Ветхолесье

Глава 1. Хозяинка

В селе Луньев Очин было всё, как и должно быть в сказочном местечке;пчелы помогали пастуху погонять коров к богатым пастбищам клевера, сверчки стрекотали в такт мехам в кузне, от чего работа спорилась крепче и веселее, мухи не досаждали, и даже мыши помогали с уборкой, под строгим наблюдением кота Самуила — собирали крошки по углам, да юркими хвостами сметали вязаные паучьи занавески.

У палисада крепкого дома сидела курносая девчушка, девяти вёсен от роду, и собирала из соломы куколку. Не для забавы, но для дела.

- Устька! – окликнула матушка. - Чегой те? – звонко спросила девица. - А вот я тебе сейчас как чегойкну! Будешь знать, как со старшими слово держать! Давай-ка ласточкой на огород. Принеси укропу и росы маковой. На пироги. Гостя ждём нынче. - А ежели я занятая? Мне своё дело бросить и твоё дело справлять? - Вот я тебя хворостиною! – осерчала матушка. - Я сперва доделаю начатое и сподмогну. Нельзя бросать то, что идёт. Ты вот реку ситом остановить сумеешь? То-то же. - Вся в отца! Вот и ехала б с ним карася удить, а не мне глаза мозолить! - Карася я распугаю, потому что червя боюсь. А тебя не боюсь. - Ох, договоришься ты у меня, – матушка стояла у калитки, поглядывая на дочь, – чего ты там лепишь? - Домовую. Нам не помешает хозяинка. - И то правда, – вздохнула мать, – а то, как за что ни возьмусь, всё из рук вон. Не серчай на меня, Устя, не со зла я… страсть как умаялась ведь. - Знаю, матушка. За тем и делаю тебе помощницу. Сейчас вот соберу и принесу укроп, росу. И при готовке помогу. - Ладно уж, – улыбнулась мать, – занимайся. Я управлюсь.

Устя пыталась перевязать куколку стеблем травинки, но ничего не выходило; то травинка лопнет, то солома из тельца взыграет дыбкой. Однако девчушка сопя упорствовала в деле, пока на тридцать третьем лопнувшем стебле не обнаружила, что незаметно для себя прополола добрую часть сорняков окрест завалинки у палисадника.

Пудики, распушив каштановые шейки, заливисто ругались на коньке крыши, ветер играл незатейливый мотив в ветвях яблони, где-то вдалеке звонко стучал молот кузнеца, пузатый шмель кружил над капустным полем, а солнце нежно окутывало теплом и заботой негу степенного рабочего дня. Село дышало своей тихой, размеренной жизнью.

Внезапно со стороны Сонного Оврага, куда накрепко запрещали даже глядеть отец с матерью, словно бы гонимый шершнями выскочил русый паренёк и что есть сил прибавил к дороге. Устя пригляделась и узнала в беглеце Митрофанку, живущего в пяти домах от них. За Митрофанкой из глубины дубравы, словно бы паутина, тянулись седые сгустки. Устя на всякий случай обняла куклу домовую, и когда беглец приблизился на расстояние голоса, спросила: - Совсем умом тронулся, непутёвый? Кто ж одиночкой до Сонного шастает? - Отвяжись, баламошка! – просипел запыхавшийся Митрофанка, и переложил из рук за пазуху что-то похожее на увесистую книгу. - Сам ты лободырный остолбень! – нахмурилась девчушка. Однако Митрофанка этого не расслышал. Он так прытко бежал, что только ветер свистел в ушах. Не заметил он и как угодил в коровий блин. Поскользнувшись, Митрофанка полетел носом в дорожную канаву, откуда стремглав выскользнув, даже не отряхиваясь, приспустил к дому, где поспешно скрылся за калиткой. Устя пожала плечами и покрутила пальцем у виска.

Отыскав в чулане прохудившийся некогда белый платок, Устя выкроила из него небольшое платьице и вернулась на завалинку, завершать начатое дело. Соломенная кукла сидела рядом, привалившись к ограде палисада и рябиновые бусины глаз были чуть направлены в сторону Сонного оврага. - Тоже интересно, чего этот взбалмошный там делал? – спросила куклу Устя, - видимо книгу свою очередную уходил читать в тишине. Митрофанка у нас начитанный. Только вот ума от чтения так и не прибавил. Шастает по селу, покуда все в работе. Что-то углём чертит в карманной книге, а иногда встанет посреди дороги и стоит, рот открыв. Как мухи с воронами туда ещё не залетели? Кукла молча продолжала краешком глаз бусин смотреть в сторону дремучего леса. - А мне туда матушка и батюшка даже смотреть не велят. Знаешь почему? – спросила девчушка, — потому что живёт там «Сам Древний». А имя его произносить никому нельзя. Да и очень уж древнее Ему имя. Так и не скажешь враз.

Рукава из лоскутов чуть топорщились, но сидели крепко. Устя оценивающее оглядела работу и нахмурила брови. - В таком платье и ночью ходить стыда не оберешься. Значит это у нас только заготовка, хозяинка. А спустя время я ещё поправлю всё как надо. Нам ещё бы поясок приладить, но ни одна травинка не подойдёт, рвутся и всё тут. Можно и липовую кору, взять, но это когда с батюшкой на рыбалку напрошусь.

Кукла медленно подняла соломенную руку в сторону дороги, где недавно пробежал Митрофанка. Устя настороженно посмотрела сперва на куклу, а после медленно повернула голову к дороге. Средь дорожной пыли виднелось что-то ярко-красное. Девчушка осторожно приблизилась к находке. Аккурат у дорожной канавы лежала атласная ярко-красная лента. Видимо закладка из той книги, что обронил беглец, когда поскользнулся на коровьем подарке. - То, что нужно! – обрадовалась Устя, расправив ленту в ладонях. Внезапно небо почернело и со стороны Сонного Оврага потянуло ветром, несущим за собой смрад прелости, гнилости и могильного холода. Устя подбежала к кукле, прижала её к груди, как почувствовала, что со стороны оврага кто-то пристально наблюдает за ними. Собравшись с силами, девчушка взглянула на черноту леса.

Словно бы две огромные ладони из ветвей и корней раздвинули столетние дубы, сосны и лиственницы, а из зияющей черноты высунулась морда. Был то ни волк, ни медведь, ни ястреб, но что-то собранное воедино. Огромная гнилушка с ястребиным клювом на волчьей морде и горящими угольками лисьих глаз. Словно бы заячьи уши над мордой трепетали сгнившие, высокие листья щавеля, а в прожилках их текла густая, алая жижа, пузырившаяся и стекающая на клюв чудовища. Оно втянуло клювом воздух так, что тьма полностью поглотила Луньев Очин и только угли яростных глаз вертелись из стороны в сторону, жадно выискивая что-то.

Устя зажмурилась, крепко прижала к себе куклу и почувствовала, как та в ответ обняла её руку. Страшилище издало гортанный рёв, вперемешку с сорочьим треском, застонала дубрава, земля содрогнулась с такой силою, что у соседского дома кузнеца провалилась крыша над горном с наковальней. Устя открыла глаза. Прямо перед её лицом маячил полусгнивший клюв страшилища, из которого истлевшей липой вывалился раздвоенный, змеиный язык. Он разрезал воздух, словно пастушья бечева и ухватил девчушку за горло. - Ни вая!– твёрдо произнёс чей-то пищащий голосок и алым всполохом чудовище хлестнуло по языку, рассекая его напополам. Страшилище взревело, потянуло к морде свои корни-лапы. Устя упала к воротам и жадно хватая воздух увидела соломенную куклу с ярко-красной лентой в руке, стоящей напротив морды чудовища. - Ни вая!– Повторила кукла ещё твёрже и наотмашь принялась хлестать страшилище по морде. Рябиновые бусины глаз стали чёрными, солома словно иглами взъерошилась во все стороны. - Ади! – продолжала наступление соломенная кукла – Ади! Ни вая! Ади! Ни ватяся! Чудовище выкинуло вперёд когтистую лапу. Лента молнией скользнула по запястью, и отрубленная конечность рухнула на Устю, рассекая бровь и глубоко оцарапав щёку. Несколько капель крови из брызнувшей раны попали точно на клюв страшилища, от чего он стал осыпаться, словно бы трухлявая гнилушка, поеденная жгучими муравьями. - Кова! – пропищала кукла, стремглав подбежала к Усте, коснулась раны на щеке и на брови, от чего последние мгновенно стянулись, но сама куколка налилась алыми паутинками сквозь соломенное тельце. - Вая, ясенька? Ни дит нито! – сказала кукла, глядя на девчушку, чуть касаясь щеки. - Ясенька… – прошептала Устя. - Хашо, – кивнула кукла и обхватила ленту на манер хлыста. Последнее, что расслышала Устя, перед тем как упасть в обморок, был звонкий голос, выпаливший: «Не твоя! Отойди! И не вертайся!». После случились несколько ярких вспышек, замогильный рёв чудовища, Устя же обмороком повалилась на землю и мир померк.

На утро луньевочане шумно обсуждали последствия вчерашней грозы, что налетела так внезапно. Почти все дома так или иначе пострадали, однако же нетронутым остался дом, где жил Митрофанка с семьёй. — Это ж чего творится, а? – возмущалась бабка Мизгириха, – у меня под утро петух чёрный снёсся. Это ж в какие ворота теперь? - Высидит аспида крылатого, будешь по грибы летать, – хохотнул плотник Еремей. - Я тебе его в огород пушшу, чтобы посевы твои булыжниками обстряпал! Каменщиком сделаешься! - Давайте без брани, – вмешался кузнец Никодим, – мне вот крышу прям пробило, словно бы кто остовы подломил. У других отхожие места с ног на голову повёрнуты. Третьи идут в амбар, попадают в баню, идут в баню, а попадают в кладовку к соседу. Не гроза то в ночь была… - А Устя наша? – вмешалась портниха, – её же корнем здоровущим так и придавило. И ни царапины, а пробудить не можем. Как вчера домой занесли, так и спит. Словно и не дышит… - утерла слезу портниха. - А вот Митрофанкин дом целёхонек! – напомнила бабка Мизгириха. - Окстись ты, суета! – махнул рукой кузнец, – то ж старосты дом. А они люди божьи, в церкву завсегда на службе, вот и не тронуло их дом. Под защитою, стало быть. - Под защитою они… – проворчала Мизгириха, – они может и под ей, а мы? Мы ж как сонная пчела у дурака на ладони: аль прихлопнет, аль рука дрогнет, аль в наживку на окуня пустит, аль отпустит. А всё тому, что под запрет всё напустили и домовых разогнали. Вот и нет защиты по домам теперь. А то может с их двора на нас страху напускают? Я с их идолами не якшалась и знать не хочу. Чужое оно нам, не наше оно.

Устя проснулась на третье утро после страшных событий, и первое, кого увидела – Митрофанку. Он перебирал пальцами свою фуражку и переступал с ноги на ногу, исподлобья погладывая не девчушку. - Ты чего тута? – удивилась Устя. - Я справиться о здоровье… слыхал, как тебя в тот раз. Хожу вот утром и вечером… сказки тебе читаю, чтобы ты поскорее дорогу домой отыскала. Ну, вижу, что отыскала. Пойду я… а ты набирайся сил, Устька. - Постой, Митрош… – девчушка попыталась приподняться, но сил хватило только, чтобы протянуть руку. - Не вставай даже! – паренёк сел на колени у кровати, – рано тебе. Ещё пару дней надо набраться сил. Я, если хочешь, буду сказки читать. Они у меня целебные. - Читай, – улыбнулась Устя, – а ты не видел ли мою куклу? Я её, кажется, обронила у ворот. - Видел. И принёс. У подушки она. Всё это время рядом с тобой и глазами рябинами словно бы на тебя смотрит. У ворот отыскал её. А с какой соломы ты её собрала? Я такого бурого цвета не видел раньше. - Из сушёного ревеня – ухмыльнулась Устя и вспомнила уши чудовища, истлевающий клюв, как его ветвистая лапа отлетела в её сторону, и как кукла впитав кровь бросилась в бой. Устя, боясь показать свой страх Митрофанке, зажмурила глаза. - Отдыхай, да – кивнул паренёк – Отдыхай, Устька. С тобой твоя обережная и не обидит никто. - Ни дит нито! - прозвучал тонкий голосок в ушах и Устя снова провалилась в сон.

Следующим утром Устя открыла глаза и почувствовала, что усталости нет и в помине. Оглядев спальню, она заметила в предрассветных лучах соломенную куклу, сидящую на подоконнике. Кукла чуть наклонила голову, глаза бусины вновь были рябиновыми, а ножки её словно бы едва покачивались то взад, то вперёд. Так обычно делает тот, кто нетерпеливо ждёт чего-то. В сенях раздались голоса. - Митроша, ты чего в такую рань? - Сказку новую Усте принёс. Сны нам часто осколки несут и тому, кто хворает по ним выйти сложно. А я складно пишу и так ей будет легче выйти. - Ох, мудрёха Митроха.. ну, ступай. Так и спит ведь. Митрофанка тихонечко вошел в спальню, сел на стул и открыл свою рукопись. Устька прикрыла глаза, стараясь не улыбаться. - Доброго утра, доброго здоровья, Устя. Сказку принёс тебе новую. Ты её слушай и иди на мой голос. Итак.. Митрофанка серьёзно нахмурился, перелистнул несколько страниц, тихонько прокашлялся и начал читать:

«Ветховик наблюдал за покойной гладью озера и слушал звуки молочной топи. Плутники и блужды бродили бесшумно, однако же Ветхолесье тому и ветхость, что каждый чужой шорох – окончание прежнего мира, но шелест сотворения нового. - А не пора бы уже начать самому менять опостылевшее? – Беззвучно размышлял Ветховик. Блужда, стоящая напротив, отрицательно покачала головой. - Понимаю, – нахмурился Ветховик, – придётся сызнова двигать Ветхолесье. Только тебе с того какая забота, пустоглазое? Сиди себе под молочной тиной и не отсвечивай. Мне же пора за работу… Мгновение назад низкорослый старичок поднялся в высоту статного мужчины, небо смиренных глаз сменилось сединой брошенной паутины. Ветховик встряхнул лежавшее на коленях пальто, накинул на плечи и безрадостно взглянул перед собой. - Имя мне...» - Пууу… - выставила вперёд руки Устя. И так неожиданно это было, что Митрофанка взвизгнул и упал вместе со стулом на бок. Устя звонко рассмеялась. - С добрым утром, Митроша! - Да уж.. с добрым, – прокряхтел парнишка, вставая и поднимая стул, – Ты чего пугаешь спозаранку? - Это я шутя и чтобы ты не спал, ясненько? - А.. ну, ладо. Я тогда пойду. А то хватятся опять и снова уши надерут. Хорошо, что ты проснулась. Я так ждал… - Митрофанка осёкся, покраснел, словно спелый помидор и шмыгнул сперва в сени, после на крыльцо, а далее помчался во всю прыть домой. - Митрошка, ты ж сапоги не надел! – крикнула ему в след матушка Усти, – ох, баламут растёт. Ладно… позже занесу.

Рассветное солнце ласково заливало луга, и роса на них россыпью самоцветов словно бы отражением ночного неба переливалось на все лады отблесков. Отец ушёл до первых лучей, уехал к дальнему озеру на промысел, а матушка сидела на крыльце, заканчивая пошив платья для бабки Мизгирихи. Устька, наспех позавтракав молоком, хлебом и жареным окунем, вышла во двор. - Уже на прогулку собралась? – спросила матушка. - Нет уж. И так спала считай седмицу, – подбоченилась Устя, – за работу пора. Надо платье хозяинке закончить, лапоточки сплести и имя дать. Дел на три дня, если без обеда. - Ох, Устя, – рассмеялась матушка, – дел и вправду уйма. На платье вот тебе игла и нить. Лоскут я уже знаю откуда срезан.. - Я же чуть… - опустила глаза Устя. - А разве я против? Давно платок на заплаты лежит. Теперь же в доброе дело пойдёт. С именем и платьем ты уж сама решай, а вот лапоточки такие маленькие сплести не каждый сможет. Мне Мизгириха за работу помогла, прознала, что хозяинку ты делаешь. И лапоточки сплела. Как раз по размеру. - Откуда прознала, матушка? – удивилась Устя. - Сорока на хвосте принесла. Устя на мгновение перенеслась в момент встречи с лесным чудищем и сорочий треск словно бы заполнил всё вокруг. Девчушка пошатнулась и бухнулась на крыльцо. - Ох, рано ж ты встала, доченька, – обняла её мать, – тебе б ещё сил набраться. - От лежания силы только на сход. Я начну дело и силы появятся. - Эх, вся в отца, – улыбнулась матушка, положила перед Устей пару маленьких лапоточков, и вернулась к шитью.

Устя с усердием приступила к шитью платья: исколола все пальцы иголкой, пять раз бегала в чулан за новыми лоскутами, трижды наступила на хвост коту Гордею, четыре раза по десять минут сидела нахмурив брови и наблюдая за паучихой Фросей в углу, но итогом платье было готово! Надев платье и лапоточки, Устя посмотрела на куклу. - Осталось лишь имя и подпоясаться. Но, как же мне звать тебя? Хозяинка – это же общее, оно не имя вовсе. А имя должно быть у каждого. У нас вон даже паучиха -- и та Фрося. Имя ведь надо, чтобы было связано с тобой. А нас с тобой связывает только страшилище то... ох, и вспоминать -- оторопь берёт. Лента там была, но ею мы опоясаем. Митрофанка был, книга была, кровь была, а что ещё было? Я так и не вспомню, уж шибко страшно было тогда. - Ясенька – пропищала кукла, повернув рябинки глаза на Устю. - Ясненько? Что тебе ясненько? - Ясенька – развела в стороны руки кукла. - Ясенька?.. я.. Яся! Нареку тебя Ясей! И открыты будут Ясеньке все наши двери и дороги! Осталось дождаться заката, когда вступит в силу слово моё. А сейчас я повяжу ленту и буду говорить. Ты слушай внимательно, не перебивай, но запоминай каждое слово. Повтори его на свой лад, когда сном будет объят весь дом, а всякий луч солнца накроет ладонями ночь. Устя неспешно принялась опоясывать куклу и приговаривать:

«Ленту ввяжу, Жизнь положу В солому колючую, В рябину глядючую, лапоточки на ножки - ступать тише кошки, лоскутное платьице - никто и не хватится моей домовёнушки Яси на зорюшке. Ключ, слово, камешки, Живи же, Хозяюшка!»

После чего положила куклу в самое тёплое место на печи.

Ровно в то же время на границе миров, где сопрягаются все три измерения, тихо дремал хранитель. Пазы граней сегодня не могли состыковаться верно и Ветховик задремал, пытаясь сопоставить причину поломки, но погрузиться в сон не успел. Он приоткрыл один глаз и прислушался. В подполе, которое открывалось раз в несколько сотен лет, что-то происходило. Скрежетала древесина и троеголосье тихо, но крепко спорило о чём-то. - Никак грабить с мирья кто-то залез, – встал с кровати Ветховик, – ну, я сейчас выдам ларь с каменьями. Ещё и сверху досыплю так, что само Троесмертие не отыщет. - П`хгууфсъстхъу, отвори. Мы не видим какая лестница верная, – произнесло троеголосье с подпола. - Вас-то куда несёт, безвестные?! – выругался Ветховик, поднимая тяжелые половицы. Из открытого подпола высунулся идол, похожий на гриб. Только идол был древесный, а вместо грибной шляпки заканчивался тремя головами, хаотично сменяющими друг друга. - Мы к тебе! - На поклон. - Кланяться только нечем... - Но случилось! - Непоправимое. - Необъяснимое... - Свершилось предначертанное! - И никто не избегнет наказания. - Никто... - А вот среди ночи трое сразу мне зачем слух и мысли ломаете, словно бы хворост на растопку? – Скривился Ветховик. – Давайте одна из вас говорит, другие пусть вон лунный чеснок жуют. Урожай выдался, я насушил три мешка. Только пусть одна говорит! - Книгу выкрали, П`хгууфсъстхъу – сказала голова о трёх глазах и в печали скривила деревянные губы. - Горсть клопов мне в плов… - выругался Ветховик и осел на пол, обхватив голову руками.

Устя в эту ночь спала крепчеобычного. День выдался богатна труды, да к тому же случившееся пока ещё тревожило всполохами воспоминаний. Многое бывало в селе Луньев очин, но такого пока никто не видывал. В ночь же снова вышло страшилище, но без одной лапы и с древесными лохмотьями вместо клюва, отчего выглядело ещё страшнее, нежели раньше. Оно приблизилось к дому Усти и жадно вдыхало, искало девчушку, заглядывало углями глаз в окна, на чердак, в стайку, проверило даже предбанник. Не сумев отыскать нужное, чудовище недовольно зарычало. Земля едва заметно дрогнула, дом кузнеца обратился в ветхую развалину, осыпался и остов тут же зарос крапивой, словно бы и не было дома кузнеца, как и кузни, уже сотню лет. Печь в доме Усти дала трещину, которая змеёй шмыгнула к тому месту, где лежала кукла хозяинки.

Яся открыла глаза, оглянулась. Дом спал. - Ясненько, – заключила домовая, увидев трещину на печи, – пришёл-таки за добавкой. Полюбилась моя кухня? Ну, я тебя… Яся спустилась к печи, взяла из ведра уголёк, начертала несколько символов на полу и прочитала то, о чём наказала Устя:

«Лента повязана, Жизнью обязана. Солома стань телом, рябина - глаз мелом, лапоточки на ножки - ступать тише кошки, лоскутное платьице - никто и не хватится твоей домовёнушки Яси на зорюшке. Ключ, слово, камешки, Жива же Хозяюшка!»

Опоясав платье алой лентой, Яся скользнула в сени. По бревенчатой стене забралась на чердак, вышла на крышу и взгромоздилась на конёк. Чудище рыскало по двору вокруг дома и построек, принюхиваясь и приглядываясь к каждому движению. - Подсказать дорожку, или сам смекнёшь немножко? – звонко окликнула домовая. Чудище подняло морду и оскалилось гнилушками того места, где раньше был клюв. - Не рычи, разбудишь всех в округе. – Яся встала на коньке и перехватила ленту с пояса в руку. – Либо сам уйдешь, либо так провожу, что дорогу к оврагу твоими же гнилушками проложу. Не твоя она, ущучил? Не твоя. Отойди. И не возвращайся! Чудовище злобно сверкнуло углями глаз, перемахнуло через высокий забор. Оглянулось ещё раз, пригнуло морду, рыкнуло и скрылось за лесом, где и находился Сонный овраг. То самое место, куда никто не ходит и даже взор туда не обращают.