё стоял напротив меня, но его пылающий гнев сменился чем-то другим – смесью смятения и жалости. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но на этот раз уже не мог найти слов.

Я отвернулся, снова устремив взгляд на тёмную аллею.

– Айв… – наконец сказал он, его голос был тихим, но твёрдым. – Я… не знал.

– Конечно, не знал, – устало бросил я, чувствуя, как внутри всё опустошилось. – Никто не знает. Потому что я никогда об этом не говорил.

Я стоял к Галеону спиной, глядя на едва различимую дорожку, что терялась во мраке аллеи, словно пытаясь найти в ней ответы на свои вопросы. Лёгкий ветерок пробежался по ветвям деревьев, шепча что-то своё, чуждое, но, несмотря на это, я чувствовал, как грудь сдавливает тяжесть, требующую выхода.

– Он следит за мной, – внезапно сорвалось у меня, голос был сухой и надломленный.

– Он... что? – Галеон остановился за моей спиной, и я услышал, как его голос звенит от изумления.

– Следит, Галеон, – повторил я, не оборачиваясь. – Вечером того же дня, когда мы впервые заговорили о Хранилище, он прислал мне письмо. Велел не морочить себе голову тем, что мне не надобно.

Я услышал, как Галеон резко втянул воздух, будто его ударили в грудь.

– Ты серьёзно? – его голос был полон неверия.

– Даже сейчас он наверняка знает, о чём я думаю, что я говорю, кому я говорю. И самое страшное, – я остановился, чтобы сглотнуть комок в горле, – что я не знаю, каким образом. Ни одно из заклинаний, которые я попробовал, ни одна из проверок, на которые я потратил все свои сбережения, – ничего не работает. Я не могу распознать его слежку. Возможно, это заклинание слишком могущественное, чтобы мне, обычному студенту, его вычислить.

Я услышал шорох за спиной и, обернувшись, увидел, как Галеон медленно чешет голову, явно озадаченный.

– Так что, – продолжил я с резкой горечью, – можешь передать привет своему кумиру. И сам спросить у него об Игнан. Того глядишь, может, пришлёт тебе письмо с ответом. И, если повезёт, автограф.

Глядя на тень, я разглядел, как Галеон качнул головой и, бормоча что-то себе под нос, уселся на валун у края дорожки. Я развернулся к нему. Некоторое время он просто смотрел в землю, будто пытаясь найти там решение проблемы. Затем он неожиданно поднял голову и сказал с беззаботной резкостью:

– Ладно. Передать привет говоришь? Ну, кое-что я бы хотел передать...

И вдруг, будто что-то в нём щёлкнуло, Галеон разразился грубой, но искренней тирадой, бранью, обращённой к Дерету.

– Ты слышишь, о великий чародеишка? Ты что, старый хитрый хорёк, привязал заклинание к почтовому ворону или целому облаку? Ну, знаешь что, пошёл ты, остробровый патриарх! – Он продолжил, всё больше раззадориваясь. – Чёртов могильный мудрец! О, великий князь метафизического копчения! Владыка эпистолярного контроля! Шпион в манжетах и на цепочке!

Я сначала молча смотрел на него с каменным лицом, не в силах поверить, что он вытворяет. Но Галеон, похоже, вошёл во вкус, не сбавляя оборотов:

– Лорд библиотечных перьев! Подвластный канцелярских демонов! О, ты, мастер слежки за собственным сыном – владыка недосягаемого деспотизма и щедрости на письма! Да ты хоть представляешь, что значит иметь друзей, а не только ассистентов? Эй, может, сходишь пока в таверну, дашь мужикам поговорить по душам? Или тебе для этого нужен разрешительный свиток?

Галеон наклонился вперёд, делая вид, будто кричит прямо в небо, и я понял, что больше не могу выдерживать эту серьёзную маску. Смех вырвался из меня внезапно, как рванувшаяся плотина, и я согнулся пополам, схватившись за бока. Галеон бросил на меня взгляд и ухмыльнулся ещё шире.

– Ну вот, наконец-то! – воскликнул он, вытянув руки в стороны, будто приветствуя долгожданную реакцию. – Я думал, ты лопнешь от серьёзности!

Я уже не мог остановиться. Смех хлынул волной, и я почувствовал, как тяжесть, что давила меня весь вечер, начала отступать. Мы оба смеялись, будто дети, которые только что провернули какую-то безумную шалость. А потом я, наконец, вытер слёзы с уголков глаз и выдохнул, чувствуя себя гораздо легче, чем минуту назад.

– Ты всё-таки полный идиот, – выдохнул я, глядя на него.

– Конечно, полный, – без тени сомнения ответил он, подмигнув. – Но ведь работает же, верно?

Галеон устало потянулся, закатывая глаза к звёздному небу и шумно выдохнув, как будто вся тяжесть вечера вдруг рухнула с моей души на его плечи.

– Ладно, – сказал он, похлопав себя по коленям и поднимаясь с валуна. – Разберёмся с этим стариком позже. Надо бы возвращаться да спать ложиться, а то ходить нежитью на ярмарке будет так себе. И не забудь: встречаемся в девять утра в главном холле.

Я лишь фыркнул, почти машинально, но тут же с сарказмом напомнил:

– У тебя брань твоя совсем отшибла мозги? Я же сказал, что потратил все свои сбережения, и только поэтому, вообще-то, попёрся на викторину. Ради денежного вознаграждения. Да и разрешения от отца у меня нет, если ты вдруг забыл.

Галеон, останавливаясь в шаге от меня, повернулся с таким видом, будто я только что сообщил ему, что солнце не восходит по утрам. Он с нажимом ткнул меня пальцем в грудь и проговорил:

– Вот кому мозги отшибло, так это тебе. На кой чёрт мне сдались эти деньжищи, если их не с кем будет тратить? И вообще, это я решил участвовать в викторине за неимением ни гроша в кармане, – он ухмыльнулся, бросив на меня слегка упрекающий взгляд. – Но, справедливости ради, ты скосил всех соперников, так что добычу делим поровну.

На несколько мгновений я просто замер. Его слова врезались в меня, как молот. Делить? Со мной? Он ведь выиграл по всем правилам, заслужил это, а теперь просто берёт и… Я не знал, что ответить. Дыхание перехватило, слова застряли где-то глубоко в горле.

Галеон заметил моё состояние, усмехнулся и, словно не замечая моей реакции, махнул рукой.

– Ой, да ты не тужься ты так, – произнёс он, будто в шутку, но в его голосе чувствовалась искренняя лёгкость. – Отблагодаришь как-нибудь великодушного Галеона. Например, пригласишь меня в ту самую пекарню, куда мы ходили в прошлый раз. А то я всё забываю, как там эти булочки зовутся…

Я с трудом нашёл в себе силы выдавить:

– А с разрешением как быть?

На этот раз Галеон широко развёл руками, будто удивляясь моей невероятной непонятливости.

– И этот оболтус говорит, что мне мозги отшибло... Айвор, студенту века не нужны никакие разрешения. Ты правда ничего об этом не знаешь? – он покачал головой, словно я только что признался, что не знаю алфавита. – Я не сведущ в этих канцелярских делах, но одно знаю точно: чтобы закрепить титул студента века, родителям или опекунам, или покровителям… в общем, им отправляют письмо, в котором просят расписаться для приглашения студента на всякие мероприятия вне академии. Мне знакомый рассказывал. И если титул подтверждён, это может значить только одно – Дерет всё подписал.

Я застыл на месте, осмысливая его слова. Это звучало слишком… просто. Но чем больше я об этом думал, чем больше вспоминал, как в Академии ко мне относятся – с уважением, с признанием моего титула, – тем больше понимал, что Галеон прав. Дерет действительно должен был это подписать. Его подпись, его согласие уже давно стоит где-то на этом листе, подтверждающем, что я могу свободно выходить за стены Академии.

– Так что, – добавил Галеон с самодовольной ухмылкой, подняв указательный палец в воздух, – передаю великодушное спасибо вам, Деретиан Спаситель! И отправьте этому растяпе хоть десяток золотых, а то пропадает бедняга, уже третий день не кормит меня в пекарне…

Я снова не смог сдержать улыбки. Этот идиот, каким-то образом, умудрился снять с меня груз, который я таскал на своих плечах уже несколько дней. Я покачал головой, чувствуя, как усталость начинает отступать.

– Ладно, Гал, – пробормотал я. – Девять утра, главный холл. Но учти, если ты снова проспишь – на этот раз я тебя не буду искать.

– Я? Проспать? – он изобразил удивление и приложил руку к груди, словно смертельно оскорблён. – Да как ты мог такое подумать, Айв!

Лишь усмехнувшись ему в ответ, и не давая больше повода для разговоров, я направился обратно в сторону своего общежития, чувствуя истомную радость на душе, которую не мог омрачить даже всевидящий Дерет.

Я стоял на пригорке, уставившись в темнеющее небо, пытаясь отыскать хоть какие-то остатки света в этом зимнем сумраке. Зима в последние дни будто решила окончательно захватить мир за пределами Академии, и в воздухе царил какой-то отчаянный, яростный холод. Защитные погодные чары, привычно окутывающие кампус, оставляли нас в тепле, но я знал, что если бы шагнул за их пределы, то встретил бы эту стихию в её неукротимой силе. Я забрался на одну из лестниц, ведущих на высокую террасу, и стоял, наблюдая, как метель неистово бушует за городом.

Как живое существо, она рвалась ввысь, поднимала снежные вихри, сталкивая их с тающими вдалеке всполохами магии. Эти ледяные силы, силы природы и магии, казались настолько мощными, что было сложно поверить в их разрушительную силу. Снег взметался до огромных высот, обрушивался на скалы, создавая белые заносы, которые скрывали даже вершины гор. Кажется, сама природа сражалась с магией, оставляя за собой разрушительный след, как гигантское невидимое столкновение стихий.

Я смотрел на это всё, ощущая, как холодный ветер тянет меня вниз, как будто зовёт к себе в этот хрупкий мир, где магия и природа вступают в бесконечный танец. Но меня не покидало странное чувство, что этот момент был каким-то ответом, что это была не просто буря, а отражение всего того, что я чувствовал внутри. Война стихий как отголосок моих собственных переживаний — противостояние, которое оставляет за собой ледяной след.

Мне хотелось вдыхать этот холод, этот ветер, что рвал и метался по всем уголкам города. Мелкие хлопья снега, которые в туманном свете звёзд падали с неба, казались невероятно красивыми — такими лёгкими, такими неуловимыми, что, наблюдая за ними, я мог бы стоять здесь целую вечность, не замечая времени.

С каждым мгновением я всё больше ощущал величие этого места, бездушного, но величественного. Академия стояла как островок стабильности в буре. Мудрость её стен, старинный камень, чёрный гранит города, почти сливался с его серыми шпилями, а снег, покрывавший Академию, вырисовывался как воплощение чёткости и ясности. Противостояние магии и природы продолжалось за её пределами, а здесь, в пределах этой стены, царил порядок и свет.

Я чувствовал благодарность за это место, за его безопасность, за убежище, которое оно предоставляло. И одновременно во мне пробуждалось новое чувство — чувство, что я не смогу оставаться в этом убежище навсегда. Мне нужно двигаться вперёд. Зачем ещё Академия была создана, как не для того, чтобы готовить людей к великим свершениям? Я, возможно, ещё не знал, какие именно свершения ожидают меня, но каждый шаг, каждый вздох этой зимы, этот холодный ветер, эта магия и разрушение — всё это закаляло меня. Впереди будут испытания, победы и поражения, но я уже чувствовал, что уже очень скоро стану готов.

Задержав взгляд на шпилях Академии, я на мгновение закрыл глаза, вдыхая прохладный воздух и позволяя себе забыться в этом чувстве. Благодарность, облегчение — всё это было со мной. И я знал, что эти чувства стоит подержать в себе подольше.

***

Утро в городе встретило нас, как и положено этому времени года, тусклым светом, через который пробивались последние остатки ночного холода. В городе зима была острее, жестче, дышала туманами, что скрывали дома и улицы, делая их слабо различимыми, как в каком-то ночном кошмаре.

Галеон, с привычной лёгкостью и величавостью, уже шагая, словно король, вел нас через улицы, не ведая ни усталости, ни сомнений. Куппер, с его коротким шагом, что-то беспокойно тараторил по пути, рассказывая нам о городе, как будто каждый уголок его был изначально его домом. Иногда я терялся в том, что он говорил, ведь в его рассказах всегда было больше мифов, чем реальных фактов.

— Тут, например, в прошлом году на улице Дергера, снаружи, прямо под этим мостом, погибли три мага. Никакой магии не применяли. Просто исчезли, как тени. — Куппер оглянулся, задирая голову к мосту, который возвышался прямо перед нами, — Смешная история, правда?

Я лишь кивнул. Куппер порой мог расставить все акценты в самом странном контексте, будто даже смерть, обрушившаяся на людей, была лишь чьей-то ошибкой в вычислениях. Мы шли дальше, а Галеон по-прежнему держал шаг, сопровождая нас своей ироничной осведомленностью.

Скоро мы оказались в самом центре города, где шум ярмарки уже был слышен издалека. Воздух, едва приглушённый морозом, был пропитан запахами жареных мясных пирогов, терпких трав, сладких фруктов и копчёной рыбы. Люди здесь как муравьи — двигаются толпами, пересекая площади и улицы, образуя круги и линии, словно это была одна большая, бесконечная река, не ведающая начала и конца.

Могущественные торговцы на фоне бескрайних лавок, экзотические ткани и меха, бочонки с местными настойками — всё это действовало на меня с двойной силой. Этот торговый мир был огромен, и в этом мире я был лишь маленькой песчинкой. Я был уверен, что если обогну угол, то откроется что-то другое — новая жизнь, новое существо, новая энергия. Приручённая страсть, заставляющая забыть обо всём.

Всё здесь казалось чуждым, но захватывающим. Я почти не слышал ничего, кроме шумных выкриков и смеха, звонких мелодий, доносящихся с разных концов. И я, как никогда, чувствовал, как душа наполняется каким-то странным ликованием, которое пыталась приглушить сила привычной мне отстранённости.

Ярмарка гудела как улей, и толпа носила нас с места на место. Куппер, шагая чуть впереди, останавливался у каждой лавки, с радостью указывая на товары, которые могли бы заинтересовать нас. Но на этот раз его внимание привлекла не лавка, а возвышающаяся в центре площади массивная статуя. Она была выполнена из тёмного гранита, но мелкие, искусно вырезанные детали, выделялись золотыми прожилками. Фигура изображала мелинга в длинной мантии, его руки были подняты к небу, а взгляд с хитрым прищуром, устремлённый вдаль, выражал одновременно мудрость и настороженность.

— Это он, — сказал Куппер, с лёгкой гордостью указывая на фигуру. — Лонстар Дуглас Аластер Щиповец. Величайший мелинг-архимаг всех времён. Благодаря ему Сиин-Гоа стал тем, чем является сейчас. Он наладил множество торговых дел, и сделал город одним из центральных портальных узлов Абиттера!

Я остановился, разглядывая статую. Она, безусловно, производила впечатление. Каждая складка мантии, каждая черта лица были вырезаны с такой тонкостью, что казалось, что статуя вот-вот оживёт. Я почувствовал в этом образе что-то вдохновляющее.

— И всё? — перебил Галеон с легкой усмешкой. — Это всё, чем он прославился? Наладил торговлю и сделал Сиин-Гоа важным портом? Как по мне, это всё довольно скучно. Хотя, — он прищурился, — он ещё отличился тем, что до последнего был против открытия города для таких, как я. Хазиров и прочих "диких народов".

Куппер с досадой покачал головой.

— Это правда, — нехотя признал он. — Лонстар, увы, не считал, что хазиры заслуживают быть частью великого Абиттера. Но это было давно, и его взгляды не разделяли многие из его современников.

— Конечно, — хмыкнул Галеон, делая вид, что больше не интересуется статуей. — В общем, всё, как всегда. Великий герой, который оказался совсем не таким уж и великим.

Я ещё долго смотрел на статую. История, которую рассказал Куппер, вызывала во мне противоречивые чувства. Это был мелинг, который достиг невероятных высот, но его недостатки, казалось, затеняли его достижения. "Разве величие возможно без пятен на репутации?" — подумалось мне.

После площади нас снова захлестнул поток ярмарочных лавок. Я остановился у прилавка с замысловатыми амулетами, каждый из которых обещал какую-то невероятную способность. Один из них, с выгравированным изображением ворона, якобы усиливал интуицию. Мне хотелось его купить, но цена показалась уж больно кусачей.

Галеон, напротив, покупал всё, что ему нравилось. Он уже держал в руках странный кристалл, который, по словам торговца, усиливал магический поток, и при этом умудрился ухватить небольшой нож с резной рукоятью.

— Зачем тебе это всё? — спросил я, раздражённо глядя на его покупки. — Ты даже не проверяешь, работают ли они. Это же ярмарка, здесь половина товаров — безделушки.

— Ой, брось, Айв, — беспечно ответил он, ухмыляясь. — Это ярмарка! Разве ты не понимаешь? Здесь надо брать всё подряд. К тому же, — он поднял нож, — это же просто красивый сувенир.

Я закатил глаза, но промолчал. Куппер, стоявший рядом, с любопытством разглядывал деревянную фигурку, изображающую дракона, по видимому, Гаагалоша.

— А ты что купишь? — спросил я у него.

— Эту штуку, — сказал Куппер, с улыбкой поднимая фигурку. — Она будет напоминать мне историю о Гаагалоше, мудрейшем существе, остановившем войну с драконами!

Мы продолжили идти, пока не наткнулись на лавку, где продавались кольца. Среди них моё внимание привлекло одно: кольцо понимания языков. Торговец уверял, что оно позволяет понимать даже мёртвые языки. Я долго раздумывал, стоит ли тратить деньги, но в конце концов решился. Это была полезная вещь, и я чувствовал, что она мне пригодится.

Когда мы миновали большую часть ярмарки, Куппер предложил ненадолго разделиться.

— Пенни ждёт меня у одной из башен, — сказал он. — Она хотела показать мне кое-что. А ты, Айвор, не против прогуляться сам?

— Конечно, — сказал я, стараясь скрыть лёгкое разочарование.

— А я, — вмешался Галеон, — собираюсь наведаться в одну хазирскую таверну. Говорят, что там подают лучший глинтвейн на всём Абиттере.

— Постарайся не спустить всё своё золото, — предупредил я, уже зная, что он меня не послушает.

— Постараюсь, — хмыкнул он и, махнув мне рукой, исчез в толпе.

Вот так внезапно я остался наедине с собой и подступающей лёгкой тревогой.

Но мне почему-то казалось, что я не совсем один. Иногда я чувствовал на себе чей-то взгляд, но каждый раз, когда оборачивался, никого не видел. Один раз я заметил тень, мелькнувшую за одним из прилавков, но, когда я подошёл ближе, там никого не оказалось.

Я медленно шёл вдоль ярмарки, наблюдая за мерцающими огнями, которые играли на разноцветных тканях шатров и выцветших вывесках лавок. Здесь, на окраинах, всё казалось менее оживлённым, но куда более привычным. Торговцы говорили тише, их голоса сливались с лёгким шёпотом ветра, что пробегал меж старыми деревянными прилавками.

Я остановился у одной из лавок, где продавали ветхие, но изящно украшенные книги. Переплёты были потрёпаны временем, а страницы источали запах пыли и старого пергамента. Продавец, седовласый мужчина с кожаным фартуком, молча смотрел на меня, пока я перелистывал книгу с загадочными символами. Увы, цена вновь оказалась слишком высокой, чтобы позволить себе подобную прихоть. Я извинился и двинулся дальше.

Мои мысли то и дело возвращались к странному ощущению чужого взгляда. Это было не так, чтобы явственно, скорее словно лёгкий зуд в подсознании. Может, это всего лишь последствия недавнего напряжения — викторина, конфликт с Любеном, слова Галеона, которые всё ещё звенели в ушах. Или, возможно, это просто дух ярмарки — место, полное чужаков и загадок, всегда вызывает ощущение, что ты под прицелом.

Я миновал ряды с керамикой и диковинными лампами, затем лавку, где выставляли стеклянные сферы с заключёнными внутри магическими искрами. Одна из них вспыхивала мягким голубым светом, создавая внутри себя изображение северного сияния. Я даже остановился на секунду, заворожённый этим зрелищем, но вскоре решил идти дальше.

Мои ноги сами привели меня на старый безлюдный мост, который соединял центр ярмарки с менее оживлённой частью города. Я остановился, чтобы передохнуть. Под мостом лежал искусственный канал, некогда служивший частью сложной системы водоканалов Сиин-Гоа. Сейчас же он был сух, а его каменные стены покрылись тонкой плёнкой замёрзшего мха и трещинами. Вдали слышался шум ярмарки, приглушённый расстоянием, и этот контраст — яркие звуки жизни за спиной и мёртвая тишина передо мной — заставлял задуматься.

Я положил руки на холодные перила моста, глядя вниз, в пустующий канал. Воздух здесь был ещё прохладнее, резче, как будто сама природа старалась напомнить, что вне шумной ярмарки лежит другой мир — более суровый и требовательный. Камни канала, серые и изломанные, словно дышали историей. Я не мог не задуматься о том, сколько ног ступало по этому мосту, сколько историй пересекло его за столетия.

На мгновение я закрыл глаза, прислушиваясь к шёпоту ветра, который казался странно обособленным. Он будто обвивался вокруг меня, нашёптывая что-то неразличимое, словно древние слова, забытые даже теми, кто их создал. Мои мысли, как всегда в таких моментах, начали блуждать. В голове всё чаще возникало имя — "Игнан". Оно звучало как отзвук чего-то далёкого и неосязаемого, как отблеск света, который вот-вот угаснет, но его тепло всё ещё ощущается кожей.

"Почему оно не даёт мне покоя?" — подумал я, устало опустив взгляд на свои руки. Слово кружилось в моих мыслях, почти обволакивая их. Оно казалось таким близким, но в то же время совершенно недостижимым, как линия горизонта. Может, я просто выдумываю его значение? Или же это имя, этот звук несёт в себе что-то, что мне только предстоит понять?

Что-то внезапно изменилось. Шум города как будто немного отступил. Я почувствовал это ещё до того, как повернулся. Сначала только лёгкая дрожь по спине.

В очередной раз я резко оглянулся.

Небольшое движение в толпе. Всё шло как обычно, но вот что-то вдруг стало не таким. Я не сразу заметил, но вскоре увидел силуэт — человек в серых одеждах, чьё лицо было скрыто гладкой, почти идеально ровной маской. Контуры которой являли что-то зловещее. Строгие изломы вырисовывали хищные птичьи черты.

Что-то в его облике сразу привлекло внимание — или, скорее, не привлекло, а удержало взгляд. Я пытался различить его глаза через тьму прорезей, но маска являла лишь безжизненный, но хищный лик, ровный и неподвижный. Слишком ровный. Маска не была предназначена только для того, чтобы скрыть лицо, она, словно чарами, приковывала к себе взгляд.

В тот момент, когда я пытался вглядеться в другие детали этой фигуры, он вдруг протянул руку. Тонкие пальцы, завернутые в бинты, покрывали его ладонь. Рука тянулась ко мне. Что-то резкое, страшное было в этом жесте. Я хотел отстраниться, но не мог — словно заколдованный этим взглядом.

И как только я шагнул назад, меня резко вытолкнуло вбок. Это был сильный толчок, настолько неожиданный, что я не успел понять, что произошло. Камень, голый камень, стёртый временем водоканала, оказался прямо под мной. Я ударился лбом, и боль прошила меня мгновенно, как остриё меча.

Звуки вокруг стали для меня неясными, словно ухо поглощалось под толщу воды. Я пытался встать, но вокруг всё кружилось, и резкая, горячая боль накрыла меня новой волной.

— Доигрался? — раздался голос, и я узнал его даже сквозь туман боли. Это был Любен. Он стоял на мосту, с которого я упал, его лицо покрывал злой оскал. Он сжимал в руке магический жезл, словно готовясь нанести новый удар.

— Любен... — я едва мог произнести это имя, а воздух вокруг казался вдруг вязким и холодным. На мгновение взгляд помутнел, и я не понимал, почему он здесь, почему его рука так легко поднимается, чтобы сразить меня. Через пару мгновений он спланировал на своём расписном плаще вниз, подступая ко мне.

Любен склонился ко мне, его жезл всё так же угрожающе блеснул в полумраке. Всё казалось настолько... нереальным. Я лежал там, сражённый его заклинанием, с лицом, залитым кровью. И в голове моей крутились только одно слово:

Игнан.

Боль в голове была почти невыносимой. Но боль эта быстро утонула в подступившем ощущении. Всё, что я чувствовал, было странным, оторванным от реальности состоянием — ощущением, что мир постепенно расплывается, теряя свои очертания, как старый, рваный холст. Рука была на лбу, и кровь всё ещё не прекращала течь, пропитывая мои волосы. В ушах звенело, а взгляд был затуманен, словно свет падал на меня через мутное стекло.

Игнан.

Я снова прошептал это имя, оно обвивалось вокруг меня, как спасительная нить. Я даже не знал, что именно меня беспокоит в этом слове, но оно стало для меня единственным якорем, который мог удержать меня в этом неведомом пространстве боли и страха. Это имя было каким-то ответом, может быть, даже облегчением. Оно несло в себе силу, обещание спасения — даже если я не понимал, от чего именно оно должно меня спасти.

Слабая, едва уловимая улыбка коснулась моих губ, как будто это слово — игнан — могло принести мне успокоение, вернуть меня в этот мир. Я попытался поднять взгляд наверх, туда, где ещё недавно я видел мост, по которому мы шли, и где произошло это столкновение. Пустая площадь, пустой мост, всё так тихо, как будто этот момент никогда и не существовал.

Тот, кто был в маске, исчез. Я не мог найти его глазами. Он исчез в толпе, растворился в этих бесконечных лицах и фигурах, и я остался здесь, на дне канала, в этой неведомой пустоте отчаяния. Я чуть приподнял голову, пытаясь вглядываться в ту странную часть города, но всё, что мне удавалось разглядеть, это темные очертания мостовых и силуэты торговцев, не останавливающихся даже на мгновение.

Тогда меня вернул к реальности звук, от которого стало ещё холоднее. Я не успел даже понять, когда это произошло, но вот — Любен стоял над мной. Его лицо искажала злобная гримаса, а в руке он держал свой жезл, которым теперь дергал, заставляя меня ощутить каждый его порыв, как удар розгами по нервам.

— Как ты посмел? — его голос был надрывным, пронзающим, будто изо рта лилась нечистая злость. — Как ты посмел поднять свою магию против меня? Да кто ты такой, чёртов недоучка? Выскочка, чья удача позволила присвоить фамилию, которой ты не достоин.

Он говорил, и каждое его слово было как камень, который бросали в меня, и который отголосками подавленной боли врезался в самую суть, не зная преграды. Я молчал, но внутри меня возникало чувство пустоты и отчуждения. Как будто не я лежал здесь, в этом холодном пустом канале, а кто-то другой. В этом мире — в мире, где мои мысли были разделены на тысячи хаотичных кусочков — Любен был лишь частью этой пустоты. Ещё один злой и жалкий человек, которого я толком не знал, но который угрожал мне. Он был гнилой частью, против которой я должен был бороться, но сейчас я не знал как. Или не хотел знать.

— Какого черта таким недомеркам как ты всё так легко дается? Ты думаешь, что ты лучший просто потому, что на твоего папочку все молятся? — Любен продолжал, и его злость лишь росла. Он шагал вперёд, и его шаги звучали как удары молота, а его слова пилили меня, как тупые ножи.

Я смотрел на него. Я пытался понять, как это могло случиться, почему именно от Любена сейчас зависела моя жизнь — почему я вдруг оказался в этой ситуации. Почему я, который всю жизнь прожил в закрытом поместье, был сейчас на каменном дне водоканала, под безлюдным мостом, раненый, с мыслями, путающимися и ускользающими.

Любен, словно не замечая, что я не отвечаю, всё сильнее распалялся. Я видел, как его лицо становилось красным, как каждый жест становился агрессивнее. Но мне это было не важно. С каждым его словом я всё больше ощущал, как теряю свою связь с этим миром.

Я хотел встать, но силы не приходили. Я снова чувствовал, как какой-то внутренний поток уходит. Я не мог быть здесь — не мог жить в этом теле. Я хотел закрыть глаза и забыть, что всё это происходило, что я видел его лицо, что это имя снова шелестело внутри меня.

Но вместо того, чтобы продолжать бороться, я снова прошептал:

Игнан.

И этот шепот стал для меня почти молитвой. Он был моим освобождением и одновременно моим проклятием. Я не знал, что я с этим словом должен делать, но оно отрывалось от меня, словно отголосок древнего заклинания, которое я не мог остановить, но и не знал, как продолжить.

Я пытался снова подняться, чувствуя, как все клеточки моего тела отказываются мне подчиняться.

Игнан.

И в этот момент, когда его тирада стала невыносимой, я понял, что, возможно, это не слова были решающими. Это была не магия, а нечто другое. Что-то в этом слове могло открыть мне ответы. Ответы на вопросы, которые я даже не мог сформулировать.

Но перед тем как я смог додумать, что с этим делать, я услышал шаги. Очень быстрые шаги, частыми шарканьями раздавшиеся где-то недалеко вверху.

В этот момент, когда взгляд мой был ещё в поисках исчезнувшего, Любен, стоявший надо мной с его мерзким презрением, внезапно отлетел. Поток неведомой силы взметнулся, и его тело, безо всяких попыток сопротивляться, буквально отшвырнуло назад, как куклу, которую неаккуратно бросили в сторону. Он пролетел несколько футов и приземлился неподалёку от меня, распластавшись, как если бы был отброшен сильным порывом ветра.

Я даже не успел понять, что произошло, как в поле моего зрения появились фигуры Куппера и Пенни. Куппер опустился рядом со мной, его руки всё ещё вибрировали от энергии, только что оттолкнувшей Любена. Он посмотрел на меня с тревогой, его губы дрожали, когда он шептал:

— Что... что за ужас здесь происходит? Айвор, ты в порядке? Что это было?! Почему… как ты оказался…?

Я не мог ответить. Я не был в состоянии объяснить, что только что случилось. Всё происходящее казалось меняющим форму — хаотичным и непредсказуемым. Моя голова всё ещё не успела привести себя в порядок, и всё, что я мог ощущать, — это вездесущую слабость и разрыв между телом и сознанием.

Пенни, не замечая ни грязи, ни крови, просто наклонилась и принялась прикладывать свои руки к моему лбу. Это было нечто большее, чем просто помощь — это было что-то целительное. Я ощущал, как её доблинская магия входит в меня, тёплая и мягкая, будто потоки энергии, которые исцеляли меня, проникая в самую глубину. Она даже не морщилась от крови, которая продолжала стекать с моего лба, а лишь сжала губы, шепча что-то себе под нос. И хотя мои глаза всё ещё не могли сконцентрироваться, я ощущал, как постепенно боль в голове становится тише. Как странно и успокаивающе это было — просто почувствовать себя в безопасности, даже на мгновение.

Пока Пенни продолжала свою работу, я украдкой повернул голову, вглядываясь в темную фигуру, которая теперь стояла над Любеном. Галеон. Это был он — тот, кто появился словно из ниоткуда, с такой непреклонной уверенностью и безмолвной угрозой. Он не сказал ни слова, только смотрел на лежащего на земле Любена, а затем медленно опустился в его сторону, и когда тот надумал подняться, потянувшись за отлетевшим жезлом, Галеон схватил его за воротник.

Галеон не торопился, но в его движениях было что-то разрушительное. Это был взгляд, который выражал всю его ярость, всё его презрение, которое он хранил, наверное, долгое время. Молча, не проронив ни слова, ни сомнения, он наклонился и одним быстрым движением заехал по лицу Любена кулаком. Это было не просто сильное движение — это было жестокое и осознанное нападение, в котором не было ничего случайного. Он не остановился, не ждал, не раздумывал. С каждым ударом лицо Любена становилось всё менее узнаваемым, превращаясь в месиво, в кровавую кашу, пока я едва мог различить, что там, вообще, ещё было человеком.

Любен сначала кричал. Клялся, что Галеон поплатится, что проклянет тот день, когда решил поднять на него руку. Но после третьего удара угрозы сменились мольбой. А после шестого — стоном.

Я хотел повернуться, отвлечься, избежать этого, но не мог. Это была не просто ярость — это было нечто, что вырвалось наружу, словно Галеон не мог больше сдерживаться, будто этот момент был давно предначертан. Каждый удар взрывался гневом, копившимся в нём долгие презренные месяцы, разрушительный и всепоглощающий.

"Хватит..."

*хрясь*

"Гха... Хватит! Пожалуйста!"

В глазах помрачнело от отголосков недавней боли и подступившей тошноты, и я не мог больше смотреть на это. Я отвернулся к Купперу, который сжался и потупил взгляд на руки Пенни, а мой взгляд не решался больше зафиксироваться на этой жестокой сцене. Но я слышал, как это продолжалось. Я знал, что Галеон был — и остаётся — тем, кто не боится идти до конца, кто не терпит слабости. И я также почему-то знал, что он не остановится. Он не будет милосердным.

Когда его последний удар затих, и Любен остался лежать, неподвижно, с искажённым лицом, весь в крови и грязи, Галеон встал и повернулся ко мне. Это было одно движение, одно исполненное молчанием действие, после которого его лицо вновь стало таким, каким я привык его видеть, когда мы оставались наедине с нашими тревогами — суровым, спокойным и чуть отрешённым.

Но в его глазах я всё-таки заметил что-то. Тень боли. Или сожаления. Я не знал, чего именно, но я видел, как его взгляд задержался на мне — как будто в нём всё ещё оставалась часть того, что нельзя было вернуть, что нельзя было забыть.

Я разглядел в этих полыхающих первобытным огнём глазах...

Слёзы.

"Сколь ни были бы мрачны крылья судьбы, их тень неизменно накрывает тех, кто стремится вырваться из её оков." — Из записок безымянного провидца

На крыше одного из высоких зданий, затерянных среди холодных серых улиц Сиин-Гоа, человек без имени сидел, скрестив ноги. Послеполуденное солнце блекло разливало свои тусклые лучи по крышам, но даже его свет не мог смягчить суровую атмосферу этого города, навалившуюся на него со дня прибытия.

Его маска лежала рядом. Некогда изящная, с резными деталями, отражавшими воронью суть, сейчас она была изувечена — трещина пересекала её от основания до края, разбивая образ птицы на фрагменты. Ещё совсем недавно он был Грачом. Птицей ночи, несущей тайны и послушание. Но теперь он утратил своё наследие.

Он разглядывал маску, как будто её разбитый лик мог ответить на вопросы, терзающие его. Филин, глава Птичьего Клана, говорил о необходимости беречь судьбоносный нити. О важности задачи, возложенной на каждого из них. Но Грач его предал. Его не сломали, не выгнали, он сам разорвал связи, чья прочность ещё недавно казалась ему абсолютной. Теперь он был изгнанником. Человеком, у которого нет иного пути, кроме как блуждать в тени тех, кого он когда-то называл своими братьями и сёстрами.

Он вздохнул, поднявшись, и вновь обратился взглядом к подошедшей к концу сцене под мостом.

Он наблюдал всё это время. Видел, как Галеон снова и снова обрушивает удары на Любена, и не отворачивался. Это был жест ярости, которому он не мог препятствовать. Это было начало битвы за свою судьбу, битвы, которая принадлежала только им.

Когда всё закончилось, Галеон поднялся, его руки дрожали, но взгляд был полон сурового смирения. Он повернулся, поднимая взор к крышам, где они встретились взглядами.

Человек в сером стоял, держа в руках маску, которой больше никогда не суждено было скрывать его лицо. Он слегка кивнул Галеону, как бы говоря: Я здесь. И я буду рядом, если понадоблюсь вновь.

Глава 6. «Клеймёный»

Я сидел за столом, склонившись над рисунком, пока за окном медленно разгорался вечер. Угольный набросок на пергаменте был полон резких, неуверенных линий. Силуэт, искривлённый и почти расплывчатый, стоял в окружении смутной толпы. Птичья маска, изувеченная и сломанная, всё ещё манила мой взгляд, а вытянутая рука таила в себе нечто необъяснимое — не угрозу, но и не спасение. Я уставился на изображение, надеясь найти в нём ответы, но вместо этого в голове лишь усиливалось беспокойство. Кто он? Чего хотел?

Прошла неделя, но события продолжали терзать меня, как невидимая заноза. Совет Академии быстро занялся расследованием, и правда о том, что Любен напал на меня, стала очевидной. Пенни и Куппер, которых я теперь едва ли мог не считать своими верными друзьями, дали подробные показания, описав, как тот сбросил меня с моста, используя заклинание. Их слова оказались решающими — не помогли даже попытки отца Любена, влиятельного дипломата, умаслить Совет. Любена исключили.

Эта история вызвала волну слухов, но обсуждали не только меня и покушение. Гораздо больше внимания привлёк Галеон. Его жестокость по отношению к Любену стала темой ожесточённых споров среди студентов. Одни восхищались его поступком, считая, что такой воздаяние было заслуженным. Другие же осуждали его, обвиняя в бездумной хазирской ярости. Академия тоже не оставила этот случай без последствий. Галеона не отчислили. И хотя я был готов к худшему, его наказание всё же оказалось едва ли суровым: временное отстранение от занятий и обязательные профилактические встречи с госпожой Келлианн.

Мне бы стоило радоваться, что всё закончилось именно так. Но, странное дело, я не чувствовал облегчения. Жалость, с которой теперь относились ко мне многие студенты, раздражала даже больше, чем их прежняя насмешливость. Подавленные взгляды, угодливые извинения... Они делали меня слабым в их глазах, а слабость была последним, что я хотел показывать.

Я перевёл взгляд с рисунка на угол комнаты, где на кровати сидел Ормандо, что-то бормоча себе под нос, листая очередной, икрящийся живыми картинками, журнал о моде. Его присутствие, как ни странно, даровало мне чувство стабильности.

Я снова взглянул на изображение, и перед глазами всплыли моменты последних дней. Галеон, дерзко усмехающийся на Совете, когда зачитывали его наказание. Пенни, яростно защищавшая меня, несмотря на строгие взгляды преподавателей. Куппер, искренне перепуганный, но не отступивший.

Фигура с изуродованной маской…

Кто он такой?

— Какая безвкусица! — раздался внезапный возглас Ормандо, прорезая тишину комнаты. — Айвор, неужто на вашей Глотке Ночи всё действительно настолько плохо со стилем? Или вы там специально всё видите в оттенках серого, чтобы соответствовать своему унылому характеру?

Я чуть слышно усмехнулся, не отрывая взгляда от рисунка.

— О, хоть какая-то реакция! — не унимался Ормандо, явно намереваясь вытащить меня из меланхолии, что клубилась вокруг меня, как густой туман. Он отшвырнул свой журнал на кровать, встал и подошёл ближе. — Ну-ка, ну-ка, покажи, что ты там такое творишь? Может, хоть это объяснит, почему ты сидишь как самый загадочный герой академической трагедии.

Он наклонился через моё плечо, разглядывая рисунок, и театрально поморщился.

— Ужас, Айвор. Просто ужас. Я бы мог принять это за новый тренд в живописи, если бы не эта мрачность, которая так и кричит: «Я страдаю!» Знаешь, я начинаю думать, что без своего хазирского дружка ты совсем пропадёшь.

Я поднял на него взгляд, в котором смешались лёгкая усмешка и усталость, но снова промолчал.

— Ох, ну, раз уж ты так мучаешься без Галеончика, то позволь мне предложить тебе маленькую авантюру, — Ормандо картинно опёрся о край стола и с заговорщицким видом понизил голос. — Как насчёт того, чтобы договориться со старостой его факультета и тайком заглянуть в их общежитие? Уверен, его соседи с радостью передадут тебе пару новостей о твоём горячем заступнике.

Я нахмурился, но он не остановился.

— И знаешь что? Это было бы вдвойне удобно, потому что я как раз хотел провернуть кое-что... романтичное. Там есть одна прелестная хазирочка, которую я заприметил, и я совершенно уверен, что небольшой сюрприз от Ормандо, сопровождаемого студентом века, покорит её сердце.

— Ормандо... — наконец заговорил я, покачав головой. — Ты это серьёзно?

— Абсолютно, — ответил он с видом человека, который не знает, что такое плохие идеи. — Ну же, Айвор, представь себе: ты — тайный агент, пробирающийся в логово врага, чтобы разузнать, как там твой боевой товарищ. А я... ну, я просто воспользуюсь моментом для небольшого романтического жеста.

— Ты же понимаешь, что если нас поймают, то мы из теплиц до конца года не выберемся, — заметил я, чувствуя, как уголки губ невольно поднимаются в лёгкой улыбке.

— Ах, Айвор, ты невыносим. Нет никакого «если», — с жаром возразил Ормандо, драматично взмахнув рукой. — Я совершенно точно знаю, как сделать так, чтобы нас не поймали. Ну, или почти точно.

Я хмыкнул, покачав головой, но всё-таки не мог не оценить его настойчивость. Ормандо, каким бы манерным и заносчивым он ни был, всегда умел, если не улучшить настроение, то хотя бы отвлечь от мрачных мыслей, в этом они с Галеоном были очень похожи.

Я сидел, уставившись на рисунок перед собой, пытаясь найти весомую причину отказать Ормандо. Честно говоря, ничего путного не приходило в голову. Моё молчание только подстёгивало его, он уже буквально подпрыгивал на месте от воодушевления.

— Ну что, Айвор? Мы же не можем оставить бедного Галеона страдать в одиночестве, — сказал он с самодовольной улыбкой, явно чувствуя, что я вот-вот сдамся.

Я глубоко вдохнул и поднял на него взгляд.

— Ладно, Ормандо, — наконец выдавил я, покачав головой. — Только ради того, чтобы ты перестал прыгать, как заколдованный лепрекон.

— Вот это разговор! — воскликнул он, всплеснув руками, словно только что выиграл в лотерею. — Айвор, клянусь, ты не пожалеешь! Это будет великий вечер!

— Сомневаюсь, что слово «великий» когда-либо применимо к ночным вылазкам в чужие общежития, — проворчал я, всё ещё сомневаясь в здравости своего решения.

— Подумаешь! — отмахнулся он. — Для меня всё велико, если оно служит любви.

И с этими словами он грациозно выпрямился и вскинул голову, словно готовился произнести речь перед многочисленной аудиторией.

— Ты что делаешь? — спросил я, нахмурившись.

— Как это что? Подготавливаю тебя, мой скептичный друг, к величию искусства. Я не могу просто так явиться к моей хазирочке без достойного слова! И раз уж ты согласился сопровождать меня, тебе придётся выслушать и по достоинству оценить мою серенаду...

Я закатил глаза, но ничего не сказал. Это было бессмысленно — Ормандо всё равно бы продолжил. Он торжественно расчистил пространство вокруг себя, словно собирался выступить на сцене, и раскрыл тонкий, изящный свиток, который достал из внутреннего кармана своей мантии.

— Слушай и наслаждайся! — объявил он, выпрямившись. Затем, с нажимом и пафосом, принялся зачитывать:

— «О, твой облик, как пламя заката, горяч и обжигающ, Взор твой — звёздный свет, за небесами сияющий. И в танце теней твои скулы, изящные, как горные шпили, Словно сами созвездия их для тебя выточили!»

Я уткнулся ладонью в лицо, изо всех сил пытаясь удержать себя от смеха.

— Ормандо... Это...

— Это — не просто слова, Айвор! Это поэзия! Это пульс моего сердца, живое пламя моей души, отлитое в строки! — Он снова картинно воздел руку, как будто хватал невидимую лютню.

— Твои "строки", похоже, отливались в чём-то, что помрачило тебе рассудок, — не удержался я.

Но он не обращал на мои комментарии никакого внимания. Продолжая кружиться по комнате с видом вдохновенного художника, он воскликнул:

— «О, будь ты звезда, я бы не нашёл покоя в этой жизни, Взирая на тебя, горящую в небесной выси! И если б у меня была хоть капля твоей магии, То сделал бы тебя моей навеки... ну, на всякий случай!»

На этих словах я уже не мог удержаться и рассмеялся в голос.

— Это что, рифма? «На всякий случай»? Ты издеваешься?

Ормандо хмыкнул, закатывая глаза, и театрально махнул рукой.

— Ах, ты ничего не понимаешь, Айвор. Для настоящего чувства рифма — лишь условность. Главное — искренность!

— Ну, с искренностью тут всё в порядке, — отозвался я, всё ещё посмеиваясь. — Надеюсь, твоя, как ты сказал, "хазирочка" оценит твои старания.

— Оценит, ещё как оценит! — с уверенностью ответил он, свернув свиток. — А теперь, Айвор, хватит смеяться, ты должен мне помочь!

— С чем? — подозрительно спросил я, пытаясь подавить новую волну смеха.

— С воплощением этого плана! — объявил Ормандо, глядя на меня с азартом, который был для него слишком привычен. — Ведь если я — поэт, то ты, мой друг, точно прирождённый тактик.

План Ормандо занимал мой разум с настойчивостью, достойной самого занудного преподавателя. Карта кампуса, которую он каким-то образом умудрился достать, была настоящим шедевром шпионажа. На ней отмечены не только основные здания и корпуса, но и такие детали, как расписание дежурств старост, старые тропы, идущие вдоль парка, а также несколько подозрительных служебных коридоров, о которых я даже не догадывался. Всё это делало нашу авантюру куда более реалистичной, чем я мог бы представить.

Я шагал по академическому парку, держа карту в памяти и прикидывая маршрут. Главной проблемой оставалось само хазирское общежитие. Здание разделялось на два крыла: мужское и женское, и оба они были неустанно патрулируемыми. Но, как показал мне Ормандо, у любого, даже самого защищённого места, есть свои уязвимости. Он уверял, что на одной из троп, ведущих к заднему входу, можно обойти старосту, который всегда дежурит у самой восточной части мужского крыла — там находится маленькая хазирская библиотека, соединённая сетью коридоров с жилыми помещениями. А там уже оставалось дело за малым: проникнуть внутрь, быстро сделать своё дело и уйти, никем не замеченными. По крайней мере, так это выглядело на бумаге.

Я шёл по одной из этих самых тайных тропинок, ведущих вдоль парковой аллеи. Снег мелкими хлопьями покрывал землю, хрустел под ногами, и морозный воздух приятно щипал лицо. Но мысли о предстоящем деле не давали мне расслабиться. Если план сработает, мы действительно сможем пробраться в общежитие. Но в какой-то момент я поймал себя на мысли, что, возможно, мне самому больше интересно это испытание, чем конечная цель. Этот азарт, игра с правилами, попытка проскользнуть через грозных хазирских старост… Всё это будоражило воображение, делая прогулку по этой тропе чем-то вроде репетиции.

Настроение внезапно изменилось, когда я заметил чью-то тень, вырисовывающуюся на снежной мостовой передо мной. Я резко остановился, подняв взгляд, и, к своему удивлению, увидел, что прямо передо мной стоит госпожа Келлианн.

Её взгляд был слегка изумлённым, но, как и всегда, сохранял ту особенную меланхоличную мягкость, которая была ей присуща. Мы стояли, глядя друг на друга. Моё сердце неприятно сжалось, словно я был школьником, пойманным на месте преступления. Неужели она уже знает, зачем я здесь?

Но Келлианн быстро разрядила обстановку своей спокойной, даже ободряющей улыбкой. Она подняла лицо к небу, на котором кружились снежные хлопья, и мягко сказала:

— Погодные чары слабеют. Скоро зима укроет и Академию…

Я моргнул, осознавая, что моё напряжение, видимо, было напрасным. Её слова звучали так, будто она и вовсе не замечала ничего подозрительного в том, что я брожу по этим потайным тропам.

— О, а снег какой плотный... — пробормотал я, машинально почесав затылок, стараясь скрыть своё замешательство. Моё внимание скользнуло вниз, к её рукам. В пальцах Келлианн держала небольшую стопку книг, и одна из них особенно привлекла мой взгляд. Она была тонкой, с вытертым, но всё ещё изящным переплётом, испещрённым хазирскими символами. Я почти физически ощущал, как от неё исходит слабое, едва уловимое свечение — словно от тлеющего уголька. Любопытство моментально захватило меня.

Я незаметно потёр недавно приобретённое кольцо, которое позволяло понимать неведомые языки, и чуть прищурился, чтобы получше разглядеть. Символы на книге вдруг стали чётче и яснее. Это был сборник восточных сказок. Я нахмурился, совершенно сбитый с толку: откуда у Келлианн такая книга?

Казалось, она заметила мой интерес, и её янтарные глаза мягко блеснули. С лёгкой, едва заметной ухмылкой, она опустила взгляд на книгу, слегка приподняв её, чтобы я мог рассмотреть обложку.

— Это подарок от мистера Фахури, — пояснила она. — Наши занятия подошли к концу, и в знак благодарности он преподнёс мне эту маленькую прелесть.

На миг я замер, осознавая, что Келлианн шла именно из хазирского общежития. После занятий с Галеоном. Я сглотнул, чувствуя лёгкое головокружение от всего, что происходило, и, прежде чем успел осознать, уже вымолвил:

— А как дела... у Галеона?

Келлианн подняла голову, её серебристые волосы уже успели покрыться мелкими снежинками. Она казалась чем-то вроде живой статуи из льда и света — и всё же в её глазах горело то самое тепло, которое так редко встречается даже у самых дружелюбных людей, чего уж говорить о всегда холодных и отстранённых эльфах. Она улыбнулась, звонко, почти мелодично рассмеявшись.

— Очень хорошо, — сказала она, слегка покачав головой. — И хотя большинство сочли бы мои слова околесицей, я не могу не сказать, что мистер Фахури отличился небывалым терпением и прилежностью.

Она снова рассмеялась, но теперь громче, почти заразительно, её смех эхом разнёсся по заснеженной тропе.

— Давно я не встречала студента, который с такой старательностью подходил бы к моим заданиям! — добавила она, и её глаза хитро блеснули.

Я не мог оторвать от неё взгляд. Серебристые волосы, снежинки, кружащие вокруг её тонкого силуэта, и это искрящееся, искреннее веселье. Всё это вводило меня в какой-то заворожённый ступор, как будто мир вокруг внезапно замер, чтобы позволить мне задержаться на этом образе чуть дольше.

Келлианн, всё ещё улыбаясь, прошла мимо меня, но вдруг остановилась в нескольких шагах. Она повернулась через плечо и слегка склонила голову.

— Ах, да, — сказала она, словно припомнив что-то важное. — Я всё забывала вам передать, мистер Аурхейр. Прошу, простите мою девичью память, но мистер Фахури просил меня вам сказать, что...

Она выдержала драматичную паузу, и её губы слегка тронула лукавая улыбка.

— Что хазирская библиотека, та, что в восточном крыле, хоть и не запирается на ночь, но имеет очень, очень скрипучие двери. Поэтому если вам вдруг понадобится посетить это место — что-то, скажем, найти или кого-то там навестить, — то было бы разумно прихватить с собой небольшой флакон масла.

Её тон был настолько лёгким, что я вначале едва уловил смысл сказанного. Но потом — как молния. Я сразу понял. Это был явный намёк. Она поняла. Она знала. И она даже решила помочь, предоставив мне этот бесценный совет.

Я задержал на ней изумлённый взгляд, а потом молча кивнул, ощущая одновременно благодарность и лёгкое смущение. Келлианн улыбнулась ещё шире, и, тихо засмеявшись, продолжила свой путь.

Когда её фигура исчезла за поворотом тропы, я остался стоять в одиночестве, всё ещё переваривая её слова. Вздрогнув от пробежавшего по спине холодка, я облегчённо выдохнул и продолжил путь.

Минуты шли, и моя прогулка по укромным тропам академического парка вывела меня к территории хазирского общежития. Здесь воздух сам по себе казался другим — насыщенным энергией, теплом и каким-то неуловимым ритмом, который пробивался сквозь снег и холодное дыхание зимы. Тропа обрывалась в небольшом лесистом углублении, за которым возвышалась массивная стена общежития, выкрашенная в красно-золотистые тона. Она резко контрастировала с серыми и белыми камнями академии.

Я замер, прячась в тени деревьев, и некоторое время просто наблюдал. Всё, что происходило здесь, было совершенно иным. Если академия словно дышала величественной холодностью, то эта часть кампуса буквально пульсировала жизнью. Пахло дымом костров, сладковатым ароматом специй и чем-то ещё, что я не мог определить, но что неуловимо ассоциировалось с жаркими пустынными ночами. Даже под снегом эта территория казалась... живой.

На лужайке перед зданием я заметил несколько групп студентов. Хазиры не держались в одиночестве — каждый был частью небольшой группы, будь то пара, тройка или даже десяток. Их смех, разговоры и жаркие дискуссии переплетались, создавая какофонию звуков, которая, вместо того чтобы раздражать, согревала. Я видел, как один хазир подшучивал над другим, кто-то в это время играл на странном музыкальном инструменте с натянутыми металлическими струнами, а кто-то, закинув голову назад, смеялся так искренне, что этот смех, казалось, был способен разогнать облака.

Это было странно — и, если честно, немного трогательно. Они действительно выглядели, как одна большая семья. Я не видел ни одного хазира, сидящего или стоящего в одиночестве. Их культура побратимства, видимо, была настолько глубоко укоренена, что даже вдали от дома, в этой холодной, строгой академии, они сохраняли своё чувство общности. Я почувствовал лёгкий укол зависти.

Пока я разглядывал их, мои глаза зацепились за небольшую площадку сбоку от общежития. Это был нечто вроде тренировочного лагеря, грубо огороженного деревянными кольями. В центре я увидел нескольких хазиров, занятых физическими упражнениями. Двое сражались на тренировочных копьях, их движения были отточенными, словно танец. Каждый выпад, каждое уклонение напоминали заранее срежиссированную хореографию. Остальные, стоя полукругом, громко выкрикивали советы, подбадривали бойцов или насмехались над промахами.

Их удары были быстрыми и точными, и я не мог не заметить, с какой лёгкостью они справлялись с холодом. Большинство из них были одеты в яркие, узорчатые жилеты и шаровары, едва защищающие от зимнего ветра. Но казалось, что это их совершенно не беспокоило. Тренировки, вероятно, были для них чем-то вроде ритуала — способом сохранить свою воинскую культуру даже здесь, вдали от родных пустынь.

Мои глаза зацепились за символы, вышитые на их одежде. Они были тонкими, почти незаметными. Я разглядел силуэт странного, полуистёртого знака, который с трудом смог вспомнить из уроков истории. Это был символ их божества — Снарлока, Пепельного Хранителя. Удивительно, но в отличие от последователей Сенктума или других религиозных течений, хазиры не выпячивали свою веру. Символы были спрятаны, почти интимны, как будто их бог был чем-то личным, сокровенным. Я вспомнил, как на уроках нам рассказывали, что Снарлок — это хранитель угасающего огня, пепла, оставленного после великих войн. Возможно, поэтому хазиры предпочитали не выставлять свою веру напоказ — это был их внутренний оберег, а не средство для демонстрации.

Я с трудом отвёл взгляд от этой живописной сцены. Каждый их жест, каждое действие, казалось, говорило об их уникальной культуре, которой я раньше почти не интересовался. Теперь же я не мог оторваться, зачарованный их миром, таким ярким, громким и в то же время полным глубоких нюансов.

Но долго я задерживаться не мог. Мои мысли вернулись к цели моей прогулки. Я мельком взглянул на карту, спрятанную в кармане, и пошёл дальше по тропе, стараясь держаться в тени. Миновав лужайку, я продолжил путь, осторожно обойдя территорию. Но когда я оглянулся, чтобы в последний раз бросить взгляд на тренировочную площадку, я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось. Всех этих пепельных странников связывало то, чего мне всегда не хватало — единство, семья.

Я провёл пальцами по кольцу, благодаря судьбу за возможность послушать их речи. Покупка кольца понимания языков однозначно того стоила.

Заснеженная тропа, которую я выбрал, вела всё дальше и дальше к краю академической территории. Здесь, вдали от полу-оживлённых аллей и строгих фасадов учебных корпусов, всё становилось тише, словно само время замирало. Здания уже остались позади, и я вышел к гигантской ограде, чьи каменные арки и кованые решётки уже не раз подвергались ударам ветров и времени. Ограда, когда-то, вероятно, была символом неприступности и величия, теперь выглядела покоробленной и уставшей, будто сама природа приняла решение о её постепенном разрушении.

Я шёл вдоль её края, замечая, как всё вокруг постепенно погружалось в дикий, почти забытый хаос. Здесь, на самых задворках академии, едва ли кто-то бывал в последние годы. Ветви деревьев изгибались над тропой, покрытые тонкой коркой инея, и шуршали под лёгким дыханием ветра, как будто шептали между собой древние тайны.

В какой-то момент я остановился, замечая что-то на снегу. Свежие следы. Оставленные кем-то недавно. Их форма была чёткой, и, приглядываясь, я понял, что это не маленькая, изящная стопа студента или, тем более, преподавателя. Это была стопа крупная, мужская.

Мой пульс участился. Кто мог забрести сюда? И зачем? Эти вопросы крутились в моей голове, пока я следовал за следами, углубляясь в чащу. Через несколько минут они вывели меня на широкую поляну, окружённую валежником и густым подлеском. Здесь снег был ровным и почти нетронутым, за исключением места в центре поляны.

Там, словно в самой сердцевине этого уединённого уголка, сидела фигура. Она была едва ли не полностью обнажённой, лишь поясной платок скрывал нижнюю часть тела. Остальное — обнажённая грудь, плечи, руки — открывалось холодному воздуху.

Это был Галеон.

Он сидел, скрестив ноги, спиной ко мне, но даже на расстоянии я сразу узнал его. Его спина медленно поднималась и опускалась в ритме глубокого, размеренного дыхания, почти как у человека в трансе.

Я сделал осторожный шаг вперёд, но замер, когда заметил детали. Его тело... я не был готов к тому, что увидел. Оно было покрыто шрамами. Огромные линии, пересекаясь, тянулись от плеч до поясницы, и не только на спине, но и на руках, рёбрах, даже на шее. Некоторые из шрамов выглядели старыми, белыми и почти незаметными. Другие же, напротив, были свежими, едва затянувшимися, красноватыми. Но больше всего меня ужаснули свежие раны, которые он наносил себе прямо сейчас.

С лёгким свистом, прежде чем я успел окликнуть его, рука Галеона поднялась, и он резко ударил себя по плечу. В его руке было странное орудие, на вид напоминающее хлыст с короткими металлическими лезвиями на концах. Кровь брызнула на снег, темнея и пропитывая белую поверхность вокруг него. Я замер. Что он делает? И что я... должен был сделать?

Его дыхание не сбилось, как будто он был готов к боли, словно ждал её. Лезвия оставили глубокие отметины на его плече.

Галеон поднял руку, и лезвия его странного орудия вновь разорвали воздух с тихим свистом. Резкий удар обрушился на другое плечо, оставляя кровавую отметину, которая сразу начала темнеть и стекать вниз по коже. Я замер. В горле пересохло, а ноги приросли к месту. Всё это казалось каким-то древним, почти ритуальным танцем боли и силы, и я не мог отвести глаз.

Мои мысли путались, как листва в бурю. Я пытался осознать, что вижу, пытался понять. Но чем больше я смотрел, тем меньше находил объяснений. Всё казалось неправильным. Его обнажённое тело, изрезанное шрамами и свежеоткрытыми ранами, от которых кровь капала на белый, как пергамент, снег, казалось... символом чего-то неизмеримо большого. И неизмеримо чуждого.

Он поднял руку снова, и ещё один удар обрушился на его бедро. Я вздрогнул, стиснув зубы, чтобы не выдать себя. Хотелось крикнуть. Хотелось вмешаться. Но что я мог сказать? Что я мог сделать? Весь мир вокруг, вся эта поляна, обрамлённая валежником, казалась вырезанной из иного измерения, будто я случайно попал не туда, куда должен был. Я не имел права быть здесь. И он... он не должен был меня видеть.

Моё дыхание стало прерывистым. Галеон вновь взмахнул орудием, и я вдруг осознал, что сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Я чувствовал, как моё тело дрожит от напряжения. Не из-за страха — нет, страх был здесь совсем не тем словом. Это был не страх, а что-то другое. Что-то, что я не мог назвать.

Я сделал шаг назад. Снег тихо хрустнул под ногой, и я замер, боясь, что он заметит меня. Галеон не обернулся. Он продолжал своё странное, пугающее действо, как будто я был всего лишь призраком, наблюдающим издалека.

Я сделал ещё один шаг назад, споткнулся о корень дерева и едва не упал. В голове всё смешалось: его обнажённая фигура, шрамы, кровь, холодный снег... Внезапно я понял, что больше не могу это видеть. Я просто не могу.

В следующую секунду я развернулся и, не оглядываясь, бросился прочь. Ветки хлестали по лицу, снег скрипел под ногами, но я не останавливался. Бежал, не зная, заметил ли он меня. Не зная, что он подумал бы, если бы заметил. Не зная, что сказать ему, если бы всё-таки пришлось объясняться.

Я добежал до края тропы и остановился, тяжело дыша. Моё сердце колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Лёгкие горели от холодного воздуха. Я обернулся, но никого не увидел. Поляна осталась далеко позади, и тишина вокруг, казалось, насмешливо обволакивала меня, как мягкий саван.

В мыслях снова вспыхнул этот ужасный образ. Галеон, самоистязающий себя, орошённый кровью снег, гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим свистом бича. С каждым шагом обратно к оживлённым улочкам Академии я пытался подавить эту картину, но она не отпускала, будто кровавый след на чистом снегу тянулся за мной невидимой цепью. Чаще всего я мог справляться со своими мыслями — раскладывать их по полкам, подчинять. Но не сейчас. Сейчас они плясали, как затянутые вихрем листья, и я только беспомощно наблюдал за этим хаосом.

Когда я коснулся очередного столба рукой, чтобы перевести дух, заметил, что всё ещё трясусь. Не от страха, нет, но от растерянности. Проведя холодной ладонью по мокрому лбу, я снова зашагал вперёд, стараясь собраться. Что я только что увидел? Что я должен с этим делать? И почему он… Почему он это делает?

Полупустая центральная аллея встретила меня своей как всегда тихой и отрешённой атмосферой, но даже в ней я не мог найти себе места. Всё вокруг вдруг показалось ненастоящим, слишком чистым, слишком правильным. Как будто, зная то, что я теперь знаю, эта идеальность обретала подспудный оттенок фальши. Академия, её высокие шпили и гордые арки, её студенты и преподаватели — казалось, они все были частью какой-то игры, за пределами которой бушевала реальность, такая же суровая и кровавая, как тот снег на поляне.

Я сел на ближайшую скамью и запрокинул голову, глядя на серое зимнее небо. Чистое, без единого намёка на солнечные лучи, оно будто отражало мои мысли — тяжёлые, плотные, готовые обрушиться на меня, как ледяной поток. Я закрыл глаза, и вместе с тишиной этого мгновения меня вдруг унесло куда-то далеко, в прошлое.

Тихие зимние вечера в поместье. Холодный и стоический Гартунг.

Я вспомнил, как в детстве вечерами сидел у окна в своей комнате, наблюдая за медленно падающими хлопьями снега. Тот снег был не похож на академический — чистый, мягкий, он накрывал собой всё, поглощая звуки и делая мир ещё более безмолвным, чем он был в стенах поместья. Снежная тишина в Гартунге казалась абсолютной. Ничто не нарушало её, кроме моих собственных шагов по скрипучим деревянным полам и негромких голосов слуг, доносившихся откуда-то издалека, из других крыльев поместья.

И, конечно, голос Дерета.

Я редко слышал его, но даже тогда он звучал так, будто произносил не слова, а приговоры. Каждый его приказ, каждая фраза отдавались в пространстве гулом, тяжёлым, как груз цепей. Он почти не говорил со мной, а если говорил, то лишь короткими фразами. "Учись". "Развивайся". "Ты должен быть готов". Готов к чему? Этот вопрос звучал в моём сознании, как отголосок прошлого. И даже сейчас, спустя годы, я не мог дать ему ответа.

Я вспомнил, как однажды пытался подражать его уверенности и холодности, стоя перед огромным зеркалом в его кабинете. Это была глупая попытка — мальчишка, чьи плечи ещё не привыкли к тяжести мира, пытался вписаться в роль, которая ему не принадлежала. С тех пор это чувство — отчуждённости, несоответствия — поселилось во мне, как вечный спутник.

Зимы в Гартунге всегда были долгими и холодными. И хотя я был окружён богатством и комфортом, всё в этом месте ощущалось пустым, как сама суть зимы. Иногда мне казалось, что даже стены этого дома дышат холодом, едва сдерживая свои ледяные узоры от разрастания.

Но тогда я находил утешение в книгах. Они были моими единственными настоящими друзьями. Я сидел часами в огромной библиотеке, читая о героях прошлого, о магии, о далёких землях, где свет солнца не угасал даже зимой. Я мечтал, что однажды смогу увидеть эти места, почувствовать на коже их тепло. И я клялся себе, что никогда не стану таким, как Дерет — холодным, далёким, замкнутым в себе.

Но теперь, глядя на серое небо, я вдруг осознал, что многое из того, что я ненавидел в Дерете, теперь поселилось во мне. Этот холод, это отчуждение, эта неспособность впустить других в свой мир.

Я резко выдохнул, чувствуя, как это осознание оседает где-то в груди, оставляя болезненный след.

Я сидел на холодной скамье, запрокинув голову и глядя в бескрайнее серое небо. Тяжесть воспоминаний давила, как будто снег, который вот-вот обрушится на Академию, уже лежал на моих плечах. Но за этой тяжестью вдруг начало подниматься другое чувство — нечто более тёплое, тянущее меня вперёд, а не назад. Я опустил голову, сжимая кулаки, и в мыслях вспыхнули образы последних месяцев.

Куппер с его неиссякаемой энергией и каким-то странным, порой даже непостижимым для меня добродушием. Пенни — со своим пронзительным, как луч света, голосом, с её умением быть резкой, но справедливой. И Галеон… Галеон, чья дерзкая, порой раздражающая бравада скрывала глубокую пропасть боли. Хазир, который был, кажется, создан для того, чтобы сиять в любой компании, и при этом хранил в себе больше тайн, чем многие в этом мистическом месте.

Я поймал себя на том, что едва улыбаюсь. Прокручивая в голове наши моменты — встреча на рябистой аллее, викторина, весёлая болтовня в библиотеке, даже этот чёртов сад, где мы вместе стояли по колено в грязи, пытаясь не раздавить ростки под своими сапогами, — я вдруг понял, что эти несколько месяцев в стенах Академии подарили мне гораздо больше, чем все годы, проведённые в холодных залах Гартунга.

Это было странное, почти болезненное осознание, но оно вдруг вспыхнуло во мне решимостью. Я не мог позволить себе отстранённо сидеть в стороне. Эти люди, мои друзья, заслуживали большего. Они дали мне то, чего я не находил нигде, — ощущение жизни, движения вперёд, как будто ветер наконец перестал дуть в лицо, а подхватил и понёс меня.

Но и я должен был дать им что-то взамен. Я должен был стать для них другом, каким они заслуживают видеть меня. Я не мог сидеть вечно в своей внутренней тюрьме, выстроенной из боли и недоверия, потому что иначе… Иначе я потеряю их. И потеряю себя.

Я подумал о Галеоне. О том, как он смеялся, поддразнивал меня, придумывая обидные клички, и о том, как его голос срывался, когда он говорил о своей сестре. Я вспомнил его на той поляне, одинокого, сломленного, истязающего самого себя. Всё это было слишком… слишком тяжёлым для одного человека. И в этом мы были схожи. Мы оба были не теми, кем казались другим. Но если я всё ещё учился справляться с этим грузом, Галеон уже давно нёс его в одиночку.

"Я должен быть для него хорошим другом," — подумал я, сжимая кулаки ещё сильнее, как будто мог силой воли закрепить это решение в своей душе.

"Я не позволю этому человеку уйти в свою боль. Не позволю ему стать той глыбой льда, какой был Дерет для меня."

Я встал со скамьи, глядя на шпили Академии, белоснежные и строгие, врезающиеся в серое небо, словно молчаливые часовые. Это место, в котором я сначала чувствовал себя чужим, начало становиться для меня домом.

***

Мы пробирались по узкой тропинке, петляющей вдоль заброшенного западного крыла Академии. Снежная пороша слегка похрустывала под нашими сапогами, но общий шум готовящегося ко сну кампуса скрывал наши шаги. Я время от времени бросал взгляд на Ормандо, который, как и всегда, развлекал сам себя. Он, как мне казалось, даже во время тайного проникновения умудрялся выглядеть беззаботно, словно был гостем на очередном званом ужине. Сейчас он напевал что-то едва слышное — мелодию, которую я не узнавал, но которая странным образом была приятной на слух.

Я, напротив, был погружён в свои мысли, внимательно глядя на покрытые свежим снегом сапоги. Контраст между нами был почти комичным.

— Если честно, Айви, я до последнего был уверен, что ты струхнёшь и мне придётся искать кого-нибудь другого! — внезапно бросил Ормандо, нарушив звенящую тишину. В его голосе звучала такая откровенная насмешка, что я не сдержался и бросил на него взгляд, подняв бровь.

— Даже не знаю, считать ли это комплиментом или оскорблением... — сухо ответил я, надеясь, что мой тон выразит всю мою раздражённость.

Ормандо, однако, только пожал плечами и усмехнулся.

— Скажу так — я рад, что в этой авантюре нашлось место такому, казалось бы, недотроге! — его голос наполнился шутливой драматичностью, и он сделал нарочито величественный жест рукой, как будто произносил речь перед сотней зрителей.

— Ещё немного, и я начну думать, что ты оскорбляешь моё достоинство, — пробормотал я, не отрывая взгляда от дороги, но при этом уже с трудом скрывая улыбку.

— Ха! — фыркнул Ормандо, повернувшись ко мне с хитрой ухмылкой. — Как будто студенту века есть дело до пустых речей Ормандо... бесславного шалопая с тремя завалами на экзаменах по арканоплетению!

Я приостановился, глядя на него. Его самоуничижительная манера, в которой всё равно просвечивала неизменная уверенность в себе, порой вызывала у меня одновременно раздражение и уважение. С другой стороны, он не боялся выставить свои недостатки напоказ — и, может быть, именно это делало его таким непринуждённым.

— Ты и правда завалил три экзамена? — не удержался я, больше для того, чтобы поддразнить его.

— Четыре, если считать пересдачи, — признался он с торжественным видом, будто это был какой-то почётный титул. — Но разве кто-то помнит эти мелочи, когда я, Ормандо, творю великие дела в стенах этой Академии?

— Напевая песни и таская кресла в общежитие? — подколол я.

— Именно! — он остановился, повернулся ко мне и с притворным пафосом в голосе продолжил: — Айви, ты, должно быть, не до конца понимаешь, но я — душа этого места. Без меня Академия превратится в очередное серое, унылое скопище зануд и педантов. А я... я — это яркая искра, которая держит это всё в тонусе!

— Звучит убедительно, — усмехнулся я, снова начиная двигаться вперёд. — Если закрыть глаза на то, как ты прячешься от дежурного старосты каждый раз, когда тебя ловят на очередной проделке.

— Это, между прочим, искусство, — наставительно сказал он, догоняя меня. — Уклонение от старост — такая же часть студенческой жизни, как и лекции. Не каждый способен довести это до мастерства!

Я покачал головой, но при этом не мог сдержать слабой улыбки. Ормандо был беспечным, ленивым и склонным к излишнему драматизму, но в его компании было странно уютно. Даже когда он действовал на нервы.

Мы продолжили двигаться дальше, сверяясь с картой, которую я почти выучил наизусть. Ночь обнимала нас своей тишиной, а лёгкий снежок укрывал наши шаги.

Мы выбрались на край двора, где снежок только-только припорошил каменные плиты, делая их скользкими. Левое крыло хазирского общежития маячило впереди, за выступами здания и ажурной аркой. Путь туда пролегал через тропинки, часть из которых скрывалась в полутени деревьев и покрытых инеем кустов.

— Ты взял масло? — тихо спросил я, скашивая взгляд на Ормандо, который, конечно, был занят тем, что доставал очередную мнимую пылинку с лацкана своей мантии.

Он остановился и картинно уставился на меня, поджав губы.

— Айвор, ты что, меня совсем за недотёпу держишь? — возмущённо прошептал он. — Конечно, взял! Когда я, великий Ормандо, подводил в таких делах?

— Перечислять? — сухо отозвался я, поджимая губы, но тут же кивнул. — Ладно, надеюсь, что ты не забыл, где именно его спрятал.

Ормандо с издёвкой хлопнул себя по карману, заставив бутыль с маслом издать глухой звук.

— Всё под контролем, Айви. Больше доверия, меньше этих твоих мрачных предчувствий! — шепнул он и подмигнул, словно это должно было меня успокоить.

Мы миновали несколько узких тропинок, петляющих между укрытыми снегом клумбами и старыми, обветренными статуями. Наконец, добрались до арки, за которой открывался вид на хазирскую библиотеку — невысокое, но массивное здание, украшенное коваными решётками и узорами, напоминающими языки пламени. От библиотеки протянулась не менее живописная галерея, соединяющая его с общежитием.

Я уже собирался сделать шаг вперёд, как впереди, прямо у входа в библиотеку, появился патрульный староста. Я замер, прищурившись, чтобы разглядеть его лучше. Но не староста привлёк моё внимание. Рядом с ним, шагав вразвалку, маячил... кто-то ещё. Невысокое существо, покрытое густым песочного цвета мехом, с длинным хвостом, который слегка волочился по земле.

— Что это? — пробормотал я, чуть приподнимаясь на носках, чтобы лучше рассмотреть. Но в следующее мгновение Ормандо схватил меня за плечо и дёрнул назад, шикая, как рассерженная кошка. Мы укрылись за зарослями колючего кустарника у обветшалой ограды.

— Что такое? — выдохнул я раздражённо, когда он прижал меня к себе, не позволяя выглянуть.

— Цыц, Айв! Дело плохо, если это то, о чём я думаю... — прошептал он, и я впервые заметил в его голосе не привычную беззаботность, а лёгкую тревогу.

— Так что это? — настойчиво повторил я, пока он осторожно выглядывал из-за ограды.

— Это... — Ормандо слегка отступил назад и сел на корточки рядом со мной, озираясь, — это шир'ахал. Ты что, ни разу о таких не слышал?

Я замер. Это слово мне казалось смутно знакомым, но я не мог вспомнить, где его слышал.

— Шир'ахал? — переспросил я. — Это какое-то животное?

— Животное? — фыркнул Ормандо, его губы искривились в саркастической усмешке. — Это не просто животное, Айвор. Это... как тебе объяснить... у хазиров шир'ахалы — нечто среднее между домашними питомцами, сторожами и... философами.

— Философами? — переспросил я, не веря своим ушам.

Ормандо кивнул, глядя мне в глаза.

— Да. Эти твари невероятно умны. Они обладают речью, да такой витиеватой, что иной профессор позавидует. Они — священные спутники хазиров, олицетворение их древних добродетелей: наблюдательности, изворотливости, преданности... — он помолчал, сжав губы. — А ещё они чёртовски внимательны. Один взгляд шир'ахала — и он запомнит тебя навсегда.

— Запомнит? — переспросил я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Именно. Эти пушистые черти не просто смотрят, они видят. И если уж он тебя приметил — можешь считать, что ты под наблюдением. Поговаривают, что у них есть какая-то магическая связь с хозяевами. Мол, шир'ахал может передавать им мысли или что-то вроде того.

Я сглотнул, ещё раз вспоминая песочного зверя с длинным хвостом.

— Так значит, если он нас увидит...

— Если он нас увидит, — перебил Ормандо, — можешь попрощаться с идеей тихого проникновения. Этот шир'ахал поднимет тревогу так, что нас выловят быстрее, чем ты успеешь произнести своё любимое «Ормандо, ты невыносим».

Я хмуро посмотрел на него.

— Ну спасибо, ты меня прямо успокоил.

— Не за что, Айви, — усмехнулся он, хотя в глазах всё ещё светилась напряжённость. — Теперь, когда ты понимаешь, с чем мы имеем дело, нам нужно быть ещё осторожнее. Или...

— Или? — настороженно спросил я.

— Или дождаться, пока он уйдёт, — закончил Ормандо, глядя на меня с таким видом, будто сам не верит, что это реально.

Мы снова выглянули из-за ограды. Шир'ахал всё ещё был там, неподвижно сидя рядом с патрульным старостой и шевеля пушистыми ушами.

— Вот ведь демонюга какой! — пробормотал Ормандо, потирая подбородок, но его голос прозвучал скорее с восхищением, чем с раздражением. — А они ведь ой какие редкие... такие не у каждого-то хазира есть. Дорогое удовольствие, между прочим.

— Значит, это только усложняет дело, — шепнул я, сдвигая брови и вновь выглядывая из-за колючего куста. Шир'ахал всё ещё неподвижно сидел рядом с патрульным старостой, но его длинный хвост лениво извивался, словно змей, обмахивающий свои владения. — Есть идеи, как его отвлечь? А то мы тут всю ночь просидим.

— Это ты у нас тут тактик и гений планирования, — насмешливо шепнул Ормандо, скрестив руки на груди. — Ну так придумай что-нибудь!

Я нахмурился и откинулся назад, вытирая снег с плаща. Перебирая в голове варианты, я понимал, что любой наш шаг чреват провалом, если действовать неаккуратно. Шир'ахал был действительно редким и по-своему священным существом, и если мы попытаемся его обмануть или обойти, то малейшая ошибка может обернуться для нас катастрофой. Но сидеть в кустах всю ночь я тоже не собирался.

— Ладно... — протянул я, закрывая глаза и стараясь сосредоточиться. — Отвлечь, говоришь... Можно попробовать что-то яркое или шумное. Может, создать световой шар или огонёк, чтобы отвлечь его внимание?

— Эм, Айви, ты же понимаешь, что мы имеем дело с существом, которое, скорее всего, умнее нас обоих вместе взятых? — Ормандо прищурился, глядя на меня. — Шир'ахал не какая-то безмозглая кошка, чтобы бросаться на яркие огоньки.

Я поморщился, признавая, что он прав. Этот зверь действительно мог быть куда хитрее, чем казался на первый взгляд.

— Хорошо, тогда, может быть... — я понизил голос до шёпота. — Приманка? Что-то, что ему будет интересно.

Ормандо задумался, потирая подбородок, а потом выдал:

— Еда, конечно. Они, говорят, обожают мясо, особенно экзотическое. Но я что-то не припомню, чтобы у нас с собой были изысканные закуски для таких гостей.

— Хм... — Я снова выглянул из-за куста, оценивая расстояние до патрульного старосты и его пушистого напарника. — А что, если отвлечь старосту? Если староста уйдёт, то шир'ахал, может быть, пойдёт следом. Они же, насколько я помню, привязаны к своим хозяевам.

— А вот это уже интересная идея, — кивнул Ормандо, его губы сложились в хитрую улыбку. — Но как ты собираешься это сделать? Он не пойдёт просто так.

Я снова задумался. Мысль о том, чтобы отвлечь старосту, была привлекательной, но требовала изящного исполнения. Если шум или отвлечение окажутся слишком очевидными, староста, скорее всего, поднимет тревогу.

— Ладно, слушай, — прошептал я, медленно подбирая слова. — Ты ведь неплохо владеешь магией иллюзий, верно?

— Естественно, — Ормандо гордо выпрямился, будто я только что сделал ему комплимент. — Я могу изобразить что угодно: свет, звук, даже силуэт человека.

— Отлично, — я кивнул, чувствуя, как внутри постепенно зарождается план. — Тогда сделаем так: ты создашь иллюзию какого-нибудь шума или тени вон там, в другой стороне двора. Это должно отвлечь старосту, а шир'ахал, возможно, последует за ним. Главное, чтобы они ушли подальше отсюда.

Ормандо поджал губы, обдумывая мой план, а потом, наконец, кивнул:

— Ладно, звучит разумно. Но если нас поймают, я всё свалю на тебя.

— Замётано, — коротко ответил я, начиная осторожно выбираться из кустов. — Ты только убедись, что иллюзия достаточно убедительна.

— Не волнуйся, Айви, на этот раз ты работаешь с мастером, — прошептал Ормандо, потирая руки. — Готовься к магическому шедевру.

Я глубоко вдохнул, глядя на приближающуюся фигуру старосты, и мысленно молился, чтобы эта идея сработала.

Ормандо вытянул перед собой руку, и в воздухе возникло мягкое, мерцающее сияние. Плавным движением он вытянул это свечение в нечто напоминающее силуэт фигуры, обернутой в длинный плащ. Иллюзия, движимая его магией, скользнула в тень неподалёку, будто человек пробирался мимо старосты. Одновременно с этим из того же направления раздался звук негромких, но отчётливых шагов по снегу, а затем приглушённый шёпот, словно кто-то переговаривался, стараясь остаться незамеченным.

Староста насторожился, резко повернув голову к звуку, а его Шир'ахал приподнялся, вытянув длинную шею. Грациозное существо не сводило взгляд с кустов, где мы прятались, и его сверкающие глаза будто прожигали меня насквозь.

— Кранты, Айв, — прошипел Ормандо, затаив дыхание, — пора делать ноги...

Но, к нашему удивлению, Шир'ахал не стал поднимать тревогу. Он медленно наклонил голову, будто раздумывая, затем лениво повернулся и, двигаясь с непринуждённой кошачьей грацией, плавно направился вслед за своим хозяином, который уже шагал к иллюзорному шуму.

— Идём! Идём! — зашипел Ормандо, дёргая меня за рукав.

Мы быстро выскользнули из кустов и рванули к двери хазирской библиотеки. Ормандо уже заранее достал из внутреннего кармана пузырёк с густым маслом, и пока я оглядывался на случай, если староста вдруг решит вернуться, он ловко смазал петли двери.

— Быстрее, — тихо подгонял я, нервно озираясь.

— Спокойно, мастер Аурхейр, дайте мастеру Ормандо сделать всё, как надо, — ответил он, мазнув ещё немного масла по другой петле.

Раздался глухой, но едва различимый скрип, и мы медленно приоткрыли дверь. За ней нас встретила тишина, нарушаемая лишь слабым эхом шагов отдалённого патруля. Мы скользнули внутрь, и я аккуратно закрыл дверь за собой, прижимая её к косяку, чтобы не раздалось ни звука.

Ормандо, сияя от восторга, поспешил к окну, чтобы убедиться, что их действительно не заметили. Встав на цыпочки, он выглянул наружу и довольно усмехнулся.

— Ха! Вот это я понимаю! Ормандо Великолепный облапошил мудрейшее хазирское чудо, — с торжественным видом произнёс он, — да это повод для новой баллады!

Я потер виски, пытаясь успокоить напряжение, которое всё ещё гудело в голове.

— Повремени пока с этим, будь так добр, — отозвался я, стараясь не выдать раздражения. — Нам ещё нужно понять, как много у нас осталось времени и куда вообще идти...

Ормандо, всё ещё сияя, махнул рукой.

— Не волнуйся, друг мой, у нас целая ночь. Я надеюсь, ты хотя бы придумал, с чего начнёшь? Или мне, как всегда, брать инициативу в свои руки?

Я облегчённо выдохнул, хмуро покосившись на сияющего Ормандо.

— И чего ты так таращишься? — буркнул он, отирая со лба капли холодного пота. — Получилось же!

— Да уж, получилось... — проворчал я. — Ладно, что там дальше...

— До жилых коридоров мужского крыла рукой подать, так что не трясись, дорогуша, — отмахнулся он, демонстративно встряхивая рукой, будто уговаривая меня расслабиться. — А вот мне бы не помешало поторопиться...

Он театрально полез в карман, извлекая из него небольшой бутылёк с прозрачной жидкостью, светившейся в тусклом свете библиотеки мягким, голубоватым оттенком. Я сразу узнал его — зелье невидимости.

— У тебя всё это время было зелье невидимости? — не веря своим глазам, воскликнул я.

— Ещё бы! — с гордостью заявил он, потряхивая пузырьком.

— Чёрт бы тебя побрал, Ормандо, мы могли просто воспользоваться им! — я стиснул зубы, чувствуя, как раздражение накапливается в груди.

Ормандо демонстративно цокнул языком, скривив лицо в притворно-сочувственной гримасе.

— Угу-угу... А потом бы мне пришлось пробираться в женское крыло сверкая своей неотразимостью? Ну нет, дорогуша, зелье я приберёг как раз на это, и, собственно, на сей сногсшибательной ноте я вынужден тебя покинуть. Меня ждёт моя муза! — с этими словами он слегка поклонился, будто подчеркивая свою театральность.

— Ты с ума сошёл? Нам нельзя разделяться! — я нахмурился, чувствуя, что дело вот-вот выйдет из-под контроля.

— Айви, Айви... Ну где же твой дух шпионажа? — Ормандо ухмыльнулся, сунул пузырёк обратно в карман и бросил мне небольшую фляжку с остатками масла. — Ладно, не волнуйся, держи масло и поторопись к Галу. А я наверняка задержусь, так что не жди меня.

Я вздохнул, обессиленно махнув рукой с только что взятым бутыльком масла, отказываясь продолжать спор с этим неугомонным авантюристом. Ормандо, подмигнув мне на прощание, ловко скрылся в тени коридоров, оставив меня в одиночестве среди полутемных залов.

Я бродил по хазирской библиотеке, перебирая в голове всё случившееся за последние дни, и почти не обращал внимания на богатство, окружающее меня. Книги, стеллажи, инкрустированные полки — всё выглядело словно из сказки. При всей их замкнутости и гордой нелюдимости хазиры явно не отказывали себе в удовольствии окружать себя роскошью. Книги здесь были не просто фолиантами — они были произведениями искусства: переплеты, покрытые золотом, древние символы, вырезанные с филигранной точностью, и страницы, на которых порой сверкали миниатюрные узоры, выполненные из тончайших нитей металла.

Я взял с полки одну из книг. Её обложка была украшена изысканным орнаментом в форме перекручивающихся змей, а в центре блестел символ пылающего глаза. Открыв её, я медленно провёл пальцами по странице. Символы, написанные бардовой краской, были хазирскими, и без кольца понимания языков я вряд ли смог бы их прочесть.

Пальцы коснулись кольца, и в голове словно прошёл слабый щелчок — буквы ожили, переплетаясь в слова и фразы:

"И было время, когда звёзды спустились к земле, а их свет, опавший в пепел, породил новую жизнь. Из первых углей родились пятеро Хранителей, и каждый из них взял на себя свой обет: один клялся защищать всё живое, другой — хранить воды, третий — землю, четвёртый — воздух, а последний... последний выбрал огонь, но проклял свой выбор, ибо пламя, однажды зажжённое, жаждет лишь без конца гореть."

Я перечитывал строки вновь и вновь, чувствуя странный холод, пробирающийся к сердцу. Что-то в этой легенде цепляло меня, но что — я не мог сказать.

Задумавшись, я даже не заметил, как время утекало сквозь пальцы. Лишь холодное ощущение чужого взгляда заставило меня вернуться в реальность. Я медленно опустил книгу и замер, подняв глаза вверх.

На высоких стеллажах, прямо на голове одной из статуй, сидело странное существо. Взгляд его ярких, фосфоресцирующих глаз впивался в меня. Оно было... удивительным: небольшая, вытянутая рептильная морда, обрамлённая короткими гребнями, грациозное, почти кошачье тело, покрытое чешуёй, которая отливала бронзовым и песочным блеском. Лапы, мощные, как у льва, были увенчаны изящными когтями, а хвост плавно обвивался вокруг статуи, словно змея.

Я не мог оторвать взгляд. Его хвост лениво качался, ударяя по каменной голове жреца. Тишину библиотеки разорвал низкий, отстранённый голос существа:

— Пепел знает все тайны пламени. А знаешь ли ты?

Меня пронзила дрожь. Что это могло значить? Какой-нибудь пароль? Он проверяет меня?

До меня не сразу дошло, что передо мной тот самый шир'ахал, мимо которого мы с Ормандо проскользнули у входа. Моё сердце пропустило удар, когда я осознал это. Шир'ахал, который должен был следовать за своим хозяином, сидит передо мной, будто сам решил сыграть роль судьи. Я резко дёрнулся, оглядываясь вокруг в поисках старосты или кого-то ещё. Но в этой части библиотеки были только мы. Абсолютная, почти священная тишина.

Я снова поднял глаза к статуе, но шир'ахала уже там не было. Мой взгляд заметил лёгкое движение наверху. Он медленно, словно ленивый хищник, крался по верхушкам стеллажей. Тихий, почти неслышный шорох когтей о древесину сопровождал его перемещения, и я почувствовал, как свежие капли пота выступают на лбу.

— Прошу вас, — сказал я, стараясь удержать голос в рамках спокойного тона, но в нём всё равно проскользнули нотки напряжения. — Я просто хочу навестить друга.

Шир'ахал замер. Он посмотрел на меня с выражением, которое у людей можно было бы назвать пренебрежительной усмешкой. Затем он с грацией, недоступной ни одному смертному существу, перевернулся на спину, вытянул лапы и потянулся, его когти издали тихий скрежет, цепляясь за полки.

— До тошноты нелепое человечье слово, — протянул он, его голос звучал словно шуршание шёлка, разрезающего плотную тьму. — Друг... Все мы рабы и слуги, и не важно — для ближнего или для божественного.

От его слов у меня по спине пробежал холод. Я сглотнул, чувствуя, как напряжение усиливается, но спросить что-то ещё не решался. Шир'ахал, тем временем, продолжал.

— "Мы ищем свободу в цепях и находим смысл в рабстве. Так что же тогда является настоящей волей?" — процитировал он, приподняв хвост и обвив его вокруг края стеллажа. Его движения были медленными, будто он наслаждался каждой секундой.

— Это... цитата? — спросил я, пытаясь разрядить обстановку, но мои слова прозвучали неуверенно.

Шир'ахал наклонил голову, его глаза горели диковатым светом, словно в них отражался внутренний огонь.

— Всё в этом мире — цитаты, — хмыкнул он, склонившись чуть ниже, ближе ко мне. — Даже ты, мальчишка. Одна большая цитата чьей-то воли.

Я сжал кулаки, чувствуя, как в груди поднимается смешанное чувство из гнева и страха. Шир'ахал продолжал, словно наслаждаясь моим замешательством.

— Знаешь ли ты, что такое клеймённые? — спросил он, резко меняя тему. Его голос стал тише, но в нём чувствовалась странная, мрачная сила. — Бесчестные рабы, от которых отвернулся сам Снарлок, оставив их блуждать в пустоте своей собственной порочности.

— Я... не знаю, о чём вы, — прошептал я, но голос мой дрогнул. — Клеймённые?

Шир'ахал тихо фыркнул, его хвост снова лениво скользнул по краю полки.

— Ты ведь видел одного, не так ли? — Его слова, как острый нож, вонзились в мои мысли. — Те, кто носит на себе шрамы искупления. Кто осмелился ослушаться своего бога и стал рабом своих грехов. Их проклятье — очистить себя собственной кровью, ибо никакая сила, даже божественная, не может смыть с них позор.

Слова шир'ахала пробили брешь в моей голове, воспоминания о поляне, о Галеоне, и о том, что я видел, вспыхнули с новой силой. Свист бича, кровь, хриплое дыхание... я побледнел, чувствуя, как мир вокруг меня начинает кружиться.

— Что... о чём вы говорите? — мой голос дрожал, но я не мог сдержаться. — Погодите... пожалуйста, объясните!

Шир'ахал медленно повернул голову, его взгляд был холодным, как полярная ночь.

— Истина, мальчишка, — прошипел он, — всегда перед тобой. Нужно лишь открыть глаза, или хотя бы сделать шаг, чтобы увидеть. Но готовы ли твои глаза узреть глубину этой бездны?

Я открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но шир'ахал исчез в одно мгновение, словно растворился в воздухе. В помещении осталась лишь тишина, а я стоял, сжимая книгу в руках, не в силах пошевелиться.

— Путь уже проложен, Айвор Аурхейр. Вопрос лишь в том, по какому следу ты пойдёшь?

— Я... хочу знать!.. — сказал я, почти выкрикнул.

Но шир'ахал уже исчез, оставив за собой едва уловимый шорох.

Я опустился на ближайший стул, крепко сжимая книгу, которую держал в руках. Тени вокруг казались живыми, словно в каждом углу комнаты скрывались глаза, следящие за мной. "Готовы ли мои глаза?" — пронеслось в голове.

Ответа не было.

Шумный выдох сорвался с моих губ, будто я пытался вытолкнуть из лёгких не воздух, а гнетущее чувство, окутавшее меня. Судорожно втиснув книгу обратно на полку, я на мгновение закрыл глаза, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Глубокий вдох, такой же шумный выдох. Мгновение... Два... И я открыл глаза.

Быстро подойдя к окну, я глянул на двор. Тусклые огоньки факелов, мерцающие в ночной тьме, плясали в сугробах, будто живая иллюзия. Но я никого не заметил, ни одного силуэта, ни одного движения. Проклятье, эта игра разума уже начинала выматывать меня. Нужно двигаться дальше. Я поплотнее закутался в иллюзорную вуаль, направляясь к коридорам.

Коридоры вывели меня в галерею, тянущуюся к главному холлу. Здесь царил тягостный полумрак, который давил на сознание, словно приглушённая мелодия тревоги. Тусклый красноватый свет ламп лениво рассеивался по тёмным, выкрашенным в глубокий бордовый цвет стенам. В этом странном освещении стены, казалось, дышали, их древесные узоры из тёмного дерева и старинных золотых инкрустаций выглядели почти живыми.

В центре холла я увидел монумент. Даже несмотря на свою мрачность, это место было устроено с огромной изысканностью, и каждый элемент этого помещения олицетворял его смысл. Монумент... Он сразу привлёк моё внимание, словно магический маяк.

Существо, скорчившееся в центре, выглядело одновременно невероятно жалким и грозным. Острые уши, крохотные клыки, впивающиеся в губы, болезненная гримаса, словно это существо с трудом выдерживало тяжесть собственной судьбы. На его спине покоился гигантский клинок. Его я узнал мгновенно. "Длань правосудия". Легендарный артефакт Снарлока.

— Это монумент... Снарлока, — тихо прошептал я, стараясь осмыслить увиденное.

На какое-то мгновение я задержался у монумента, вглядываясь в странное существо. Его поза, каждая деталь — это был не просто памятник, а послание. Возможно, урок. Напоминание о тяжести выбора и о том, что справедливость — это далеко не всегда то, чем её видят простые смертные. Этот монумент тревожил. Гнетущее чувство вползло мне в грудь и замерло там, как камень.

Но времени размышлять об этом не было. Я обошёл монумент по широкой дуге, бросив последний взгляд на клинок, и направился к лестнице.

Крыло хазирского общежития встретило меня таким же мраком, как и галерея. Здесь, однако, было что-то ещё более странное. Коридоры блестели, словно покрытые тонким слоем лака. Золото инкрустаций поблёскивало тусклыми искрами, но вместо тепла оно излучало что-то холодное, отстранённое. Казалось, что эти коридоры держат в себе дыхание тысячелетий.

И пустота. Абсолютная пустота. Ни одного студента. Ни звука, кроме едва слышного скрипа моих подошв. Где все? Эта тишина была пугающей и одновременно... облегчающей. Никаких лишних глаз, но и никакой жизни. Что-то в этом было не так. И чем дольше я пробирался вдоль этих стен, тем сильнее давила тишина. Я чувствовал, как она звенит в ушах и отдается в висках.

Но была и другая проблема. Я понятия не имел, где искать комнату Галеона. В своих планах я не учёл этот момент. Ормандо точно был бы полезен сейчас со своими нелепыми догадками и хитрыми манёврами. Но его не было, а я бродил, словно потерянный путник в пустыне.

Я замер у очередного перекрёстка коридоров. Рядом со мной была дверь, из-под которой пробивалась узкая полоска света. Но вокруг — ни души. Я невольно ощутил желание постучать, разузнать у кого-нибудь, но тут же отбросил эту мысль. Никаких лишних рисков.

Тишина продолжала давить. Я сделал ещё пару шагов, чувствуя, как моё дыхание становится всё более медленным и напряжённым.

Тишина внезапно нарушилась. Слабый смешок, за ним ещё один, еле уловимый, будто кто-то не хотел, чтобы его услышали. Мой взгляд тут же метнулся к двери, из-под которой ранее пробивался свет. Я напряг слух, но прежде чем я успел что-то различить, раздался резкий, глухой хлопок. Звук, напоминающий удар пощёчины.

Моё сердце сжалось, а ноги сами собой двинулись к двери. Я стараюсь двигаться бесшумно, ощущая, как ладони холодеют от напряжения. Подойдя ближе, я задержал дыхание и осторожно склонился, заглядывая в щель приоткрытой двери.

То, что я увидел, заставило меня обомлеть.

Просторная комната, освещённая мягким золотистым светом, который создавал иллюзию уюта, но на деле этот свет лишь подчеркивал ужасающую сцену. Центр комнаты был освобождён от мебели, оставляя место для некоего ритуала, разворачивающегося прямо на полу. Вокруг, полукругом, расположилась группа хазиров. Они смеялись, их клыкастые улыбки блестели в свете ламп, а глаза горели каким-то странным злорадством. Но их смех был негромким, как будто вся эта сцена была тайной, которую нельзя нарушать слишком громкими звуками.

В центре круга, на коленях, находилось четверо. Они были абсолютно нагие, их тела блестели от пота, подчинённые какому-то непонятному ритуалу. Но больше всего моё внимание приковало то, что среди них был Галеон.

Я едва удержался от того, чтобы толкнуть дверь, ввалившись в комнату. Мой друг стоял на коленях рядом с другим хазиром, пытаясь его поддержать. Его губы шевелились, он говорил что-то тихое, что-то ободряющее, а его руки обхватывали плечи товарища, пытаясь удержать того от падения.

Над ними нависал массивный силуэт. Хазир с широкой грудью, золотистыми браслетами на руках, которые поблёскивали в свете ламп. Его лицо перекосило от гнева. Правая рука была вскинута вверх, в кулаке он держал какую-то чудное приспособление — тонкое, гибкое, украшенное золотыми кольцами. На полу рядом с ним уже виднелись следы крови, которые казались свежими.

— Калека бездарный, я поставил на тебя последние сбережения, вставай давай! — раздался раздражённый, но сдержанный голос из толпы.

Слова были адресованы тому, кто, по-видимому, только что получил удар. Он лежал на полу, прижавшись лбом к каменным плитам, его плечи мелко дрожали. Это был ещё один хазир, чьё лицо я не мог разглядеть из-за его положения.

Галеон, казалось, едва сдерживал свои эмоции. Его руки дрожали, пока он пытался помочь этому хазиру подняться. Он что-то прошептал ему, но слова затерялись в общем шёпоте толпы. Затем Галеон поднял взгляд на стоящего над ними мужчину. Его жёлтые глаза вспыхнули, как пламя, и даже с моего расстояния я почувствовал напряжение, исходившее от него.

— Достаточно, — тихо, но твёрдо сказал он, его голос разорвал тишину как нож. — Ты уже сделал своё дело.

Но тот, кто держал плеть, лишь рассмеялся.

— Замолчи, Гхальонеш, — прорычал он, зло улыбнувшись. — Твоя очередь ещё не настала.

Я отшатнулся от двери, сердце колотилось в груди, как молот. Галеон... Что это было? Что он здесь делает? Что это за безумный ритуал?

Я едва мог собраться с мыслями. Золотой свет комнаты, смех толпы, эти шрамы и кровь — всё это смешалось в моей голове в жуткий, безумный калейдоскоп. Но одна мысль била в голове, как набат:

"Я должен что-то сделать."

В голове был хаос. Вся та картина, что я видел днём, — улыбки, смех, единство и побратимство, которыми я так восхищался у хазиров, — рассыпалась передо мной, как хрупкий узор из песка. Этот ритуал, что бы он ни значил, был жутким зрелищем, болезненно выворачивающим всё наизнанку. Моё сердце колотилось так, что, казалось, его услышат даже через дверь.

Я хотел отступить, собраться с мыслями, понять, что делать дальше, но вдруг услышал ещё один удар. На этот раз он пришёлся прямо по Галеону. Я инстинктивно зажал рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

Удар был тяжёлым. Галеон, стоявший на коленях, повалился на пол. Но он не издал ни единого звука. Даже лежа, даже получив этот удар, он не сопротивлялся. Лишь скрючился, прикрывая голову руками. Его крупное тело слегка вздрагивало от каждого нового удара.

— Чернь, да как ты смеешь?! — прорычал истязатель, занося своё жуткое приспособление для следующего удара. На короткой палке был привязан мешочек, полный чего-то рассыпчатого и звякающего, и каждый раз, когда он ударял по спине или плечам, раздавался тяжёлый, тупой звук. — Забыл своё место, Гхальонеш? Ничего, я тебе тогда напомню.

Следующий удар пришёлся по Галеону так, что его плечи дёрнулись. Но он продолжал молчать, лежа на полу. Не поднимался, не сопротивлялся. Лишь слегка поворачивал голову в сторону, чтобы защитить лицо. Каждый удар плети отзывался в моей голове, как гулкий барабан. Сердце норовило вырваться из груди, а губы шептали молитвы, которые я и сам не понимал.

— Да кончай уже! — раздался из толпы раздражённый голос. — Ещё не его очередь, а ставки сделаны!

Истязатель остановился, тяжело дыша. Затем демонстративно сплюнул на спину Галеона, где уже начали проступать кровавые следы от ударов.

— Только попробуй смыть это до того, как выйдешь отсюда! — сказал он с презрением, злобно глядя на неподвижное тело Галеона.

Я почувствовал, как меня охватывает ярость. Гнев и ужас смешались в кипящий коктейль, и всё, что я хотел сделать в этот момент, — ворваться в комнату. Кричать. Защитить. Разогнать эту толпу и вытащить Галеона из этого ада.

"Что, если я ошибаюсь? Что, если вмешаюсь и всё станет только хуже?" Но стоять и ничего не делать казалось ещё страшнее.

Но едва я шагнул вперёд, собираясь толкнуть дверь, мой взгляд наткнулся на движение в глубине комнаты. Там, на спинке одного из кресел, сидел шир’ахал. Его светящиеся глаза изучали меня, сверля мой взгляд, как если бы он видел меня насквозь. Его хвост медленно извивался, а взгляд, спокойный и отстранённый, был абсолютно немигающим.

Его глаза блестели в полумраке, будто виделись не в комнате, а за её пределами. Этот взгляд был не предупреждением, а приговором. "Лучше не лезь. Ты не готов," — прочитал я в его спокойной, почти ленивой манере наблюдать. Казалось, он знал больше, чем мог сказать. Что-то удерживало его, но что? Я почувствовал, как холод пробежал по спине. Шир’ахал не просто мешал мне. Он меня... защищал?

Я замер. Ноги словно приросли к полу. Гнев, который бурлил во мне мгновение назад, сменился непониманием. Почему? Почему я не могу вмешаться? Почему я должен просто стоять здесь и наблюдать, как моего друга истязают?

Но этот взгляд... Этот странный, пронзительный взгляд шир’ахала удерживал меня. И я попятился.

Каждый шаг назад давался мне с огромным трудом. Наконец, когда я оказался достаточно далеко от двери, я повернулся и побежал прочь. В ушах всё ещё звенел звук ударов, а перед глазами стояла картина — Галеон, лежащий на полу, окружённый смеющейся толпой.

"Не готов," — мысленно повторял я слова, которые будто читались в глазах шир’ахала. "Не готов для чего? Для спасения друга? Для понимания того, что здесь происходит? Или для чего-то большего?"

Я бежал по коридорам, мимо золотых украшений и тёмного дерева, мимо мерцающих ламп. Гнев и растерянность смешались в моих мыслях. Я должен был понять. Я должен был что-то сделать. Но сейчас я просто бежал.

Я остановился, когда взгляд выхватил из мрака странный блеск. Передо мной тянулся узкий коридор, на краях которого стояли четыре массивные двери, каждая из которых выглядела, будто перенесла нечто страшное. Я подошёл ближе, испытывая странное чувство тошнотворного беспокойства.

На дверях виднелись глубокие царапины, тёмные пятна, которые в полумраке казались почти чёрными, и хазирские символы, вытравленные прямо на дереве. Они светились слабым, нездоровым светом — тускло-зеленоватым, как болотная гниль. В этих символах я чувствовал что-то... нечеловеческое. Они будто били в лицо презрением и злобой, и эта энергия — настоящая и осязаемая — была направлена на тех, кто жил за этими дверями.

Но что привлекло моё внимание сильнее всего, так это крупные выжженные символы посередине каждой двери. Они выглядели, как страшные клейма, которые, казалось, разили посылом, кричащим в самую душу. Грехи. Грехи, запечатлённые на этих дверях, чтобы все знали, кто живёт за ними.

Я шагнул ближе, медленно, словно двигаясь через вязкую тьму. Мой взгляд упал на первый символ.

Братоубийство

Символ был выжжен так глубоко, что дерево вокруг него потрескалось, как если бы оно веками лежало под палящим солнцем. Слово и его страшный смысл ударили меня в грудь, вызывая дрожь. "Кто-то из тех, кто живёт за этой дверью, убил собственного брата?" Я быстро отвёл взгляд, но не смог подавить холодок, что пополз вдоль позвоночника.

Я подошёл к следующей двери.

Распутство

Это слово, выжженное с таким же жестоким умыслом, внушало странную смесь отвращения и жалости. Символ в центре выглядел, как змея, кусающая свой хвост. Кто-то за этой дверью оказался навсегда заклеймённым за свои страсти.

Дальше я увидел третью дверь.

Отступник

Это слово казалось ещё более резким, чем предыдущие. Символ был простым, как удар ножа — полумесяц, перечёркнутый двумя линиями. Я знал, что в хазирской культуре отступничество — это величайший позор. Тот, кто отказался от своей веры или предал свой народ, считался хуже врага.

И наконец, я остановился перед четвёртой дверью.

Слабость

Я замер. Этот символ, простой круг с разрывом, был самым ужасающим. Слово, выжженное на дереве, словно высмеивало того, кто находился за этой дверью. И всё же оно не излучало такого злорадства, как другие. В нём была... пустота. Тяжёлая и давящая.

Моё сердце сжалось.

"За какой из них живёт Галеон?" — пронеслось в голове.

Я смотрел на эти двери, и чувство ужаса, что таилось во мне с того момента, как я вошёл в это крыло, теперь накрыло меня с головой. Всё, что я видел в этой культуре, в этом народе — их гордость, их единство, их братство — здесь, в этом коридоре, превратилось в извращённое, болезненное зрелище. Эти двери были как шрамы, как воплощение боли, которую они предпочли бы скрыть, но вместо этого выставили напоказ.

Я сделал шаг назад, борясь с желанием сбежать. Что, если Галеон за одной из этих дверей? Что, если он — тот, кого они заклеймили?

"Слабость," — тихо прозвучало в моей голове. Это слово показалось мне неправдоподобным. Галеон — слабый? Нет, я видел его. Он был сильным, даже в своей ярости, даже в своей боли. И всё же... я не мог избавиться от этой мысли.

Я сжал кулаки, пытаясь справиться с эмоциями. В голове была каша из страха, гнева и сострадания. Галеон, который всегда смеялся, всегда стоял рядом, всегда казался непоколебимым, — почему-то именно он казался мне тем, кто мог оказаться за дверью со словом "Слабость". Но почему?

Слова Галеона, сказанные им в тот вечер, когда мы впервые заговорили о серьёзных вещах, вдруг всплыли у меня в голове, словно крик, гулкий и болезненный.

"Когда у меня забрали сестру, я ничего не смог сделать."

Ничего не мог сделать. Эти слова, впившиеся тогда в мой разум, теперь обрушились на меня всей своей тяжестью. Галеон — хазир с гордой осанкой, неугасимой уверенностью, дерзостью, которая, казалось, могла осмеять саму смерть. И он тогда сказал, что был бессилен.

Я почувствовал, как гнев вспыхнул в груди, разжигаясь, будто горящее масло, разлитое по дну моего сердца. Эти двери, эти символы, этот уродливый фарс, который они устроили, чтобы унизить и затоптать своих же... Вся их гордость, все разговоры о братстве, вся их напускная сила — это была лишь ширма. Ложь!

Я сжал кулак и, прежде чем успел осознать, что делаю, с силой ударил по ближайшей двери. Гулкий звук удара эхом разнёсся по коридору. Я не удержался и выкрикнул:

— Безумство! Варвары! — слова вырвались из моей груди с такой силой, что я едва сам их узнал.

Моё дыхание стало рваным, и я, не думая, рванул ручку двери, на которой горел символ "Слабость". Дверь поддалась, и я ворвался в комнату, чувствуя, как сердце бешено колотится.

Комната была странно пустой, почти лишённой мебели, за исключением койки у стены и небольшого стола с парой книг и стоящей на нём свечой. Мрак сгущался вокруг меня, и в тени я различил едва уловимый запах крови и чего-то цветочного, которые меня совершенно не удивили после всего, что я видел.

Я закрыл за собой дверь, пытаясь сообразить, что делать дальше. Нужно спрятаться. Если сюда кто-то войдёт и найдёт меня, последствия будут катастрофическими. Я осмотрелся, взгляд лихорадочно метался по комнате, пока наконец я не заметил тёмное углубление в стене, узкую нишу, словно специально созданную для того, чтобы скрыть чью-то фигуру.

Стараясь не шуметь, я скользнул туда, вжимаясь спиной в холодный камень. Сердце билось так громко, что мне казалось, его может услышать весь хазирский корпус.

Я затаил дыхание, чувствуя, как гнев и страх сливаются воедино. Всё это было слишком... слишком дико. Слишком неправильно. Но теперь я был здесь. Здесь, чтобы узнать правду. Чтобы поговорить с Галеоном.

Первые несколько минут я старался взять себя в руки. Сердце всё ещё бешено стучало, как если бы я только что пробежал марафон. Я закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на дыхании. Вдох... Выдох... Вдох... Выдох...

Когда-то давно я читал в одной из книг отца, что дыхательные упражнения помогают подавить страх. И хотя мне не хотелось признавать, что его методы когда-либо могли мне помочь, я не мог отрицать, что это, кажется, работало. Но это чувство было куда больше, чем страх. Это был гнев. И растерянность.

Я вытащил из кармана свой блокнот, дрожащими руками открыл его на первой пустой странице и начал записывать всё, что крутилось у меня в голове: "Что это за ритуал?" "Почему он это делает?" "Кто эти люди, которые позволили этому случиться?"

Каждая мысль жгла меня изнутри. Когда я заканчивал записывать, я тут же сминал листок, стискивая его в кулаке так, будто от этого зависела моя жизнь. В моей голове всё никак не укладывалось: то, что я видел на поляне, эти сцены унижения, двери с клеймами, шир'ахал с его загадочными речами...

"Это сон?" — мелькнула в голове мысль. "Я ведь должен проснуться. Это не может быть реальным."

Но реальность была такова. Вся эта дикая картина была слишком осязаемой, слишком детальной, чтобы быть плодом воображения. Я провёл рукой по мокрому от пота лбу и почувствовал, как в груди поднимается что-то ещё, осознание.

Галеон... Он скрывал от меня свою правду. Свои шрамы, свою боль, своё прошлое. Но как я мог винить его за это? У каждого из нас есть тайны, с которыми мы не готовы делиться. И всё же... несмотря на то, что ему приходилось терпеть, он оставался таким сильным. Таким целеустремлённым. Таким добросердечным.

Возможно, это был его способ бороться. А может, его способ выживать.

Я задумался, как бы я сам поступил, окажись в его положении. Но прежде чем я успел докопаться до ответа, дверь за моей спиной тихо приоткрылась, и в комнату скользнул чьей-то силуэт.

Мои мышцы моментально напряглись. Я сильнее вжался в нишу, стараясь слиться с тенями. Силуэт двигался тихо, как хищник, ступая босыми ногами по полу. Я затаил дыхание, следя за его движениями.

Взмах руки — и свеча на столе ожила, загораясь слабым, дрожащим огоньком. Его свет осветил комнату тусклым золотом, рисуя контуры фигуры.

И я узнал его.

Это был Галеон.

Он шёл медленно, словно его силы были на исходе. Он выглядел ещё более измученным, чем тогда, на поляне. Его плечи были опущены, походка шаткой, будто ноги его едва держали. Он сделал всего пару шагов от двери, прежде чем вдруг рухнул на колени.

— Галеон... — я тихо прошептал, но мои слова утонули в тишине комнаты.

Он шатнулся вбок, упал на пол, совсем без сил. На секунду мне показалось, что он потерял сознание. Его дыхание было слабым, но слышимым в тишине.

Я замер. Всё во мне кричало: выбегай, помоги ему, но что-то останавливало меня. Я стоял, прижавшись к холодной каменной стене, не в силах сделать ни шага.

Галеон лежал на полу, тяжело дыша. Свет свечи дрожал, тени метались по комнате, словно призраки. Холодный сквозняк, пробравшийся в щели, пробирал до костей, но меня трясло не от него. Я не мог оторвать взгляд от его тела — изувеченного, исполосованного свежими ранами, ссадинами и кровавыми подтёками.

Я зажал рот рукой, чтобы хоть как-то заглушить мучительный выдох. Всё внутри меня сжалось от боли и исступления. Перед глазами вспыхивали сцены того, что я увидел раньше — удары, глухой хохот в толпе, равнодушие, с которым они наблюдали за этим кошмаром. Как будто это было обычное дело. Как будто Галеон был не человеком, не даже хазиром, а... чем-то иным. Чем-то, что можно вот так сломать и оставить валяться на полу.

Но он не был «чем-то».

Он был моим другом.

Я сжал кулаки. "Ты здесь, чтобы сказать ему о том, что он для тебя значит."

Я рванулся к двери и торопливо её прикрыл, загородив от сквозняка. Затем вернулся к Галеону и рухнул перед ним на колени, осторожно беря его за плечи.

— Гал... Гал?.. Ты слышишь меня? — запинаясь, произнёс я.

Галеон едва приоткрыл глаза, мутный взгляд сфокусировался на мне с трудом.

— Что ты... что ты здесь делаешь, уходи... — выдохнул он хрипло, его голос был едва различим.

— Тише, больше ничего не говори. Давай-ка поднимем тебя...

Он слабо дёрнулся, словно хотел протестовать, но сил не было. Осторожно, с огромным трудом, я подхватил его под плечи и, напрягаясь изо всех сил, дотащил до кровати. Он был тяжёлым, его тело почти обмякло в моих руках, и мне пришлось бороться не только с его весом, но и со слабостью в собственных руках.

Я усадил его, прислонив к стене, и резко выдохнул.

Теперь нужно было что-то делать.

Я бросился к столу, на ходу сбивая свечу, и, едва успев подхватить её, лихорадочно огляделся. Что у него есть? Где вода? Где хотя бы что-то, чем можно обработать раны?

Галеон глухо застонал, и я услышал, как он попытался что-то сказать, но не обратил на это внимания. Вся моя концентрация ушла в поиск решения.

В углу стоял кувшин с водой. Я схватил его и на ходу поискал что-то вроде тряпки. Ничего. Тогда я просто разорвал свой рукав и смочил ткань.

— Айвор... не нужно, — донёсся слабый голос.

— Молчи.

Галеон криво усмехнулся, но смирился.

Я быстро осмотрел свои карманы, нашёл несколько целебных пластырей — запас, который всегда таскал с собой на всякий случай. Недостаточно, но хоть что-то.

Затем я обшарил комнату — набрал в пригоршню бинтов, нашёл какие-то чистые тряпки, которые можно было использовать для компрессов. Всё это я сгрудил рядом, лихорадочно соображая, как лучше поступить.

Вода, бинты, чистая ткань...

Ладно, у меня нет навыков лекаря, но я умею импровизировать.

Я начал с того, что осторожно промыл самые глубокие раны, даже не замечая, как мои руки дрожат. Галеон не издал ни звука, только стиснул зубы.

— Глупая привычка, — пробормотал я, не сдержав раздражения.

— Какая?

— Терпеть боль.

Галеон чуть ухмыльнулся, но промолчал.

Я обвязал его плечо импровизированной повязкой, наложил компресс на бок, где был особенно страшный кровоподтёк. Это было смешно. Бесполезно. Я прекрасно понимал, что такие скромные процедуры вряд ли помогут, но...

Но я не мог просто стоять в стороне.

Я должен был хоть что-то сделать.

Я почти физически ощущал, как Галеон наблюдает за мной, пока я возился с бинтами, пока втирал воду в его раны, пытаясь смыть с него чужую злобу, чужую жестокость. Впервые за весь этот кошмар я не слышал в его голосе ни шутливых ноток, ни насмешки.

— Айвор, — тихо проговорил он, когда я, наконец, сделал последний узел на повязке. — Послушай меня. Ты должен уйти.

Я замер.

Мои пальцы сжали край бинта так сильно, что костяшки побелели. Глухая пульсация в висках заглушала все прочие звуки, кроме его ровного, спокойного голоса.

— Ты не должен был этого видеть, — продолжил он, чуть выпрямляясь, опираясь спиной о стену. — Не должен был приходить.

Слова Галеона прошли сквозь меня, как лезвие.

Моё дыхание сбилось, грудь сдавило болью, от которой мне хотелось выть.

Я сжал зубы, а потом, не выдержав, резко провёл руками по лицу, стирая горький пот и кровь, осознавая, что пальцы мои дрожат ещё сильнее.

— Это полнейшее безумие, — выдохнул я, глядя на него сквозь ладони.

Растерянный, сломленный, растерзанный, он сидел передо мной, и я не понимал, как он мог так спокойно это выносить.

— Об этом должны узнать старшие! Это нечто, что выходит за все рамки, это— они издевались над вами себе на потеху, выставили вас животными! Это требует вмешательства! Это... это требует немедленного вмешательства сиин-гоахской жандармерии!

Я сжал кулаки, вцепившись ногтями в ладони, чувствуя, как ярость превращается в слёзы, жгущие мне глаза.

Но прежде чем я успел продолжить, Галеон поднял руку и положил её мне на плечо.

Его ладонь была горячей.

— Тише, Айв, — произнёс он мягко.

Я вздрогнул. В этом голосе было что-то... странное. Смирение? Нет.

Не просьба.

Не страх.

Что-то, чего я не мог понять.

Этот голос был не просто уставшим — в нём звучало что-то ещё. Пустота? Нет. Смирение? Тоже не совсем то. Это был голос человека, который уже давно принял свою судьбу, но который не ожидал, что кто-то поставит её под сомнение.

Я стиснул зубы, чувствуя, как внутри разрастается глухая, невыносимая злость.

— Галеон, разве ты не понимаешь...

— Не я, — перебил он меня резко. — Не я не понимаю, Айвор. А ты.

Я замер.

— Таков закон, такова моя доля, — его голос был ровным, почти монотонным. Но в этой ровности было что-то надломленное. Он отвёл взгляд, словно опасаясь, что в глазах выдастся то, что он скрывает. — Такова цена за боль и страх той, которую я клялся защищать.

Последние слова прозвучали почти шёпотом. И они, как холодные цепи, обхватили меня, сковывая ярость чем-то непостижимо тягучим.

— Ты был ребёнком, Галеон! — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

Он резко замолк.

Тонкие мышцы на его лице дрогнули, губы чуть разжались, словно он собирался что-то сказать, но вместо этого он лишь отвёл взгляд.

Глухая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи.

Я сглотнул.

— Ты знаешь, почему я так притёрся к тебе? — неожиданно произнёс он, всё ещё не глядя на меня.

— О чём ты?

— Наверное, потому, что ты слишком многого о нас не знаешь, — продолжил он. — В тебе нет того остервенелого недоверия и страха.

Я нахмурился, пытаясь понять, к чему он ведёт.

— К чему это?

Он чуть усмехнулся, но улыбка эта была пустой.

— Просто к слову.

Ещё мгновение тишины.

Галеон глубоко вдохнул, медленно прикрыв глаза, затем снова взглянул на меня — спокойно, почти мягко.

— Всё нормально, Айв, правда. Не нужно за меня беспокоиться. Это моё бремя, и ничьё больше.

Я покачал головой.

— Абсурд, — выдохнул я, чувствуя, как в голосе дрожит что-то, похожее на горечь. — Просто абсурд...

Я опустился на край кровати, сгорбившись, погрузил пальцы в волосы и стиснул их в кулаки, словно пытаясь удержаться за что-то осязаемое среди бушующего внутри беспорядка.

— Галеон, я не смогу с таким смириться, — хрипло выдохнул я.

— Ты и не обязан, — последовал спокойный ответ. — Но тебе следует знать: я верен своему народу до последнего вдоха. Я не поступлюсь учениям Снарлока и буду носить это клеймо, пока не искуплю свою вину перед Игнан. Пока не найду и не верну её домой. Или… пока не покараю тех, кто отнял её у меня.

Я медленно поднял голову, устремляя взгляд к окну.

Там, вдалеке, в мерцающем огнями дворе, мелькали фигуры. В воздухе витал далёкий смех, обрывки слов, уносимые лёгким ночным ветром. А затем, почти призрачно, из глубины аллей пробрались первые звуки лиры — мягкие, романтичные. Почти застывшее мгновение гармонии.

Я моргнул.

— Кажется, Ормандо преуспел, — пробормотал я, едва заметно усмехнувшись.

Галеон никак не отреагировал. Он лежал, тяжело дыша, закрыв глаза, но было понятно, что он не спит.

Я перевёл взгляд в темноту комнаты, чувствуя, как уходит напряжение. Тяжёлая маска серьёзности сползала сама по себе, оставляя только тихую, почти болезненную откровенность.

— Мне страшно, Галеон, — я говорил негромко, не глядя на него, больше для себя, чем для него. — Всё это. Дружба, привязанность. Я не понимаю, что должен делать. Но я понимаю, что переживаю за тех, кто рядом…

Я опустил голову, глядя на собственные руки, сцепленные в замок.

— Но я устал. Устал разрываться между дружбой и страхом. Это ощущение собственной уязвимости, постоянной скованности... гнетёт меня. Что я, чёрт возьми, вообще несу… Чушь… — пробормотал я, устало прикрыв лицо руками.

— Глупая привычка, — раздался сиплый голос Галеона.

Я чуть повернул голову, прищурившись:

— Какая ещё?

Он слабо усмехнулся, даже не открывая глаз:

— Терпеть боль.

Я усмехнулся в ответ, но в этом выдохе было слишком много горечи.

— Легко тебе говорить.

— Поверь, Айв, если кто и знает об этом всё, так это я.

Несколько секунд мы молчали. Я слышал его дыхание — тяжёлое, уставшее.

— Знаешь, почему ты мне нравишься? — спросил он вдруг.

Я скосил взгляд в его сторону.

— Уж точно не за милое личико.

Галеон тихо фыркнул:

— Нет, потому что ты честный. Хоть и вредный, зажатый и вечно хмурый, но честный. Не строишь из себя того, кем не являешься. Хотя и пытаешься, — он чуть повернул голову, лениво распахивая один глаз. — Но у тебя не получается.

Я закатил глаза:

— Спасибо за диагноз.

— Не за что, — хрипло усмехнулся он. — Просто… знаешь… в этом мире, Айв, есть один дурацкий миф. О том, что сила — это одиночество. Что можно вынести всё, пройти через всё, и остаться непоколебимым. Быть, как скала.

Я чуть подался вперёд, слушая.

— Но даже скалы рушатся, когда вокруг нет никого, кто поддержит их своими плечами, — он шумно выдохнул. — Дружба — это не слабость. Это ещё одна сила. Просто другая.

Я молчал, обдумывая его слова.

— Ты можешь бежать от неё сколько угодно, Айв, можешь бояться, можешь сомневаться, но если тебе дали плечо, на которое можно опереться — глупо отказываться, — он криво усмехнулся. — Поверь мне, я знаю, о чём говорю.

Я усмехнулся, прикрывая лицо ладонью:

— И как я могу позволить своему другу терпеть столько боли? Столько унижений... К чему ему моё плечо, если ему и своих хватает?

— Просто пойми, что таков его выбор, — тихо ответил Галеон. — Он не в беде. Спасать его не нужно. Но ты всё ещё можешь быть тем, на кого он мог бы положиться, когда это будет нужно.

Я скептически выгнул бровь.

— Например?

— Ну… бинтоваться я не умею от слова «совсем», так что твоя помощь была очень кстати.

Я покачал головой, поморщившись:

— Хорошая попытка… но эта лесть тут не к месту. Едва ли это тряпьё чем-то тебе поможет.

— Ой да ну тебя, Зазнайвор, — фыркнул он. — Я тут речи такие пафосные задвигаю, хоть бы сделал вид, что впечатлён.

— Придурок, — пробормотал я, качая головой. — И хазиры твои тоже.

— На себя посмотри! За мной хотя бы полоумный папаша не следит!

Мы одновременно усмехнулись. На душе всё ещё было тягостно, беспокойно, но видеть, как Галеон снова становится собой, было… правильно. Как будто так и должно быть.

Галеон скривился, оглядывая повязки, которыми я его замотал.

— Вот думай что хочешь, но они действительно кстати. А вот рубаху ты свою зря порвал…

Я лениво пожал плечами:

— Пустяки, купишь мне новую.

— Грабёж! — возмутился он, но голос его звучал слишком устало, чтобы хоть как-то подкрепить негодование.

И мы снова замолчали. Я смотрел в пол, в полумрак угасающей свечи, в который медленно уходили кровавые пятна на бинтах. В горле неприятно першило. Всё, что произошло за эту ночь, давило, требовало осмысления, но, стоило мне начать разбирать всё это в мыслях, накатило отвращение.

— Это правда не сон, Галеон? — глухо спросил я. — Всего с минут двадцать назад я наблюдал этот... аморальный ритуал и пытки невинных, а теперь сижу и выслушиваю твои хохмы?

— Что было, то было, советую не забивать себе этим голову.

Я скрипнул зубами:

— Как у тебя всё просто…

— Айв! — простонал Галеон, запрокидывая голову. — Не мучай меня, умоляю, вот только не хватало, чтоб ещё ты меня пытал. Давай просто посидим молча. Можешь даже остаться на ночь, всё равно все старшие сейчас брюхо себе элем набивают. Утреннего дозора не будет, прошмыгнём как-нибудь.

Я хмыкнул, приподняв бровь:

— Так ты ещё и провидица?

— Провидец. — поправил он, уже с закрытыми глазами. — А ещё хазир, который точно знает, когда в тавернах идёт самый дешёвый эль.

Я вздохнул, потирая виски.

В свете луны блеснуло что-то на столе. Фантики?

— Я думал, ты не любишь конфеты.

— Это от Куппера. Было бы кощунством не принять его любезность.

В груди приятно укололо чем-то вроде умиления. Или стыда? Я даже не думал о том, чтобы что-то передавать Галеону, пока он был отстранён. Куппер в очередной раз вызвал у меня чувство неподдельной гордости.

Мы замолчали. На этот раз окончательно.

Я устроился на краю кровати, наблюдая, как Галеон постепенно проваливается в сон. Свеча догорала, её огонёк мерцал, словно пытаясь бороться с тьмой, заполняющей комнату. И в этой борьбе было что-то символичное.

Я же… просто сидел, смотрел в потолок и ловил себя на мысли, что впервые за долгое время не хочу засыпать.

Я закрыл глаза, но сон ко мне так и не пришёл.

Глава 7. «Презенты»

"Старый противный Шушер! Ну что этот дряхлый совил о себе возомнил?! Комиссия только вчера наконец покончила с процедурой ну очень утомляющих проверок, казалось бы, можно вдохнуть полной грудью, да и немного передохнуть... Да нет же, сегодня этот мудрёный сыч задумал очередную уборку! Ни пылинки! А тереть тряпкой тома староверских книг заставили... Глаза бы мои не видели этих бесконечных стеллажей!"

— Уважаемый, а там протёрли, уху-м? Уху-м, а здесь? — и так весь день.

Фунт суетился, метаясь между рядами, перья топорщились от негодования. Вся его гордая осанка, присущая истинному совилу, превратилась в нечто смятённое и раздражённое.

Другие библиотекари-совилы неслись, точно вихри, хлопая крыльями и бурча про себя. О, какая честь — содержать в порядке Великую Академическую Библиотеку, служить её хранителем, беречь древние знания! Так говорили наставники, так говорили старшие братья и сёстры... Но, к несчастью, никто не упомянул, что в основном всё это сводится к унылой уборке.

Фунт глубоко вздохнул, стараясь не демонстрировать раздражения, и отодвинул очередной огромный том, чтобы протереть полку под ним.

"Взлёты и падения Магдаша", "Полная история Дальнопланов", "Голодная Тень" .

— Скука, скука, и ещё раз скука!

Он задвинул последнюю книгу на место с тихим стуком и потянулся, тихо хихикнув при виде брата, который застрял между полок, пытаясь достать какие-то бумаги с верхней полки.

В этот момент краешком зоркого взгляда он заметил нечто странное.

Огонь.

Фунт замер.

Тонкие язычки пламени, дрожащие в воздухе, будто светлячки.

"Погодите-ка... Огонь?! Что это?! Стеллаж горит?! Так! Так! Спокойствие, делай, как говорили на учениях, подай сигнал, проведи эвакуацию, ценой жизни защищай бесценные знания!"

Он уже собирался завопить во всю мощь своих лёгких, но... пламя не распространялось. Оно не пожирало страницы, не жгло полки. Вместо этого оно дрожало в воздухе, то вспыхивая ярче, то угасая почти до искры.

А потом оно... двинулось.

— Уху-ху-м? — тихо проговорил Фунт, всё ещё пребывая в боевой готовности.

Огненные всполохи, похожие на крошечные призрачные светлячки, словно услышали его. Они метнулись вперёд, в глубь библиотеки, туда, где редко ступала даже нога библиотекарей, не говоря уже о студентах. Фунт сглотнул, поёжился, но, движимый любопытством, осторожно двинулся следом, поглядывая по сторонам.

Чем дальше он заходил, тем темнее становились ряды, а огоньки всё глубже уводили его в сердце Великой Библиотеки. Они завели его в самую глушь библиотеки — туда, где воздух был густым, как омут, а полки поднимались до самого потолка, уходя в темноту, словно величественные колонны древнего храма. Дальше начинались секции, куда даже ему, совилу и хранителю книг, вход был воспрещён.

Огоньки вспыхнули последний раз, медленно затухая в тенях, и Фунт, потрясённый, застыл, не понимая, что это было. Их мягкое свечение погасло, оставляя его одного в тёмном лабиринте стеллажей.

— Что... это вообще было? — пробормотал он, нерешительно вытягивая шею вперёд.

Тени зашевелились.

Фунт почувствовал, как по его спине пробежал холод. Тьма между стеллажами сместилась, будто её сдул порыв невидимого ветра, и начала сгущаться в одном месте, принимая очертания. Искажённые линии сложились в фигуру, выступающую из мрака, как призрак из забытых страниц.

Он был человеком. Высоким, худощавым, его лицо оставалось почти невидимым — в полутьме различались лишь глубокие, уродливые шрамы, искривившие кожу. Серые глаза впивались в Фунта с каким-то измождённым, но твёрдым выражением.

Совил открыл было клюв, но слова застряли у него в горле. Незнакомец молчал. Он не сделал ни единого жеста, который мог бы показаться угрожающим, но в его застывшей позе читалось нечто настораживающее.

А затем его пальцы дрогнули.

Быстрые, точные жесты его плотно забинтованных рук — и полки вокруг него засветились мягким серо-голубым светом. Магия. Старинная, скользкая, точно полуистлевший пергамент, пропитанный древними знаниями.

Фунт не знал, что делать.

Внезапно одна из книг дрогнула. Потом другая. Ещё одна. Их корешки засветились, словно подчиняясь какому-то древнему заклинанию, и, прежде чем он успел хоть что-то понять, одна из них соскользнула с полки, мягко падая прямо перед его лапами.

Фунт вздрогнул, перья на затылке взъерошились, но он не двинулся с места. Он лишь медленно опустил взгляд на книгу, затем снова поднял его на незнакомца.

Тот молча кивнул.

И растворился в тенях, будто его и не было.

***

Куппер скептически сощурился, рассматривая книгу, которую Фунт водрузил перед ним с таким таинственным видом.

— Может, объяснишь, чего ты так на меня смотришь? — пробормотал он, перекладывая с одной страницы записной книжки на другую засахаренный ломтик айвы. — Очередной древний манускрипт о том, как не разозлить почтенного Шушера?

Фунт тяжело вздохнул, будто этот разговор уже изрядно его вымотал. Он сидел на спинке стула, перебирая лапами воздух, а его крылья были слегка приподняты, как у рассерженной совы.

— Ты меня совсем не слушал, да? — прошипел он.

— Ну, слушал. — Куппер откусил кусочек пирога, прожевал и облокотился на стол. — Но, Фунт, ты сам себя слышишь? Какой-то человек из теней, огоньки, знаки, видения... Да ты просто наслушался баек, а теперь пытаешься приплести их к реальности.

— Может, и так, — насупился Фунт, настороженно оглядываясь. — Но книга-то перед тобой, а её мне тоже видение подарило?

Куппер вздохнул, отложил сладости и, наконец, потянулся к книжице, перед этим тщательно протерев руки. Она была старой, потрёпанной, обложка выцвела, но материал, похоже, был дорогим. На корешке не было названия, лишь бледный, выцветший узор, напоминающий нечто… знакомое?

Он повертел её в руках, задумчиво щурясь на тёмные переплётные швы.

— И что это у нас тут?

— Сам посмотри, — тихо сказал Фунт.

Куппер бросил на него быстрый взгляд и, пожав плечами, осторожно открыл книгу.

Его пальцы, слегка дрожащие от волнения, пробежались по выцветшим страницам. Он машинально смахнул крошки со стола, уложив на него книгу, и принялся лихорадочно перелистывать её, время от времени тихо бормоча себе под нос:

— Так… это… структура знакомая… это точно двергская рунопись… Но, Фунт, ты понимаешь…

— Понимаю, — кивнул совил, бесшумно спрыгивая со спинки стула на стол. — Крайне редкая вещь. Ты ведь понимаешь, что там написано?

Фунт наклонил голову набок, заглядывая в книгу, но Куппер промолчал.

Мелинг сжал губы. У него захватило дух. Он продолжал читать, иногда едва слышно повторяя какие-то слова, сверяя их с тем, что уже знал. Пальцы нервно стучали по столу, а глаза лихорадочно перебегали с одной строчки на другую.

— Защитные печати… — прошептал он, пролистывая несколько страниц и останавливаясь на какой-то особенно сложной схеме. — Засекречивание каналов связи… Это двергские техники сокрытия и защиты, Фунт. Причём очень, очень древние.

Он потянулся к своим записям, которыми уже успел обложиться, и начал сверять строки, бегло пролистывая исписанные страницы. Взгляд его метался между чертежами, схемами и текстами. Время от времени он порывисто хватал карандаш и делал заметки, соединяя между собой старые записи и новое знание.

Фунт молча наблюдал, как гном погружается в свой ритуал. Листы шуршали, карандаш царапал бумагу, иногда раздавался тихий вздох или пробормотанное «нет, не так».

И вдруг Куппер замер.

Он уставился в одну из страниц новой книги, его глаза расширились.

— Нет… — пробормотал он. — Это не может быть совпадением.

Он лихорадочно принялся листать свои старые записи, а затем снова вернулся к книге. Лист, исписанный изящными двергскими рунами, словно смотрел на него в ответ. Его руки задрожали.

Тайные печати.

Знаки.

Связь с чем-то сокрытым.

Хранилище.

Подавляя желание вскочить и заплясать от радости, Куппер продолжил изучать книгу.

— Превеликая наша Лидиана… — прошептал Куппер, едва дыша, — здесь даже рассказывается о первичной элементальной магии… о том, как… как…

Он провёл пальцем по странице, задерживаясь на рунном знаке, окружённом кругами, узорами и причудливыми отметками.

— …о том, как дверги творили свои первые заклинания, познав язык Элементаля Земли…

Он не отрывал взгляда от этих древних знаков, пока не осознал, что перевернул последнюю страницу. Руки его замерли, а затем, с какой-то тоскливой обречённостью, захлопнули книгу.

Его сердце колотилось.

Он нашёл так много, столько крупиц тут и там! Но всё ещё… недостаточно.

Куппер сидел молча, сжимая книгу, чувствуя в груди неприятный комок. Он так надеялся… надеялся найти больше. Найти нечто, что могло бы раскрыть ему секреты маготворения. Что могло бы ответить на вопросы, грызущие его уже несколько лет.

Но, как всегда, этого оказалось мало.

"Как великие умы облекли дикую форму магии в нечто столь изящное? Какие слова они шептали, когда впервые ткали свои самые могущественные заклинания?"

Он шумно выдохнул, потрясённо облокотившись на стол.

— Не хмурься, — подал голос Фунт, осторожно подходя ближе.

Он тронул Куппера крылом, но гном лишь безучастно уставился в пространство.

— Да, да, я знаю, что ты хочешь сказать, — пробормотал он, морща лоб. — Нашёл же кое-что важное. Детали печатей, техники сокрытия…

Куппер пробежался взглядом по своим записям, вновь наткнувшись на те самые символы. Он понимал: это могло стать ключом. Это могло быть нитью, ведущей его дальше, к тому, что он искал. К тому, что может таиться за дверьми Хранилища.

Фунт нахохлился, слегка встряхнулся и настороженно наклонил голову.

— Куппер?

— А?

— Ты выглядишь… как будто вот-вот натворишь что-то глупое.

Гном оторвался от книги, на мгновение удивлённо глянув на совила. А затем усмехнулся.

— Ты же знаешь меня!

Фунт тихо вздохнул и взъерошил перья.

— Вот именно, уху-м. Вот именно.

Куппер постучал пальцами по переплёту книги, глядя в пространство. Мысли его завертелись с новой силой.

— Фунт… — гном поднял взгляд, слегка прищурившись. — А кто вообще был этот… человек?

Совил напрягся, не сразу отвечая. Его крылья нервно дёрнулись, а глаза метнулись в сторону, будто он проверял, не подслушивает ли их кто-нибудь.

— Кто он был… — Фунт качнулся вперёд, шёпотом повторяя вопрос, будто обдумывая его. — Уху-м… Не знаю.

Куппер нахмурился.

— Как это не знаешь? Ты же его видел.

Фунт сделал неопределённый жест крылом.

— Он… просто появился из тени. Исчез в тени. Без имени, без следа.

Куппер почувствовал, как что-то неприятное зашевелилось у него в груди.

— И тебя это не насторожило? — он хлопнул ладонью по книге. — Он дал тебе это! Какого демона какой-то незнакомец просто разгуливает по Академии и суёт редчайшие рунописи первому встречному?

Фунт вздрогнул, затем резко, но всё так же приглушённо шикнул на него:

— Тише ты, коротышка! Уху-м… Да, меня это насторожило! И что прикажешь делать? Заявить об этом Совету?

— Вообще-то, да!

Фунт прищурился и ухнул с раздражением.

— О да, конечно! Поднимем тревогу, скажем, что в Великой Библиотеке кто-то был, но мы не знаем, кто, зачем и откуда он пришёл. О! И не забудем добавить, что он исчез прямо в воздухе, оставив именно под моим клювом редкую книгу! А я напомню тебе, что в Библиотеке, помимо совилов, существуют и другие, не очень то и "обычные" сотрудники...

Куппер замер, сжав губы.

— Вот-вот, — продолжил Фунт, кивнув. — Не похоже, что у них будет много вопросов к этому, уху-м, "совершенно нормальному происшествию".

Гном выдохнул, провёл рукой по лицу и откинулся назад.

— Чёрт.

Фунт смотрел на него с явным напряжением.

— Куппер… — наконец сказал он медленно, негромко. — Ты же понимаешь, что это может быть опасно?

— Конечно, понимаю, — ответил гном, но в его голосе не было ни капли сомнения.

Фунт склонил голову, прищурившись.

— Ты собираешься копаться в этом дальше, да?

Куппер медленно поднял книгу, провёл пальцем по рунному узору на обложке, а затем улыбнулся, но во взгляде его горел тревожный азарт.

— А ты как думаешь?

***

Айвор исчез.

Нет, не буквально — не исчез в порталах, не сбежал, но… в этот день, да и в два прошлых, он словно растворился. Это было не так уж неожиданно – Айвор и раньше мог уйти в себя, но теперь, когда за ним тянулось всё больше странных и пугающих событий, Куппер волновался сильнее обычного.

Куппер не любил расспрашивать людей. Он никогда не умел этого делать правильно, не знал, как завести разговор и тем более как его поддерживать. Порой ему казалось, что все вокруг обладают врождённой способностью к светской болтовне. Все, кроме него. И всё же, пересиливая себя, он спрашивал.

— Айвор? Да вроде утром в парке был.

— Не видел. Может, в библиотеке?

— Может, с Галеоном… Хотя нет, его же отстранили.

— В общежитии его пробовал искать?

Нет, в общежитие Куппер точно не сунется. Ещё нарвётся на Ормандо с его подколками.

Когда Куппер, наконец, вышел в парк, снег уже слегка припорошил утренние следы. Он бродил между заснеженными аллеями, не особо надеясь на удачу, но всё же прислушиваясь к каждому звуку, выискивая знакомый силуэт среди зимних деревьев и пустых скамеек.

Но Айвора не было.

Он тяжело выдохнул, чувствуя, как холод пробирается в перчатки. В груди засела тревога, хоть он и не хотел признавать её. В последнее время слишком многое не давало покоя. Странности множились, а он только и успевал ловить их на лету, как неопытный фехтовальщик, защищающийся от градящих ударов.

Куппер знал, что Айвор — не тот, за кого нужно бояться. Айвор справится. Но что-то в его исчезновении беспокоило юного мелинга.

Он провёл рукой по шее и достал рунный камень. Синий сигилум осветил его ладони мягким голубым светом.

— Я не знаю, когда всё успело так измениться. И мне тревожно...

Он говорил негромко, словно обращался не к камню, а к себе.

— Я никогда не был суеверным, но тут и там то и дело мелькают тревожные знаки. Много тревожных знаков. Я постоянно ощущаю себя не на своём месте. Будто сошёл с заботливо протоптанной моими предками дорожки…

Куппер провёл пальцами по рунам, аккуратно очерчивая их. Это был его талисман, своего рода и дневник в том числе, хранящий его идеи, его озарения, его тревоги.

— Но продолжаю идти, потому что хочу знать, к чему это всё ведёт.

Куппер закрыл глаза. Свет сигилума угас.

Айвора в парке не было. Наведываться в общежитие не хотелось. Да и, честно говоря, Купперу казалось, что его поиски и тревоги напрасны. Айвор не был беззащитным. Айвор всегда умел разруливать свои проблемы. Да и какой-нибудь Ормандо куда лучше справлялся с тем, чтобы взбодрить его при надобности.

Тем более у Куппера осталось одно доброе дело на сегодня.

Он привычным жестом смахнул снег с рукавов и направился в сторону местной пекарни — собрать гостинцы для Галеона.

Купперу нравился этот ритуал. Ему не слишком легко давалось общение, но забота о ком-то — вот это ему было в радость. Пока он аккуратно подбирал угощения, считая печенья и отмеряя ровно столько сладкого вина, чтобы не навлечь гнев патрульных, он чувствовал себя… нужным. Хоть кому-то.

Он подумал о том, как странно всё сложилось. Он почти не знал Галеона. Да, видел его на занятиях, иногда сталкивался с ним в коридорах, но не более. Но теперь, после всего, что случилось, ему казалось, что не помочь Галеону — было равнозначно предательству.

Прошло уже две недели с того вечера, после которого о хазире Галеоне ходило столько сплетен, что любой другой давно бы не выдержал и сбежал из Академии. Куппера, признаться, это изрядно раздражало. Галеон не был каким-то безумцем, который устраивал драки ради забавы. Да, его знали как задиру, но тот случай с Любеном…

Сколько всего Галеон скрывал за своим лёгким смехом и ленивой полуулыбкой?

Куппер на секунду зажмурился, отгоняя неприятные мысли.

Галеон по-прежнему был отстранён от занятий, и хоть Куппер ни разу не видел его лично с момента решения Совета об отстранении, он, конечно, не сомневался, что у того всё в порядке — особенно учитывая, что госпожа Келлианн, вероятно, держала руку на пульсе. Она же не позволит, чтобы с её подопечным что-то случилось.

Она навещала его. А значит, могла передавать ему кое-что.

Куппер завязал узел на свёртке и подхватил его под мышку. Он направился в сторону её кабинета, всё никак не выкидывая из головы тревогу за Айвора.

Келлианн вышла ему навстречу.

— Ах, мистер Горбец. — Она улыбнулась, поправляя серебристые волосы. — Снова с посылкой? Как приятно видеть, что вы так внимательны к своим друзьям.

Куппер слегка замялся.

— Я просто… подумал, что это могло бы его порадовать.

— Конечно. Я обязательно передам.

Она взяла свёрток, но не ушла сразу.

— Вы волнуетесь.

Это был не вопрос.

Куппер неловко потёр переносицу.

— Не знаю… Наверное.

Келлианн чуть склонила голову набок, изучая его с той самой внимательностью, от которой многим становилось не по себе.

Куппер чуть поёжился, когда Келлианн продолжала смотреть на него с мягкой, но внимательной улыбкой. Она не сводила с него глаз — не давящих, но изучающих, как будто видела в нём что-то, чего он сам не замечал.

— Говорить о тревогах — не признак слабости, мистер Горбец, — наконец произнесла она. Её голос был тихим, но отчётливо звучал в коридорной тишине. — К тому же, взваливать на себя столько груза, рассчитывая справиться совсем в одиночку… Это несоизмеримо рискованнее, чем поделиться с ближним.

Куппер прикусил губу, не зная, что ответить. На мгновение перед глазами вспыхнул образ Айвора — вечно отстранённого, никогда не рассказывающего, что у него на душе. Вспомнилось, как тот на все вопросы только пожимал плечами и переводил тему.

"Лучше бы Айвор это услышал…" — подумалось тотчас Купперу.

— Я просто волнуюсь за своих друзей, вот и всё, госпожа, — Куппер заговорил слишком быстро, будто пытался спрятать что-то за речевым потоком. — Вы знаете, вся эта ситуация с Айвором и Галеоном… Заставляет меня переживать за них по поводу и без! — Он торопливо опустил взгляд, разглядывая носки ботинок. — Наверное, я слишком много думаю…

— Это далеко не самое плохое качество, мистер Горбец, уверяю вас, — мягко заметила Келлианн, чуть наклоняясь к нему и, почти невесомо, касаясь кончиками пальцев его маленького плеча. — Главное — выносить из размышлений всё самое полезное, чтобы затем наконец что-то сделать. Не так плохо много думать, как плохо думать и при этом совершенно ничего не делать.

Куппер медленно кивнул, но был не уверен, что понял её до конца.

— Ох! Извините, извините! — Келлианн засмеялась, отстраняясь. — А вот моё дурное качество — болтать без умолку!

Он моргнул, растерявшись от такой внезапной перемены в её тоне.

— Ещё раз спасибо за вашу чуткость и внимание к мистеру Фахури, — продолжила она уже бодрее. — Ваши гостинцы заметно скрашивают его тоскливые вечера.

— О, п-правда? — Куппер не смог скрыть радостное волнение в голосе.

— Конечно-конечно, — заверила она, чуть лукаво улыбаясь. — Что ж, заходите ещё, если захотите о чём-то поговорить… или что-нибудь передать Галеону.

Куппер едва заметно дёрнулся. В её голосе прозвучало что-то странное — словно она уже знала, что ему очень скоро придётся вновь обратиться к ней.

Он немного покачивался на пятках, обдумывая её слова. Ему всё ещё казалось, что он не совсем их понял — или, скорее, не совсем мог применить к себе. Но одно в них задело его особенно.

"Думать и не делать — вот что по-настоящему плохо."

Но он ведь действительно... делал?

Он переживал за Айвора, за Галеона. За последние недели он так часто чувствовал себя лишним, бесполезным, не способным повлиять на ход событий. Он был просто Куппером Горбецом — гномом, который читал книги, разбирался в рунах и мог запомнить наизусть половину трактата за вечер. Он не был героем. Он не был тем, кто бросается в самую гущу событий, рискуя собой.

Но если даже госпожа Келлианн считает, что его размышления чего-то стоят…

Он крепче сжал рукоять своей сумки, полной заметок и записей, и глубоко вдохнул.

Почему-то, когда Келлианн говорила о том, как важно делиться своей тревогой, перед его мысленным взором вспыхнул именно он — Айвор, вечно погружённый в себя, недоступный, хранящий все свои чувства за равнодушной маской.

"Я справлюсь." "Это неважно." "Всё под контролем."

Куппер слышал эти фразы снова и снова, но чем больше он думал о них сейчас, тем меньше верил. Айвор никогда не говорил, что у него что-то не в порядке. Никогда не делился сомнениями.

"Потому что считает это слабостью?"

Куппер нахмурился.

Ему вдруг подумалось: а когда в последний раз Айвор по-настоящему просил о помощи?

И что, если однажды станет слишком поздно?

Его пальцы сжали рунный камень крепче.

Куппер не любил лишние разговоры. Он не умел как Айвор красиво строить фразы, не умел как Галеон бросаться словами с лёгкостью, превращая даже мрачную истину в забавную шутку.

Но он мог что-то сделать.

Он должен был поговорить с Айвором.

Куппер закусил губу. Внутри ворочалась неприятная мысль: он ведь тоже таким был. Возможно, всё ещё таким и остался.

Айвор никогда не рассказывал, что у него на сердце. Он замыкался, прятал тревоги за отстранённостью и тяжёлым взглядом. Но ведь… ведь и Куппер поступал почти так же?

Только его тревоги не выглядели такими же значительными. Вот в чём была разница.

Он мысленно вернулся к тому утру, к своим записям, к рунному камню, к отрывкам, что он выводил на бумаге. Он говорил с камнем, но ни с кем из живых не делился своими страхами. Ни с Айвором, ни с Галеоном. Даже Фунту он бы не смог рассказать.

Мелинг мотнул головой и быстрым шагом вышел из коридора, направляясь в сторону студенческих аудиторий. Хоть он и пытался и заверить себя, что всё будет хорошо, что Галеон в порядке, и что Айвор наверняка вскоре объявится… тревога в груди так просто не унималась.

***

Куппер не был трусом. Ну, почти. Он просто не любил попадать в неприятности. А эта часть академии прямо-таки дышала неприятностями.

Общежития факультетов, к которым он сейчас направлялся, имели далеко не самую лучшую славу. Альвера была самым малочисленным и, пожалуй, самым отстранённым от академических будней факультетом. Его студенты держались особняком, а о самом факультете говорили мало — скорее из осторожности, чем из равнодушия. Здесь изучали дисциплины, которые вызывали немало споров среди великих умов: некромантию, псионику, разум и секреты его глубин. Подобное требовало невероятного усердия и сосредоточенности, и потому студентов Альверы отличали упорство, трудолюбие и целеустремлённость. Однако, несмотря на мрачноватую репутацию, факультет был не столько зловещим, сколько забытым. О нём редко вспоминали, а его ученики, казалось, сами предпочитали оставаться в тени. Разумеется, Айвор принадлежал именно к нему.

Миргаль, напротив, был словно злобный, буйный брат-близнец Альверы. Если первый славился молчаливым отстранением, то второй гремел шумом, безрассудством и бесконечными инцидентами. Здесь царил хаос, граничащий с полоумием: взрывы в лабораториях, дуэли в коридорах, подпольные игры с заклинаниями. Все худшие выходки и беды академии, как правило, случались по вине местных студентов. В Миргале учились те, кто был слишком амбициозен даже по меркам академии, те, кто видел в магии инструмент власти и средство достижения целей, но, в отличие от скрытных альверцев, они ничуть не чурались это демонстрировать. Их сила была напоказ, их дерзость — частью характера. Конечно же, наверняка Ормандо попал на него.

Куппер знал, что Айвор был на Альвере. А Ормандо — наверняка на Миргале. Что их двоих вообще могло объединять? Как они смогли сойтись? Куппер нахмурился, торопливо пробираясь через объединённый двор этих двух факультетов.

Место было... своеобразное. Строго говоря, это был очередной небольшой парк, с широкими каменными дорожками, фонтаном в центре, обрамлённым каменными фигурами Сенктума и Лидианы, пожимающими свои каменные руки, и несколькими уютными аллеями, уставленными лавками. В обычный день здесь было бы спокойно, но сейчас, в выходной, всё пространство кипело жизнью. Студенты сидели небольшими группами, кто-то азартно спорил, кто-то учил заклинания, а кто-то просто отдыхал, лениво потягиваясь под мягким зимним солнцем.

Куппер старался держаться поодаль, но всё равно краем уха улавливал разговоры.

— Слыхал, какое погоняло им надумал кто-то?

— Кому?

— Зазнайке и хазиру!

Куппер едва не споткнулся.

— А, мы всё ещё про них говорим? — второй студент фыркнул. — И какое же?

— Ха... чёрт-аж-два!

— Ну и нелепица.

— Да ладно тебе, забавно же! Типа два черта, один чертовее другого!

Куппер покраснел.

— По мне так околесица, — отозвался другой голос, — к тому же их скорее трое.

— Ты про малявку-мелинга?

— Да какой там малявка, он постарше их будет, насколько я знаю.

Куппер шумно втянул воздух, крепче сжимая свёрток с гостинцами.

"Ну и пусть говорят. Пусть говорят сколько угодно."

Он ускорил шаг, не обращая внимания на спины зевак, мелькавших по сторонам.

Перед ним вырисовывался вход в общежитие. Тяжёлая дубовая дверь, украшенная арканическим символом Альверы.

Куппер глубоко вздохнул и шагнул вперёд, навстречу неприятностям.

Он стоял в тускло освещённом холле, переминаясь с ноги на ногу. Ему доводилось бывать в чужих общежитиях, но сейчас, в коридорах Альверы, он чувствовал себя совершенно потерянным. Слишком тихо, слишком мрачно, даже воздух казался немного затхлым, как в старых дальних секциях библиотеки, где столетиями скапливалась пыль забытого знания.

Он поёжился и сделал пару шагов вперёд, наконец отыскивая взглядом каморку коменданта.

— Простите… — осторожно начал он, заглядывая внутрь.

За столом, склонившись над грудами исписанных бумаг, сидел бледный, щуплый полуэльф с жиденькой бородкой. Он лениво поднял глаза, смерив мелинга оценивающим взглядом, затем промычал что-то невнятное, продолжая выводить пером новые записи.

— Чего вам?

— Я ищу... — Куппер запнулся. — Айвора Аурхейра, вы не видели его сегодня?

Полуэльф хмыкнул, криво усмехнувшись.

— Аурхейр, говоришь? Давно я его не видел.

Купперу показалось, или в голосе коменданта проскользнуло облегчение?

— Он живёт с мистером Лангвидом. А тот недавно вернулся, так что если кто и в курсе, где пропадает ваш приятель, то это он.

— Понял. А г-где его найти?..

Комендант отмахнулся, указывая на дальний коридор.

— Вторая дверь направо. И смотри у меня, без глупостей. Посторонним в жилые зоны можно только в дневное время.

Куппер кивнул, пробормотав слова благодарности, и поспешил прочь, прежде чем его успеют задержать лишними вопросами.

Коридоры тянулись длинными, затемнёнными переходами, освещёнными редкими магическими лампами. Куппер двигался по указанному пути, сжимая свой рунный камень, словно в поисках поддержки.

Наконец, он остановился у нужной двери.

И внезапно его охватило оцепенение.

"Что я ему скажу?"

"Эй, Айв, я беспокоюсь за тебя, поделишься со мной своими тревогами? Госпожа Келлианн сказала…"

Куппер скривился, подавляя желание выругаться. Вот уж кого Айвор точно не захочет слушать, так это госпожу Келлианн. Как бы он её ни уважал, ему никогда не нравились её методы.

Он вздохнул, припнув носком сапога стену. Затем обессиленно прислонился к ней спиной и сполз вниз, садясь прямо на холодный пол.

Тишина.

Он прислушался. Внутри не было слышно ни шагов, ни голосов, ни даже обычного скрипа мебели.

Ни мистера Лангвида, ни тем более мистера Аурхейра там не было.

И Куппер понятия не имел, где его искать.

Он стиснул зубы, сцепляя пальцы в своих кудрях, словно пытаясь вытащить из них хоть крупицу полезной мысли. Затем раздражённо постучал запястьем по лбу, негромко выругавшись:

— Глупец, глупец, глупец…

Он был в панике. Айвора не было на занятиях уже два дня, но Куппер списывал это на усталость или занятость. Сегодня же был третий день — и его по-прежнему нигде не было.

"Что, чёрт возьми, случилось?"

Куппер уже собирался встать и снова пойти расспрашивать студентов, но внезапно дверь перед ним открылась.

Он замер.

Дверь качнулась в сторону, и теперь между ним и коридором была деревянная преграда. На секунду Куппер подумал, что это Айвор, но никаких слов не последовало — только тихий, ровный вдох. Затем шаг.

Дверь закрылась.

Перед ним стоял незнакомец.

Морщинистое, покрытое белыми шрамами лицо пряталось в тени капюшона. Бинты охватывали пальцы, ускользая в складки потрёпанного плаща, сотканного из невероятно длинных, иссиня-чёрных перьев. Снег, налипший на ткань, чуть поблёскивал в неровном свете ламп.

Незнакомец молча выпрямился, его напряжённые плечи дрогнули, а затем…

Он сорвался с места.

Куппер даже не успел вскрикнуть. Фигура скользнула мимо него почти беззвучно, но перед тем, как исчезнуть за углом, незнакомец всё же бросил последний взгляд.

Его серые глаза — полные чего-то неуловимо жуткого — встретились с глазами Куппера.

А затем он исчез.

Только после этого Куппер сумел вдохнуть. Его сердце бешено колотилось. Он подскочил, чуть не падая от резкого движения, и распахнул дверь, заглядывая внутрь.

Комната.

Пустая.

Время, казалось, застыло, оставляя нетронутым весь этот странный контраст.

В стороне — аккуратно прибранная, почти аскетичная половина Айвора, где на письменном столе всё ещё лежал раскрытый не то учебник, не то записная книга.

В другой — абсолютный хаос, свойственный Ормандо, оставленные в беспорядке вещи, одеяло, небрежно сваленное с кровати, и бутылка вина на прикроватной тумбе.

Но самих их здесь не было.

Куппер медленно вошёл, сглотнув, его пальцы нащупали под воротником рунный камень.

Куппер подошёл к столу, сердце всё ещё билось неровно после странной встречи в коридоре. Он опустил взгляд вниз и застыл.

На деревянной поверхности, среди аккуратно разложенных перьев и чернильниц, лежала раскрытая записная книга Айвора.

Страница была заполнена жутким рисунком.

Человек, укрытый в тенях, с искажённым, сломанным силуэтом птичьей маски. Он тянул руку вперёд, и хотя глаза его оставались скрытыми, рисунок передавал необъяснимую тревогу.

Куппер зажал рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, и резко обернулся к двери.

Тишина.

Только слабый гул академических коридоров доносился снаружи, приглушённый.

Куппер медленно перевёл взгляд обратно на стол, наклонился, его пальцы невольно коснулись края страницы.

Рядом с рисунком, на второй половине раскрытой книги, лежал осколок кристалла. Он был неровный, будто отломленный от чего-то большего. Свет, проникающий сквозь окно, играл на его гранях, окрашивая вечерние тени в бардовый оттенок.

— Красный… сигилум… — выдохнул Куппер почти беззвучно, но даже собственный голос показался ему чужим.

Он смотрел на осколок, чувствуя странную, липкую дрожь в груди. Это был не просто магический камень.

Его рука медленно потянулась к нему, но что-то внутри пронзило его страхом. Он не должен прикасаться к нему. Он отдёрнул руку в тот момент, когда его взгляд уцепился за окно. Вернее за то, что он видел за ним.

Он подбежал, едва не опрокинув чернильницу со стола, и вцепился в подоконник, расширив глаза.

Фигура в плаще из перьев пересекала окраину внутреннего двора, петляя между деревьями, пока не исчезла за снежной изгородью.

Куппер позабыл обо всём.

Обо всех своих страхах, о том, что он ненавидит быть в центре внимания, о том, что до жути боится облажаться.

Он распахнул окно и заорал:

— Остановите его! Там! Там!

Люди обернулись.

— Слева от фонтана, за оградой! Здесь был посторонний!

Куппер споткнулся о свои же слова, сердце колотилось так, что отдавало в уши.

— Вор! Вор! — выкрикнул он с пущим энтузиазмом, размахивая руками.

Толпа начинала шептаться, но никто не сдвинулся с места. Кто-то фыркнул, кто-то посмеялся.

Куппер взмахнул рукой, и поток воздуха окутал его одежды, подхватывая его в воздух.

Он не подумал о приземлении.

Он плюхнулся в снег, распластавшись, а потом, не дожидаясь насмешек, вскочил и бросился туда, куда указывал.

Толпа гудела позади, но ему было всё равно.

Он мчался вперёд, проваливаясь в снег, чуть не падая, но снова и снова поднимаясь, продолжая идти по свежим следам.

"Что я делаю?!"

Мысль мелькнула в голове, но быстро испарилась, вытесненная заволакивающей абсурдностью происходящего.

Он утопал в сугробах, сбивая дыхание, не отрывая глаз от тянущихся дальше следов, но…

Следы оборвались.

Прямо перед ним.

Кругом только снег, деревья, давящая тишина.

Куппер медленно зашагал вперёд, озираясь по сторонам.

Никого.

Только его собственное дыхание, сбитое и прерывистое.

Он сжал кулаки, выдохнул, прикрыл глаза.

"Это просто сон…"

— Скажите, что я просто сплю… — пробормотал он вслух, падая на снег.

Небо было тёмным, вечернее солнце уже опускалось за шпили Академии.

Но что-то в воздухе изменилось.

Куппер почувствовал это раньше, чем увидел.

Чьё-то присутствие.

Он открыл глаза.

И замер.

На ветке старого, покрытого инеем дуба сидел он.

Человек в перьях.

Темные одежды сливались с сумраком, но чёрные, длинные перья выделялись на фоне белого инея, как следы копоти на снегу.

Человек плавно склонил голову набок, точно изучая его.

— Что сон, что реальность… всё одно, юный мелинг.

Голос глубокий, хриплый, как ветер, гуляющий среди развалин.

Куппер вцепился пальцами в снег, проглотив комок в горле.

— Зачем?..

Тот не ответил сразу.

Он только выпрямился, медленно, как будто двигался в иной, чуждой этому миру реальности.

— Времени у меня не много, но ты заслужил задать один вопрос.

Куппер задохнулся от волнения, не зная, что сказать.

Но слова сами слетели с его губ.

— Зачем ты дал эту книгу? Почему именно Фунту? Ты знал, что он передаст её мне?

Он зажмурился, словно боялся ответа.

— Но я…

Он замялся, а потом, сам не понимая, зачем сказал:

— Я всего лишь Куппер. Куппер Горбец.

"Простой мелинг, мечтающий разгадать тайную формулу маготворения."

Человек чуть качнул головой.

— Ты знаешь, юный мелинг, что наша судьба не принадлежит нам?

Куппер чувствовал себя так, словно земля уходит из-под ног.

— А кому тогда? — прошептал он.

Человек замолчал.

— С недавних пор я ищу ответ на этот вопрос. Но что касается тебя…

Он выдохнул, чуть склонив голову.

— Считай это маленьким презентом. Не от судьбы, но от меня.

Куппер дрогнул.

— Я всего лишь ускорил процесс. По крайней мере, я на это рассчитываю.

— Зачем... тебе это?

Тишина.

Затем чужак усмехнулся.

— Однажды ты станешь выдающимся гномом.

Холод пробежал по спине Куппера.

— Так было сказано, и так оно будет.

"Кем сказано?!" — хотел выкрикнуть Куппер, но язык не слушался.

— Никогда не сдавайся.

Голос чужака звучал странно.

— Потому что иначе…

Он медленно поднял голову.

— Твоя нить обратится петлёй.

— Нить?..

Куппер заморгал.

Он схватился за снег, пытаясь встать. Но чужака уже не было.

Только следы на ветке и медленно падающее вниз перо.

Куппер застыл.

Снег скрипел под сапогами, аллея тонула в янтарном свете заката, а воздух был таким холодным, что, казалось, можно было разбить его, как стекло.

Но Куппер не чувствовал холода.

О не знал, сколько времени прошло, с того момента, как он вышел из сугроба и побрёл дальше, не разбирая дороги.

Пока ноги сами не привели его сюда. В сердце Академии.

Магистерская аллея.

Он здесь никогда не был. Но сейчас это казалось неважным.

Он шёл вперёд, рассматривая всё вокруг, но взгляд ни за что не цеплялся.

Все эти переплетающиеся дорожки, все эти парки, общежития, корпуса…

Лабиринт.

Академия — это лабиринт.

Полный таких же, как он.

Студентов, мечтающих о великом будущем.

Или погрязших в тоске по дому.

Или прожигающих дни, не ведая, зачем они здесь.

Но их всех объединяло одно. Никто не знал, что ждёт за очередным поворотом.

И Куппер тоже не знал.

Но он продолжал идти.

Дальше.

И дальше.

И ещё дальше.

Он не знал, зачем.

Просто нужно было идти.

Пока мысли не растворятся, пока голова не станет легче.

Но чем дольше он брёл, тем тяжелее она становилась.

И тогда он её увидел.

Одинокую фигуру, сидящую на скамейке, среди заснеженного парка.

Госпожа Келлианн.

В серебристых волосах сверкали крошечные льдинки, губы были слегка тронуты алым холодом, тонкие пальцы перелистывали страницу.

Идеальный, безмятежный образ. Как королевский эльф, сошедший с холста великого художника.

Куппер остановился, не в силах заговорить. Он просто стоял. В десяти шагах от неё. Как вкопанный.

Келлианн подняла на него глаза — глубокие, таинственные, точно покрытый инеем янтарь.

— Мистер Горбец?..

Куппер не ответил. Его губы дрогнули, но звук так и не сорвался с языка.

Он не знал, зачем пришёл сюда. Не знал, что сказать.

Он просто стоял, слегка сутулясь, сгорбив плечи под тяжестью собственного сбитого дыхания и хаоса в голове.

Келлианн спокойно закрыла книгу, положив её на колени. Словно ожидала его появления.

— Мистер Горбец? — повторила она, на этот раз чуть тише.

Тон её был как обычно нежный, без укоров, но в нём звучала настойчивость.

Куппер перевёл взгляд на снег под ногами.

Потом глубоко вдохнул и подошёл ближе.

"Я просто хотел передать Айвору книгу… Просто узнать, как у него дела… Он ведь посещает ваши занятия. Просто узнать, всё ли в порядке… Я не видел его несколько дней..."

Но стоило оказаться перед Келлианн, как он понял, что лгал себе.

Он хотел понять, что с ним происходит.

Почему он не может выбросить из головы всё, что случилось за последние недели?

Почему это не похоже на его обычное любопытство?

Почему он чувствует, что оказался в чем-то намного большем, чем может постичь?

И почему больше всего на свете ему хочется просто вернуться в библиотеку и зарыться в книги, делая вид, что ничего этого не было?

Келлианн внимательно наблюдала за ним.

— Вы выглядите рассеянным. Что-то случилось?

— Я… — Куппер сглотнул, чувствуя, как подкашиваются колени. — Простите, я вас побеспокоил, я просто…

Что он здесь делает?

Он не хотел никого видеть.

Не хотел говорить.

Но почему-то пришёл именно сюда.

Келлианн не отрывала от него взгляда, в её чертах читалось спокойное, терпеливое ожидание.

— Госпожа… можно… один вопрос?

— Конечно, мистер Горбец.

Куппер нервно потёр переносицу.

— Вы когда-нибудь чувствовали, что… — он замялся, подбирая слова.

Келлианн терпеливо ждала.

— Что стоите на грани чего-то важного, но не понимаете чего?

Она мягко улыбнулась.

— Каждый день.

Куппер моргнул.

— О…

Он смущённо отвёл взгляд.

— Но вы ведь… всё знаете.

— Нет, мистер Горбец.

Её голос был мягким, но в нём сквозила сила.

— Я знаю меньше, чем вы думаете.

Куппер задумался.

Всё, что с ним происходило в последнее время — этот человек в плаще, книга, Айвор, его собственные страхи — было ли это той самой гранью?

Келлианн мягко похлопала по обложке книги, словно призывая мысли Куппера к молчанию.

— Но если вы чувствуете, что стоите на грани, значит, настало время сделать шаг.

Куппер почувствовал, как что-то сжимается внутри.

— Вы ведь… — он резко замолчал.

Келлианн внимательно посмотрела на него.

— Да, мистер Горбец?

Куппер медлил.

Он хотел рассказать.

Про книгу.

Про человека в перьях.

Про Айвора.

Но не смог.

Он сжал края своей мантии.

— Спасибо, госпожа.

Она улыбнулась, словно и не ждала другого ответа, мягко и чуть загадочно, как у неё всегда бывало.

— Я только что вернулась после встречи с мистером Фахури, — внезапно она сменила тему, а Куппер едва заметно оживился, — Наши занятия подошли к концу, и уже завтра он сможет вернуться к занятиям.

— Ч-что, правда? Уже завтра?

— Да.

Она аккуратно провела пальцам по обложке книги, что прежде читала.

Куппер на этот раз взглянул на книгу внимательнее.

Книга была старая, но ухоженная — витиеватый орнамент золотился на её корешке, а обложка, кажется, была из какого-то особого тёмного пергамента. Но больше всего его внимание привлёк сам текст: он сразу понял, что это не общий язык и не двергская рунопись. Символы были слишком изогнутыми, плавными, но при этом строго упорядоченными.

Хазирский?

— Это… одна из книг из хазирской библиотеки? — Куппер не сдержал любопытства.

— Полагаю, что так, — Келлианн перевела на него взгляд, уголки её губ дрогнули в улыбке, — но мистер Фахури уверил меня, что она принадлежала лично ему.

Куппер уже почти позабыл о тревоге, а глаза его заискрились детским восторгом.

— Так это его книга!

В этом было что-то… приятно символичное. Галеон, конечно, не был похож на человека, который держал бы у себя старые фолианты и вчитывался в древние тексты, но Куппер знал, что тот способен удивлять.

— А вы знаете хазирский? — не унимался он.

Келлианн слегка наклонила голову, с лёгким кокетством.

— Конечно. Я знаю многие языки, мистер Горбец.

— Даже двергскую рунопись?

— Вполне.

Куппер на мгновение ощутил благоговение. Он, который уже второй год пытался разобраться в письменности каменного народа, чувствовал себя по сравнению с ней совершенно беспомощным.

Келлианн же, видя его восхищение, снова улыбнулась — но уже теплее, мягче.

— Если хотите, я могу вам почитать.

Куппер застыл.

Что?

Это предложение застало его врасплох.

Госпожа Келлианн — чтица? Ему? Здесь, прямо на этой заснеженной аллее?

Он понимал, что, конечно, можно было бы отказаться, сославшись на дела или усталость… но отказаться от такого предложения было бы просто глупо.

Он даже поджал губы, чтобы не выглядеть слишком воодушевлённым, но, кажется, у него плохо получилось.

— Сочту за честь, госпожа, — всё же произнёс он.

— Ничего такого, — она покачала головой, листая страницы. — Мне приятна ваша компания, мистер Горбец. К тому же, я наслышана о вашей страсти к старым сказаниям и секретам. А эта книга таит в себе и то, и другое.

Она нашла нужную страницу, чуть пригладила её пальцами и, приосанившись, начала читать на чистом, родном для Куппера лингулинге, чем в очередной раз восхитила такого впечатлительного мелинга, как Куппер.

Куппер устроился поудобнее, упираясь ладонями в лавку и глядя на неё снизу вверх. Пускай где-то там, под сердцем, его всё ещё колет тревога, сейчас ему нужно позволить себе отвлечься, тем более, раз ему выпала такая возможность.

— Легенда о Пепельном Страннике гласит...

Легенда о Пепельном Страннике

Однажды Пепельный Хранитель, Схнарлокашаан , взял горсть праха с родных земель хазиров и вдохнул в него пламя. Так явился тот, кто не знал своего имени, кто не знал своего прошлого, кто не знал своей цели, но кому суждено было идти. Его путь не был короток, не был лёгок и не был предначертан. Он шёл туда, где ждала его судьба, но сама судьба оставалась для него безмолвной.

Пепельный странник шёл долго, сквозь зной и пески, сквозь ветры, пронизывающие до костей, сквозь ночи, в которых звёзды гасли одна за другой, будто забывали дорогу домой. Он не знал, дойдут ли его ноги до пожранной демонами земли, но они шли, и этого было достаточно.

Наконец, дорога привела его в безмолвные земли, где солнце последний раз восходило так давно, что никто не помнил его цвета. Эти земли были забыты не только хазирами, но и самим миром. Грязные серые дюны укрывали кости павших, древние колонны чернели в порочном пепле, а на западе, где кончались барханы, затаился ужас, имя которого не решались произносить даже самые из отважных наших братьев хазиров.

Там, в самом сердце проклятых песков, свив себе трон из обожжённого камня, жил демон.

Отроду он был безымянным, как и странник, но хазиры нарекли его Лазаалшур — Огненная Буря. Он был порождением ненависти и порочного жара, проклятый самим собой. В его глазах пылали угли былого, в его дыхании таился горячий ветер, сжигающий даже мысли.

Когда Пепельный странник ступил в земли демона, ветер стих. Даже песок, казалось, перестал скрипеть под ногами.

— Как странно видеть кого-то из живых здесь, где больше нет солнца. — голос Лазаалшура разнёсся по барханам, заставляя древние колонны трещать.

Странник ничего не ответил.

— Ты пришёл бросить мне вызов, смертный?

— Я не имею такой чести, — спокойно сказал странник. — Как не имею ни имени, ни цели. Я лишь хочу, чтобы мои братья и сёстры жили спокойно, но они не могут. Их тревожит буря, что ты насылаешь на нас.

Лазаалшур рассмеялся, и от его смеха пески дрогнули.

— Ты просишь у пламени оставить сухую траву? Ты просишь у ветра оставить гаснущий огонь?

Странник кивнул.

— Тогда покажи мне, смертный, какого цвета твоя душа.

И Лазаалшур бросился на него.

В первый миг его пламя окутало всё его тленное царство, и, казалось, не останется ничего, кроме пепла. Но странник не сгорел. Его кожа почернела, но не треснула. Его одежда тлела, но не осыпалась. Он поднял руку, и песок поднялся вместе с ним, скручиваясь в ураган, отражающий огонь демона.

День и ночь они бились. Когда огонь смирялся, поднимался песок. Когда песок оседал, вновь вспыхивало пламя. Барханы расплавлялись, превращаясь в чёрное стекло, воздух гудел, а звёзды — те самые, что забыли дорогу — снова начали смотреть на мир, привлечённые сиянием битвы.

На третий день Пепельный странник, обожжённый и ослабленный, сделал шаг назад.

Лазаалшур застыл.

Тогда странник достал из-за пояса горсть пепла — того самого, что Снарлок дал ему при рождении.

— Ты пламя, что сжигает, — сказал он. — Я пепел, что остаётся.

И он раскрыл ладонь.

Пепел взмыл в воздух, и демон понял, что обречён.

Огонь не может сжечь пепел.

Он бросился в атаку, но его пламя больше не могло причинить вред страннику. Оно лишь кружилось вокруг него, словно не смея коснуться.

— Я не боюсь тебя больше, — сказал странник, глядя на демона.

И Лазаалшур исчез.

С тех пор буря больше не трогала земли хазиров.

А Пепельный странник пошёл дальше.

Куда — никто не знает.

И падал пепел. И звёзды горели.

Глава 8. «Голос Ветра»

Ночью сон так и не пришёл. Я просто сидел в полумраке, глядя в потолок, пока за окном не начала бледнеть пелена ночи.

Теперь, когда всё улеглось, когда тишина вновь заполнила голову, мысли складывались в целую картину. Каждый мелкий штрих, каждый взгляд, каждый жест, который я видел у Галеона, но не придавал значения. Деревянная походка, движения с осторожностью, закрытая одежда, слишком частые оправдания синяков и ссадин: "Да ерунда, дуэль не задалась", "На лестнице споткнулся", "Ты бы видел того парня, у него теперь нос сломан!" — рассказывал он, всегда весело, всегда шутя.

Как, чёрт возьми, я мог этого не замечать?

Но что меня тревожило ещё больше — знали ли в Академии? Видели ли наставники, преподаватели, старшие студенты то, что происходит за запертыми дверями хазирского общежития? И если видели, то почему просто мирились с этим?

"Пусть слова твои звучат свободно, как ветер в полях, но не пытайся сломить чужую веру. В мире, полном красок, истина всегда будет такого цвета, который узреть можешь только ты."

Ардепош, великодушный король Абиттера...

Академия, как ни крути, вместе со всеми её магистрами и архимагами был под его крылом, являясь одним из самых прогрессивных центров знаний и магократической культуры. Здесь изучали магию, философию, науку, но и традиции — их тоже уважали, их почитали. Видимо, даже такие, как эта.

Знал ли об этом отец?

Дерет... Чего-чего, а увлечения хазирской культурой за ним было не отнять. Я помнил его длинные беседы с восточными послами, помнил, как он с благоговением разбирал свитки, привезённые из Карафиша, помнил книги, затёртые до трещин на переплётах. Всё, что касалось хазиров, пленяло его. Иногда мне казалось, что он завидовал им — их страсти, их яркости, их свободе.

Если бы он знал, что я видел...

Я не был уверен, что мне бы понравился этот разговор.

Рассвет только забрезжил, когда мы с Галеоном наконец двинулись в сторону главного корпуса.

Молча.

Не потому, что нам нечего было сказать — а потому что говорить было не нужно. Мы оба знали, что это утро должно было остаться таким, каким было. Глухим, наполненным лишь нашими шагами и редким шелестом ветра. Мы пересекли пустующие коридоры, миновали двор, пустой, залитый бледно-голубым предрассветным светом, и двинулись дальше.

Когда мы добрались до той самой тайной тропы, по которой я с Ормандо прокрадывался в хазирское общежитие, я на мгновение задержал шаг. Галеон заметил, но ничего не сказал. Только взглянул на меня краем глаза, а затем шагнул вперёд, будто знал дорогу лучше меня.

Я тяжело выдохнул, глядя себе под ноги. Галеон шагал чуть впереди, уверенно, без оглядки, будто и не пережил той ночи.

Будто ничего не случилось.

— Вроде бы ты всегда ворчал на то, с какой неохотой я иду на занятия, отчитывая за то, что мы опять опоздаем, — пробормотал он. — Так чего ж ты плетёшься как...

— Ты ещё спрашиваешь? — буркнул я.

Галеон фыркнул, замедлив шаг.

— Ладно, Айвор, хорошо. Что мне ещё сделать или сказать, чтобы ты перестал ходить как пришибленный?

Я не сразу ответил. В голове клубилось слишком много вопросов, но один вырвался сам собой:

— А Келлианн видела это клеймо на двери? Неужели она в курсе о том, что там происходит?

Галеон едва заметно дёрнулся, но тут же взял себя в руки.

— В курсе, — ответил он с нажимом.

Я сжал кулаки.

— Ясно. Значит, и академия в курсе, что у вас там происходит.

— В курсе, — повторил он, на этот раз медленнее. — Смирись с этим, и не морочь себе голову.

— Вот почему ты держишься в стороне от остальных хазиров…

— Айвор, хватит!

Его голос прозвучал резко, гулко, срываясь на ярость. Тёмная аллея словно замерла вместе со мной.

— Раньше было ещё хуже, — процедил он, даже не оборачиваясь. — Едва ли я чем-то отличался от обыкновенного раба — ни прав, ни привилегий, сплошная боль и никакого будущего.

Я молча смотрел ему в спину, и в какой-то момент мне показалось, что он сжал кулаки так же, как и я.

— Мне дали шанс, Айв, — продолжил он тише. — Я им воспользовался, и обязательно выжму из этой возможности всё, до последней капли. Я здесь, я учусь, у меня есть друзья. А остальное не за горами.

Мы сделали ещё несколько шагов по аллее, погружённые в это тяжёлое, сгустившееся между нами молчание.

И тут Галеон вдруг вздохнул и резко сменил тон:

— А теперь кончай дуться, и лучше расскажи мне, как вы умудрились проскользнуть в общежитие! Вот это я бы послушал.

Я моргнул, чувствуя, как уголки губ дёрнулись вверх.

— Не думаю, что тебе понравится ответ.

— Всё равно рассказывай. Я тут страдал, пока ты, судя по всему, развлекался.

Я устало качнул головой.

— Ормандо.

Галеон тут же выругался и застонал:

— Ох уж этот щёголь… Ладно, ладно, выкладывай. Только не говори, что вы уговорили кого-то из старост.

Я усмехнулся:

— Мы хотели, но нет. Мы просто пробрались через библиотеку.

Галеон резко остановился и уставился на меня с выражением живого ужаса.

— Через библиотеку?!

— Ты же сам сказал, что я должен рассказать!

Галеон закрыл лицо рукой, что-то пробормотав сквозь пальцы.

— Так что…? — переспросил я, прищурившись.

Галеон неопределённо махнул рукой, будто отгонял назойливую мысль.

— Да так. Рассказывай.

Я тяжело выдохнул, вспоминая ту ночь.

Как мы с Ормандо крались через библиотеку, как я, увлёкшись книгами, не заметил этот пристальный взгляд. Как шир'ахал, свесив хвост со спинки статуи, вещал своим томным голосом о клеймённых, о гневе Снарлока, о грехах, за которые приходится платить кровью.

А потом — его последние слова.

"Путь уже проложен, Айвор Аурхейр. Вопрос лишь в том, по какому следу ты пойдёшь."

Я стиснул зубы. Тогда это показалось мне бессмыслицей, но теперь... Теперь я не был так уверен.

— Знаю я это чудище хвостатое... — вдруг заговорил Галеон, выворачивая моё внимание обратно в реальность. — Лахеш его зовут. Староста говорил, что ему уже лет девяносто, если не больше. И никто не знает, как он вообще сюда попал и кому принадлежит. Ходит сам себе на уме, жути нагоняет лишний раз своими выходками.

Я вспомнил, как он вальяжно растянулся на полке, разглядывая меня, будто изучая насквозь.

— Но то, как он к тебе отнёсся, меня настораживает, — продолжил Галеон. — Знаешь ли, Айв, не знаю, в курсе ли ты, но они — прирождённые провидцы и мистики. И видят очень многое. Так что…

Он осёкся, останавливаясь посреди тропы.

— Так что?.. — повторил я, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается.

Галеон чуть наклонил голову, задумчиво глядя на меня.

— Если он заговорил с тобой, значит, он что-то увидел. Что именно — вопрос.

В его голосе не было ни шутливости, ни привычного лёгкого пренебрежения.

Я сглотнул.

"Путь уже проложен, Айвор Аурхейр."

Снег скрипел под ногами, а в голове засело глухое беспокойство. Беспокойство, к которому я уже начал привыкать.

Я мотнул головой, пытаясь изгнать лишние мысли.

К чёрту шир’ахала.

К чёрту эти загадки.

К чёрту весь этот кошмар, который мне довелось увидеть.

Хоть бы одну неделю без тайн и новых открытий, что переворачивают мир с ног на голову.

Я тяжело вздохнул, выпуская пар в холодный воздух.

Галеон снова выдернул меня из размышлений, хлопнув по заснеженной ветке. Мне на голову тут же обрушился снег.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Я даже не пошевелился, лишь медленно поднял на него взгляд.

Он смотрел на меня с самой хитрой ухмылкой, какая только могла существовать.

— И вообще, на Келлианн ты лучше бочку не кати. Если б не она, ну и пряники Куппера, я б там помер скорее от скуки, нежели от плётки.

Я оттряхнул волосы, но не слишком старательно — снег уже и так забился за воротник.

— Странная она всё-таки.

Галеон вскинул брови.

— Что ты имеешь в виду?

— Это она дала мне подсказку о библиотеке. К тому же, я её встретил на этой самой тайной тропе.

Галеон задумался, явно примеряя этот факт к своему представлению о Келлианн.

— Она большая голова. Уж даже побольше твоей. Я давно перестал думать о том, что у неё там в голове, и тебе советую. Эльфы, похоже, все такие.

— Какие?

— Слишком много знающие. Сам посуди, за столетия, отведённые им, они наверняка повидали очень многое.

Я кивнул.

Наверное, он прав.

— А о чём вы с ней говорили? — спросил я, отряхивая шарф.

Галеон пожал плечами.

— Да о всяком. О подавленном гневе, о чувствах, о способах их выражения. Короче, обо всём том же, о чём она говорит на занятиях. Ещё она научила меня медитации.

— Тебя? — я прищурился.

— Да, меня! — он вскинул руки. — Полезная штука, как оказалось.

Я на мгновение представил себе Галеона — сидящего в позе лотоса, мычащего себе под нос, и едва не подавился сдерживаемым смехом.

Он заметил это.

— Ты что, утку проглотил?

Я попытался сохранить невозмутимое выражение лица. Но не вышло.

Смех вырвался наружу. Громкий, разгружающий всю тяжесть мыслей, что давили мне на грудь последние сутки.

Галеон тоже фыркнул, а затем заразился моим весельем.

Мы смеялись, шагали через заснеженные дорожки, и на несколько минут мир снова стал простым и безмятежным.

***

В преддверии начала новой учебной недели, в главном холле кипела привычная суматоха.

— Ну… увидимся позже? — Галеон почесал затылок, неохотно косясь в сторону уже собравшихся в маленькую толпу однокурсников.

— Увидимся. Постарайся обойтись без происшествий, и с дуэлями лучше пока повременить.

— Ой да ну тебя, — Галеон картинно закатил глаза. — Увидимся на обеде. И только попробуй не прийти.

Я сделал вид, что тоже смотрю куда-то в сторону, но удержать улыбку не смог.

— Договорились.

Мы разошлись в разные стороны, но не успел я пройти и пары шагов, как он снова окликнул меня:

— Айв!

Я развернулся:

— Что?

Галеон коротко улыбнулся — как-то по-особенному, без своей обычной самоуверенности.

— Спасибо.

— За что?

Но он уже ушёл, догоняя своих однокурсников, а я так и остался стоять на месте, пытаясь понять, что именно он имел в виду.

Только когда на уровне груди раздался скрипучий голос, я понял, что рядом кто-то есть.

— Мистер Аурхейр, нам нужно кое-что обсудить. Пожалуйста, пройдёмте.

Я вздрогнул, опустив взгляд.

Передо мной стоял старый мелинг, декан моего факультета.

Честно говоря, его имя я никак не мог запомнить.

Что-то многосложное, с кучей лишних звуков, которые в голове никак не хотели складываться в цельное слово. Зато голос его я запомнил сразу — хриплый и тихий, но при этом настойчивый.

Я рефлекторно сглотнул.

Кто-то ещё недавно сказал бы мне, что нечего бояться, если ты не натворил ничего плохого. Но, по правде говоря, я натворил достаточно.

Нарушение комендантского часа.

Проникновение в хазирское общежитие.

Я чуть стиснул челюсти, но выдал только кивок, не задавая вопросов.

Мелинг развернулся, и я последовал за ним.

Мы миновали длинный коридор, забитый студентами, спешащими на занятия. Гул множества голосов шелестел в воздухе, пока я не услышал чей-то оклик.

— О, Айв! Явился, не запылился! Тебя там Куппер обыскался!

Я узнал голос прежде, чем успел обернуться.

Одрок, один из моих однокурсников, коренастый полуэльф с кудрявой чёлкой и вечно натянутой улыбкой, уже успел поравняться со мной. Но прежде чем я успел ответить, его резко оборвал декан.

— Мистер Лура'арин, проследуйте на занятия.

Тот пожал плечами, бросил мне короткий салютующий жест, а затем пропал в толпе.

Я чувствовал, как нарастает тревога.

Что вообще происходит?

Куппер меня ищет? Зачем?

А ещё…

Я бросил быстрый взгляд на дверь, возле которой остановился мелинг.

Учительская.

Туда меня ещё ни разу не вызывали. И я не был уверен, что это хороший знак.

Я медленно переступил порог, когда декан отворил дверь.

Небольшой зал встретил меня тесным пространством, залитым светом множества магических ламп. Казалось, здесь не было ни одного свободного клочка — всё заполняли столы, шкафы, тумбы, усеянные книгами, записями и магическими инструментами.

Мелинг закрыл за мной дверь, приглашая пройти дальше.

За большим столом уже сидели двое.

Моё внимание сразу же приковал незнакомый мне мужчина.

Он выглядел моложе, чем я мог ожидать, и, судя по всему, был атлетичен — прямая осанка, широкие плечи, но при этом в его позе чувствовалась замкнутая строгость. Как будто он держал себя в каком-то внутреннем напряжении.

Он тихо постукивал пальцами по столу, и я понял, что его взгляд уже несколько мгновений буравит меня.

Но самым странным было его одеяние. Жёлтая мантия, покрытая множеством печатей, в большинстве из которых я сразу же узнал защитные заклинания. Но были и такие, о предназначении которых оставалось только догадываться.

Где-то я уже видел нечто подобное…

Моя мысль оборвалась, когда я наконец обратил внимание на второго сидящего.

Ормандо.

Если бы я не знал его так хорошо, то, возможно, не узнал бы вовсе.

Вечно самодовольная улыбка исчезла, сменившись мрачной гримасой. А его левый глаз…

Огромный фингал, настолько тёмный и широкий, что казалось, будто кто-то попытался нарисовать ему кулаком или чем-нибудь потяжелее маску прямо на лице.

Мелинг прошёл дальше, опускаясь на своё место напротив стола.

— Прошу, присядьте, — заговорил мужчина в жёлтом.

Голос у него был низкий, но при этом удивительно ровный и отточенный, словно он привык отдавать приказы.

Я оставался стоять, как вкопанный, ещё несколько мгновений, но, скользнув взглядом по Ормандо, всё же сделал шаг вперёд, усаживаясь на скрипучий неудобный стул.

Я старался держать себя в руках, сохранять непоколебимое спокойствие, но что-то во взгляде этого человека, в его выверенных движениях, в непроницаемом выражении лица заставляло меня непроизвольно поджать губы. Я перевёл взгляд на расписной стол, стараясь сосредоточиться на узорах, но мысли уже закрутились в вихре догадок.

— Доброе утро, мистер Аурхейр, — наконец заговорил он вновь. — Позвольте представиться, моё имя — Абарканон, я являюсь представителем Жёлтых Мантий.

Я моргнул, не сразу осознавая, что именно заставило меня вздрогнуть от этих слов.

Жёлтые Мантии.

Где-то я уже слышал об этой организации.

Один раз, вскользь, когда Куппер взахлёб рассказывал мне про их корпус на окраине центра города.

Местные блюстители порядка.

Я даже видел их — ещё в свой первый день в Академии, когда пересекал главные ворота.

Толпа людей в жёлтых расписных мантиях двигалась по главной площади. Их сопровождал плавный, чёткий ритм шагов, будто бы они маршировали. Их не было слышно, но каждый их шаг словно отдавался эхом в воздухе.

Я запомнил их лица — пустые, бесстрастные, будто бы не принадлежащие живым людям.

Среди них шёл высокий эльф, его лицо было покрыто ритуальными узорами, а в руках он держал цепь — на её другом конце что-то медленно ползло по земле.

Я так и не смог разглядеть, что это было.

Кто они на самом деле?

В груди неприятно зачесалось.

— Вы меня слушаете? — голос Абарканона вырвал меня из мыслей.

Я мгновенно поднял глаза.

— Да, конечно, извините, — машинально ответил я.

Абарканон прищурился.

— Гляжу, бессонная нынче ночь у вас выдалась, — зловеще подметил он, едва заметно косясь в сторону Ормандо.

Я сразу понял, что он имеет в виду, и почувствовал, как к горлу подступает холодный страх.

Ормандо резко дёрнулся вперёд, возмущённо размахивая руками.

— Простите, что вмешиваюсь, но что за сыр-бор здесь происходит? — он сделал широкий жест, будто театрально разводя руками. — Я ведь уже сказал вам, что да, увы и ах, я нарушил великовымученные правила, покинул своё общежитие в ночное время, пробрался в хазирское… причём здесь вообще Айвор?

Его голос звенел вызовом, но в глазах читалось напряжение.

Я не знал, что испытываю — благодарность за попытку выгородить меня или стыд за то, что он втянут в это вместе со мной.

Но прежде чем я успел что-то сказать, Абарканон резко взмахнул рукой.

— Молчите, мистер Лангвид, — его голос прозвучал как удар хлыста. — Своё слово вы уже сказали.

Ормандо сжал кулаки, но замолчал.

Маг снова медленно осмотрел комнату, его взгляд скользил по стенам, по лицам, по самой тени в углу, и это движение было таким зловещим, что я рефлекторно вцепился в край своей мантии.

— Доподлинно известно, — размеренно начал он, опуская широкую ладонь на стол, — что вчера вечером вы не вернулись в своё общежитие в положенное время.

Он пошевелил пальцами, и массивные перстни с гравировками тихо скрежетнули по дереву.

— Извольте объясниться, где вы находились всё это время.

Мысли ударились о черепную коробку с такой силой, что я почувствовал головокружение. Стоит ли говорить правду? Попробовать подыграть Ормандо?

Но что тогда сказать? Что можно выдумать так, чтобы оно не рассыпалось под пристальным взглядом этого человека?

— Мистер Аурхейр, — голос мага стал ниже, угрожающе мягче. — Отвечайте.

— Я… — я быстро сглотнул, стараясь говорить ровно. — Отправился проведать друга.

— Куда именно?

— В хазирское общежитие.

Сбоку раздался тихий вздох. Ормандо, прикрыв лицо ладонью, обречённо покачал головой.

— Вы остались там до утра?

Этот вопрос застал меня врасплох.

— Да.

— Есть кто-нибудь, кто может это подтвердить?

— Галеон Фахури. Я навещал его и остался у него.

— Приведите этого хазира, — не раздумывая распорядился Абарканон, косясь в сторону Ормандо. — Мистер Лангвид, вы свободны.

Я заметил, как мимолётно дёрнулось лицо декана. Ему явно не нравился этот приказ, но спорить он не стал. Встав, он молча покинул учительскую.

Ормандо громко фыркнул, всем своим видом показывая недовольство.

— Ну и ладно, без меня скучать будете, — пробормотал он, двигаясь к выходу, но перед тем как скрыться за дверью, бросил мне косой взгляд — с оттенком сожаления.

Как только дверь закрылась, Абарканон подался вперёд, почти заполняя собой всё пространство передо мной.

— Когда вы последний раз видели Куппера Горбеца?

Холодный, отточенный вопрос вонзился в сознание, как лезвие.

Сердце дрогнуло и сорвалось в бешеный ритм, больно ударяя в рёбра.

— Куппера?.. — губы словно не слушались. — Я… не помню…

— Думайте, Айвор, — голос мага был строг, но не нетерпелив. — Когда вы последний раз видели его?

Лихорадочно прокручиваю в голове последние несколько дней.

— Дня три назад, наверное.

— Где именно?

— В библиотеке…

— Он выглядел обеспокоенным?

Обеспокоенным…

Я вспомнил, как Куппер тогда сидел, окружённый грудами книг, бормоча что-то себе под нос, хмурясь, листая страницы с такой жадностью, будто боялся, что они сгорят у него в руках. Он действительно был странно напряжён.

Почему я не спросил?

— Он выглядел немного рассеянным, — осторожно произнёс я. — Но нет, ничего особенного он мне не говорил.

Абарканон смотрел на меня чуть дольше, чем нужно, прежде чем медленно кивнуть.

— Вы уверены?

Я поймал себя на том, что снова вцепился в край мантии.

— Да.

Маг наклонился вперёд, и в его глазах впервые мелькнул лёгкий намёк на выражение — что-то вроде приглушённого интереса.

— Этим утром мистер Горбец был найден в состоянии психического паралича на одной из дальних аллей академического парка.

Я не помню, как оказался на ногах.

Воздух словно выдуло из лёгких. Сердце застучало где-то в горле, будто вбивая гвоздь в реальность этих слов.

— Что с ним случилось? — голос звучал неестественно твёрдо, холодно, но внутри всё трещало, скреблось, клокотало.

Абарканон не шелохнулся.

— Это нам предстоит выяснить, — сухо отозвался он. — Сядьте. Пока что вам не о чем беспокоиться, мистер Горбец в безопасности, и его жизни ничего не угрожает.

Я не сел.

Голова кружилась от обрушившейся лавины мыслей.

Как? Как такое могло случиться с Куппером?

С этим неугомонным, вечно так мило ворчащим на друзей мелингом, который неизменно прятал для нас в карманах пироги и конфеты, звал на прогулки и по вечерам зачитывал лекции о тайнах эфирных потоков, которые никто, кроме него, не понимал...

И вот теперь — психический паралич.

Меня передёрнуло.

Это была не просто магия — это была жестокая, изощрённая пытка. Разрушение сознания, утрата воли, погружение в бездну, из которой не всякому дано выбраться.

Кто?

Кто мог сотворить такое?

И зачем?

Грудь сдавило с новой силой.

Дверь учительской скрипнула, и я вздрогнул.

В проёме показался Галеон, держа руки за спиной, будто его только что вывели из-под ареста.

Он встретился со мной взглядом — и тут же сменил выражение лица.

До этого на нём было наигранное, издевательски нахмуренное выражение, но стоило ему увидеть моё лицо, как в глазах мелькнуло беспокойство.

Я едва заметно качнул головой, и Галеон моментально вернул на лицо свою фирменную ухмылку.

— Вот так честь! — широко раскинул он руки, шагнув вглубь комнаты. — Чем могу служить Жёлтомагу в это прекрасное декабрьское утро?

Я почувствовал этот взгляд прежде, чем успел осознать, что происходит.

Абарканон резко вскинул глаза, и в тот же миг внутри меня что-то сжалось, будто невидимая рука обхватила сердце.

Я не мог вздохнуть.

Грудь сдавило — так сильно, что я едва не застонал от боли, но голоса не было.

Что… что это?!

Я даже не успел осмыслить, как моё тело двинулось само собой, медленно, но уверенно опускаясь обратно на стул.

Я попытался дёрнуться — ничего.

Попробовал поднять глаза — не смог.

Губы сомкнулись, пальцы, стиснувшие ткань мантии, разжались сами собой.

Он меня подчиняет?!

Каждая клетка моего тела была сейчас чужой, будто бы я смотрел на себя со стороны.

Но разум оставался при мне.

Я чувствовал эту силу, чью-то настойчивую, бесцеремонную волю, вдавливающую меня в реальность, и внутри мгновенно вспыхнуло отчаянное, почти животное сопротивление.

Это чувство — я знал его.

Как тогда…

Как в детстве, когда что-то, спрятанное во мраке моего сознания, пыталось заговорить со мной.

Тогда я тоже не мог шевельнуться.

Тогда я тоже чувствовал эту склизкую, липкую силу, тянущуюся к моим мыслям.

Но я научился ей сопротивляться.

Я сжал зубы.

— Мистер Фахури, — раздался голос Абарканона, будто сквозь толщу воды, — вы можете подтвердить тот факт, что минувшей ночью мистер Аурхейр находился с вами в хазирском общежитии в промежутке между десятью и двумя часами ночи?

— Да, — мгновенно отозвался Галеон. Голос его звучал ровно, но я чувствовал, как он напряжён. — А что случилось?

— Вопросы здесь задаю я, мистер.

Я затаил дыхание.

Сила, обволакивающая меня, словно ощупывала сознание, скользила по его границам, ища лазейку.

Нет.

Я стиснул кулаки.

Нет!

Пальцы дрогнули.

Чужая воля напирала, но я не пускал её дальше.

Как тогда.

Как в детстве.

Как в тех снах, где что-то звало меня по имени.

Я захлебнулся воздухом, судорожно вдохнув.

В голове всё ещё плескались голоса, но чужая воля, до этого сковывавшая моё тело, отступала, словно разочарованный хищник.

Я поднял глаза.

Абарканон щурился, глядя на меня.

На его лице промелькнуло что-то… странное.

Я не знал, что это было.

Изумление?

Раздражение?

Или даже страх?

Но я не успел осмыслить — потому что через омут чужого присутствия прорвались другие голоса.

— Айв! Тебе плохо?! — рявкнул Галеон. — Что вы с ним делаете?!

На мгновение мне стало легче.

Я поймал рваный вдох, почувствовал, как пальцы снова слушаются меня.

Шанс.

Я не знал, что делаю.

Дрожащая рука сама собой вывела в воздухе замысловатый знак, словно я знал его всегда.

Воздух передо мной вздрогнул, пыль, клубясь, поднялась с поверхности стола и сложилась в едва заметные, светящиеся золотой пылью буквы.

Помогите.

— Сэр! Это уже ни в какие ворота! — взвизгнул декан, с неожиданной храбростью выскакивая из-за стола. — Немедленно прекратите издеваться над моим студентом, или я буду жаловаться!

— Эй, ты! — взревел Галеон. — Я тебе сейчас все твои перстни в глотку затолкаю!

Меня отпустило.

Будто оборвалась невидимая нить, и тотчас меня едва не вывернуло наизнанку.

Я ухватился за стол, пытаясь унять дрожь в теле.

Абарканон медленно поднялся, его взгляд был напряжённым, но он не сказал ни слова.

— Немедленно покиньте корпус и оставьте в покое наших студентов! — разъярённо воскликнул декан, торопливо подступая ко мне и обхватывая за плечо. — Мальчик мой, вы в порядке? Вы слышите меня?

Я кивнул, не сразу понимая, что меня всё ещё жутко трясёт.

Жёлтый маг бросил на меня долгий, полный скрытой угрозы взгляд.

Губы его шевельнулись, но я не разобрал слов.

А затем он развернулся и покинул учительскую.

Я наконец-то смог вдохнуть в полную грудь, но ком в горле не исчез.

Слёзы жгли глаза.

— Эй, эй, Зазнайвор, живой? — Галеон оказался рядом, опускаясь передо мной на корточки.

— Живой… — выдохнул я.

Галеон смотрел на меня, в его взгляде застыла напряжённая забота.

Но я почти не видел его.

Потому что внутри меня раскрылось нечто, гораздо более пугающее.

Где-то в глубине, в самом сердце моей сущности, ожило нечто древнее.

Нечто, чего я не слышал так давно.

Айвор.

Голос.

Как давно я его не слышал?

Пробудись, Айвор.

Всё внутри меня замерло.

Время подошло, и всё возвращается на круги своя.

Ты слышишь, как ветер зовёт нас?

Протяни свою руку.

Протяни.

Сны. Забытые голоса, что шепчут нам из-за границы времени. Они говорят с нами языком, который мы разучились понимать, и ведут туда, куда мы не осмеливаемся заглянуть.

Это разорванное пространство, сотканное из грозовых нитей и чёрных провалов между ними. Здесь нет горизонта, нет точки опоры. Только изломанные холмы, колышущиеся под ногами, как зыбкая ткань. Молнии вспыхивают на их хребтах, разрезая пространство на доли секунды, и в этой дробности мелькают воспоминания, что уже стерлись наяву.

Я иду босиком.

Земля под ногами мягкая, словно сотканная из облаков, но от шагов она трескается, и сквозь щели проглядывает пустота. Мне не страшно. Здесь, в этом сне, я всегда был. Я уже знаю, как устроены эти холмы, знаю, какие звуки здесь живут.

Ветер.

Он завывает, протяжно и рвано, словно простуженный старик.

Я останавливаюсь и поднимаю голову.

— Зачем ты пугаешь меня?

Ветер вздрагивает, кружась в спирали, словно невидимая рука вплетает его в пространство. Он отвечает голосом, которого нет — голосом, что проходит сквозь мою кожу, словно шёпот в ребра.

— По-другому никак, дитя.

Я моргаю. Ветер качает моё детское тело, как будто играет со мной, пробует на вес, взвешивает мои кости и кожу, словно решает, достаточно ли я прочен.

— Почему?

— Таков замысел. И нить его прочнее всего прочного.

Нить.

Я слышал это слово прежде.

Я продолжаю идти. С каждым шагом мир сгущается, тучи опускаются ниже, их чернильные тела текут по краям холмов. Ветер играет со мной в прятки, тянет за волосы, за подол тонкой рубашки.

— Нить? Почему все говорят про нити?

— Замысел — это одеяло, судьбы — его нити. Твоя нить связана со моей.

Я останавливаюсь.

— Зачем это?

Ветер хохочет. Смех звучит, как раскат грома вдалеке.

— Без тебя я не справлюсь.

— Ты в беде?

— Уже нет, и тебе нечего бояться.

Я пытаюсь вспомнить его голос, но он ускользает, как узор на воде.

— Я ведь опять про тебя забуду, когда проснусь?

— Да. И на то не моя воля.

Ветер закручивается спиралью, и я попадаю внутрь его холодного дыхания.

— Воля... воля... нити, судьбы, тени... отец постоянно говорит об этом.

— Таков его замысел. И он достойно ему следует.

— Вы с ним виделись раньше?

— Однажды. Он попросил меня кое о чём.

— О чём это?

— Отсрочить неизбежное. Смертные исполнены страха, и я не сужу их за это.

Я морщу нос.

— А говорили, что он ничего не боится… герой всё-таки.

— Не боятся только глупцы.

Я невольно улыбаюсь.

— Говоришь прямо как отец!

И тогда ветер меняется.

Воздух рвётся, закручивается воронкой, холмы сминаются, как бумага, и время рвётся, как старая ткань.

— И за это я его ненавижу.

Эти слова падают в пространство, как чёрные камни в бездонный колодец.

И тогда всё рушится.

Меня выталкивает прочь, сквозь ураган, сквозь колючие иглы холода, сквозь треск молний, и я падаю, падаю, пока—

— Айвор, чёрт бы тебя побрал!

Пощёчина. Я всхлипываю, и мои веки разрываются белым светом. Передо мной — Галеон. В глазах его стоит страх, в руке — напряжение удара. Моё сердце бьётся так громко, что, кажется, разрывает грудь.

Где я? Где ветер?

Я пытаюсь заговорить, но горло сдавливает холод.

Я снова забыл его голос.

Галеон стиснул зубы и, крепко обхватив меня под локоть, рывком поставил на ноги. Мир качнулся, пол под ногами едва не ушёл вбок, но он не дал мне упасть.

Я огляделся.

Я всё ещё был в учительской. Надо мной хлопотал декан — его круглые зрачки были расширены, в морщинистых ладонях ещё тлело рассыпающееся в воздухе заклинание. Запах трав и эфира щекотал ноздри.

— Что это было, Айв? — Галеон тряхнул меня за плечи, пытаясь поймать взгляд. Он был напуган, по-настоящему. — Я думал, ты умер! Ты не дышал минуты две, и сердце! У тебя сердце не билось! Но ты шептал, ты... шептал, не дыша!

В его голосе звенело что-то почти истеричное.

— Рашамас меня подери... что за...

— Мальчик мой! — перебил его декан, вскинув руки, в которых ещё дрожал слабый свет несформированного заклятия. — Прошу вас, скажите, что использовали заклятие мнимой смерти, а не взаправду вернулись с того света!

Я облизнул пересохшие губы. Голова гудела, но сознание прояснялось.

— Я... в порядке... хотел таким образом защитить свой разум, извините... я в норме...

Не до конца понимая, что делаю, я наклонился к Галеону, обхватив его запястье и притягивая ближе.

— Нам срочно нужно поговорить.

Галеон замер. Наши взгляды встретились, и я увидел, как в его глазах что-то меняется.

Страх. Подозрение. А затем долгожданное понимание.

Он кивнул.