Ветер восточный (книга 1)

Пролог

Пролог

Anno Domini MCCCXXXIII, западные пределы империи Юань

- Прости, что нарушаю твой покой, господин, - прошелестел из-за полога цатхира* тихий голос писаря-суруксута, вкрадчивый и обволакивающий, словно незрелая хурма. – Но у меня важные новости.

* Цатхир - большая прямоугольная палатка с вертикальными ткаными стенками.

Эл-Тэмур ничего не ответил вошедшему, лишь чуть заметно кивнул головой. Суруксут, почтительно согнувшись и стараясь не смотреть в красные от бессонницы глаза стареющего сэнгуна*, семенящим шагом подошел ближе.

* Полководца.

- Только что схватили лазутчика, - продолжил писарь. – Похоже, он из Кара-Корта. Пытался пробраться ночью через наши обозы. Утверждает, что имеет важный разговор к тебе, господин. Говорит, что знает слабые места в обороне крепости; что поможет тебе взять город в обмен на небольшое вознаграждение. Прикажешь привести его, мой господин?

Слегка раскачиваясь из стороны в сторону, Эл-Тэмур неохотно приоткрыл набухшие веки:

- Веди. И поторопись. Скоро светает.

Холодный утренний воздух назойливо просачивался сквозь войлочные щели, вытягивал остатки тепла. Эл-Тэмур ненавидел эти места. Даже сейчас, ранней весной, они нагоняли на него тоску и уныние. Безлюдные каменистые пустоши, скалы, покрытые блестящей пленкой «пустынного загара», солончаки да холмы с редкими порослями тамариска и дикого ревеня. Редко-редко промелькнет меж камней змейка-стрела, высунется из своей норы сурок-тарбаган или прокричит в небе одинокий серый сорокопут – и снова гнетущая тишина и безлюдье.

Турхауты* ввели изможденного тангута, одетого в пропитанный пылью тулуп и потертую остроконечную шапку. От пленника смердило застарелым потом и звериным запахом страха. Эл-Тэмур слишком часто слышал этот запах, чтобы спутать его с чем-то другим. Едва переступив порог, лазутчик поспешно опустился на колени и прильнул лицом к разостланному на земле ковру.

* Воины дневной стражи.

- Как твое имя, тангут? – не размыкая сонных век, спросил Эл-Тэмур.

- Цихох, повелитель, - пленник попытался было поднять голову, но тут же почувствовал упершееся в шею острие копья. – Я могу быть тебе полезен, повелитель. Я знаю, куда кара-кортский наместник Хордаут приказал спрятать сокровища Черного города.

Едва заметное оживление промелькнуло в раскосых глазах Эл-Тэмура. Кто знает, вдруг все эти рассказы о восьмидесяти арбах, груженых кара-кортским золотом – и не легенды вовсе?

- Продолжай, - кивнул он.

- Я прошу для себя лишь малую часть от этих несметных сокровищ, повелитель, лишь малую! – перебежчик опять было дернулся головой и снова уперся шеей в острие копья.

- Найти золото в вашем иссохшем городишке мои воины смогут и сами. Они перевернут его вверх дном и отыщут все до последней крупинки. За что мне платить тебе?

- За жизни, повелитель. За жизни твоих храбрых воинов, что погибнут при штурме Черного города. И поверь мне - их будет немало. Кому, как не мне, знать эти стены. Но я знаю и другое….

- Говори, - все тем же бесстрастным голосом повелел Эл-Тэмур.

- Я знаю уязвимое место этой крепости. Я видел, у вас есть камнеметные машины. Я укажу, куда нужно бить. Два-три десятка камней – и вы разрушите стену. Хордаут не знает – и никто не знает – что в том месте она полая. Они не успеют организовать оборону у пролома. Вам останется перебить два десятка лучников – и вы окажетесь в крепости.

- Сладки речи твои, тангут. И сколько же золота ты хочешь? – острый взгляд Эл-Тэмура скользнул по лицу пленника. Тот, помявшись, ответил:

- Столько, сколько смогу унести на себе, повелитель. Это очень скромная цена за жизни твоих храбрейших воинов.

- Хорошо, если все будет так, как ты говоришь, ты получишь свое золото. Ты же сказал, что знаешь, где оно?

- Хордаут приказал спрятать его на дне старого колодца в северо-западном углу крепости, рядом с большим субурганом*. Я покажу место.

* Субурган - мемориальное сооружение, хранилище реликвий.

Эл-Тэмур не спеша поднялся на ноги и направился к выходу из шатра.

- Пойдешь с нами. Если солгал мне хоть в чем-то – тебя сварят заживо. А теперь говори, что ты делал в нашем обозе ночью? Что ты разнюхивал? Кто тебя послал и зачем?

- Клянусь, повелитель, я ничего не разнюхивал, - затараторил Цихох. - Я вышел из Кара-Корта четыре ночи назад, чтобы идти в Западный город. Но мне не удалось пройти: Сурочья долина оказалась вся затоплена. Я встретил рыбака, он сказал мне, что когда обрушилась гора Циньчжоу, она изменила русло реки Хэйхэ. Тогда я пошел назад в Кара-Корт. Твои обозы перегородили урочище Торой-онцэ, поэтому я решил пробраться через них в темноте…

Снаружи уже почти рассвело. Холодный восточный ветер с завыванием кружил над холмами черную песчаную пыль. Огни на крепостной стене Кара-Корта тихо догорали в исчезающем полумраке пустынного утра.

Что-то насторожило опытный глаз Эл-Тэмура. Он долго вглядывался в размытые очертания крепости, пытаясь понять, что было не так. Огни на высоких глинобитных стенах по-прежнему не шевелились. Подозвав к себе жестом суруксута, Эл-Тэмур приказал выслать к крепости конных разведчиков. Вернувшись, те подтвердили, что не увидели на стенах никого, лишь догоравшие факелы. «Что за уловку на этот раз решили устроить проклятые тангуты?» раздраженно подумал Эл-Тэмур.

- Сколько всего жителей в Кара-Корте? - спросил он переминавшегося неподалеку Цихоха.

- Около шести сотен, повелитель. Из них сотни две мужчин, способных сражаться.

«Они не могли выйти из города незамеченными, с лошадьми, женщинами и поклажей», рассуждал Эл-Тэмур. «С трех сторон город окружен моими воинами, а с юга – высокими горами, по которым даже днем карабкаться небезопасно».

- Выдвигаемся, - наконец, приказал Эл-Тэмур. – Вывести камнеметы на удаление ста шагов и ждать приказа.

Цихох, как и обещал, показал слабое место в крепостной кладке. Все то время, пока камнеметы дробили северную стену, ни единой стрелы не прилетело с той стороны. Кара-Корт как будто вымер за эту ночь.

Тангут-перебежчик не соврал. Хватило двух десятков камней, чтобы стена у северо-западной угловой башни рассыпалась, как комок высохшей грязи. Но ни один человек не появился в проломе, не принялся заваливать его камнями.

Эл-Тэмур махнул рукой, и легкая конница неспешно двинулась к проему, держа луки наготове. Ни единого звука не доносилось со стороны крепости, лишь ледяной ветер, подвывая, швырял в глаза песчаную пыль.

Передовой отряд прошел через пролом, за ним еще один, и еще. Эл-Тэмур взглянул на трусившего неподалеку тангута. На лице того без труда читалось недоумение, замешательство и страх за свою вдруг ставшую почти бесполезной жизнь.

Воины Эл-Тэмура обыскали каждый дом, каждую фанзу*, каждый закуток этого пустынного города. Ни души. Все жители Кара-Корта каким-то непостижимым образом исчезли этой ночью. Предварительно отравив своих овец, коз и даже собак, трупами которых были устланы мощеные камнем улицы.

* Фанза – традиционное жилище с двускатной крышей из соломы, тростника или черепицы.

И, разумеется, никаких следов сказочных богатств. Лишь разбитая глиняная посуда повсюду, да рассыпанное зерно, по которому сновали полчища голодных крыс.

Эл-Тэмур подозвал к себе трясущегося от страха тангута:

- Я передумал. Я не стану варить тебя заживо. Дерево здесь слишком ценно, чтобы тратить его попусту. Я просто прикажу содрать с тебя кожу. Если, конечно, мы не найдем здесь твоего золота.

Цихох попытался что-то ответить, но смог выдавить из себя лишь несколько клокочущих звуков. Откашлявшись и сглотнув слюну, он указал рукой на северо-запад, суетливо бормоча:

- Старый колодец там, там должно быть золото, я сам слышал, как Хордаут приказывал, он не знал, что я слышу, золото наверняка там…

Старый глинобитный кудук* был завален камнями и трупами собак. Цихох торопливо принялся оттаскивать их в сторону. Эл-Тэмур, скривившись, наблюдал за его суетливыми движениями. Разумеется, никакого золота здесь нет и, скорее всего, никогда не было; но эти попытки завшивленного тангута продлить свою никчемную жизнь были, по крайней мере, забавны.

* Колодец.

Изодранными в кровь руками Цихох ухватился за каменную крышку колодца и попытался ее сдвинуть, сопровождаемый насмешками окруживших его всадников. Эл-Тэмур жестом приказал одному из них спешиться и помочь тангуту. Крышка понемногу начала поддаваться.

Не успели они сдвинуть с места каменную плиту, как из-под нее вдруг выскочила почерневшая рука со скрюченными костлявыми пальцами. Всадники мгновенно отпрянули и схватились за луки. Затем осторожно приблизились к колодцу.

Это была рука мертвеца. Старый колодец оказался весь заполнен уже начавшими разлагаться трупами. Но самое жуткое было не это. Почерневшие трупы в колодце едва заметно шевелились. Правда, недолго. Через несколько мгновений всё замерло, лишь одинокий сыч продолжал зловеще кричать с вершины остроконечного субургана.

«Если Хордаут зачем-то завалил трупами старый колодец, возможно, на дне его действительно что-то спрятано», рассуждал Эл-Тэмур. «Быть может, он понадеялся, что мы испугаемся мертвецов и не полезем внутрь. А для верности придумал какую-нибудь хитрость с шевелящимися трупами – он ведь большой мастер на такого рода уловки».

Внезапно черная костлявая рука снова зашевелилась. Стоявшие неподалеку воины отшатнулись и испуганно зашептали молитвы: кто Небесному Духу Тенгри, кто Аллаху, милостивому и милосердному, кто христианскому богу Есу. На этот раз холодная рука страха схватила за кишки и самого Эл-Тэмура. Чтобы скрыть испуг, он резко соскочил с коня и на негнущихся ногах направился к колодцу.

- Господин, заклинаю тебя, не ходи! - заверещал сзади дрожащий голос суруксута. – Я слышал, у тангутов есть сказание про белого червя, что живет в утробе земли и пожирает мертвецов. Говорят, в этих местах часто находят умерших с выеденным сердцем и внутренностями. Однажды он пресытится мертвечиной, явится в наш мир, и тогда живые позавидуют мертвым...

Черная рука в колодце снова дернулась. Но на этот раз Эл-Тэмур выдохнул с облегчением. Через мягкие подошвы сафьяновых сапог он почувствовал легкую дрожь земли. «Всего лишь землетрясение». Вскоре это поняли и остальные.

- Какая глубина у этого колодца? – спросил Эл-Тэмур у пленного тангута.

- Не меньше трех чжан*, - поспешно ответил тот.

* Около 9 метров.

- Возьми у Тогтоха багор и очисти источник. Конечно, если ты все еще уверен, что золото там, - криво усмехнулся Эл-Тэмур.

Следуя его приказу, несколько воинов сдвинули до конца каменную крышку колодца, сбросив ее на землю. Тангут взял в руки стальной осадный багор и попытался воткнуть его в лежавший сверху труп. Безуспешно. Тангут замахнулся еще раз. Багор снова соскользнул. Эл-Тэмур молча кивнул одному из своих стражников, богатырю Тогтоху. Тот выхватил багор из рук ослабевшего тангута и ударил им по трупу. Несмотря на мощный замах, крюк багра едва вошел в мертвую плоть. Стражник с удивлением посмотрел на Эл-Тэмура.

- Просто сильное окоченение, - спокойно произнес тот. – Бей сильнее.

Пока тангут и стражник возились с колодцем, Эл-Тэмур решил осмотреть окрестные постройки. Брезгливо ступая между сновавшими по земле крысами и трупами животных, он подошел к большому субургану, возвышавшемуся неподалеку. Внутри Эл-Тэмур обнаружил множество глиняных цаца – статуэток божеств, две большие статуи с позолоченными лицами, настенную фреску с изображением зелёного двухголового попугая, а также разбросанные в беспорядке свитки с тангутскими письменами. Ничего интересного, обычный субурган.

Эл-Тэмур вернулся в свой шатер. «Пора уезжать из этого мертвого города. Куда бы ни делись его жители, здесь их больше нет. Как и обещанных сокровищ».

- Суруксут! – раздраженно окликнул он писаря.

Через пару мгновений на пороге показалась знакомая склоненная фигура.

- Сходи узнай, закончили ли они там с колодцем, и если ничего не нашли – прикажи Тогтоху отрубить голову этому лживому тангуту.

- Будет исполнено, – поклонился писарь и исчез за пологом цатхира. Эл-Тэмур снова впал в сонную полудрему. Из далекого мира грез улыбалась ему красавица Юлдуз, державшая на руках их первенца Тэнгиса. Внезапно ребенок перестал смеяться, серьезно посмотрел на отца и тихо прошептал: «Прости, что нарушаю твой покой, господин». Эл-Тэмур вздрогнул.

- Прости, что нарушаю твой покой, господин, - донесся с порога тихий голос суруксута. - Ты приказал сходить к колодцу проверить. Они ничего не нашли там, только трупы.

Эл-Тэмур очнулся и молча кивнул.

- Ты также приказал казнить тангута. Но Великое Небо избавило нас от лишних хлопот. Презренный тангут умер сам, внезапно захрипев и захлебнувшись собственной кровью.

Эл-Тэмур снова молча кивнул. Завтра с утра он покинет этот зловещий город и направится обратно в Хубей, туда, где ждет его луноликая Юлдуз с заливисто смеющимся младенцем Тэнгисом.

Фрагмент 2

Часть 1

Anno Domini MCCCXLVIII

Июньское солнце выглянуло из-за низких прибрежных туч, и морская прохлада тут же сменилась палящим зноем. Природу словно лихорадило в последнее время. Ивар скинул на руку потертый пурпуэн и, зажмурившись, подставил лицо жарким лучам. «Что-то меняется в этом мире, что-то неуловимое, неподвластное пониманию. Как будто само время незаметно меняет свой цвет».

Старенький генуэзский ког, поскрипывая смолеными боками, неспешно скользил по лазурным волнам Аквитанского моря*. Разморенные летней жарой, матросы попрятались кто в трюм, кто под навесы «замков», зубчатых надстроек на баке и юте, возведенных для защиты стрелков во время военных действий. Негоциант Джакомо Барбавера, владелец и шкипер** судна, что-то кричал, придерживая румпель***, возившемуся под парусом тщедушному матросу.

- Сильнее выбирай, вареная ты кошка, беззубый червяк, шпирон**** тебе под хвост! - сквозь порывы ветра донеслась до Ивара беззлобная ругань шкипера.

* Современный Бискайский залив.

** Слово «капитан» в те времена означало командира воинского подразделения, капитан же корабля назывался шкипером или «корабельным мастером».

*** Рычаг, служащий для поворачивания корабельного руля.

**** Острый выступ на носу галеры, таран и водорез.

Матрос и впрямь был на удивление тщедушен и неказист: маленького роста, с донельзя узкими плечами, перекошенным ртом и огромными глазами навыкате.

«И как только такого взяли в плавание, он же едва на ногах держится?» Словно перехватив немой вопрос Ивара, шкипер Барбавера обронил как бы в сторону:

- Если б не его покойный отец…. Он сильно мне помог в свое время. Вдова умоляла взять младшего сына хотя бы матросом. Я честно сказал ей, что в море он долго не протянет. Но что поделаешь… Они почти все такие, тридцатилетние. Голодное поколение…

- «Голодное поколение»? – переспросил Ивар.

- Ну да, - кивнул головой Барбавера. - Ты разве не помнишь Великий голод? Ах да, ты ж наверняка еще не родился тогда. - Генуэзец, нестарый еще темноволосый мужчина с лохматой седеющей бородой, ровными крепкими зубами и свернутым набок массивным носом, разговаривал неспешно, словно выплевывая докучливые слова, застрявшие у него в зубах.

- Голод тот был послан Небесами как бич для исправления, - послышался из-за спины Ивара негромкий бархатный голос, - равно как во дни Илии заключено было небо на три года и шесть месяцев, и сделался большой голод по всей земле.

Адам Лебель, стареющий священник с правильными чертами слегка вытянутого лица и мягкими манерами кафедрального каноника, обладал удивительным умением появляться словно из ниоткуда. Как и Ивар, он направлялся из Саутгемптона в Гиень, по одному ему ведомым надобностям. Одет каноник был не в привычную черную сутану, но в дорогое светское платье, выдававшее в нем человека небедного и не чуждающегося мирских соблазнов.

- Те семь голодных лет были семью колосьями пустыми, опаленными восточным ветром, о которых Иосиф толковал фараону… - продолжил свою речь каноник Адам.

- О святой отец, есть ли хоть что-то в подлунном мире, чему вы не нашли бы подкрепления на страницах Писания? – ехидно улыбаясь, вмешался в разговор еще один попутчик Ивара, молодой человек по имени Граций де Севиль.

Они познакомились еще в Саутгемптоне, в порту. Там же словоохотливый юноша поведал Ивару свою историю. Будучи младшим отпрыском и без того небогатого андалузского идальго, Граций, с детства отличавшийся искусностью в плетении словес и небылиц, отправился пытать счастья при кастильском дворе Альфонсо Справедливого. Весьма скоро он снискал доверие и благорасположение наследника короны, юного принца Педро. Однако происки придворных недоброжелателей, почтенные супруги которых слишком уж пылко восторгались терцинами* и прочими достоинствами молодого менестреля, сделали пребывание Грация в Бургосе до крайности неудобным и даже опасным. Поэтому король Альфонсо, несмотря на бурные протесты сына, предпочел отправить менестреля от греха подальше, в далекую Англию. Там, при дворе Эдуарда III, Граций и обретался последние пару лет, наставляя английскую принцессу Иоанну, сосватанную за Педро, в премудростях кастильского наречия, попутно живописуя ей многочисленные достоинства ее высокородного суженого.

* Терцина – стихотворение, написанное терцетами с перехлестной рифмовкой.

Одетый в небесно-голубую котту*, расшитую серебристыми бубенчиками, и остроносые шоссы** в желто-зеленую полоску, кастильский менестрель напоминал Ивару диковинную птицу пситтакус, что довелось ему видеть однажды у фламандского торговца Жана де Ланга.

* Туникообразная верхняя одежда с узкими рукавами.

** Чулки.

- Нет, мой милый Граций, - спокойно возразил каноник Адам на ехидное замечание менестреля, - нет таких вещей, что не были бы отражены в Писании, ибо, как говорил Екклесиаст, сын Давидов, нет ничего нового под солнцем: что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться.

- А как же mundus senescit?* – хитро прищурившись, спросил Граций. – Как же Гонорий Августодунский с его шестым возрастом мира, возрастом дряхлости? Сам Дуранте дельи Алигьери уподоблял наш мир плащу, ежечасно укорачиваемому беспощадным Временем. Или же, как писал великий Гийо из Провенса: в стародавние времена люди были красивы и высокорослы, ныне же суть дети и карлики. Взгляните окрест: наука в упадке, весь мир стоит вверх ногами, слепцы ведут слепцов, осел играет на лире, батраки идут служить в войско, Катон зачастил в кабак, а Лукреция стала уличной девкой. То, чего прежде стыдились, теперь превозносится. Все отклонилось от пути своего. Вера была - ничего больше нет, все онемело, утратило цвет.

* Мир стареет (лат.).

Каноник Адам покачал головой:

- Похвальны ваши познания в поэтике, но и про то сказано в Писании: не говори «отчего прежние дни были лучше нынешних?», потому что не от мудрости ты спрашиваешь об этом.

- Опять Писание, опять авторитеты древних лет! – запротестовал Граций. – Уж в ваши-то годы, святой отец, не должно ли свое суждение иметь?

- «Свое»?! Суждение не может быть чьим-то, как вода в реке не может принадлежать рыбаку, - убежденно ответил каноник.

- Не знаю, что там с суждением, - неожиданно прогудел густым басом шкипер, - но вода в реке даже не всегда бывает речной.

- О чем это вы, синьор Барбавера? – удивился Граций.

- Видите слева укрепленный городок, который мы только что прошли? Это Руайан. От него начинается жирондский эстуарий*. Выходит так, что мы уже идем по реке. Но чем же она отличается от моря, что было перед Руайаном? Та же соленая вода, те же далекие берега.

* Длинное и широкое устье реки, затопляемое приливом.

Было весьма странно слышать подобные отвлеченные размышления из уст бывалого шкипера, обычно хмурого и неразговорчивого.

- Сколько нам осталось до Бордо, синьор Барбавера? – поинтересовался у шкипера Ивар.

- Миль с пятьдесят. До темноты должны успеть. Если ветер не сменится.

Обогнув длинную песчаную отмель, ког, преодолевая сильное течение, направился к правому берегу эстуария, где на невысоких холмах зеленели сочные травы пастбищ. Чуть выше по течению, на фоне ярко-синего неба и золотистых полей, черным уродцем кривились обгоревшие развалины каменной башни.

- И все же я думаю, святой отец, - вновь обратился к канонику Граций, - что Великий голод был послан Господом не для исправления, как утверждаете вы, а скорее для покарания. Ибо, как известно, король Эдуард II Карнарвонский, покойный отец нынешнего правителя Англии, не отличался безупречностью нравов и высокими добродетелями.

- Это уж точно, - поддакнул шкипер Барбавера. – Только не понял я, почему он Карна… как вы там его назвали?

- Как, синьор Джакомо, разве вы не слышали ту забавную историю про рождение короля Эдуарда II? Рассказывают, родился он в Уэльсе, в замке Карнарвон, как раз об ту пору, когда отец его, достославный Эдуард I, воевал с валлийцами. Точнее, уже закончил воевать и вел долгие переговоры о мире. Столь долгие, что супруга короля успела за то время забеременеть и выносить сына. В конце концов, после многомесячных споров и утомительных пререканий, валлийские бароны выдвинули последнее условие – как им казалось, совершенно неприемлемое для короля Эдуарда. А именно: чтобы правителем Уэльса стал человек, рожденный в Уэльсе и не знающий ни слова по-английски. К удивлению валлийских переговорщиков, король Эдуард легко принял это условие. И не успели валлийцы увязнуть в очередном споре о том, кого им выбрать в правители из знатных родов Уэльса, как король Эдуард, отлучившись ненадолго в свои покои, вернулся в залу переговоров с новорожденным сыном на руках, протянул его валлийцам и с победной улыбкой произнес: «Вот вам ваш новый правитель – рожденный в Уэльсе и не знающий ни слова по-английски!»

- Ха-ха! - рассмеялся Джакомо Барбавера. - Ловко обстряпано, не придерешься.

- Увы, несмотря на столь удачное рождение, - продолжил Граций, - будущий Эдуард II, которому пророчили славу нового короля Артура, оказался правителем на редкость неудачливым. А неудачливость правителя, словно камень Магнуса*, притягивает к себе всевозможные злосчастья. Сначала поражение от шотландцев, затем - Великий голод, потом – неудача в войне за Сен-Сардо, и, наконец, низложение собственной супругой и бесславная смерть в темнице. Синьор Барбавера, вы ведь застали те времена? Говорят, Великий голод почти не затронул южные земли по ту сторону Альп? Вы жили тогда в Генуе, не так ли?

* Магнит.

Бородатый шкипер долго молчал, то ли собираясь с мыслями, то ли пытаясь отогнать их, затем нехотя ответил:

- Отец мой в те годы возил товары в Англию и Уэльс. А я был простым матросом на его галере. Весной года 1315-го от Рождества Христова пришли мы в Лондон с грузом фламандского сукна. Внезапно начались сильные дожди. Лило так, словно сам небесный свод прохудился, грозясь упасть на землю. Родитель мой простудился и слег. Дожди лили, не переставая, с апреля по октябрь. В начале осени отцу моему стало хуже, и он умер.

- Все так, - поддержал шкипера каноник Адам. – То злосчастное лето застало меня в аббатстве Святого Альбана, недалеко от Лондона, где я имел счастливую возможность изучать «Историю англов» и другие хроники Матвея Парижского, в особенности, его мысли об императоре Фридрихе II, иначе известном как stupor mundi*... Но я, кажется, отвлекся. Из-за беспрерывных проливных дождей зерно на полях в тот год не вызрело, а та малая часть его, что удалось собрать, уродилась безвкусной и водянистой, только животы от нее пучило. К тому же, многие колосья оказались покрыты черными наростами, «когтями демонов», как их называли крестьяне. Один монах ордена Святого Антония рассказывал мне, что человека, съевшего такие колосья, вскоре начинает трясти и крючить, будто неведомые демоны терзают его изнутри своими когтями; потом бедняга впадает в неистовство и бред, а тело его начинает чернеть и разлагаться заживо.

* Изумление мира (лат.).

- Не только зерно в тот год сгнило на полях, но и сено отсырело и испрело под навесами, - добавил Барбавера. – Скот стал голодать и болеть, начался скотий мор. Из-за ненастья солевары не могли выпаривать рассол. Соли стало мало, цены на нее подскочили. А без соли как сохранить мясо? Вдобавок ко всему, виноград не набрал солнца, муст* выходил кислым и сворачивался в уксус. Люди стали пить воду без вина, отчего многие мучались животами и натужным поносом.

* Неперебродившее вино.

- К середине лета в аббатстве закончились почти все припасы, - продолжил каноник Адам, - и многие из монахов, презрев заповеди Христовы, начали недобро коситься на меня, как на объедавшего их нахлебника. Толпы голодных крестьян бродили по стране, направляясь в города, где, однако же, с едой было еще хуже. Не имея хлеба, жители забили почти весь домашний скот и всю птицу, отчего на годы вперед лишились мяса, яиц и молока. Доходило до того, что люди ели лошадей, собак, голубей и даже крыс.

- Что крыс! – воскликнул шкипер с необычной для него горячностью. - Самым тяжким месяцем выдался апрель, когда еды не осталось вовсе. Я сам видел, как лондонцы поедали голубиный помет и свиной навоз. Ходили слухи, что некоторые, доведенные до отчаяния голодом, пожирали собственных детей. Однажды я ехал из Лондона в Кентербери и видел у дороги трех повешенных. У двоих из них были отрезаны, а у одного - обглоданы ноги по колено. Также ходило много слухов о душегубах, похищавших людей, а особенно детей, которых затем свежевали и разделывали, словно скот, и тайно продавали на рынках под видом говяжьего мяса. Многие люди совершенно потеряли человеческий облик. Не знаю почему, но от голода очень сильно росли волосы на голове и теле. И была еще одна странность: трупы умерших от голода и болезней очень быстро начинали чернеть и разлагаться.

- В конце концов, мне пришлось покинуть аббатство Святого Альбана, - продолжил свои воспоминания каноник Адам. – Но незадолго до того – а было это, если не ошибаюсь, в августе – в аббатство прибыл сам покойный король Эдуард II со свитой. И представьте только: король не мог найти себе даже хлеба к обеду! Король всея Англии в отчаянии рассылал верховых по окрестным селениям, но все они возвращались ни с чем. Так и пришлось ему ложиться почивать на голодный желудок. Случалось ли подобное с кем из царей земных?!

- Вот уж воистину злосчастный король, - заметил Граций. – Как сказал бы на это мой исландский знакомец Эйстейнн Аусгримссон, не понаслышке знавший о превратностях судьбы: этот человек явно родился без хамингья.

- Без чего? – мрачно переспросил шкипер Барбавера.

- Без удачи, без счастливой судьбы, без духа-хранителя… Сложно перевести.

- Сложно и не нужно, – сурово отрезал каноник Адам. – Вовсе ни к чему засорять свой разум абракадаброй язычников, когда есть слова Священного Писания. «Вот голод и язва, и скорбь и теснота посланы как бичи для исправления. Но при всем этом люди не обратятся от беззаконий своих и о бичах не всегда будут помнить». Так сказано у пророка Ездры. И еще сказано там же: «И поднимутся облака, великие и сильные, полные свирепости, и прольют на всякое место, высокое и возвышенное, многие воды. И затопят город, и стены, и горы, и холмы, и дерева в лесах, и траву в лугах, и хлебные растения их. От голода погибнут очень многие жители земли, а прочие, которые перенесут голод, падут от меча».

Эстуарий постепенно сужался, пологие берега подступали все ближе; уже можно было разглядеть небольшие отары овечек, пасшихся на зеленых лугах, и ровные ряды виноградников с редкими саманными постройками между ними.

- Такие пророчества сбываются едва ли не каждый год, святой отец, - после некоторого молчания ответил Граций. – Даже на этих благословенных землях Гиени уже второй десяток лет идет война и время от времени случаются недороды. Но все свыклись с таким положением дел. Все это слишком далеко от той вселенской катастрофы, что сулят ваши пророки.

- Нам не дано предугадать, далеко или нет, - покачал головой каноник. – Ибо сказано: будет на земле дешевизна во всем, и подумают, что настал мир; но тогда-то и постигнут землю бедствия – меч, голод и великое смятение. А те, кто насмехается над промыслом Божиим, пусть вспомнят «Поэму о дурных временах Эдуарда II»: «и ликом померкнул смеявшийся в голос, склонился в смиреньи вчерашний гордец».

- Боюсь, те далекие годы нанесли вам слишком сильную душевную травму, святой отец, - улыбнулся Граций. – Но времена изменились. И на троне Англии уже давно не злосчастный Эдуард II, а его богоспасаемый сын, Эдуард III Виндзорский. И последние годы Господь явно благоволит ему. Шотландцы разбиты, король их Давид пленен. Французский узурпатор наголову разбит при Креси, а до того - лишен флота у Брюгге. Англичане прочно закрепились на континенте, взяв прошлым летом Кале. Гиень, которую французы привыкли называть Аквитанией, не только осталась за англичанами, но и раздвинула свои границы вглубь континента, после славных экспедиций сира Генри Гросмонта, графа Дерби.

- Здесь я возражать не стану, – кивнул каноник Адам. – Я и сам воочию видел, как похорошела Англия в последние годы. С самого Рождества чуть ли ни непрерывно устраиваются турниры, маскарады и прочие увеселения. Трофеи, захваченные в Нормандии, Бретани и Гиени, вышли столь богатыми, а выкупы за плененных французских рыцарей - столь обильными, что едва ли не каждая лондонская кухарка щеголяет нынче во фламандских кружевах, а то и блеснет при случае золотой подвеской.

- А видели ли вы Савойский дворец, что возвел себе граф Дерби в самом центре Лондона? – спросил Граций. – И это лишь часть тех обильных трофеев, что добыл он из своих шевоше* двухлетней давности, коими мессир Гросмонт победоносно распахал земли французского королевства едва ли не до самого сердца оного.

* Конных рейдов по территории противника.

Берега эстуария все более сужались. За кормой остались каменные стены цитадели Блайо, чуть поодаль, справа по борту, протянулся плоский и вытянутый, как лезвие меча, остров Мако, за которым бесконечными зелеными рядами поблескивали на солнце виноградники Медока и Марго. Ког неспешно приближался к стрелке д’Амбес, месту слияния Гаронны и Дордони.

- И это все свидетельствует о том, мой дорогой Граций, - после недолгой паузы продолжил каноник, - что близится конец времен и исполнение сна царя Навуходоносора, истолкованного пророком Даниилом. Звезда богоизбранности, некогда воссиявшая на Востоке, смещается все далее на Запад. Сначала она светила Вавилону, затем мидянам и персам, затем македонянам, затем грекам, затем римлянам. От ромеев поднялась она к германцам, от них, при Людовике Святом, перешла к франкам, а теперь воссияла над Англией. Покойный епископ Ричард Онгервиль сказал мне как-то, что дивная Минерва, оставив Афины, Рим и Париж, ныне счастливо достигла Британии, благороднейшего из островов, нового центра Вселенной.

Фрагмент 3

Внезапно ветер стих. На реке воцарилась тревожная тишина, нарушаемая лишь далеким стрекотом цикад. Воды Гаронны, мутные и илистые в этом месте, превратились в гладкое, чуть подрагивающее зеркало. Путешественники переглянулись: внезапное безветрие грозило сорвать их планы прибыть в Бордо засветло.

Откуда-то сзади, со стороны морского устья, внезапно донесся негромкий протяжный гул. Ивар, Граций и каноник обернулись и настороженно переглянулись. Лишь шкипер Барбавера казался невозмутимым. Странный гул все усиливался, словно какая-то неведомая сила приближалась к ним по реке. Однако водная гладь оставалась чистой: ни волн, ни шевеления в прибрежных зарослях.

И тут они увидели вдалеке темную полосу во всю ширину реки. Полоса стремительно приближалась, увеличиваясь в размерах. Через несколько мгновений Ивар понял, что их нагоняет гигантская волна высотой не менее чем в два человеческих роста. Но откуда на равнинной реке взяться волне столь исполинских размеров, да еще и поднимающейся с бешеной скоростью против течения? Казалось, будто сам Господь невидимой рукой наклонил земную твердь, отчего река, вмиг переменив течение, понеслась на них с высоты, грозя захлестнуть и смести со своего пути, словно ничтожную щепку.

За первой волной шла вторая, еще более мощная, за ней третья, четвертая – казалось, им не будет конца. Когда первый вал был уже совсем близко, путешественники в панике обратили свои взоры на шкипера, стоявшего рядом с таким видом, словно происходящее нимало его не касалось.

- Что, подобмочились слегка? – ухмыльнулся, наконец, Барбавера. – Держитесь крепче за борт, сейчас пойдем с ветерком. Добро пожаловать на большое маскаре!

Гигантская волна гулко ударила в корму, нос кога задрался, Ивара прижало ребрами к борту, едва не вышвырнув в бурлящую воду. Неожиданно вернулся ветер, мигом наполнив обвисший парус. Ког понесся с такой невероятной скоростью, как будто в него впрягли табун диких лошадей. Прибрежные деревья и постройки приближались и удалялись как в фантастическом сне. Нос судна, словно исполинский тесак, взрезал гладкое зеркало Гаронны, оставляя за кормой бушующую пену, тут же исчезавшую в утробах набегавших волн.

Потрясенные невиданным зрелищем, путешественники лишь молча крутили головами по сторонам, да изредка оглядывались назад с испуганным восторгом. Через пару миль бешеной гонки волны понемногу начали оседать и успокаиваться. Вскоре от них остался лишь слабый плещущий накат в прибрежных зарослях осоки. Река вернулась в свой привычный облик.

- Что это было, синьор Барбавера? - первым прервал молчание Ивар.

- Маскаре. «Пегий бык», на местном наречии. Ну как будто подводный бык поддевает тебя на рога и тащит по реке. Странно только, что оно пришло сегодня, да еще такое сильное. Должно было дня через три, в полнолуние.

- Но откуда оно приходит? Что им движет? – не отставал Ивар.

- Что движет? - пожал плечами Барбавера. - Господь Бог, Луна, морской прилив при низкой воде…

- Воистину, в последние годы природа словно сошла с ума, - сокрушенно произнес каноник Адам. - Зимы становятся все холоднее, а летние дни – все ненастнее. Последние года четыре в Англии совсем не было лета, одни дожди. Прошлой осенью едва успели собрать скудный урожай, а ячмень - так и вовсе не вызрел. Пришлось закупать зерно у неприятелей во Франции. Из-за дождей разлило многие реки, смыло почву с полей, разрушило мосты.

- И снова вы, святой отец, со своими эсхатологическими стенаниями, - улыбнулся Граций. – Ну где все эти ваши катастрофы? Взгляните: солнце палит так, словно мы в иерусалимской пустыне, сочные виноградники зеленеют, птицы щебечут, на небе ни облачка…

- Нет-нет, - вмешался шкипер Барбавера, - и в самом деле что-то неладное происходит в последнее время. Штормы стали столь частыми, что приходится по полгода простаивать в портах или прятаться в прибрежных бухтах. Я слышал, несколько портовых деревушек на юге Англии засыпало бродячими дюнами.

- Тоже мне невидаль: бродячие дюны, - отмахнулся Граций.

- Не знаю, верить или нет, но в Саутгемптоне рассказывал мне один ромейский торговец, - помолчав, продолжил шкипер, - что этой весной где-то между Катаем и Персией прошел огненный дождь. Будто бы огонь падал с небес словно горящий снег, испепеляя землю и жителей. А затем землю покрыл густой дым, и всякий, кто хоть краешком глаза глядел на этот дым, умирал к вечеру того же дня; и те, кто смотрел на тех посмотревших, тоже умирали.

- И после какой кружки эля рассказал вам все это ваш ромейский приятель? – усмехнулся Граций.

- Быть может, огненный дождь и есть выдумка, - заметил каноник, - но вряд ли вы, мессиры, не слышали о фриульском землетрясении?

- Фриулия – это в Италии? – уточнил Ивар.

- Не Фриулия, а Фриули, – поправил его каноник. – Это к востоку от Венеции. Минувшей зимой, в день Обращения Святого Павла, случилось там землетрясение столь чудовищное, что многие венецианцы решили, что воистину приходит конец света. В тот день колокола на соборе Святого Марка зазвонили без участия рук человеческих, словно невидимые ангелы спустились на землю и забили в набат. Говорят также, что было это не обычное землетрясение, но что причиной его стало некое небесное тело, упавшее во фриульских горах. Как бы то ни было, воздух после землетрясения сделался густым и удушливым, словно сам ужас поселился в сползающих с гор туманах; огненные метеоры и падающие звезды испещрили небосвод, а на крышу папского дворца в Авиньоне сошел гигантский столп из огня.

- Поверьте мне, святой отец, - ответил Граций, - через пару месяцев все забудут и про ваше «чудовищное» землетрясение, и про авиньонский огненный столп – так же, как забыли про огненного дракона, якобы пролетевшего над Лéридой три лета тому назад.

Навстречу все чаще стали попадаться коги, весельные баржи и юркие габары*, спускавшиеся по Гаронне со стороны Бордо. Затем река выписала крутой изгиб, и вскоре из-за заболоченных прибрежных низин показались крепостные стены, полуразрушенные колонны античного храма и острые шпили собора Сент-Андре.

* Габара – небольшое широкое плоскодонное парусно-гребное судно.

***

«Зачем вообще люди женятся? Ведь столько возни и хлопот. Может, еще и совсем не поздно отказаться?» Ариана на секунду представила себе лицо матери и тяжело вздохнула. «И не получится уже отказаться. Но вдруг все это ошибка, самая большая ошибка в жизни? А потом уже никуда не свернешь и не вернешься обратно? Что молчишь, Жужу? Скажи же что-нибудь».

Но Жужу продолжал молчать, лишь поблескивая в ответ умными черными глазами. Оно и понятно: ведь Жужу был всего лишь игрушечным медвежонком. Точнее, это Ариана считала его медвежонком – для остальных это было не столь очевидно. Внешне он скорее походил на толстого чумазого поросенка. Но Ариана точно знала, что это был медвежонок и что звали его Жужу. Ведь они были знакомы столько лет, с самого детства. Когда ей было лет пять или шесть, она нашла его на дороге, валявшегося в пыли. Он выронился из повозки разъезжего торговца, и она подобрала его тогда. Это вовсе не было воровством: ведь торговец уже почти скрылся за каштановой рощей, и маленькая Ариана при всем желании не могла бы его догнать. А потом старый торговец куда-то пропал и больше не появлялся в их деревеньке. И медвежонок остался жить с Арианой.

Торговец тот был очень странный, с вечно всклокоченной бородой и тонкими пальцами, скрюченными, словно птичья лапка. Ариана отчего-то боялась подходить к нему, боялась его резкого хриплого голоса, его непонятного бормотания на чужом языке. «Вещи, они тоже живые, — прохрипел однажды старик-торговец своим гортанным голосом, — надо лишь уметь разбудить их душу». Почему-то эти слова врезались ей в память. И Ариана долго еще верила, что когда-нибудь сможет разбудить душу Жужу. И доверяла ему свои маленькие тайны, как единственному верному другу. С тех пор медвежонок успел сильно поистрепаться и повылинять, лишь по-прежнему живо блестели его черные стеклянные глаза и смешно торчали в разные стороны обтрепанные ушки. Но однажды, когда Ариана была уже совсем взрослой и давно перестала верить в россказни бродячих торговцев, медвежонок неожиданно открыл ей свою тайну. Но о ней Ариана не рассказывала никому, даже дядюшке Эстрабу.

- Ариа-ана! Где ты? Быстро иди сюда! – раздался из-за кустов крыжовника сердитый голос матери.

«Да иду я, иду!… А Жанте хороший, он заботливый… И мать говорит, что жениха лучше него мне не найти. Да и было бы из кого выбирать…»

Ариана с улыбкой вспомнила, как в начале лета Жанте приходил к ним свататься, вместе со своим другом Шибале. Сватовство гасконца – целый ритуал: словно сватается не бедный пессакский* плотник, а какой-нибудь граф Роже-Бернар де Перигор. Жанте и Шибале пришли под вечер, уже когда сгустились сумерки и оглушительно стрекотали цикады в лавандовых полях. Принесли с собой большую плетеную бутыль с белым вином пикпуль. Мать изобразила на лице всполошенное удивление, хотя с самого утра готовила званый ужин из крольчатины. Жанте с другом молча сидели и ели, иногда поглядывая на поленья в печи. По местным обычаям, пока поленья лежат вдоль заступа очага, хозяева рады гостям; если же их повернут поперек - значит, пришла пора откланиваться.

* Пессак – местность юго-западнее Бордо.

После рагу был подан овечий сыр, а за ним – главное блюдо вечера, ради которого и приходили гости. Мать внесла с кухни плоскую глиняную миску, покрытую сверху другой такой же. «Только не орехи, мама, только не орехи!» быстро-быстро зашептала про себя Ариана. Орехи в миске означали отказ.

Мать подняла крышку – на дне миски алели два десятка сочных перезрелых ягод лесной земляники. Жанте не смог сдержать глуповато-довольной улыбки. Ариана же и обрадовалась, и расстроилась одновременно. «Обязательно мать хоть чем-то да испортит настроение, не может обойтись без своих колкостей. Вот к чему было лишний раз намекать на мой возраст?»

В конце лета Ариане исполнялось двадцать - довольно поздний срок для замужества. Все эти двадцать лет она прожила с матерью в небольшой деревушке к югу от Бордо. По крайней мере, так рассказывала мать. Деревушка называлась Кастаньеда и насчитывала не более десятка дворов. Жили здесь в основном корзинщики и гробовщики. Раньше жил еще городской палач, но его то ли убили, то ли он сам куда-то сгинул по пьяному делу.

Странно, но Ариана никогда не разговаривала с матерью об отце. Словно его и не полагалось вовсе. По счастью, судьба избавила ее от злых соседских детей с их глупыми дразнилками: те немногочисленные дети, что обитали в Кастаньеде, были либо совсем несмышленышами, либо уже вытянулись в посерьезневших подростков, которым не по возрасту было насмехаться над сопливой батардкой*.

* Рожденной вне брака.

С того времени Ариана из нескладной чумазой замарашки превратилась в молодую девушку, на которую заглядывались не только крестьянские юноши из окрестных деревень, но и расфранченные сынки богатых городских торговцев. Слегка вьющиеся темно-каштановые волосы, огромные серо-синие глаза на удлиненном лице, прямой и гордый нос - как у античных кариатид на храме Покровительницы, что с незапамятных времен возвышается в северной части Бордо. Особенно бросалась в глаза неестественно белая и гладкая, словно отполированная, кожа в мраморных прожилках вен. И взгляд – пристальный, немигающий, словно застывший. Из-за этого взгляда кое-кто за глаза называл Ариану змеей и даже брейшей*.

* Ведьмой, колдуньей.

- Ариа-ана! Скорее иди домой! – снова прозвучал вдалеке сердитый голос матери.

Позавчера с самого утра знакомые и родственники жениха, взяв в руки палки, обвитые голубыми лентами, и приколов к камизам* букетики полевых цветов, отправились по домам соседей и родственников зазывать их на свадьбу. Палки предназначались для отпугивания дворовых собак. Пусть уже мало кто держал злобных псов у дверей, но древняя традиция чтилась свято.

* Нательным рубахам.

Первым делом посетили священника. Пройдя через маленькую боковую дверцу аббатской церкви Сент-Круа*, что на самой южной оконечности Бордо, прямо у городской стены, встретились в притворе с отцом Бернаром, чтобы договориться о дне и часе венчания. Церемонию назначили на завтра пополудни. А сегодня еще предстояло отвезти приданое в дом жениха. Еще одна старая традиция, которую нельзя нарушать.

* Досл.: «Святого Креста».

- Ариана! Да где тебя черти носят?! Одну тебя все ждут!

Ариана нехотя покидала свое укрытие в кустах крыжовника. В последний раз он защищал ее от тревог назойливого мира. Прощай, милый крыжовник, прощай, молчаливый хранитель детских грез.

Мать, сердито уперев руки в бока, недовольно смотрела на нее:

- Где ты бродишь столько времени?! Быстрее собирайся, скоро стемнеет уже.

Пожилой погонщик, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял рядом с повозкой, украшенной гирляндами цветов. К передней части повозки было прикреплено веретено, обвитое голубой лентой, а на дне телеги лежал нехитрый скарб: набитый шерстью матрац, нательное белье и немного глиняной посуды, покрытой блестящей глазурью.

- Адишац*, дядюшка Эстрабу, - поприветствовала погонщика Ариана.

- Адишац, дочка, - улыбнулся тот в ответ.

* Здесь: «добрый день, здравствуйте».

Наконец, тронулись в путь. Пыльная сельская дорога бежала вдоль монастырских виноградников и мельниц, мимо пустошей, заросших вереском и утесником, через шаткий деревянный мостик над мелководной речушкой Перлонг. Затем из-за деревьев Ариана увидела высокую каменную звонницу приходской церкви Сен-Николя-де-Грав. Они должны были венчаться в ней, но в последний момент Жанте вдрызг рассорился с местным кюре. Придется завтра ехать в город, в аббатство Сент-Круа. Не то чтобы дальний крюк, но уж очень неприятны все эти городские придирки…

Чуть в отдалении, из-за густых кустов акации, мрачной тенью вырастала темная черепичная крыша лепрозория. Жуткое место, даже собаки не бегают вблизи него. Казалось, будто сами стены здания, сложенные из грязно-белесого известняка, источали заразу и зловоние. Погонщик мулов, а вслед за ним и Ариана, поспешно перекрестились и отвернули взгляд.

За поворотом начинался поселок, в котором жил Жанте. Несколько рядов саманных домишек, прилепившихся друг к другу, и почти никакой зелени: ни деревьев, ни садов - лишь несколько черных свиней, разлегшихся в дорожной пыли. Вскоре повозка подъехала к дому жениха. На самом деле, это был дом родителей Жанте, но мать его умерла еще при родах, а отец три года назад ушел на заработки в Беарн, и с тех пор от него не было ни слуху ни духу.

Дядюшка Эстрабу, вместо того чтобы остановиться у дверей дома Жанте, с невозмутимым видом проехал мимо. Таков обычай. Через пару мгновений из дома жениха выбежали трое молодых парней, среди которых был и заводной шафер Шибале, и с громкими криками принялись уговаривать возницу повернуть поводья. Тот, как водится, поначалу не соглашался. Пришлось потрясти перед ним звонкой монетой - только после этого погонщик соблаговолил развернуть своих мулов.

Наконец, из дома вышел и сам жених. Небольшого роста, коренастый и широкоскулый, с выпуклым лбом и слегка косящими глазами на плоском смуглом лице – Жанте сложно было назвать красавцем. Однако уверенная осанка и твердость во взгляде выдавали в нем человека надежного и основательного, из тех, что не привыкли выпрашивать у жизни незаслуженные подарки.

Жанте молча улыбнулся Ариане, сдержанно поклонился дядюшке Эстрабу и, не произнеся ни слова, направился к повозке. Он вообще был не особо разговорчив, тем более, на людях. Пока возница балагурил с друзьями жениха, сам Жанте деловито перетаскивал поклажу из повозки в дом. Закончив работу, он подошел к Ариане, сидевшей все это время на телеге.

- Как поживает матушка Роза? – учтиво поинтересовался жених.

- Божьей милостью, хорошо, - ответила Ариана.

- Тетушка Сеголена благодарила ее и просила передать, что ей очень помогла та настойка. Она сказала, что отдаст вторую часть денег дней через десять, когда городской казначей заплатит ее мужу за работу.

- Я передам, - кивнула Ариана.

- Платье уже готово?

- Да, вчера матушка привезла из города.

- Синее или красное?

- Завтра сам увидишь, - улыбнулась Ариана.

- Хорошо, - кивнул жених.

Немного помолчали, прислушиваясь, о чем беседовали Шибале с дядюшкой Эстрабу. Вечерний ветерок доносил с юга дурманящий запах лаванды и сосновой смолы.

- Смотри, что подарил мне на свадьбу Ачегорри, - Жанте достал из-за пазухи небольшой нож с резной ручкой из слоновой кости.

- Ух ты! – Ариана восхищенно принялась разглядывать замысловатые узоры на рукоятке. – Смотри, тут дракон!

- Это Сугаар, наваррский эренсуге*.

* Змей (баск.).

- Наверное, уйму денег стоит такой нож?

- Ачегорри сказал, что выменял его у какого-то наваррца на трех взрослых свиней. Но это ж Ачегорри, он мог и приврать.

Ариана вернула нож Жанте:

- Только не показывай его никому. Ты же знаешь, нам нельзя.

Жанте лишь махнул рукой:

- Да не узнает никто.

Помолчали еще немного.

- Ты волнуешься? – нарушил молчание Жанте.

- Ага, - призналась Ариана.

- Я тоже. Немного, – тут же поправился Жанте. – Но ты не бойся. Со мной тебя никто не тронет.

Ариана молча кивнула.

- Эй, молодежь! – послышался сзади голос дядюшки Эстрабу. – Завтра наговоритесь. Пора возвращаться, ночь уж на дворе.

Ариана запрыгнула на повозку и помахала рукой Жанте. Вымотавшиеся за день мулы неспешно тронулись. «Жанте будет хорошим мужем», со спокойной уверенностью думала девушка, провожая взглядом исчезающий в ночи поселок.

Фрагмент 4

***

Восточный берег Гаронны, вначале ровный, покрытый палюсными* лугами и редкими домишками рыбацких поселков, завершался вдалеке невысокой грядой темно-зеленых холмов. Западный берег, на котором раскинул свои постройки Бордо, был плоским как столешница. Ивар, опершись о штирборт**, задумчиво смотрел вдаль. Разморенное солнце неспешно опускалось за город, подсвечивая закатными бликами полуразрушенную громадину римского амфитеатра, мрачно возвышавшуюся в отдалении.

* Палюс - болотистая аллювиальная почва.

** Правый борт.

Северная стена была невысокой и слабо укрепленной: ожидать нападения отсюда, со стороны болот и топких палюсов, едва ли приходилось. Восточная стена, протянувшаяся более чем на две мили вдоль берега, выглядела покрепче. Рассмотреть ее во всех подробностях мешали паруса торговых когов, вставших на якоре по реке. Между когами и береговой насыпью сновали бесчисленные габары: одни подтаскивали в Бордо тюки с английской шерстью, сукном, кожей, бочки с засоленной рыбой; другие – отвозили на суда баррики* из береговых винных складов.

* Баррик - винная бочка объемом 225 литров.

- Чуть выше будет Лунный порт, - раздался сзади голос Барбаверы. – Но я вас высажу здесь, у квартала Тропейта. Сейчас придет габара, заберет вас. – С этими словами Барбавера неуклюже махнул рукой, видимо, прощаясь таким образом, и направился в нос кога.

- Ты уже бывал здесь? – спросил Ивар у Грация.

- Пару раз, - кивнул головой менестрель.

- Что за амфитеатр виднеется там, за пригородом, в миле от берега?

- Местные называют его Дворцом Галлиены. Говорят, так звали первую супругу Карла Великого. Известно лишь, что она была дочерью толедского короля и что Карл развелся с ней едва ли не на следующее утро после свадьбы. Никто не знает, почему: может, она по субботам превращалась в ехидну, подобно сказочной Мелюзине, - усмехнулся Граций.

- Но при чем здесь Бордо?

- Поди знай. Местные считают, что Галлиена была когда-то королевой Бурдигалы. Какой только чуши не роится в праздных умах простецов!

* Название древнего поселения на месте Бордо.

Граций помог спуститься канонику Адаму в подошедшую плоскодонную габару. Следом за ними спрыгнул и Ивар.

- К воротам Красношапочника! – кидая медный обол, крикнул Граций перевозчику. Тот ловко перехватил монету и молча кивнул.

- Красношапочника? Что за странное название! – поразился Адам Лебель.

- Ничего странного, - пожал плечами Граций, – если иметь в виду, что красношапочниками здесь называют обезглавленных. Суровый гасконский юмор.

Сойдя на берег, неспешно начали подниматься по невысокой песчаной насыпи. Портовые носильщики таскали мимо них плетеные ивовые корзины с дневным уловом. Чего в них только не было! Упитанные сельди-алозы, поблескивающие голубой чешуей, темно-серебристые горбыли, красноперые окуни со злобно выпученными глазами, песочного цвета бычки-бубыри, розовеющая зеркальная форель в крупных черных крапинках. Неподалеку на жестяных поддонах шевелились клубки «стеклянных угрей» и прозрачно-розовые креветки; рядом на неструганых досках внаброс лежали разжиревшие щуки, пятнистые миноги с алчно распахнутыми ртами и остроносые осетры, поблескивающие зеленовато-бронзовым отливом боковых наростов.

Миновав невысокую арку городских ворот, Граций повернулся к своим спутникам:

- Итак, мессиры, кому куда?

- Мне нужно спешить в аббатство Святого Северина, - ответил каноник Адам. – Мессир де Севиль, вы ведь знаете, как туда добраться?

- Да, конечно. Идите все время прямо по этой улице, - с готовностью принялся рассказывать Граций. - По правую руку у вас останется квартал Тропейта, пристанище пьяной матросни и разнузданных девок. Потом, справа же, увидите Колонны Покровительницы, а за ними, чуть поодаль - аббатство якобинцев*. Но вы туда не сворачивайте, а продолжайте идти прямо через весь город – это где-то мили полторы – пока не упретесь в западную стену. У стены поверните на юг, дойдите до ближайших городских ворот и выйдите из города. Там, за воротами Дижо, начнется Еврейская улица. Идите сначала по ней, а затем сверните немного к северу. Примерно через милю увидите аббатство Святого Северина. Кстати, как раз недалеко от него и будет тот античный амфитеатр, что мы видели с реки.

* Здесь: доминиканцев.

- Благодарю вас, - улыбнулся каноник. – Столь подробного описания не смог составить бы и сам Его Святейшество Каликст*. Прощайте, друзья мои, и да хранит вас Господь во всех ваших благих начинаниях. - Адам Лебель перекрестил Грация с Иваром и, задумчиво склонив голову, зашагал в сторону заходящего солнца.

* Римский папа Каликст II, считающийся автором «Кодекса Каликста» - путеводителя для паломников в Сантьяго-де-Компостела.

- А тебе, насколько я помню, нужно к бенедиктинцам, в Сент-Круа? – повернулся Граций к Ивару.

- Не устаю поражаться твоей памяти, Граций! - присвистнул Ивар. – Я ведь лишь вскользь упомянул об этом много дней назад, в горланящем саутгемптонском кабаке, когда мы с тобой уже основательно набрались. Но ты все равно умудрился запомнить!

- Менестрель без цепкой памяти – что птицелов без силка, – скромно улыбнулся Граций. – Значит, нам по пути. Только у Шато Ломбрьер я тебя оставлю. Дальше просто иди до самых южных ворот, следуя за изгибом реки – и увидишь свое аббатство. Если что, спроси у местных – ты ведь знаком с их наречием?

- Более или менее, - ответил Ивар. – По мне, так оно не сильно отличается от прочих окситанских говоров, разве что чуть ярче окрашено васконскими тинктурами*.

* Тинктуры - название красок в геральдике.

- Признаться, меня удивляет не столько обилие языков, известных тебе, сколько несоответствие северного имени твоей восточной внешности, - Граций изучающе посмотрел на Ивара, затем продолжил: – Ну да ладно: у всех у нас есть свои маленькие секреты. В конце концов, сам дьявол сломит ногу в этих вопросах крови.

Чтобы не продираться сквозь узкие извилистые улочки бедняцкого квартала у церкви Сен-Мишель, они решили пойти через центральную часть города. Перебравшись через грязную илистую речушку Девез, Граций с Иваром выбрались на широкую мощеную камнем улицу, заставленную лавками галантерейщиков и торговцев пряностями. Чуть далее, ближе к Рыночной площади, расположились продавцы тканей, сапожники и скобянщики. Прямо перед рынком Ивар с удивлением увидел крепостную стену, проходившую прямо посреди города и разрезавшую его надвое.

- Это самая старая стена, еще от римлян осталась, - перехватил Граций немой вопрос Ивара. - За ней начинаются кварталы богачей: Ля-Руссель и Святого Элигия. Там окопались в своих «донжонах»* самые влиятельные кланы Бордо: семья Колом и семья Солер. Эти кварталы в свое время тоже обнесли стеной, второй по счету. Но город продолжал расти, поэтому не так давно вокруг него возвели третью стену, самую протяженную и надежную.

* Донжон - высокая замковая башня.

- И чем занимаются те влиятельные семьи, о которых ты сказал?

- Колом и Солер? Да чем занимаются... В основном воюют друг с другом. Чаще – втихую, хотя порой и до открытой поножовщины доходит. Вообще, если в двух словах, всю недавнюю историю Бордо можно описать так: Коломы грызутся с Солерами за власть в мэрии, а мэрия и жюраты* грызутся с королевским прево за привилегии. А город в целом - ловко играет на противоречиях между английской и французской короной, выбивая себе все больше и больше льгот и вольностей. И чем больше война разоряет окрестности, тем сильнее богатеет за своими крепкими стенами Бордо.

Они стояли у массивной кованой двери, ведущей в высокую квадратную башню замка. Стражник, с виду обычный горожанин в неказистых доспехах, подозрительно косился в их сторону. Граций протянул Ивару руку, кивая головой на вход в замок:

- Пора мне. Даст Бог, еще свидимся этим летом.

Показав стражнику какой-то пергамент, менестрель исчез за кованой дверью. Ивар постоял еще немного, прислушиваясь к приглушенным звукам ночного города. Только что со звонницы протрубили отбой. Разморенный июньской жарой, Бордо погружался в беспокойный сон. Шелестела осока на журчавшей неподалеку речушке, где-то вдалеке тревожно стрекотали цикады. Ровные ряды устау - каменных домов зажиточных горожан - темнели на фоне звездного неба острыми силуэтами черепичных крыш. Из темных узких проулочков доносился ленивый лай собак.

Ивар неторопливо направился в темноту переулка. Но не успел он сделать и пары шагов, как вдруг за его спиной, откуда-то из чрева замковой башни, раздался надсадный сдавленный крик. Крик человека, отмеченного смертью, человека, для которого закрылись двери этого мира. Ивар обернулся. Каменное лицо стражника, словно слившееся с серой стеной башни, продолжало оставаться столь же непроницаемым, как и прежде.

Фрагмент 5

***

«Эх, видела бы моя добрая матушка Петронилла, до чего докатился ее младшенький! Подумать только: Арно де Серволь, восьмой сын Фулька Реньо, сеньора де Сен-Мари, де Ля-Судьер, де Вильнёв и прочая, и прочая – сидит в придорожных кустах, словно обгадившийся бродяга, и ждет сигнала от этой безмозглой деревенщины Синистра, возомнившего себя пупом земли!»

Арно достал из ножен видавший виды бракемар, сохранившийся у него еще со студенческих времен. Короткий широкий клинок тускло блеснул в лучах рассветного солнца, подмигнул золотой филигранью, оплетавшей рукоять монограммой «АС»: Арно де Серволь. Хоть студентам и запрещалось иметь оружие, но парижские схолары были особой кастой - и плевать хотели на королевские запреты с высокой колокольни Сен-Дени. Арно отдал за этот клинок три золотых экю – почти половину денег, вырученных в тот год с продажи отцовского вина. Схолары Парижского университета имели королевскую привилегию на беспошлинный ввоз провизии для собственных нужд, включая вино. Арно, как и многие из его приятелей, половину своих барриков сбывал хозяевам городских кабаков.

Сколько лет прошло с той поры - десять, больше? «Ну что, несостоявшееся светило теологии, что там писал Петр Едок* про то, как грабить пузатеньких пилигримов? Оставлять их в живых, и дальше мучиться «в этом сумрачном лесу» - или же отправлять прямой дорогой к Святому Иакову, к которому они все так спешат? Жаль, нет под рукой «Суммы теологии» Фомы Аквината – он-то уж наверняка разбирался в этих делах. Как там у него было: «согласно естественному закону все вещи являются общей собственностью, никто не вправе присваивать какую бы то ни было внешнюю вещь себе». Ох, неробкого ума был покойный брат Фома! Жаль, бедолага-паломник не узнает перед смертью, что своим мечом я всего лишь восстанавливаю естественный закон».

* Петр Коместор, теолог и историк 12 века.

Арно нервно рассмеялся глухим крякающим смехом. Верный признак волнения. Ну разумеется, он волнуется: все-таки не каждый день доводится убивать людей. Если так считать, то всего второй раз в жизни. Правда, в первый раз всё вышло почти случайно, да и было это бог весть когда.

Шесть лет назад Арно де Серволя со скандалом вышибли из Наваррского коллежа, из французской нации* и из университета. Хорошо хоть обошлось без мрачных застенков Шатле**. Кто на него донес, Арно так и не узнал. Или не захотел узнавать.

* «Нация» в то время – внутриуниверситетское объединение студентов по региональному признаку.

** Замок в Париже, в котором располагался королевский суд и тюрьма.

«Мы не потерпим лживых мошенников в стенах нашего блистательного коллежа, взрастившего самого наместника Сына Божьего, Его Святейшество Климента VI!», надрывался от нарочитого возмущения епископский куратор Фовель, известный пьяница и содомит. Хотя, сказать по правде, грех Арно был не то чтобы велик. Он всего лишь подделал кое-какие документы, позволившие ему решить одну крайне неприятную финансовую проблему. Но подделка документов, наряду с изготовлением подложных печатей и чеканкой фальшивой монеты, признавались «оскорблением Его Величества», преступлениями против короля. О том, чтобы остаться в университете, не могло быть и речи.

Недоучившийся теолог Арно де Серволь сначала подвизался в парижском Парламенте*, среди многочисленной своры полуголодных и вечно галдящих стряпчих. Однако заработков мелкого ярыжки едва хватало на сытные ужины в приличном кабаке. Поначалу Арно еще как-то держался благодаря вспомоществованиям долготерпивого родителя и старших братьев. Но парой годов позже родитель отошел в мир иной, доходы братьев резко упали из-за того разгрома, что учинили в Аквитании англичане, а жизнь в столице королевства становилась все дороже и дороже. Пришлось вчерашнему бакалавру свободных искусств вспоминать свои студенческие навыки подчистки старых пергаменов и замены в них одних циферок на другие, более соблазнительные. Войдя во вкус, Арно перешел с цифр на буквы, с букв – на слова, со слов – на целые грамоты. Благодаря чему и оказался вскоре обладателем небольшого церковного бенефиция Велин, что на правом берегу Дордони чуть выше Кастийона. Треть дохода он отдавал местному кюре, окормлявшему велинских прихожан непосредственно на месте, а остальное - щедро тратил на жареных гусей, аржантейское вино и трактирных подавальщиц с блудливыми кошачьими глазами.

* В те времена - верховный суд французского королевства.

Ловкость рук, а также знание закавык гражданского и канонического права весьма скоро снискали Арно де Серволю немалую известность в определенных кругах. Через год к нему присоединились двое молодых южан беспокойного нрава: шумный Гастон по прозвищу «Парад» и щуплый пройдоха Керре, выдававший себя за внебрачного сына леонского идальго. Гастон специализировался на обрезке серебряных монет и выплавке поддельных оловянных, а Керре был большим докой по части епископских и королевских печатей. С легкой руки леонца, любителя коверкать слова и подтрунивать над всеми, к Арно и приклеилось с тех времен прозвище «Благочинный»: то ли из-за его велинской епархии, то ли из-за мягко-вкрадчивой речи.

Дела у троицы шли в гору, пока в Париже не сменился прево. Новая метла столь рьяно взялась за дело, что Арно с приятелями пришлось спешно удирать из столицы, даже не успев попрощаться с мамашей Катишь, держательницей веселого заведения на улице Пуаль-о-Кон. Ибо молодым шалопаям совсем не улыбалось бултыхаться в котле с кипящим маслом, а затем еще пару лет болтаться в проеме каменной виселицы Монфокон, к пущему наущению беспечных парижан.

Как назло, почти одновременно с неудачей в Париже Арно потерял и свой велинский бенефиций, оказавшийся под англичанами. На жизненном горизонте младшего из рода де Серволей вполне зримо замаячил призрак голода и нищеты. Нужно было срочно что-то предпринимать. Арно решил, что безопаснее всего будет податься на юг, за Луару, в родные для него просторы Бержерака и Перигё. Подельники не возражали, тем более что Гастон тоже был родом откуда-то из-под Тулузы.

Три долгих месяца холодной и дождливой весны бродили они по разоренным землям Дордони, подворовывая скудные припасы у обедневших крестьян, пока, вконец истрепавшиеся и отчаявшиеся, не набрели на деревеньку Эрине. На окраине деревни, в окружении старых тополей, нелюдимо кособочился небольшой постоялый двор без названия. Неказистая дощатая вывеска с намалеванными на ней кроватью и винной чаркой вполне доходчиво отражала весь спектр предоставляемых здесь услуг.

Хозяин постоялого двора, хмурый горбун Дамастр, как неожиданно выяснилось за кувшином кроваво-красного морийона*, был старым знакомцем родителей Гастона Парада. Как он умудрился узнать в повзрослевшем Гастоне того сопливого мальчишку, которого в последний раз видел много лет назад – осталось загадкой. Несомненно, старый горбун был весьма памятлив на лица.

* Дешевого вина.

Несколько недель Арно, Гастон и Керре подрабатывали в хозяйстве Дамастра за скромное пропитание и ночлег. Потом трактирщик решил предложить им работенку посерьезней. Точнее, предложил Гастону, а тот уже рассказал все Арно и Керре.

Через деревню Эрине проходила лиможская ветка Пути Святого Иакова. По этой дороге паломники, в том числе жители Священной Римской империи, направлялись в галисийский город Сантьяго-де-Компостела, к нетленным мощам апостола Иакова. Перед отправлением в долгий и небезопасный путь паломники зачастую распродавали свое имущество либо завещали его церкви. При этом немалые деньги брали и с собой, ибо преодолеть многие сотни верст на одной лишь манне небесной – задача едва ли выполнимая.

Обычно паломники передвигались небольшими группками или присоединялись к торговцам и сопровождавшим их охранникам. Хотя иногда попадались и одиночки. Проходя через Эрине, путники обычно останавливались на постоялом дворе Дамастра, ибо других мест для ночлега не было на многие мили окрест.

За долгие годы горбун научился с первого взгляда определять, кто перед ним: нищий сумасброд с горстью медных оболов* или же зажиточный горожанин с зашитыми в нательный пояс золотыми экю. Алчный трактирщик не мог спокойно взирать на то, как мимо его носа течет полноводный поток золотых монет, оставляя ему лишь жалкие брызги. Однако сам он был уже слишком стар для того, чтобы подстерегать недоверчивых жакэ** в придорожном лесу и раскраивать им головы дубиной с железным наконечником.

* Обол – мелкая монета достоинством в половину денье.

** Прозвище паломников в Сантьяго-де-Компостела.

Для этого у Дамастра имелся сынок Синистр, жилистый крепыш лет двадцати пяти, с застывшим на лице выражением тупого самодовольства. Этот Синистр крайне редко показывался в деревне, и где он жил, Арно так и не понял. За то время, что Арно с приятелями работали на трактирщика, они лишь раз видели этого Синистра, да и то лишь мельком.

Горбун Дамастр предложил Гастону, а через него и Арно, присоединиться к Синистру и его ребятам. По поводу щуплого Керре трактирщик был настроен крайне скептически, полагая, что пользы от него в этом деле не будет никакой; однако Гастон сумел переубедить горбуна, поведав ему о необычайной ловкости и везучести леонца.

По чести сказать, Арно претило опускаться до придорожного разбоя. Он хорошо понимал, что обчищаемых паломников нельзя будет оставлять в живых. Иначе через пару дней здесь не будет проходу от конных сержантов, а через неделю их троица отправится кормить ворон, болтаясь на ближайшем суку. С дорожными убийцами здесь не церемонились. Даже церковь отказывала таким в убежище, ведь они посягали на священное право любого христианина: беспрепятственно передвигаться по дорогам к святым местам.

Когда-то, в бытность свою при парижском Парламенте, Арно сам занимался одним таким делом. Некие Карден и Жике, двое руанских бродяг, выдававших себя за схоларов, познакомились в дороге со слугой богатого торговца. Слуга шел из Парижа в Турне, чтобы предъявить к оплате векселя своего патрона. После того как слуга – кажется, его звали Бенуа – простодушно объяснил бродягам, что такое эти векселя и с чем их едят, Карден и Жике незамедлительно почуяли запах наживы. Они угостили Бенуа хорошей выпивкой, втерлись к нему в доверие и отправились вместе с ним в Турне. Выбрав безлюдное местечко, бродяги оглушили слугу деревянным посохом, а затем обчистили до нитки. Причем буквально до нитки: несмотря на то, что при Бенуа имелись два векселя на какую-то умопомрачительную сумму, а также с десяток серебряных гро-бланов*, грабители не побрезговали стащить с тела робу и даже нижнее белье.

* Гро-блан – монета весом в 4,5 грамма серебра.

Отойдя на несколько шагов от места преступления, Карден и Жике решили, что недостаточно крепко приложили своего горемычного попутчика. Вернувшись, они с десяток раз ударили его по голове деревянным посохом, после чего оттащили тело к плетеной ограде, где и присыпали наспех старой соломой. На следующее утро окоченевшее тело обнаружили местные крестьяне. Как ни странно, бедолага еще дышал. Крестьяне отнесли его в дом и положили отогреваться у печи. Бенуа оказался удивительно живучим. Уже на следующее утро он, облачившись в крестьянские обноски, отправился в расположенный неподалеку городок, к местному прево. И каково же было его изумление, когда, проходя через рыночную площадь, он нос к носу столкнулся со своими недавними «приятелями», едва не отправившими его на тот свет!

Грабители, только что переночевавшие на местном постоялом дворе, изумились не меньше. И тут же бросились бежать на звон ближайшей церквушки, где и попытались укрыться от преследовавших их жителей и сержантов прево. Вот только они совсем забыли, что убежище в святых местах не предоставляется дорожным грабителям, святотатцам и разрушителям имущества. Поэтому напрасно кричали они о своем праве на убежище и о своей схоларской неприкосновенности, в то время как сержанты лупасили их палками и вытаскивали из церкви за волосы. Прево же мигом распознал, что никакие они не схолары: он просто-напросто кинул им свиток из картулярия* и велел прочесть его. «Глубокие» познания в латыни двух грабителей рассмешили даже не блиставшего ученостью прево. Недолго думая, он приказал вздернуть их на рыночной площади, к великой радости горожан и душевному успокоению везунчика Бенуа.

* Картулярий – сборник документов.

Потом, правда, вмешался епископ, и самоуправному прево пришлось вытаскивать висельников из петли, возвращать их в церковь, на место задержания, да к тому же уплачивать немалый штраф за осквернение святого места.

И за все время своей работы в Парламенте Арно ни разу не слышал, чтобы король удовлетворил прошение о помиловании дорожных грабителей. Так что эта скользкая – если не сказать «мокрая» - дорожка грозила утянуть на самое дно, откуда уже не будет возврата. С другой стороны, если отказаться – нет никакой гарантии, что Синистр со своей шайкой не перережут им горло во сне или не переловят поодиночке где-нибудь в лесу. А стало быть, придется срочно покидать Эрине и снова блуждать впроголодь меж разоренных деревенек и разрушенных бастид*, в поисках неведомо чего. И очень скоро Гастон и Керре снова начнут брюзжать, что-де напрасно они послушали его и поперлись на этот юг, что лучше было бы направиться в Тур или Орлеан, или вообще залечь на дно в Париже. И если Арно по-быстрому не найдет способ разжиться деньгами – он очень скоро останется один.

* Бастиды - селения на юге Франции, построенные специально для освоения территории.

В конце концов пришлось принять предложение Дамастра. «Раздобудем немного серебра на первое время, а там посмотрим. Не навсегда же», думал Арно.

Через пару дней трактирщик свел их с Синистром и его дружками. Дружков было двое: мрачный южанин без двух пальцев на правой руке и добродушный светловолосый лобач с глазами теленка и парой отсутствовавших передних зубов. Встреча происходила на небольшой поляне в глубине леса. Синистр первым же делом обозначил свое место в иерархии. Презрительно скользнув взглядом по Керре, он поинтересовался у Арно, зачем тот таскает с собой ребенка. К счастью, у Керре не было с собой ножа, иначе на поляне остались бы лежать несколько трупов. И скорее всего, невесело подумал Арно, это были бы трупы его товарищей. Вместе с его собственной драгоценной тушкой.

К счастью, в намерения Синистра не входило раздувать конфликт. Снисходительно осклабившись, он перешел непосредственно к делу. План Синистра был таков.

Они вшестером пока остаются жить в лесу, в землянках и шалашах. Каждую ночь, после заката, трактирщик Дамастр встречается с Синистром в условленном месте и сообщает ему о потенциальных «клиентах». После этого Синистр дает команду сообщникам, куда и когда выдвигаться. Сам же он добирается до места отдельно от них, на телеге, запряженной старым гнедым конякой. На вопрос Керре, не жирно ли будет ему одному ехать на телеге, Синистр лишь презрительно скривился: «Это не просто телега, малыш. Лично ты вряд ли бы сдвинул ее с места».

Далее Синистр пояснил, что задняя часть телеги незаметно для стороннего глаза утяжелена массивными камнями, прикрытыми холстиной и присыпанными соломой. Пока подельники страхуют в кустах, на случай появления нежданных гостей выше и ниже по дороге, сам Синистр встает со своей телегой на открытом участке между ними, после чего сшибает с телеги незакрепленное заднее колесо. Завидев приближающуюся жертву, Синистр с заискивающей улыбкой спешит к нему и просит подсобить в нечаянной беде. Путник, не видя подвоха, соглашается. Синистр просит его ухватиться за задний край телеги и приподнять его, пока сам он будет насаживать колесо. Как только путник хватается за телегу и пытается оторвать ее от земли, Синистр издает особый свистящий звук и одновременно с этим, при помощи хитрого рычага под дном телеги, вышибает второе заднее колесо. Услышав свист, дрессированный коняка резко пятится назад, и многопудовая телега, груженая тяжелыми булыжниками, падает на жертву, ломая ей грудину и намертво припечатывая к земле. Остается лишь перерезать бедолаге горло и неторопливо обыскать тело.

Даже Керре, казалось, забыл свою обиду и восхищенно присвистнул: «И ты сам все это придумал?» Тщеславный Синистр закатил глаза и напыщенно кивнул, хотя что-то подсказывало Арно, что здесь явно не обошлось без изощренной хитрости старого горбуна Дамастра.

Фрагмент 6

Долго ждать подходящую жертву им не пришлось. Через три дня Синистр, вернувшись из леса, сообщил, что завтра на рассвете по дороге пойдет одинокий пилигрим, у которого под рясой явно позвякивают деньжата. Правда, Дамастр предупредил, что клиент этот - весьма дородной комплекции и явно не хилого десятка. Поэтому лучше Синистру взять себе для подстраховки кого-то покрепче. Синистр выбрал Арно.

И вот теперь Арно де Серволь, восьмой сын Фулька Реньо, сеньора де Ла-Судьер и прочая, и прочая, бакалавр свободных искусств и несостоявшийся магистр теологии Парижского университета, сидит в придорожных кустах и ждет команды от безграмотного сынка деревенского трактирщика, чтобы бежать добивать неизвестного ему здоровяка. Воистину, неисповедимы пути Господни и непостижимы судьбы Его!

Из-за придорожного мелколесья показалась фигура одинокого пилигрима. Одет как обычный паломник: длинная темная котта с рукавами и капюшоном, остроконечная шляпа с опущенными на лицо широкими полями, кожаная обувь на босу ногу. Под левой рукой болтается переметная сума из воловьей кожи, на перекинутом через плечо посохе покачивается небольшая калабаса*.

* Сосуд из тыквы.

«Не сказать, что прям уж огромен, но один на один против такого я бы не вышел», отметил про себя Арно.

Путник миновал кусты, где засели Гастон и Керре, и слегка раскачивающейся походкой приближался к телеге. Восходящее солнце било прямо из-за его спины, рисуя вокруг головы пилигрима некое подобие ореола. «Вне всякого сомнения, мученического», криво усмехнулся Арно.

Путник подошел к Синистру. Вот они принялись о чем-то разговаривать. Вот путник кивнул… неспешно скинул суму… отложил посох… схватился за телегу. Время словно замедлялось с каждым мгновением. Арно невольно отвел глаза.

Тишину прохладного июньского утра прорезал негромкий свист. Со стороны дороги послышался грохот и сдавленный крик. Арно повернул взгляд. Пилигрим барахтался под телегой, упираясь в ее борт руками и безуспешно пытаясь высвободиться. Синистр достал длинный нож, но вместо того, чтобы добивать путника, неожиданно издал два коротких свистка. Это был условленный сигнал о помощи. Арно вскочил и со всех ног рванул к телеге, сжимая в руке бракемар.

Через пару мгновений он понял, что никакая помощь Синистру не требовалась. Просто главарь хотел, чтобы путника прирезал лично Арно. Повязка кровью, обычное дело.

Перейдя на шаг, Арно приблизился к телеге. Синистр молча кивнул сначала на пилигрима, потом на Арно. Лысеющая макушка здоровяка, покрытая редкими светло-каштановыми волосами, порозовела от натуги. Вздувшиеся яремные вены извивались как жирные черви. Пилигрим, все еще пытаясь выбраться из-под телеги, хрипел что-то нечленораздельное, что-то про лес. «При чем тут лес?»

- Ну же! – нетерпеливо крикнул Синистр и снова кивнул на путника.

Арно склонился и занес меч. Налитые кровью серые глаза пилигрима смотрели куда-то вверх, на небо. «Господь… не предаст… Дюбуа...» - словно сквозь туман донеслись до Арно разорванные слова.

«Не предаст…» Стремительно выпрямившись, Арно с размаху всадил свой меч меж ребер ухмылявшегося Синистра.

***

- Беритесь за тот край, живо! – крикнул Арно подбежавшим к нему Гастону и Керре. – На себя, тащите на себя!

Вчетвером они кое-как сдвинули набок тяжеленную махину. Пилигрим лежал на пыльной дороге, тяжело дыша и растирая грудь. Затем перевел замутненный взгляд на Арно и по-детски добродушно улыбнулся.

- И все же приятно ощущать себя десницей Господа, - усмехнулся Арно, обращаясь к багровому от натуги пилигриму: – Ты не ушибся, брат Бидо? Знакомьтесь, мессиры: ecce homo* - мой давний приятель Бидо Дюбуа**, он же Большой Бидо, он же Бретонская Колода, он же Кара Господня.

* Се человек (лат.).

** От фр. bois – «лес».

С другого конца дороги опасливо приближались два подельника Синистра, держа наготове ножи. Арно повернулся к ним и примирительно поднял ладони рук:

- Не надо шуму, мессиры! К чему нам тыкать друг в друга железом? Да, признаю, мне пришлось упокоить вашего хозяина…

- Он не был нашим хозяином, - хмуро обронил беспалый.

- Неужели? – наигранно удивился Арно. – Но обращался-то с вами как хозяин. Ну да это уже неважно. Покойный явно не был Лазарем из Вифании, а я - не Иисус из Назарета. - Заметив непонимание в глазах беспалого, Арно пояснил:

- Я про то, что воскресить его мне не удастся при всем желании. Коего, по чести сказать, я начисто лишен.

- Ты ответишь за это! - скрипнул зубами беспалый.

- Всем нам предстоит держать ответ перед Господом нашим, - елейно-набожным голосом вывел Арно, возводя очи горе. – Да, мессиры, мне пришлось взять на душу тяжкий грех смертоубийства. Но разве покойный был праведным человеком? Нет, он не был праведным человеком. Ведомый жаждой наживы и презрев любовь к ближнему, он зачем-то возжелал отрезать голову моему старому другу Бидо, - кивнул Арно в сторону поднимавшегося с земли здоровяка. – А я сильно не люблю, когда моим друзьям отрезают головы. Ибо какие они после этого друзья, без голов: ни выпить с ними по-дружески, ни поговорить.

Беспалый и белобрысый молчали. Арно продолжил:

- Не знаю, как вам, а мне крайне не по душе эта идея резать добрых христиан. Это же плебейство, мессиры! Разве для этого рожали нас в муках наши славные матушки? Резать людей – это не только неэстетично, это еще и небезопасно. Хотя первое слово можете забыть, оно вам вряд ли пригодится. Так вот, не пройдет и пары лет, как конные сержанты привяжут вас к лошадиным хвостам, протащат по земле до виселицы и вздернут на ней как паршивую собаку. Это в лучшем случае, в худшем же – предварительно сварят заживо.

Беспалый продолжал насупленно молчать, белобрысый лобач - беззвучно поддакивал. Арно вложил в ножны свой видавший виды бракемар:

- У меня есть идея получше. Мы с этими почтенными мессирами, - Арно обвел взглядом Гастона, Керре и возвышавшегося над ними Бидо, - собираемся направиться на юго-восток, в богатые земли ломбардцев. Если пожелаете, можете присоединиться к нам. Что скажете?

Беспалый лишь презрительно сплюнул в ответ. Его щербатый приятель очевидно колебался.

- Что скажешь, Грожан? - обратился к нему Арно. – Или мне лучше называть тебя твоим настоящими именем - Мартен?

- Откуда ты узнал? - телячьи глаза щербатого парня округлились от удивления.

- Я догадался, - улыбнулся Арно.

- Но как?

- Это было несложно. Ты как-то рассказывал, что твой отец-виноградарь до того устал от дочерей, которых намастрячил без числа, что когда родился ты, первый мальчик, он на радостях выпил столько молодого вина, что едва не отдал Богу душу.

- Ну да, - подтвердил щербатый. – Но я никому не говорил, что меня зовут Мартеном, даже Дрозду, - кивнул он в сторону беспалого.

- Ты также упомянул как-то раз, что нигде не был, кроме своей родной деревеньки и Тура. А вчера ночью, когда вы с Дроздом о чем-то разговаривали у костра, ты в задумчивости чертил веткой на земле букву «М». При этом ты не знаешь грамоты. Значит, «М», скорее всего - первая буква твоего имени, которой ты привык расписываться или просто где-то выучил по случаю.

- Хм… Но с чего ты взял, что я Мартен, а не Марсель, Марцелин, Морис, Матье или какие там еще бывают имена?

- Очень просто, мой дорогой друг. «Молодое вино» – значит, дело было не раньше начала ноября, в канун дня Святого Мартина. Возможно, прямо на сам праздник. Отец твой был виноградарем, а Святой Мартин – покровитель виноделов. Потом, Тур. Зачем тебе было ходить в Тур, так далеко от дома, если не в базилику, к гробу Мартина Милосердного? Итак, если связать все это, почти наверняка получается, что твое имя – Мартен.

- Действительно, просто, - с легким разочарованием выдохнул щербатый.

- Но только после того, как я всё объяснил, - улыбнулся своей обворожительной улыбкой Арно. Когда хотел, он умел быть обворожительным. – Ну так что ты решил, Мартен? Пойдешь с нами или останешься здесь, дожидаться своей очереди на виселицу?

- Извини, Дрозд, - помолчав пару секунд, вымолвил Мартен, - но мне и вправду не сильно по душе то занятие, что мы себе нашли. А этот велеречивый пройдоха, быть может, придумает что-то получше. Ты пойдешь с нами?

Ответом ему было упрямое молчание беспалого и очередной презрительный плевок на землю.

***

Утро понедельника выдалось таким, каким и должно быть утро свадебного дня. На небе ни облачка, прозрачный воздух дышит росяной свежестью, легкий ветерок покачивает ветви яблонь в небольшом садике у дома.

Ариане не терпелось поскорее надеть новое платье, что двумя днями ранее привезла из города мать. Но до этого еще предстояло наносить из речки воды в сад, набрать в лесу хвороста и помочь матери на кухне с угощениями для гостей. Хорошо еще, что они не держали скотину. Да и где б ее держать? Домишко их был совсем крохотный: комната с земляным полом и небольшая кухонка за стеной. Мать сама, в одиночку, построила его когда-то на отшибе Кастаньеды. Она же посадила вокруг дома яблони, померанцы и крыжовник.

Мать Арианы зарабатывала на жизнь тем, что лечила людей из окрестных деревень и приселков. Иногда к ней приезжали даже из города. У кого она всему этому научилась, Ариана не знала. Может, у бабушки. Хотя ни про каких бабушек мать никогда не рассказывала. Когда-то давно, в детстве, Ариана подслушала разговор дядюшки Эстрабу с соседкой Менгиной. Кривоглазая и вечно брюзжащая Менгина говорила что-то про «добрых христиан», какого-то Гийома Белибаста и зеленеющий лавр. Когда Ариана немного подросла, она спросила однажды у матери, кто такие эти «добрые христиане» и почему лавр должен зазеленеть через семьсот лет, если он без того все время зеленый. В ответ мать с такой силой вдарила ей по губам, что у Арианы зазвенело в голове. С тех пор у ней пропала всякая охота задавать вопросы о непонятных и далеких от нее вещах.

Но сегодня Ариана не смогла удержаться. Ведь она уже совсем взрослая, не станет же мать снова бить ее по губам?

- Матушка, - после долгих колебаний решилась Ариана. – Только не сердись, пожалуйста.

- Чего тебе? – мать оторвалась от стряпни и обернулась.

- У нас ведь вместо отца невесты будет дядюшка Эстрабу, да?

- Что ты спрашиваешь всякие глупости? Ты же знаешь, что да.

- А сам он - где? – краснея, пролепетала Ариана.

- Кто? – не поняла вопроса мать.

- Ну… отец невесты.

- Ах, вон ты о чем, - мать снова отвернулась, вытирая руки о передник. – Я не знаю.

- А кто он был? Он умер?

- Я не знаю. Надеюсь, что нет.

- Он был бригандом?*

* Разбойником.

- Бригандом? С чего ты взяла? Нет, он был… кем-то вроде церковника.

- Церковника? – округлила глаза Ариана. – Он был из… из «добрых христиан»?

- Не произноси больше этих слов, если не хочешь оказаться на костре! - мать с грохотом бросила глиняную миску на стол. Затем, смягчившись, добавила: - Нет, из обычных церковников. По крайней мере, одет он был как они.

- А где он жил? Или живет?

- Говорю тебе: я не знаю. Он был не из наших мест.

- Он что, был франсиманом?*

- Нет, скорее алеманом**. Он говорил на совсем чужом языке.

* Жителем Французского королевства.

** Немцем.

- А как же вы разговаривали? – удивилась Ариана.

- Мы не разговаривали… - задумалась на миг мать. - И отстань уже от меня со своими расспросами! Иди лучше платье надень, скоро гости придут.

Свадебное платье, которое уже сегодня вечером станет просто воскресным, стоило поистине невообразимых денег. Но оно того стоило, думала Ариана, доставая ярко-синее котарди из деревянного сундука, обглоданного по углам острыми крысиными зубами. По центру платья вилась замысловатая вышивка золотой нитью, укороченные рукава с типпетами – длинными свисающими лентами – заканчивались фестонами в форме листьев фигового дерева. Спереди платье было сшито так хитро, что делало грудь выше и пышнее на вид. Ариана долго упрашивала швею сделать именно так: ведь ее собственная грудь всегда казалась ей неказистой. Разубедить ее в этом не могли ни мать, ни швея, ни даже дядюшка Эстрабу.

Мать помогла затянуть шнуровку на спине. Ариана повернулась в одну сторону, в другую. Широкая юбка ласково шуршала в такт движениям. Ариане хотелось прыгать от восторга. Платье сидело настолько идеально, словно она родилась в нем. В передней части имелось два отверстия – чтобы, просунув в них руки, можно было приподнять юбку при беге. Ариане тут же захотелось сделать это - чтобы скорее выбежать на улицу, на солнце, в теплое июньское утро; чтобы все увидели ее чудесное преображение.

Но нужно было еще обернуть вокруг талии широкий белый пояс и прикрепить к груди букетик флердоранжа* - символ чистоты и невинности. Пока Ариана возилась с цветками, начали подходить гости. Первым пришел, как водится, шафер Шибале, за ним ввалились еще двое друзей жениха. Принеся с собой большую плетеную бутыль красного вина, заткнутую, вместо пробки, веточкой самшита, они принялись расхаживать по улице перед домом, предлагая редким прохожим выпить за здоровье жениха и невесты.

* Флердоранж – цветки померанцевого дерева.

В саду под яблонями дядюшка Эстрабу мастерил свадебный стол, уложив на козлы грубо очищенные доски. Вскоре подошел Жанте, неся с собой две стеатитовые чарки, большую фаянсовую пиалу и какую-то круглую берестяную коробку. Ариана тут же принялась выпытывать у него, что там, в этой коробке; поначалу жених крепился, но вскоре не выдержал и открыл крышку. Внутри были ягоды - те, которые Ариана раньше видела только на столах богачей, да и то мельком. Красная смородина, самая настоящая!

Между тем, пора было садиться за стол. Первым блюдом шла мясная похлебка, после нее – поджаренные на вертеле садовые овсянки, поданные на деревянных траншуарах и обложенные кусками зачерствевшего хлеба, чтобы масло и жир не стекали с краев. Гости, как обычно, ели по двое с одного траншуара. В завершение трапезы принесли миски с полевой земляникой и раздобытой Жанте смородиной.

После застолья гости, вставая из-за стола, подходили к невесте, доставали из карманов монетки, крестили ими лоб невесты, после чего клали их в стоявшую на столе плошку. Затем в доме невесты расстелили на полу белое покрывало. Ариана встала на колени в центре полотна, и дядюшка Эстрабу, на правах отца, покрыл ее голову венком из флердоранжа. После этого невеста прошла к двери дома, у порога которой был выложен из соломы большой крест. Преклонив колени на крест, Ариана, как того требовала традиция, принялась просить прощения у родственников, друзей и соседей.

Затем все снова вышли наружу. Ариана с тревогой взглянула на небо, неожиданно затянувшееся невесть откуда взявшимися тучами. «Только не дождь!» с испугом подумала она. Ведь дождь в день свадьбы означал, что невеста уже не невинна.

Шибале принес толстую ветку с девятью недозрелыми яблоками и начал раздавать их: первое - жениху, второе – матери Арианы, третье – дружкам жениха, и так далее. Все это сопровождалось распеванием незамысловатой свадебной песни.

Погода тем временем продолжала портиться. Откуда-то налетел неприятный колючий ветер, взбаламутил дорожную пыль, а вскоре закрапали и первые капли дождя. Сначала одна, другая, затем дождь часто и зло застучал по листьям, на глазах превращаясь в настоящий ливень.

Укрываясь от дождя под навесом, Ариана чувствовала, как гости косо переглядываются за ее спиной. Но обиднее всего было видеть взгляд Жанте: холодный, злой и недоверчивый. Неужели он верит глупым приметам больше, чем ей? Ведь он же сам сможет во всем убедиться сегодня ночью. И все же Жанте смотрел на нее так, как будто она только что опозорила его перед людьми.

Дождь прекратился столь же внезапно, как и начался. Пора было отправляться в церковь. Решили, что поедут на двух повозках. На одной, с дядюшкой Эстрабу – жених, невеста и двое шаферов. На другой, с матерью Арианы – четверо родственников Жанте. Остальные гости понемногу начали расходиться по своим делам.

Шаферы закончили устилать дорогу от дома зелеными ветками и камышом. Уже садясь на повозку, Ариана вдруг вспомнила про своего старого друга. Как же она могла забыть о нем?! Ариана вбежала в дом, достала из сундука своего потрепанного Жужу и вернулась к повозке. Мать неодобрительно качнула головой: мол, двадцать годков скоро, а всё игрушки на уме. Жанте же лишь улыбнулся, не то снисходительно, не то виновато. Кажется, ему было немного стыдно за свое недавнее недоверие.

Дядюшка Эстрабу что-то крикнул своим мулам, и повозка тронулась. «Прощай, старенький дом с покосившейся крышей, скоро ли свидимся снова?» Ариана старалась не смотреть назад, чтобы невзначай не расплакаться. Только вперед - туда, где за бескрайними полями вереска открывались горизонты новой жизни.

Фрагмент 7

***

Своим вчерашним запоздалым визитом Ивар растревожил размеренную жизнь аббатства. Сначала его долго не хотели пускать. Пришлось подобрать с земли камень и изо всех сил дубасить в дубовую дверь. Ни звука в ответ, словно повымерли все. Спустя какое-то время на пороге все же показался заспанный монах. Ивар протянул ему письмо аббата. По-видимому, монах мало что понял спросонья, но все же пригласил Ивара жестом внутрь, после чего недоверчиво обвел взглядом сумеречную площадь перед воротами, буркнул что-то под нос и затворил дверь.

- Аббат уехал в Сулак по делам, - ведя Ивара через яблоневую аллею, сообщил монах. – За него сейчас брат Бернар, наш приор. Жди здесь, я сейчас разбужу его.

Ивар остался ждать у небольшой двери, ведшей в двухэтажное каменное здание. Справа, за рядами невысоких яблонь, виднелись ровные делянки огородов, кое-где перемежающиеся аккуратно подстриженным кустарником. Чуть в отдалении, на юге, возвышалась небольшая часовня, окруженная кладбищенскими крестами.

Вскоре дверь отворилась, и в проеме показалась худощавая фигура приора. На вид ему можно было дать лет тридцать с небольшим, если бы не осунувшееся лицо, изможденную худобу которого подчеркивал синюшный лунный свет. В одной руке он держал зажженную свечу, в другой – ферулу*. Придирчиво оглядев Ивара, приор произнес:

* Линейку для наказания.

- Рад приветствовать тебя, брат, в нашей обители. Будь так добр, покажи мне письмо аббата.

Ивар протянул пергамент. Поднеся свечу, приор принялся читать, сосредоточенно шевеля губами. Затем вернул письмо Ивару:

- Аббат говорил мне про тебя. Но до тех пор, пока он не приедет, мы не сможем приступить к работе. Аббат лишь недавно привез эти книги из Падуи и сразу же отбыл в сулакский монастырь с инспекцией. Единственный ключ от ларя с книгами остался у него. Так что придется подождать. Я думаю, через пару дней он вернется. А пока – добро пожаловать в нашу обитель. Сейчас я позову странноприимца, он проводит тебя в твою келью.

Странноприимный дом располагался тут же неподалеку, у монастырской ограды. Монах-странноприимец разбудил своего помощника, наказал ему сходить на кухню и принести теплой воды, чтобы гость мог омыть ноги. Затем они с Иваром поднялись на второй этаж. Странноприимец указал Ивару его келью, вручил ему lucubrum – плавающий в воске горящий кусочек пакли - и удалился. Ивар оглядел свое будущее жилище. Лежанка с соломенным матрацем, грубый деревянный стол и пюпитр* справа от узкого оконного проема, сквозь который проглядывала молодая луна. Вскоре пришел еще один монах, принес четвертину хлеба и небольшой глиняный кувшин с разбавленным вином. Молча поставил еду на стол, молча же удалился. Ивар заметил болтавшуюся у него на поясе восковую табличку. На таких табличках монахи обычно писали, когда не хотели нарушать тишину, а языка жестов недоставало для выражения желаемого.

* Наклонная подставка для чтения и письма.

Наскоро поужинав, Ивар устроился на лежанке и тут же заснул.

Проснулся он от надсадных петушиных криков во дворе. Снаружи уже почти рассвело; с реки потягивало влажной прохладой летнего утра. Аббатство постепенно оживало. Ивар слышал приглушенные разговоры, шорох шагов за дверью, кудахтанье кур за окном, плеск льющейся воды и постукиванье деревянных кадок. Пора было спускаться к молитве.

Приму* служили в аббатской церкви Сент-Круа. Монахи с любопытством разглядывали новичка, иногда перешептываясь о чем-то. Ивара же больше интересовало внутреннее убранство храма. Он с интересом рассматривал сцены из Священного Писания, высеченные на колоннах безвестным скульптором: Иисус, восседающий в храме среди раввинов, пророк Даниил, запечатывающий пасти львам. На противоположной стене были вылеплены две коронованные головы, мужская и женская. Пол церкви - судя по всему, очень древний – был сложен из полуистертых изразцов, на которых угадывались изображения библейских героев, животных, растений и сказочных чудищ.

* Богослужение, совершавшееся около 6 часов утра.

После молитвы шла работа, в полном соответствии с наставлениями Святого Бенедикта. Приор спросил Ивара, где он предпочел бы трудиться: в скриптории или на хозяйстве. Ивар выбрал второе: насидеться в пыльном тусклом скриптории он еще успеет.

После этого приор отвел его к брату келарю, невысокому пухловатому монаху с круглым лицом. По пути Ивар заметил на земле – точнее, на невысоком каменном возвышении – солнечные часы, по окружности которых читалась надпись Non numero horas nisi serenas*. Чуть поодаль буйным пестроцветьем услаждали взор ровные ряды цветочных клумб; за ними скрывался небольшой искусственный прудик, в котором монахи устроили живорыбный садок.

* Фраза на латыни с двойным смыслом: 1) «Отсчитываю лишь часы светлого времени суток» и 2) «Отсчитываю лишь счастливые часы».

Брат келарь привел Ивара к пекарне. «Вот сюда нужно будет носить муку с мельницы. Пойдем, покажу дорогу». Они развернулись и пошли в обратном направлении, только на этот раз огибая аббатские постройки со стороны реки. По пути брат келарь без устали рассказывал Ивару о новых землях, пожалованных аббатству, о притеснениях жюратов, норовивших лишить монахов их исконных привилегий, о некоторых жестокосердных братьях, вот уже который год жалующихся на аббата в Авиньон* – за то, что он назначил ризничим не своего, а чужака-клюнийца, да еще и без согласия капитула.

* Римскому папе.

Так, за разговорами, они миновали ворота Сент-Круа, самый южный выход из города. Келарь, указав на Ивара, сообщил стражникам у ворот, что это их новый переписчик, прибывший из Англии по приглашению аббата переводить ученые книги. Почти сразу же за воротами протекала небольшая речушка Обурд, чье широкое устье, впадающее в Гаронну, сильно пересыхало при отливе. Келарь указал рукой на запад, где в сотне шагов вверх по речушке проглядывала из камышей старая водяная мельница с красной черепичной крышей. «Мельник уже видел тебя на службе. Нужно будет забирать у него кадки с мукой и отвозить их к пекарне. А незадолго до полудня, как зазвонит колокол, подходи в трапезную: это сбоку от странноприимного дома. Vade cum Deo»*. С этими словами келарь развернулся и тяжеловесной походкой зашагал назад, по своим делам.

* Ступай с Богом (лат.).

Пространство между речушкой и городской стеной было сплошь заставлено монастырскими постройками – свинарниками, курятниками, силосными ямами – окруженными высоким деревянным частоколом. На другом берегу, среди осушенных болот, сочными листьями блестели на солнце монастырские виноградники. «Богатое аббатство», подумал Ивар. «Надеюсь, настоятель не поскупится с оплатой».

Время до обеда пролетело незаметно. По звону колокола Ивар направился в трапезную. Просторное светлое помещение, выходящее окнами на юг, уже вобрало в себя около сотни монахов. Внутри пахло свежим укропом и мятой, обильно рассыпанными по каменному полу. Сегодня был понедельник, а значит, полагалась скоромная пища, да еще и в двойном размере: от келаря и от рыбника*. Монахи в молчании степенно рассаживались за длинными столами, застланными узкими скатертями из грубой серой холстины. На столах уже стояли деревянные плошки с хлебом, покрытые груботкаными белыми салфетками. Напротив каждого едока лежала деревянная ложка и щеточка для сметания крошек. Ножами монахи пользовались своими, теми, что постоянно носили на поясе.

* Одна из монастырских должностей, отвечающих за снабжение мясом и рыбой; название «рыбник» сохранилось с тех времен, когда монахи питались исключительно постной пищей.

Под пение псалмов помощники ризничего разносили миски с вареной рыбой, придерживая их за края пальцами, обернутыми в рукава ряс – чтобы не касаться еды. На входе в трапезную Ивар ополоснул руки из подвешенного к стене кувшина, затем вытер их чистым рушником, выдаваемым каждому входившему. Один из помощников ризничего, худощавый послушник с хитрыми крысиными глазками, молча указал Ивару на свободное место за ближайшим столом. Ивар немного удивился, что незнакомому гостю отводят здесь столь почетное место во главе трапезной, но ничего не сказал, лишь молча проследовал к столу. Сидевший рядом монах удивленно взглянул на него, но тут же вернулся к своим мыслям.

Дослушав De verbo Dei*, монахи принялись вкушать пишу в сосредоточенном молчании. Ивар с наслаждением поглощал куски сочной трески, приправленной чесноком, кервелем, зернистой горчицей и обсыпанной сверху свежей зеленью. Увлекшись трапезой, он не сразу заметил косившиеся в его сторону взгляды сотрапезников. Подняв, наконец, глаза, Ивар увидел стоявшего перед ним седого старика в темно-серой рясе, препоясанной толстой веревкой с тремя узлами. «Странный кордельер**. Что ему здесь нужно?» Старик продолжал безмолвно стоять и в упор разглядывать Ивара, словно диковинную пичужку.

* Молитва «О Слове Божием».

** Букв. «веревочник», из-за веревочного пояса; распространенное во Франции название францисканцев.

На вид францисканцу было лет семьдесят: густые седые брови, клочки пепельно-серых волос на ушах, тонкий, чуть крючковатый нос, острый проницательный взгляд.

- Тебе что-то нужно от меня, брат? – спросил, наконец, Ивар назойливого старика.

- Судя по всему, ты прибыл к нам из Нормандии либо из Дании, не так ли, брат? – ответил тот вопросом на вопрос.

- И отчего же ты так решил? – недоуменно поинтересовался Ивар.

- По той непринужденности, с которой ты занял чужую территорию.

Сидевшие рядом монахи заулыбались шутке старика, в то время как вся остальная трапезная взирала на их скандальный стол с молчаливым осуждением.

- Но помощник ризничего сказал мне… - начал было Ивар, однако францисканец сердито перебил его, обводя взглядом помещение:

- И какой же именно?

Ивар попытался отыскать среди монахов того послушника с крысиными глазками, но тщетно – того и след простыл. Вскоре к возмутителям спокойствия подошел трапезничий. Быстро уяснив суть спора, он попросил Ивара пересесть за другой стол: тот, за которым вкушали хлеб и вино семеро каких-то оборванцев, судя по всему, городских бедняков. Спорить было бессмысленно. Пришлось идти через всю трапезную к этим «стражам Неба», оставив недоеденную треску прилипчивому старикашке. «Сам уже одной ногой в могиле, а все туда же: место его, видите ли, заняли не по чину!» раздраженно думал Ивар, подсаживаясь к беднякам.

После обеда монахи разошлись на недолгий полуденный отдых. Ивар тем временем решил получше осмотреть аббатскую церковь, тем более что погода внезапно испортилась: с неба, затянутого тяжелыми тучами, уже начинали падать первые капли дождя.

В прохладном полумраке церкви пахло ладаном и свечным воском. Справа от Ивара, перед небольшим алтарем, возвышалась статуя какого-то святого, высеченная из тонкозернистого камня. В черной накидке и монашеской рясе с широкими свисающими рукавами, святой в одной руке держал книгу, в другой - аббатский посох, изогнутый вверху и заостренный книзу. Посох поддерживал ангел с расправленными крыльями, наполовину сокрытый в облаке.

Сзади послышался шорох шагов. Ивар обернулся. По направлению к нему шли четверо: приор и трое незнакомцев, двое из которых как будто удерживали третьего между собой. Судя по всему, они направлялись к тому алтарю из черного камня, рядом с которым стоял Ивар. Чтобы не мешать, он переместился к левой стене главного нефа. Приор шепотом говорил что-то двум незнакомцам, в то время как третий, опустившись на коленях перед алтарем, принялся истово начитывать псалом: «Miserere mei Deus, secundum magnam misericordiam Tuam… labia mea aperies: et os meum annuntiabit laudem tuam…»*

* Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей… отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою (лат.)

Внезапно Ивар осознал, что молящийся перешел с латыни на гасконский. И читал уже не «Miserere», а нечто странное. Потом вдруг ни с того ни с сего гасконец затрясся, яростно порываясь подняться. Двое спутников крепко удерживали его за плечи, прижимая к земле. Бедолага кричал все громче, не оставляя попыток вырваться:

- Истинно говорю: грядет она! грядет из недр земли, из самых глубин Преисподней! и ничто не преградит пути ея: ни горы, ни бездонные океаны! И спасения несть от нее, ибо сила ее не от мира сего! И аще не прольет себя огненным дождем, скопившись в облацех, то просочится туннелями темными, туннелями Сатаны! И принесет смерть не ведающая смерти! Поелику наслал ее Враг рода человеческого, наслал, дабы досадить ангелам Господним, порушив их планы грядувшего…, - гасконец запнулся, умолк, затем снова принялся вскрикивать: - Грядящего… погрядшего… во грехе погрязшего… Враг! высобур! вельзебур!...- не в силах высказать то, что терзало его душу, несчастный рухнул на каменный пол и заплакал.

Спутники торопливо подняли его и вывели из церкви. Подойдя к приору, Ивар спросил:

- Брат Бернар, кто это был? Похож на одержимого.

- Скорее, безумного. Когда-то он был не последним человеком в городе - пока душевная болезнь не поработила его разум. Аббат предписал ему десятидневную молитву на алтаре Святого Моммолена, - приор указал рукой на закопченную статую святого. – Потом еще десять дней моления на алтаре Святого Мавра в церкви Кармелитов. Да призрит Господь его заплутавшую во мраке душу!

С этими словами приор покинул церковь, догоняя ушедших. Ивар неспешно направился к выходу вслед за ними.

***

- Брат Бернар, - Ивар догнал приора уже на паперти, - ты не уделишь мне немного времени?

- Да, конечно, что тревожит тебя?

- Я хотел бы поговорить о ваших правилах. О тех из них, которые мне, как мирянину, следовало бы соблюдать.

- Похвальное устремление! Начнем с правила первого: проявлять смирение и послушание, сиречь слушаться во всем аббата или же, в его отсутствие, приора. Если, конечно, слова их не противоречит уставу нашего ордена.

- Понятно. А конкретнее?

- Пожалуй, начать стоило бы с правил поведения в трапезной, - улыбнулся приор. – Учитывая тот балаган, что вы устроили сегодня с братом Гилленом.

- С тем стариком-францисканцем? Прошу простить меня, я непреднамеренно. А что делает этот кордельер в вашем аббатстве?

- Брат Гиллен – гость нашего настоятеля. Но речь не о нем. Перво-наперво, нельзя опаздывать к трапезе. Ибо таковые нерадивцы пренебрегают предобеденной молитвой. Приступать к трапезе следует не ранее, чем закончат читать De verbo Dei. Во время вкушания пищи не должно заглядывать в чужие миски и зыркать по сторонам, но надлежит сидеть смиренно, опустив взор в свою миску. Разумеется, запрещено нарушать обеденную тишину какими-либо возгласами или суетой слов.

- А как быть, если разносчики обнесут тебя каким-то блюдом?

- Жаловаться нельзя. Но я расскажу тебе, как поступил однажды в подобном случае сам Святой Бенедикт. Так случилось, что в поданном ему супе Учитель обнаружил мертвого мыша. Как поступить? Ведь жаловаться не подобает. Но и употреблять в пищу тошнотворного зверька ему тоже не хотелось. Тогда Святой Бенедикт жестом подозвал к себе прислужника в трапезной, указал ему перстом сначала на мыша, затем на соседа по столу и шепотом спросил: «Брат, отчего ты выделил одного меня из всей братии? Разве остальные братья не заслужили права на мыша в похлебке?»

Приор негромко рассмеялся, затем продолжил:

- Пить монах должен исключительно сидя, удерживая кружку обеими руками, и не сёрбая при этом. После трапезы кружку надлежит перевернуть вверх дном и прикрыть ее, вместе с остатками хлеба, краем скатерти. Хлеб этот потом раздадут нуждающимся. Затем следует встать из-за стола, вознести благодарственную молитву, поклониться и в молчании покинуть трапезную. Ах да, и главное: запрещается вкушать пищу до полудня или вне стен трапезной, если на то нет специального разрешения настоятеля. Но таковое дается обычно лишь больным, старикам и им подобным.

- А вторая трапеза? – спросил Ивар.

- Если нет поста, то вторая трапеза, сиречь вечеря, накрывается после вечерни. Обычно в вечерю у нас подается микстум, то бишь фунт хлеба и пинта «бастардного»* вина. Монахам полагается вино получше, конверзам**, новициям*** и мирянам – похуже.

* Разведенного.

** Конверз - лицо, принадлежащее к монашескому ордену и живущее в монастыре, но принявшее на себя только часть монашеских обетов.

*** Послушникам.

- Фунт – это английский фунт? – уточнил Ивар.

- Нет, наш, бенедиктинский. Тот, который «славно весит», - хитро улыбнулся приор.

- И насчет служб, - продолжил Ивар. – Каковы здесь правила?

- Миряне не обязаны посещать наши службы, - ответил приор, - кроме полуденной, присутствие на которой желательно. Но если пожелаешь – приходи хоть на утреню, только не забудь предупредить братьев, чтобы разбудили тебя. Когда гость участвует в богослужении, он тем самым не только благодарит монахов за гостеприимство, но и показывает им, что аббатство для него - не просто постоялый двор.

- Брат Бернар, я спрашивал у разных духовных лиц, хочу спросить и у тебя. Насчет утрени, той, что служится в полночь. Зачем разрывать ночной сон, какой в этом смысл?

- Смысл большой. Я отвечу так. Однажды, когда король французский Филипп Август плыл ночью на корабле, разыгралась внезапно ужасная буря. Тогда король приказал своим людям молиться до наступления полуночного часа: «Нам нужно лишь продержаться до того времени, когда в монастырях воспоют утреню. Тогда монахи сменят нас в молитве, и мы будем спасены». Час ночной – се есть то время, когда некому, кроме монахов, защитить христианский мир молитвой, аки духовным щитом. Потому и любит Нечистый плесть свои козни в подлунном мире, когда сила его велика.

- Кстати, о ночи. Когда я работал в Великой Шартрезе*, – заметил Ивар, - гостям, и тем более монахам, запрещалось не спать по ночам. У вас тоже строго с ночными бдениями?

* Картезианский монастырь на востоке Франции, севернее Гренобля.

- Разумеется. После повечерия наши монахи, а также конверзы, облаты* и послушники должны разойтись по своим кельям. После чего им запрещается бродить по аббатству без нужды, перешептываться друг с другом или бодрствовать без особого разрешения настоятеля. Наш аббат также не приветствует чрезмерное усердие в умерщвлении плоти, особенно в неурочный час. Я прошу тебя, любезный брат, придерживаться наших правил, пока ты живешь в нашей обители. Наш монашеский долг велит безвозмездно предоставлять тебе кров и пищу в течение трех дней. Если пожелаешь остаться и далее жить в нашем странноприимном доме – мы будем только рады, но это уже пойдет в счет оплаты твоей работы. Кстати, скрипторием у нас, а также библиотекой и книгохранилищем, заведует наш старший певчий, брат Ремигий. Ты наверняка сможешь найти его сейчас в клауструме**, средоточии нашего общежительного бытия…

*Люди, пожертвовавшие свое имущество монастырю и живущие в нем.

** Во внутреннем дворике монастыря.

- Брат Бернар! - из главных ворот аббатства, расположенных справа от входа в церковь Сент-Круа, появился незнакомый монах и чуть прихрамывающим шагом поспешил в сторону паперти. – Брат Бернар, пергаментщик опять отказывается работать! Утверждает дерзновенно, что мы задолжали ему аж с самого Рождества.

- Ох уж эти лихоимные горожане! – тяжело вздохнул приор. – Как будто не понимают, во что нам обошлись войны прошедших двух лет. Прости, дорогой брат, что вынужден оставить тебя: vanitas vanitatum et omnia vanitas…* - приор наспех перекрестил Ивара и направился в монастырь вместе с хромым монахом.

* Суета сует и всяческая суета (лат.).

Фрагмент 8

***

Небо то хмурилось, то прояснялось вновь, наполняя городской воздух сонным послеобеденным маревом. На небольшой паперти перед церковью Сент-Круа расселось на земле с десяток нищих, без особой надежды поглядывавших на Ивара и его поношенную котту. Чуть поодаль шелестел листвой небольшой плодовый сад, в тенях которого укрылись редкие торговцы рыбой и мелкой скобянкой.

От нечего делать Ивар принялся разглядывать фигурную лепнину на арке ворот: змею, кусающую женщину за грудь, псов, бегущих вереницей неведомо куда. Внезапно из-за угла церкви, со стороны ворот Сент-Круа, послышались оживленные голоса. Повернув за угол, Ивар увидел, как на небольшой площади перед городскими воротами понемногу собирается толпа зевак. Что привлекло их внимание и о чем они говорили, было не разобрать, до Ивара доносилось лишь то и дело звучавшее слово «каготы».

Он подошел ближе. В центре толпы зевак стояли трое парней и девушка. Судя по всему, они поджидали кого-то, то и дело бросая взгляды в сторону ворот Сент-Круа. Вокруг столпилось десятка три горожан: торговок, носильщиков и обычных бездельников, бурно обсуждавших что-то между собой. Ивар прислушался. Один из горожан, плешивый косоглазый носильщик, произнес нараспев издевательским гундосым голосом:

- Куда ты дел свое ухо, Жан-Пьер? Продал его по кусочкам? Или скормил бродячим собакам?

Собравшиеся зеваки гоготнули, но без особого задора. Видно было, что шутку эту они слышали не в первый раз. Косоглазый, явно рассчитывавший на больший успех у публики, не унимался. Все с той же гундосой издевкой он принялся изображать диалог, сам же себе и отвечая:

- Куда идете вы, любезные каготы? – На свадьбу. – А кого пригласили вы к себе на свадьбу? – О, мы пригласили многих почтенных гостей! У нас будет мессир Плюгав де Мюра, наш великий жюра*, Матаграб де Гангрен, знатный наш сюзерен, Упивон де Блево, справедливый прево** и Писсо де Плюи, достославный бальи***.

* Жюра, или жюрат – член городского совета, выборная административно-судебная должность; то же, что «эшевен» в северной Франции.

** Должностное лицо с широкими полномочиями.

*** Представитель короля или сеньора в области, называемой бальяжем; в южной Франции ему соответствовала должность сенешаля.

На этот раз горожане смеялись как умалишенные. «Упивон де Блево, ха-ха-ха, нет, ты слышал?!» спрашивали они друг друга сквозь смех. «Надо же выдумать такое!»

Ничего не понимая, Ивар посмотрел на стоявших в центре круга. Особенно привлекла его внимание девушка: лет двадцати на вид, темноволосая, в дорогом синем платье, к которому, слева от шейного выреза, зачем-то был пришит нелепый кусок красной ткани в форме гусиной лапки. Бледное лицо девушки, как будто никогда не видевшее солнца, от испуга и волнения приобрело едва ли не синюшный оттенок. Слегка сутулясь, словно в ожидании удара под дых, она то и дело оглядывалась в сторону городских ворот. Рядом с девушкой, широко расставив ноги, стоял молодой парень, лобастый, с высокими залысинами, чуть ниже ее ростом, с глазами как у затравленного зверя. Только сейчас Ивар заметил, что и у парня, и у двоих его друзей, застывших неподалеку с каменными лицами, также были пришиты к груди красные гусиные лапки. «Может, какой-то новый орден?» подумал Ивар. «Но они совсем не похожи на монахов».

Сзади к нему притиснулась немолодая уже торговка, пахнущая рыбой, луком и прокисшим потом. Окинув Ивара оценивающим взглядом, она без обиняков спросила:

- Наваррец?

Ивар неопределенно кивнул.

- Я Пейрона, - представилась женщина.

- Ивар. Что тут происходит?

- Где? А, это… Вонючки пришли венчаться - как будто у них своей церкви нет.

- В смысле «вонючки»? - не понял Ивар.

- Вонючки и есть вонючки. Ну ладры, каготы, прокаженные. Ни разу не слышал, что ли?

- Слышал, конечно. Но они вроде не похожи на прокаженных. И трещоток я у них не заметил.

- Господу виднее. Сегодня не похожи, завтра похожи.

- А при чем тут «ухо скормил собакам»?

- А ты сам присмотрись повнимательнее и увидишь, что уши-то у них - без мочек.

Ивар посмотрел на девушку в синем платье, потом на ее спутников: вроде уши как уши.

- А что за красные тряпки у них на одежде? – спросил Ивар торговку.

- Так положено. Каготам разрешено заходить в город только по понедельникам и с нашитой гусиной лапкой, чтобы все их видели и не заразились.

- Почему гусиной?

- Почем я знаю? – пожала плечами женщина. – Может, оттого, что они как сарацины: моются то и дело. Как гуси.

- А почему «каготы»?

- Да потому что воняют дерьмом. Изо рта смердит и от тела вонь страшная, особенно когда дует ветер с юга.

Стоявший рядом молодой монах-бенедиктинец, с интересом прислушивавшийся к их разговору, не выдержал:

- Вот что ты глупости городишь, безумная женщина? Не потому «каготы», что воняют – хоть они и вправду воняют – а потому, что canes Gothi, сиречь готские псы. То бишь отродье нечестивых готов, разносчиков арианской ереси.

- Мы, конечно, книжек ваших мудреных не читали, - обиженно ответила торговка, - но кое-что знаем и без книжек.

- И что ты знаешь, о несчастная?! – закатил глаза монах.

- А то, что происходят они не от готов твоих, а от сарацин и жидов. За это их Господь и проклял. Поэтому и трава вянет там, куда ступает их нога, и любой плод, что возьмут в свои руки, червивеет и гнилью поражается. А еще люди говорят, что они, на самом деле, родятся от басахонов и басандер, поэтому у них и перепонки между пальцев как у жаб.

- Тьфу ты, глупая женщина! Рассказать бы настоятелю про твои языческие бредни, да недосуг на тебя время тратить.

- А то, что они все ворожеи да колдуны, тоже бредни? – не унималась торговка. – Говорю тебе: горит во нутре их дьявольский огонь похоти, оттого и пышет от них жаром как от печки.

- Осторожнее с такими речами, женщина! – предостерегающе поднял руку бенедиктинец. - Не то как бы тебе самой не оказаться на крюке. Или не знаешь, что Святой Престол постановил в булле Super illius specula? Поступать как с еретиками - сказано там - с теми, кто вступает в сговор с силами Ада, приносит жертвы демонам и поклоняется им, а такоже посредством магии изготовляет склянки и амулеты с заключенными в них злыми духами.

- А ведь когда-то, при Карле Великом и даже во времена Грациана*, - услышал Ивар за спиной высокий насмешливый голос, - сама вера в ворожей и колдунов считалась ослеплением диавольским и каралась смертью.

* Грациан – знаменитый юрист XII века, автор «Декрета Грациана», важнейшего свода западноевропейского канонического права.

Ивар обернулся. Высокий чуть подрагивающий голос принадлежал странному молодому человеку в темном балахоне, сильно повыцветшем на солнце и многократно перестиранном. На вид не старше Ивара, худой, болезненного вида, с тонзурой, наполовину заросшей редкими волосами серовато-каштанового цвета, с длинным заостренным носом и тонкими бескровными губами - во внешности незнакомца и его манере говорить было что-то неустойчивое, болезненно-нервическое.

- Как ты, возможно, помнишь, брат Агильвард, - поспешно продолжил человек в балахоне, словно опасаясь, что его вот-вот перебьют, - Падерборнский закон предписывал карать смертью за сожжение ворожей. А Бурхард, епископ Вормский, в книге своей Corrector, sive Medicus* предписывал поститься в течение года тем, кто от некрепости души своей опускался до языческих верований в ведьм. Такоже можно вспомнить ad hoc** и прославленного Иоанна Солсберийского, отвергавшего веру в ведьмовство как нелепую игру воображения несчастных женщин и безграмотных мужчин, не обретших подлинной веры в Господа.

* «Исправитель, или Врачеватель» (лат.).

** По этому случаю (лат.).

- Ты бы еще вспомнил времена императора Веспасиана, всезнайка наш, - пробурчал в ответ бенедиктинец, махнул рукой и растворился в толпе.

- А по салическим законам времен того же Карла Великого, - повернулся знаток древних текстов к торговке, - тот, кто бездоказательно назовет свободную женщину колдуньей, присуждается к уплате двух с половиной тысяч денариев.

- Это каких денариев, наших, что ли, с леопардом? – испуганно захлопала глазами торговка.

Молодой человек что-то ответил ей, но Ивар не расслышал. Впереди, в центре толпы, явно что-то назревало. Рядом с окруженными каготами Ивар увидел шестерых парней, происходивших, судя по одежде, из семей небедных. Верховодил ими щуплый юноша, почти подросток, в черно-желтой котте и длинноносых пуленах*.

* Пулены – кожаная обувь без каблуков с удлиненными носами.

- А правду ли говорят, что каготы никогда не сморкаются? – глумливо спрашивал он у лобастого кагота с приколотым к рубахе цветком флердоранжа. - Расскажи нам тогда, сколько фунтов соплей ты съедаешь за день.

Приятели его дружно загоготали, а за ними и зеваки вокруг. Лобастый же кагот едва сдерживался, чтобы не вцепиться в петушиную шею распоясавшегося недоросля. Точнее, сдерживала его девушка в синем платье. Одной рукой она крепко ухватила его за локоть, в другой – сжимала какой-то сверток. Приглядевшись, Ивар понял, что это был не сверток, а игрушка: тряпичный медвежонок или что-то навроде того.

- Послушай, Арро, - обратился к белобрысому задире тот худой длинноносый незнакомец, что недавно щеголял знанием салических законов, - и не надоело тебе еще? Если она так тебе нравится, отчего ж не посватаешься? Или боишься, что папенька лишит наследства, если женишься на каготке? Ха, обязательно лишит! Ну так ты сам выбирай, что тебе дороже – а не бесись тут от бессилия.

Однако спокойный тон незнакомца лишь еще более раззадорил распалившегося паренька.

- Да ты кто тут такой, чтобы мне указывать?! Всякий приблудный прихлебатель будет мне советы раздавать свои сраные! Иди советуй чертям в Аду, как им жарить твоего еретического папашу! Или возвращайся к своему Буридану и занимайтесь там дальше своими богомерзкими науками! А у нас тут свои науки, правда, парни?

Приспешники Арро живо поддакнули.

- Вот все говорят, что каготы будто бы рождаются с хвостиками наподобие поросячьих. Кто-то верит в это, кто-то нет. А что говорит об этом наука? – Арро обвел взглядом толпу собравшихся. – Молчит наука? Ну так давайте же займемся подлинной наукой, наукой жизни! Давайте, парни, приспустим портки с этого вонючего кагота, чтобы все, наконец, убедились, есть у него хвост или нет!

Толпа возбужденно-одобрительно загудела. Пятеро молодчиков принялись окружать жениха-кагота, двое друзей последнего попытались преградить им путь. В образовавшейся толчее Ивар перестал видеть, что происходит, пока вдруг не услышал чей-то испуганный крик:

- Все смотрите, смотрите все! У него с собой нож! У кагота нож!

Толпа снова загудела, на этот раз возмущенно, хаотично заерзала, словно облитый водою улей. Ивар попытался выбраться из давки. Кто-то пихнул его локтем в ребро, кто-то больно наступил на ногу, прямо на мизинец, деревянным патеном*.

* Патены – обувь на деревянной подошве, напоминающая современные сандалии.

И в этот момент раздался истошный женский вопль. Толпа замерла, охнула и принялась растекаться в разные стороны. За считанные мгновения на перекрестке не осталось почти никого. Ивар видел, как длинноносый незнакомец - тот, что пытался урезонить Арро и его дружков - склонился над скрючившимся на земле женихом-каготом. Рядом опустилась на колени невеста в синем платье, как-то по-детски тряся лежавшего за руку, словно уговаривая его проснуться. По белой рубахе жениха медленно расползалось темно-красное пятно.

Незнакомец в балахоне разорвал на лежавшем рубаху и попытался перевязать рану. Направсно: кровь не останавливались. Тогда они втроем, вместе с друзьями жениха, подхватили потерявшего сознание раненого и потащили его в церковь Сент-Круа. Вслед за ними, опустив голову, побрела девушка в синем котарди да пара церковных нищих, вырванных скандальным происшествием из вечной полудремы.

Ивар остался на перекрестке один. Ничто здесь и не напомнило бы о произошедшем, если бы не лужица черной крови на пыльной земле. Да еще игрушка, втоптанная в землю. Ивар нагнулся, поднял ее, отряхнул от пыли. Первой мыслью было догнать девушку и вернуть игрушку ей. Но вряд ли ей сейчас до несуразных безделушек. Краем глаза Ивар заметил приближавшихся сзади городских стражников, которых вел за собой один из местных торговцев-скобянщиков. В этот момент из ворот церкви выбежал ризничий, увидел Ивара и срывающимся голосом крикнул ему:

- С-срочно беги за братом Безианом! – Заметив недоумевающий взгляд Ивара, ризничий поспешно добавил: - Это наш л-лекарь. Он должен быть в лазарете, быстрее!

- Где у вас лазарет?

- С-сразу за странноприимным домом! Быстрее же!

Не теряя времени, Ивар что есть духу помчался к воротам аббатства.

***

В лазарете лекаря не оказалось. Один из отдыхавших там после кровопускания стариков предположил, что лекарь, должно быть, занят на травяных грядках. Прежде чем бежать туда, Ивар заскочил к себе в келью и бросил игрушку на матрац - чтобы не выглядеть нелепо в глазах монахов.

На выходе из странноприимного дома он носом к носу столкнулся с лекарем Безианом. Ивар рассказал ему вкратце о произошедшем: что на площади перед церковью ранили какого-то кагота, что раненого занесли в церковь и что ризничий послал Ивара за лекарем. Брат Безиан долго не раскачивался, лишь сбегал в лазарет за своей сумкой – и вскоре они с Иваром уже входили в притвор церкви Сент-Круа.

Раненый кагот лежал недвижно на каменном полу, прижав к животу неестественно выкрученные руки. Рядом с ним молча стояли ризничий и тот длинноносый горожанин с высоким насмешливым голосом. Ни друзей кагота, ни девушки в церкви уже не было.

- Поздно, - бесстрастным голосом обронил длинноносый. – Нож задел жизненные токи, его было не спасти.

- Кто знает, любезный Дамиан, - возразил лекарь, склоняясь над телом. – Все в руках Господа!

- Ну-ну, – скептически скривил тонкие губы тот, кого назвали Дамианом. – Чем попусту терять время, лучше бы сообщили своему аббату, что городские стражники опять нарушили ваше совте.

- Как?! – возмущенно поднял взгляд лекарь.

- Увы, брат Безиан, - сокрушенно подтвердил ризничий. – Я пытался объяснить им, что площадь перед церковью относится к аббатскому совте, но все без толку. Эти остолопы лишь упрямо твердили, что у них приказ мэра. Какой мэр, какой приказ - когда у нас грамота от самого Гийома Великого?!

- И что сделали эти окаянцы? – поднимаясь с колен, спросил лекарь.

- Забрали обвиняемую в убийстве к себе, в городскую тюрьму под мэрией.

- Обвиняемую? – вмешался Ивар. – И кто же эта обвиняемая?

- Тот торговец, что привел стражников, будто бы своими глазами видел, как каготка зарезала своего жениха, а двое других каготов покрывают ее, пытаются выгородить. - Ризничий с досадой разглядывал испачканный кровью пол притвора.

- Брат Безиан, а что за совте нарушили стражники? – спросил Ивар лекаря, неспешно собиравшего свою сумку.

- Это тебе пусть наш любезный Дамиан объяснит, - с неохотой ответил лекарь. – Он у нас тут вечный всезнайка.

Не обращая внимания на колкости в свой адрес, Дамиан, кивнув в сторону Ивара, спросил лекаря:

- А это кто такой?

- Наш новый скриптор из Англии, Иваром звать, - отозвался лекарь. – Увы, ты был прав, Дамиане: жизнь покинула это бренное тело. И вот что нам теперь с ним делать?

- Когда я стоял в толпе, - вмешался Ивар, - мне показалось, что те каготы как будто поджидали кого-то со стороны ворот Сент-Круа. Одна торговка еще сказала, что они будто бы пришли венчаться в нашу церковь. Может, подождать на площади, вдруг подойдут их родственники?

- Разумно, - кивнул головой ризничий. – Только недолго, а то скоро к вечерне начнут звонить.

Фрагмент 9

- Так все же, что это за совте такое? – выйдя наружу, обратился Ивар к Дамиану.

- Если в двух словах – земля, находящаяся под защитой Церкви. На нее не распространяются законы города или сюзерена. Когда-то такие территории создавали, чтобы крестьяне охотнее отправлялись осваивать новые земли. Потом на место совте пришли бастиды.

- А почему совте находится прямо внутри города?

- Изначально оно было в пригороде. Но когда построили третью стену, охватив часть аббатских земель, тогда оно и оказалось внутри. Только жюраты с монахами до сих пор спорят о точных границах.

- Спорить тут не о чем, - решительно возразил ризничий. – Границы эти известны, и чужого нам не надо! Это пакостные горожане всё тянут свои алчные лапищи к чужому. Мало им своих таверн да ремесленников, обязательно нужно еще да еще прихватить!

- Для чего это им? - поинтересовался Ивар.

- Жители совте, - менторским тоном принялся рассказывать Дамиан, - в том числе трактирщики, освобождены от пошлин на вино, а ремесленники не платят за патенты*. По крайней мере, так трактуют свои права клирики. Жюраты же считают, что совте – это не более чем место прибежища беглых преступников, откуда они могут писать свои прошения или вести переговоры с родственниками жертвы. Как бы то ни было, и те, и другие сходятся в том, что нельзя арестовывать преступников, укрывшихся на территории совте. Поэтому стражники, забравшие каготов, скорее всего, получат по шее. И хорошо, если просто отделаются публичным покаянием и небольшим штрафом.

* Разрешения на право заниматься тем или иным ремеслом.

Лекарь Безиан и ризничий вскоре разошлись по своим делам, а Ивар и Дамиан встали на углу церкви, время от времени поглядывая в сторону ворот Сент-Круа. После небольшой паузы Ивар спросил:

- Быть может, вопрос мой неуместен, но все же: отчего наш лекарь назвал тебя всезнайкой?

- Да оттого, что ревнует, - рассмеялся Дамиан. – Брат Безиан с грехом пополам проучился пару лет на медикуса в Париже, причем давным-давно, а я скоро стану магистром медицины в Монпелье. А как ты понимаешь, медицинская школа в Монпелье – это тебе не тупые парижские костоломы. И это опричь того, что я учился свободным искусствам в Тулузе.

- Тогда ты наверняка знаешь, кто такие эти каготы, о которых мне уже успели наговорить всяких странностей?

- И что именно тебе понарассказывали?

- Что они прокаженные – хотя никаких видимых признаков лепры у тех четырех каготов я не заметил. Что они воняют, что у них уши без мочек, что они потомки готов и каких-то басахонов, что у них на ногах перепонки как у жаб – ну и все в таком роде.

- Да, все это было бы весело, если бы не было так прискорбно, - покачал головой Дамиан. – Однако меня удивило, что тебе знакомо слово «лепра». Ты знаешь греческий?

- Немного, - сдержанно улыбнулся Ивар.

- Вот как? Редкий случай в нашем торгашеском городке. Однако разговор о различиях между лепрой и проказой заведет нас слишком далеко. Конечно же, у каготов нет никаких перепонок, поросячьих хвостиков, ушей без мочек, огромного зоба и всякого такого. А если и есть, то немногим больше, чем у обычных людей.

- Тогда почему про них говорят такое?

- Почему? Потому что людям нужны изгои. Ведь ничто так не возвышает тебя в собственных глазах, как унижение ближнего. Ничто так не подчеркнет белизну твоих одежд, как нечистоты на платье соседа. И правители совпадают в этом с простецами. Ибо если желаешь править – разделяй. Хочешь отвлечь и сплотить своих подданных – укажи им врага, кого-то, отличного от них. Нет врага – выдумай. Иначе они выплеснут свою слепую злобу на тебя самого.

- Так эти каготы действительно потомки сарацинов?

- Кто их знает. Да это и не столь важно. Я думаю, что нет. Кто-то из них, быть может, и носит в себе сарацинскую кровь – но сколько ее там? Есть те, кто считает, что они - потомки готов, когда-то изгнанных франками с этих земель. Я в это не очень-то верю. Скорее уж я поверю в то, что они правнуки лангедокских катаров, сбежавших от римской инквизиции более века тому назад. Или осколки каких-то других еретических сект. Или перебежчики из-за Пиренеев, в том числе иудейских кровей. Большинство же, я думаю – просто потомки беглых сервов, младших сыновей, бродяг, нищих и прочего сброда. Всех тех, кому не нашлось пристойного места в этой жизни. Наверняка среди их предков были и прокаженные: сбежавшие из лепрозориев, заразившиеся по пути в Компостелу или еще как. Но больные лепрой давно умерли, а стигма прокаженных – осталась. Ибо проказа - та, что именуется иудейским словом «царaaт» - есть не просто телесный недуг. Это грехи отцов, проклятие, наложенное Господом на предков. Так пишут авторитеты: Руф Эфесский, Авиценна, многие. Если, конечно, нам не соврали Герард Кремонский и прочие известные толмачи.

- И что же за грехи отцов ведут к прокажению рода?

- Возжелание зла другим и грех злословия. В том числе, злословия на Господа, сиречь еретические речи, как это любят трактовать наши клирики. Вспомним, как Мириам, сестра Моисеева, за злословие о брате своем покрылась проказой аки снегом. Вместе с тем, в библейской истории про пророка Елисея и слугу его Гиезия мы не видим злословия, видим лишь алчность и лживость. А был еще Святой Иероним, утверждавший, что больные чешуйчатой или слоновьей болезнью рождаются от соития с женщиной во время регул, поелику плод впитывает в себя оскверненное семя. Все это очень… занятно.

- Но почему этих каготов называют вонючками?

- А почему называют вонючками еретиков, евреев, сарацин? Вонь, грязь, разложение, похоть, разврат – вот те отмычки, что ловчее всего вскрывают дверцы людской души, человеческой «психе». Про каготов я каких только нелепостей ни слышал: что они высокомерны, болтливы, необузданны – но разве это не портрет типичного гасконца? Что они скупы, вероломны и похотливы – но разве это не образ типичного иудея?

- Я слышал, им дозволено появляться в городе только по понедельникам. Где же они живут тогда?

- В небольших деревеньках под городом, в своих замкнутых крестианариях. Это от слова «крестиан». Так их обычно записывают в церковных книгах, вместо фамилий: Крестиан или Кагот. Даже когда крестят их новорожденных, во мраке ночи, церковные колокола молчат: кагот с пеленок должен знать, что в этом мире не рады его появлению.

- И чем они занимаются в этих своих крестианариях?

- Считается, что дерево и железо не передают проказу. Поэтому каготы обычно работают плотниками, бондарями, дровосеками, углежогами, гробовщиками. Или палачами. Ставят виселицы, сколачивают позорные столбы, дыбы и прочую инфернальную параферналию. За это их «любят» особо. А еще за то, что они освобождены от некоторых податей и повинностей. Вместе с тем, они работают не только с деревом и железом: среди каготов нередко можно встретить костоправа или повитуху. Каким бы странным это ни казалось, но в данном случае никакая проказа горожан не пугает. Сдается мне, что уже не осталось почти никого, кто верил бы в заразность каготов - но это не мешает и дальше держать их в огороженном коррале*, как изгоев. Чтобы какой-то горожанин выдал свою дочь за кагота? Да пусть лучше она станет уличной девкой – всё меньше бесчестья. Да и самим каготам запрещено жениться на «обычных» людях. Им вообще много чего запрещено: носить оружие, даже ножи, входить в церковь через главные врата – для них сделаны низенькие боковые дверцы, а внутри церкви – отведены отдельные скамьи. Запрещено стирать белье и умываться в одном источнике со «здоровыми» - у каготов для этого имеются свои колодцы и ключи. Запрещено прикасаться к продуктам на рынке, входить в хлебные и мясные лавки, в таверны. Ну и, разумеется, хоронят их тоже на отдельных кладбищах.

* Корраль - загон для скота.

Увлекшись разговором с Дамианом, Ивар не заметил, как сбоку к ним подошли двое: пожилой, чуть сгорбленный мужчина с остатками курчавых волос на бронзовой от загара голове и немолодая, уже начинавшая седеть женщина с испуганно-встревоженным взглядом темно-карих глаз. Дождавшись, когда Дамиан закончит говорить, женщина слегка дрогнувшим голосом спросила:

- Вы… вы не видели здесь девушки, такой темноволосой, в синем котарди?

***

- Вы родители ей? – после затянувшейся паузы спросил Ивар у подошедших – судя по красным нашивкам на одежде, каготов.

Женщина молча кивнула.

- Ее забрали городские стражники, - отводя взгляд, произнес Дамиан.

- Забрали?! Почему? – губы женщины едва заметно дрогнули.

- Будто бы она причастна к убийству своего жениха. Его зарезали в толпе, вот там, перед церковью…

В этот момент кто-то коснулся сзади плеча Ивара. Обернувшись, он увидел перед собой незнакомого монаха.

- Ты тут Ивар? – спросил монах и, не дожидаясь ответа, продолжил: - Тебя разыскивает брат Гиллен. Он сейчас, наверное, в странноприимном доме или идет сюда.

- Брат Гиллен? Кто это?

- Наш наваррский гость-францисканец. Которого ты объел сегодня в трапезной, - хихикнул монах.

- А, этот, - вспомнил Ивар. – Так он из наваррцев? По виду так больше смахивает на гибернийца*.

* Ирландца.

- Ты вон тоже не особо-то похож на англичанина, - пожал плечами монах.

Ивар собирался было ответить, что он и не англичанин вовсе, но монах опередил его, кивая головой в сторону аббатских ворот:

- А вон и он сам, легок на помине.

Со стороны ворот к ним приближался тот самый седой кордельер, чье место Ивар по ошибке занял в трапезной. Подойдя ближе, францисканец подозрительно покосился в сторону - туда, где Дамиан разговаривал с каготами, затем пробежался острым взглядом по Ивару, после чего негромким твердым голосом произнес:

- Я пришел, чтобы просить прощения, брат.

- Прощения?! За что? – удивился Ивар.

- Устав Святого Франциска велит нам не затевать ссор, ни словесных схваток, ни осуждать других, но быть миролюбивыми, покорными и кроткими, - по тону францисканца не вполне было понятно, говорит ли он всерьез или же втайне насмехается. – Такоже устав братьев-бенедиктинцев, гостеприимством которых я беззастенчиво пользуюсь, предписывает замириться до захода солнца с теми, с кем разделила тебя распря в этот день. Держишь ли ты на меня обиду, брат Ивар? – удлиненное веснушчатое лицо наваррца, казалось, еще более вытянулось в смиренном ожидании ответа.

- И в мыслях не было, брат Гиллен, таить на тебя обиду. Наоборот, это я должен просить извинить меня, что поневоле и не со зла занял твое место.

- Ну и прекрасно, - удовлетворенно кивнул францисканец. – В таком случае не смею более отвлекать тебя, брат, от твоих несомненно важных дел. – Отвесив легкий поклон, старик направился по своим делам, в сторону церкви Сен-Мишель.

Со стороны реки донесся резкий запах тухлятины. «И здесь эти проклятые дубильни!» подумал Ивар и обернулся. Ни Дамиана, ни каготов на площади перед церковью уже не было. Лишь тягучий звон аббатского колокола, созывавшего монахов к вечерне, нарушал тенистую тишину летнего вечера.

***

Пыльная дорога бежала вдоль каштановых рощиц, пышущих пахучим июньским зноем, огибала влажные торфяники, поросшие мхом и пушицей, ныряла в высокую траву сочных лугов, усыпанных клевером, сивцем и синими пирамидками гадючьего лука, над которыми тут и там вспыхивали яркие крылья шашечниц и голубых стрекоз. Легкий ветерок доносил издали освежающий запах речной воды. Суетливые воробьи купались в дорожной пыли, деловито отряхивались, с подскоком взлетали и скрывались за опушкой леса; в иссиня-лазоревом небе, постепенно опускаясь все ниже и ниже, со свистом кружились стайки черных стрижей.

Дорога вела на юг. Пятеро странников неспешно брели по ней, вслед за уходящим вправо полуденным солнцем. Первыми шли Арно де Серволь и Бидо Дюбуа. За ними, донимая своими расспросами, увязался щербатый Мартен Грожан. Замыкали процессию Гастон Парад и леонец Керре, о чем-то оживленно спорившие между собой.

- И зачем вообще учатся в этих ваших университасах? – не унимался Мартен.

Разморенный солнцем и дорогой, Арно отмалчивался, в то время как Бидо, обычно немногословный, терпеливо пытался объяснить деревенскому парню вещи, казалось бы, очевидные:

- Ну, смотри. Во-первых, oratores. То есть те, которые молятся. Как учил Адальберон Ланский, одни молятся, другие воюют, третьи трудятся, а вместе их - три разряда, коих обособление непереносимо.

- Брат Бидо, - усмехнулся Арно де Серволь, - я бы на твоем месте не сыпал столь густо жемчугом своих университетских познаний. Вряд ли брату Мартену интересно знать, что там писал какой-то Адальберон, тем более Ланский.

- Кто знает, брат Арно, - кротко улыбнулся Бидо. - Быть может, в нашем Мартене сокрыты таланты будущего робера сорбонского*, также родившегося в семье простого крестьянина. Ведь не вкусив плода познания – не пристрастишься к нему.

* Робер де Сорбон – французский теолог XIII века, основатель Сорбоннского коллежа, духовник короля Людовика IX Святого.

- Ну-ну, вкушайте, - махнул рукой Арно.

- Итак, oratores, сиречь священнослужители различных чинов. Их же нужно обучать, так ведь? А для сего и существуют studia generalia, то бишь университеты, пришедшие на смену школам при соборах, монастырях и школам нищенствующих орденов. Второе - законники: легисты и декретисты. То бишь сведущие в законах мирских и канонических. Их обучают на факультетах права гражданского и права канонического. В первую голову, в Болонье, что в Италии, а также в Тулузе. Третьи - медикусы. Не те хирурги, брадобреи и банщики, что вскрывают чирьи, пускают кровь по любому поводу и дергают зубы с сатанинской ухмылкой, а настоящие медикусы, не марающие рук своих нечистой кровью. Их учат в Монпелье. И, наконец, теология - госпожа Высокая Наука. Все лучшие теологи выходят из Латинского квартала.

- Откуда? – не понял Мартен.

- Это квартал в Париже, на левом берегу Сены. Там расположены почти все университетские коллежи. Я, например, жил в Наваррском, а Арно – в Нарбоннском, потому что он с юга, а в Наваррский принимали вообще отовсюду, главное – чтобы схолар считался бедным и не имел бенефиция.

- После того как ты ушел, - заметил Арно, - я тоже два года жил в Наваррском.

- Да? – удивился Бидо. – Но ты же не бедняк, как тебя взяли?

- Ты же знаешь, составить правильный документ никогда не было для меня проблемой, - улыбнулся Арно. - Порядочки там у вас, конечно, жуткие. Два богослужения в день – какой святоша-остолоп всё это выдумал?

- Да кто ж его знает, - пожал плечами Бидо и снова повернулся к Мартену. – В общем, когда мы познакомились с Арно, он подсказал мне, что нужно сделать, чтобы меня записали с Наваррский коллеж: какие документы с собой взять, какого куратора* напоить дорогим бордоским вином, чтобы получить privilegium paupertatis: денежное содержание и бесплатное проживание.

* Уполномоченное лицо епископа, руководившего коллежем.

- И что делают в этих коллежах? – непонимающе мотнул головой Мартен. - Зачем они?

- Ну смотри, - обреченно вздохнул Бидо. – Строго говоря, университет – это просто сообщество: сообщество учащих и учащихся, universitas magistrorum et scholarium, что-то вроде ремесленного цеха. У него тоже есть свои мастера – магистры и доктора, свои подмастерья – лиценциаты и бакалавры, и свои ученики - схолары. То есть, университет – это не место, а люди. Сие слово есть universalium, общее понятие. У университета нет ни собственных зданий, ни земли. Магистры обыкновенно арендуют у города помещения для своих школ, где в ненастную погоду будут проводить занятия со схоларами. Схолары, кои, в массе своей, прибывают из других городов и весей, тоже могут арендовать жилье в городе. Но это довольно дорого и не каждому по средствам. Для этих случаев и учреждаются коллежи, или хоспиции – дома, где небогатые схолары живут с магистром или одни. Естественно, без жен, ибо схолар, как и любой клирик, обязан блюсти обет безбрачия.

- Для чего? – простодушно спросил Мартен.

- Чтобы не разрывать сердце свое между любовью к Христу и любовью к женщине. Дабы с бóльшим усердием служить Господу и людям. К тому же, духовное лицо уже обручено - со Святой Церковью, измена которой, incestus spiritualis, карается отлучением.

- Но ведь есть же священники, которые живут с женщинами, и ничего им за это не бывает, - недоверчиво заметил Мартен.

- Есть. Но, как говорится в таких случаях, si non caste, tamen caute. «Если не можешь жить в целомудрии, хотя бы соблюдай приличия». То есть не выставляй свою греховную связь напоказ – тогда епископ, быть может, и закроет глаза на твое беспутство. Но мы отклонились от темы. Кроме целибата, схолары, как всякие духовные лица, должны носить робу и тонзуру*, поскольку принадлежат к малым чинам…

* Тонзура – выстриженное место на макушке, знак принадлежности к духовному сословию.

Фрагмент 10

- Подожди ты про чины, - перебил его Мартен, - я не понял про эти коллежи. Они чьи и откуда взялись?

- Ты хочешь спросить, как они появились? – Бидо снял шляпу и вытер рукавом потный лоб. - Ну, например, некий влиятельный сеньор, светский или церковный, возжелает, чтобы слово Божье распространялось по Земле. Тогда он может приобрести в городе подходящее здание и распорядиться, чтобы впредь в нем проживали, скажем, восемнадцать схоларов из числа земляков благодетеля. А если денег на целое здание у него не хватает, он может пожертвовать bursae volantes**, скажем, для стольких-то его земляков, чтобы те могли учиться теологии в Париже.

** Индивидуальные стипендии.

- И зачем ему это? – недоумевал Мартен.

- А они взамен будут молиться за него: допустим, каждую ночь пропевать семь покаянных псалмов.

- Чудно всё это… - Мартен шмыгнул носом и смахнул с плеча медно-золотую шашечницу. – И много ли таких университасов имеется в христианском мире?

Бидо немного подумал и принялся загибать пальцы:

- Самый именитый - разумеется, парижский. Как говорится, «у итальянцев есть Папа, у немцев - Император, а у французов – Университет». Потом – итальянская Болонья, славящаяся своими легистами. Потом, Монпелье и Тулуза на юге, Оксфорд с Кембриджем – в Англии, еще какие-то в кастильских землях… Арно, ты не помнишь?

- Паленсия и Саламанка, кажется, - ответил Арно. – Есть еще в Италии: в Парме, в Реджио, в Пьяченце… Да всех разве упомнишь? Их в последнее время расплодилось - как жуков навозных: в Авиньоне, в Гренобле, в Пизе, даже в задрипанном Кагоре – и там свой университет проклюнулся. Формально они, конечно, вроде как равны между собой, но все же прекрасно понимают, что парижский доктор теологии – не ровня какому-нибудь кагорскому докторишке.

- И долго учиться в этих ваших университетах? – продолжал допытываться Мартен.

- Для всех по-разному, - ответил ему Бидо. – Обычно в университет записываются лет в четырнадцать, сначала на факультет свободных искусств. Там тебя приписывают к одной из четырех Наций…

- Это что еще за поруха? – шмыгнул носом Мартен.

- Всего есть четыре Нации, подобно тому как четыре потока проистекают из Сада Эденского: французская, пикардийская, нормандская и английская, или англо-немецкая. Ибо англичан сейчас в наших университетах сильно поубавилось. Мы с Арно относились к французской Нации, строго говоря - к «схоларам провинции Бурж». Там еще с нами были итальянцы и всякие шику* из-за Пиренеев. В общем, Нации – это такие землячества, которые поддержат в трудную годину: деньгами выручат, письмо на родину отправят с нунцием**, в суде словечко за тебя замолвят - или перед властями.

* Простонародное название жителей Кастилии и Арагона.

** Здесь: специальный посланник.

- А такоже пожитки твои скудные родственникам отправят, ежели ты вдруг, на полях Паллады сражаясь, волею Божией помре, - вставил, не оборачиваясь, Арно.

- Да, или так, - подтвердил Бидо. – Паллада – то богиня мудрости языческая, не запоминай. Так и на чем я остановился?

- Про свободные искусства что-то, - напомнил Мартен. – Только я не понял, от кого они свободные?

- Artes liberales, то бишь свободные искусства, зовутся так потому, что достойны свободного человека, ибо не требуют мышечного труда и не уповают на вознаграждение. В отличие от artes mechanicae, или ремесел, таких как строительство, кузнечное дело и прочая, которыми могут заниматься и рабы. Так вот. На факультете свободных искусств ты учишься лет шесть, то есть годов до двадцати, а то и дольше. Там ты изучаешь сначала тривий, сиречь грамматику, риторику и диалектику*, а затем – квадривий, то бишь четыре математические науки: арифметику, геометрию, астрономию и музыку. Потом оплачиваешь магистру экзамен, проводишь выпускную гулянку и становишься бакалавром. То есть получаешь право преподавать, но не как полноценный магистр, а с ограничениями. Потом можешь записаться на один из «старших» факультетов: теологии, римского** или канонического права, либо же медицины. Хотя в Париже римское право не преподают, дабы не отвращать молодых людей от истинной науки – теологии.

* Здесь: логику.

** Здесь: гражданского.

- Бидо, ты еще помнишь слово «пропедевтика»? – обернувшись, рассмеялся Арно. – Как там учил нас магистр Сермуаз: «Свободные искусства суть лишь подготовительный этап к изучению теологии, для которой достаточно и тривия, ибо науки квадривия, хоть и содержат истину, не ведут к благочестию…

- «… меч же Господень выкован грамматикой, заточен логикой и отшлифован риторикой, но только теология может пользоваться им», - улыбнувшись, закончил фразу Бидо. – Воистину, странные вещи сохраняются в сердце сквозь столькие годы, порой, казалось бы, и ненужные вовсе. Правы были древние арамеи: учение в молодости – резьба по камню, в старости же - черчение на песке.

- То есть в двадцать три годика сдаешь ты эти свои экзамены – и что дальше? – снова вмешался Мартен.

- Экой ты шустрый, аки блоха оголодавшая, - усмехнулся Бидо. – Можно, конечно, и в двадцать три стать магистром. Бакалавр свободных искусств может преподавать в школе* или получить место приходского священника в небольшом городке. Те же, кто жаждет большего и чей ум стремится к познанию – записываются, например, на факультет права. Ибо знающий законы становится защитной башней для друзей и источником смятения для врагов.

* Здесь: в университете.

- И долго учить эти законы?

- Обычно лет пять или шесть уходит. А на изучение теологии – не менее восьми. Хотя многие учатся и по пятнадцать, и дольше. У нас, помню, учился один итальянец из Падуи, по имени Джакомо – так он записался на факультет искусств тогда, когда я еще и не родился даже. А когда я ушел из университета, он все еще числился на факультете теологии, хотя к тому времени ему уже перевалило за сорок. А еще в книге одного итальянского диктатора говорится про некоего схолара, который учился аж двадцать восемь лет.

- Что еще за диктатор? – спросил, почесывая нос, Мартен.

- Так называют авторов сочинений по ars dictaminis, сиречь мастерству написания писем. В сочинениях тех можно найти «цветы», иначе говоря – образцы для составления писем на все случаи жизни. Только заменяешь имена да названия мест – вот и готово письмо.

- А почему не написать письмо самому? Неужели для этого нужно специально учиться за деньги?

- Зачем заново изобретать то, что до тебя уже придумали совершенные умы прошлых лет? – недоуменно пожал плечами Бидо.

- А почему ты пошел учиться в Париж? Ты же из Бретани, вроде как? У вас там нет своих университетов?

- У нас там не то что университетов, у нас там священников-то грамотных – раз два и обчелся, – вздохнул Бидо. – Вон у Арно есть хотя бы Тулуза…

Арно обернулся и кивнул головой:

- Это так. Поначалу я собирался отправиться в Тулузский университет, записаться там на факультет канонического права. Как у нас говорят: в Париже – глазеть, в Лионе – иметь, в Бордо – веселиться, в Тулузе – учиться. Но в конечном счете родитель мой настоял на столице королевства. Дескать, в Тулузе слишком распущенные нравы, тулузские магистры имеют дурную репутацию в высших кругах Церкви, будто бы все они там подспудные еретики и недобитые катары. К тому же, в Тулузе нет теологического факультета. Конечно, можно было потом перебраться в Париж, совершить peregrinatio academica*, но родитель мой сказал, что лучше с самого начала пускать корни в столице, обзаводясь нужными знакомствами, знанием того, что и как делается. Пришлось покориться его patria potestas**. Хотя у меня от этой теологии с самого начала скулы сводило. То ли дело Тулуза с ее «Консисторией веселого знания», с ее певучим ланге д’ок***, который не сравнить с грубым франсиманским говором или шершавой латынью. В Тулузе можно встретить самого Раймуна де Курнета, последнего из трубадуров, или великого Гильема Молинье.

* Переход студента в другой университет и продолжение обучения в нем.

** Отцовская воля (лат.).

*** Окситанским языком.

- Но согласись, брат Арно, что и мы неплохо провели свои младые годы на Соломенной улице? – Бидо с улыбкой почесал кулаком свой мясистый бретонский нос.

- Ты так говоришь, словно уже состарился, - ответил ему Арно. - Сколько тебе сейчас, двадцать пять?

- Двадцать шесть почти. Я же двумя годами младше тебя. А помнишь, как ты придумал поженить «Веселого англичанина» и «Подвыпившую свинью»?

- Это как? – не понял Мартен.

- Это были два такие кабачка в Латинском квартале. Один назывался «Веселый англичанин», у него на вывеске еще красовался английский матрос в какой-то странной позе: как будто справлял малую нужду. А другой кабачок назывался «Подвыпившая свинья», и на вывеске, как несложно догадаться, была намалевана жирная свинья. Тогда как раз началась первая война с англичанами – не та, что три года назад, а старая, когда король наш* объявил о конфискации Аквитании за укрывательство изменника Робера д’Артуа, а английский сюзерен заявил свои претензии на французский трон**. Так вот, мы с Арно как-то ночью сняли вывеску с «Подвыпившей свиньи» и подвесили ее к доске с веселым матросом. Так сказать, подложили англичанину свинью. И стало выглядеть так, будто англичанин греховодит со свиньей, хе-хе-хе, - здоровяк Бидо не выдержал и разразился заливистым детским смехом.

* Филипп VI Валуа.

** В 1337 году.

- Правда, какая-то тля тут же донесла на нас ректору, и пришлось возвращать вывеску на место, - добавил Арно. – Ненавижу этих благоупитанных парижских торгашей с их жлобством и ханжеским тупоумием.

- А уж как они тебя ненавидят, несложно представить! - улыбнулся Бидо.

- Это да, - согласился Арно. - Кому ж понравится, когда тебе всю ночь кидают камнями в окно, да еще и норовят обесчестить твою дочурку, твое ненаглядное прыщавое сокровище. Так что восславим мудрость покойного Филиппа Августа и те привилегии, что даровал он парижским схоларам.

- Что еще за привилегии? – казалось, расспросам Мартена не будет конца.

- Их много, - сдвинул кустистые брови Бидо. - Есть апостольские - те, что от Папы. И есть королевские. Главная из них – неподсудность схоларов светским властям и парижскому прево. Кроме дел гражданских, кои наш король недавно передал под руку Шатле. Если же схолар совершит преступление, то прево не имеет права задерживать его, кроме некоторых особо вопиющих случаев, а если задержит – должен немедленно передать виновного епископу. А церковный суд, тем более по отношению к любимчикам-схоларам, обычно снисходительнее, чем светский.

- Неплохо, - хмыкнул Мартен. – Похоже, от вашей науки все же есть какая-то польза.

- И это только начало, - улыбнулся Бидо. – Схолар, как и любой клирик, не может быть подвергнут телесным наказаниям, отсечению членов, а также пыткам, кроме пытки водой. Его нельзя посадить в тюрьму за долги. Он, в отличие от прочих горожан, освобожден от обязанности ходить в дозор и стоять на воротах. А самое приятное – он освобожден от большинства налогов. Чем многие схолары и пользуются беззастенчиво, к немалой досаде и разорению исконных горожан, - подмигнул Бидо шагавшему рядом Арно де Серволю.

- И правильно делают, - ответил тот. – Иначе эти торгаши задавили бы нас своей враждебной массой. Даже в Париже нашего брата едва наберется человек пять-шесть на сотню горожан. А те все со связями, укорененные, окопавшиеся у себя в цехах. Еще недавно они драли с нас три шкуры за аренду своих грязных промерзших сараев. Они всегда нас ненавидели: за то, что мы умнее их, смелее их, за то, что разговариваем не так, как они, за то, что нравимся их женам и девицам.

- А помнишь, брат Арно, - отпив из калабасы, вдруг улыбнулся Бидо, - как ты отомстил тому английскому всезнайке, что пытался «утопить» тебя своими вопросами на disputatio, во время экзамена?

- Он сам напросился, - смиренно ответил Арно. – Нечего было мучить бедных животных.

- Вы про что это, про каких животных? – влез между ними неугомонный Мартен.

- Про котов про черных, - ответил Арно, приглаживая бородку. – Говорят, после папской буллы Vox in Rama некоторые ревнители веры столь рьяно принялись умучивать усатых тварей, видя в них порождения диавольски, что вой кошачий стоял от Гибернии* до Гранады. Это еще с катаров пошло: якобы они на своих сборищах целовали под хвост черного кота. Даже Алан Лилльский – великий doctor universalis – и тот, то ли в шутку, то ли всерьез, писал, что катары-де происходят от слова «кот»**, поскольку целуют в зад черного кота, в обличье которого является им сам Нечистый - отчего их правильнее было бы называть «кошатники».

* Ирландии.

** Катарос – греч. «чистый», cattus – лат. «кот».

- У нас в деревне мальчишки часто сжигали черных кошек в клетке над костром, - вспомнил Мартен. – Или обливали их лампадным маслом и поджигали, а потом гоняли палками по улицам. Хоть им за это и влетало – так ведь можно и дома подпалить ненароком.

- По-разному народ забавлялся, - кивнул головой Арно. – Где-то котов с колокольни сбрасывали, где-то зашивали в мешок и пинали до тех пор, пока не получится месиво из обломков костей и кишок. Наш лиценциат Скоттингейт, конечно, до такого не доходил, но полоснуть ножичком по горлу приблудного кота нечистой масти – весьма не прочь был.

- И тогда Арно, - пригладил свои редкие волосы Бидо Дюбуа, - дождался весны и отправился ловить визглястых кошек по всем парижским закоулкам. Не знаю, что он с ними делал, но к вечеру принес какую-то вонючую шерсть в склянке, что-то мудрил с ней. Потом незаметно натер ею робу того англичанина. А еще принес угольной пыли, намешал ее в масло и обмазал этой смесью десятка два кошаков, что жили на чердаках коллежей. Да еще напоил их какой-то вонючей дрянью. И когда на следующее утро Скоттингейт отправился в аббатство Святой Женевьевы, за ним по всем Латинскому кварталу бежала дюжина черных котов вида совершенно дикого и необузданного: взлохмаченные, орущие благим матом и едва ли не кидающиеся на нашего бедного англичанина. То-то он тогда претерпел страху смертного! - снова засмеялся Бидо.

- Смех смехом, а мышам и крысам от всех этих кошачьих гонений раздолье вышло великое, - заметил Арно. – В последние годы этих голохвостых развелось - целые полчища.

Фрагмент 11

- И все же я не пойму, - без обиняков спросил Мартен, - ну вот учились вы в этих ваших университетах – а смысл? Где же ваши тучные бенефиции, высокие посты при дворе, епископские мантии и всякое такое?

Арно продолжал мерно идти вперед, словно и не слышал вопроса. Бидо же, вздохнув, ответил:

- Господь Всемогущий так распорядился, что пришлось мне уйти из университета прямо накануне моей determinatio*.

* Экзамен на звание бакалавра.

- Из-за котов? – усмехнулся Мартен.

- Нет. Не из-за котов. Я человека убил. Хотя человечек тот и был, прямо скажем, так себе, но лишивший жизни не может оставаться клириком. В общем, пришлось мне бежать из Парижа.

- Ты получил тогда мое письмо? – Обернувшись, Арно пристально посмотрел в глаза Бидо.

- Мне передали его позже. Но я тогда уже был за Рейном. Спасибо тебе за хлопоты.

Арно молча кивнул.

- Что за человек? За что убил? – не унимался любопытный Мартен.

- Да глупая история вышла, - тяжело вздохнул Бидо. – Восемь лет назад это было. Мы с Арно учились тогда на факультете искусств*, и через пару месяцев должны были держать экзамен на бакалавра. Тогда как раз рождественские каникулы заканчивались…

* Семи свободных искусств.

- Каникулы – это что? – не понял Мартен.

- Дни, когда нет учебы, когда можно уехать домой. Основные каникулы – это летом, после Иоанна Крестителя и до Святого Ремигия* или пораньше. А рождественские – это несколько дней после Рождества Христова. Тогда, как обычно, многие схолары и магистры разъехались, Латинский квартал обезлюдел. А мне по жребию выпало остаться в коллеже, вместе с нашим магистром и капелланом, чтобы присматривать за имуществом, - Бидо задумался и умолк.

* 24 июня и 1 октября соответственно.

- И что было дальше? – дернул его за рукав Мартен.

- А? – очнулся от воспоминаний Бидо. – Дальше? Был такой человечек по имени Грифф – точнее, его все так звали. Ходили слухи, что он держит лупанар на улице Пуаль-де-Кон…

- Что за лупанар? – не понял Мартен.

- «Дом волчиц», он же «закрытый дом» или «дом терпимости». Сейчас их еще стали называть борделями, домами на берегу**. В общем, был вечер Крещения. Арно попросил меня пойти с ним на встречу с этим Гриффом. Не знаю, что у них там за дела были, но Грифф этот был типчик весьма опасный. Я первым пришел в тот кабачок, где мы должны были встретиться. Хотя кабачок – это громко сказано: на нижнем этаже там была грязная рыгаловка, а на верхнем – «комнаты радости». Я уж догадался по голосам и прочему. Очень не люблю я эти дела.

** Bord – фр. «берег, край»; в данном случае у Бидо - ложная этимология.

Бидо потер свой массивный подбородок и продолжил:

- Как бы там ни было, сижу я, жду Арно, народу никого, только две пьяные проститутки в углу пришипились и на меня таращатся. Потом спускается этот Грифф. Я ему говорю, мол, чего бы нам не пойти отсюда в другое место, более приличное? А он сразу давай на меня наскакивать: дескать, а тут тебе чем не приличное? Я ему в том духе отвечаю, что, может, для него потаскухи - и приличные женщины, для меня же - нет. На что этот мерзавец мне и заявляет: «Да эти потаскухи не менее приличны, чем твоя мамаша!» Я не выдержал, ударил его. Он упал назад, ударился головой о лавку. Лежит, не шевелится, только кровь из затылка течет струйкой тонкой. Тут Арно заходит. Я рассказал ему, как все было. Он мне говорит: есть один знакомый схолар с медицинского факультета, нужно быстренько сбегать за ним. Я побежал. В коллеже того медика не оказалось, пришлось его разыскивать по всей Соломенной улице. Пока нашел его, сильно подвыпившего, пока привел – уже поздно было. Схолар тот осмотрел Гриффа, попереворачивал его туда-сюда и только развел руками – дескать, медицина тут бессильна. Я, конечно же, испугался: вот-вот нагрянут люди прево, повяжут меня - и пиши пропало.

Бидо перевел дух, вытер со лба крупные капли пота и продолжил:

- Хорошо, Арно был рядом. Он мне сказал, что и как делать. Я тут же побежал в коллеж, похватал свои вещички и направился в таверну «Сосновая шишка», где мы условились встретиться. Уже за полночь подошел Арно. Рассказал, что и как. Оказалось, одна из проституток - тех, что сидели в углу - узнала меня. Ну и, естественно, разболтала все прево: дескать, это был Большой Бидо из Наваррского коллежа. Откуда она меня могла знать – ума не приложу. Тогда Арно говорит мне: «Ступай в Гурне-сюр-Марн, это милях в восьми к востоку от Парижа, там настоятелем церкви служит мой старший брат Изарт; укройся у него первое время». И письмо тут же написал брату, чтобы принял меня и приютил. А пока я буду отсиживаться в Гурне, Арно напишет прошение о помиловании. Он сказал, что должно сработать: ведь убийство неумышленное, ответом на оскорбление, совершено в первый раз и по молодости лет, да и покойный был человеком сомнительных душевных свойств.

Бидо сорвал с поля лиловый цветок горечавки, растер его между пальцев, понюхал, после чего продолжил свой рассказ:

- Так оно и вышло всё в итоге. Несколько месяцев я отсиживался у Изарта, да хранит его Господь, потом Арно прислал письмо о том, что пришло помилование от короля. Только я к тому времени уже ушел из Гурне, и письмо это мне передали сильно позже, уже когда я был в имперских землях, за Рейном. Очень не хотелось обременять доброго Изарта, а тут как раз бродячие жонглеры меня с собой позвали. Сказали, с такими ручищами и с такой шеей быть мне первым борцом. Ну я и пошел.

- И ты все восемь лет был жонглером? – спросил Мартен.

- Нет, конечно. Много всякого было. Но не складывалась жизнь. И в конце я понял, в чем причина. Что нужно искупить мне грех смертоубийства. Сам Святой Иаков явился мне во сне однажды. Молча посмотрел на меня, затем указал перстом сначала на поле, а затем на звезды. И я все понял.

- Что понял? – недоуменно спросил Мартен.

- Поле и звезды, campus и stellae. Компостела, город Святого Иакова. Туда и направляюсь теперь.

- Так ты не пойдешь с нами в Пьемонт? – неожиданно высоким голосом спросил Арно, резко обернувшись.

- Не могу, брат Арно, грех на мне. До Перигё дойду с вами, а дальше – уж не обессудьте, но мне дальше прямо, на Бержерак.

Какое-то время шли молча. Затем Бидо тихо забормотал что-то себе под нос.

- Что это, молитва? – поинтересовался Мартен.

- Нет, «Песня паломника», - ответил бретонец. – Это меня в Дижоне научили, в тамошнем братстве Святого Иакова. – Бидо отвернулся и снова принялся напевать незамысловатый мотив:

«Мы оставили наших родных,

наших жен и наших малых,

чтоб отправиться в Компостелу

у мощей помолиться святых».

***

Внезапно обрушившийся ливень заставил их укрыться в ближайшем ольшанике. Пришлось продираться сквозь плотный подлесок, устланный подгнившим валежником и подернутый тонкой паутиной. Колючие кусты дикой ежевики цеплялись за одежду, мокрые лапы папоротника сердито шлепали по ногам. Лесной воздух, словно сотканный из мелких капель рассыпавшегося дождя, пах грибами и сырым деревом.

Мартен Грожан склонился к стволу слегка покосившегося бука, что-то рассматривая. Затем указал пальцем на невысокую царапину на коре:

- Козлик пометил.

- Что за козлик? – не понял Керре.

- Самец косули. Эх, был бы лук – можно было бы попытать удачу.

- И как ты узнал, что самец, а не самка? – недоверчиво спросил Керре.

- Эх, горожане! – рассмеялся Мартен. – Где ж ты видел самку с рогами? Хотя такое и встречается изредка - но они же не метят свои угодья!

- А если подкрасться?

- К кому, к косуле?! – пуще прежнего засмеялся Мартен. – Да она твои потные ноги за сто шагов почует. Даже в такой измороси как сейчас…

- Тихо! – вдруг поднял руку Арно.

Все замерли.

Справа, за деревьями, послышался шорох листвы и негромкий треск валежника. Арно схватился за бракемар, Керре сдернул с пояса нож. Шорох повторился, на этот раз чуть ближе. Внезапно что-то темное выскочило из зарослей, подпрыгнуло и стремглав понеслось прочь.

Арно едва успел выхватить меч, как Керре уже метнул свой нож в сторону удалявшегося животного.

- Зачем?! – рассердился Арно. – Иди теперь ищи его! Или у тебя мешок этих ножей, чтоб просто так ими разбрасываться?

Керре с виноватым видом молчал. Мол, такова уж его южная натура: сначала действовать, потом раздумывать.

- Козлик заплутал, - качая головой, произнес Мартен. – Дождь его сбил, да ветер с той стороны – вон он нас и подпустил так близко. Однако, похоже, ты подранил его, - добавил он, повернувшись к Керре.

И действительно, ножа на земле они не нашли, зато увидели два пятнышка свежей крови на листе папоротника-чистоуста.

- Если так быстро закровянил, значит, долго не пробегает, - заметил Мартен, растирая пальцами кровь. – Кровь густая, с жиром - нож глубоко вошел. Скоро ляжет, надо походить за ним.

Арно с товарищами доверились охотничьему чутью Мартена. К счастью для них, дождь, способный смыть следы, уже закончился. Через два десятка шагов Мартен разглядел еще одно пятнышко крови, затем еще и еще. Где-то в отдалении треснула ветка. Мартен, держа в правой руке дубинку с железным набалдашником, поспешил туда. Вскоре из зарослей ежевики послышался звук проломленной кости. Подбежав, Арно увидел лежавшего на земле самца косули с пробитой головой и Мартена, стоявшего рядом с довольным видом. Из рыжей окровавленной шеи животного торчал нож Керре.

- Однако ж спорая рука у твоего леонца! - Мартен плавно выдернул нож и тут же принялся свежевать им добычу. Арно, а также подоспевшие Гастон, Керре и Бидо, с интересом наблюдали за ловкими движениями деревенского парня.

Первым делом он сделал надрез на шее косули, прямо под нижней челюстью, чтобы быстрее стекала кровь. Затем оттянул шкурку внизу живота и вспорол брюшину, треснувшую, как разорванный холст. Потом сделал надрез на грудине, содрал по бокам шкуру с ребер, вспорол грудину, поднимаясь ножом все выше по шее, по позвоночнику; перерезал пищевод под челюстью, выдернул его, раздвинул ребра, вытащил легкие, печень и синеватые кишки. Внимательно осмотрел их, а также язык: не болело ли животное. Удовлетворенно кивнув головой, отделил печень и откинул ее в сторону, на траву. Затем перевернул косулю на бок, взял заднюю ногу за копыто, воткнул нож между костью и сухожилием, прорезал до колена. Переднюю ногу разрезал по коленному суставу, не перерезая до конца шкурку, затем прошелся ножом вдоль сухожилия до копыта. После этого вставил болтающуюся на шкуре кость передней ноги в разрез на задней, между костью и сухожилием; то же самое проделал и со второй парой ног. Получилось что-то вроде сумки с ручкой, которую удобно нести на плече. Под конец Мартен сильными нажимными движениями отделил животному голову, отпихнул ее в сторону и, тяжело дыша, поднялся на ноги.

Арно с любопытством смотрел на умные, словно все еще живые глаза косули, удивляясь при этом, сколько мало крови вытекло на землю.

- Надо поспешить с костром, - деловито заметил Мартен, - а то скоро начнет подгнивать. Кто понесет?

Бидо молча кивнул головой, подошел к косуле и забросил ее на плечо, слово это и впрямь была небольшая походная сумка.

С полуденной стороны пахнуло речными водорослями и камышом. Похоже, косуля вывела их к воде. Арно с товарищами двинулись в сторону просвета, отчетливо видневшегося за деревьями в паре сотен шагов.

За лесом им открылось небольшое озеро, изогнутое подобно молодой луне, острые концы которой упирались в две неглубокие ложбины с пологими склонами.

- Старица, - промолвил Мартен. – Мертвое русло. Река рядом.

Они обошли озерцо с восточной, менее заболоченной стороны. Ложе старого русла, давно оставленного рекой, вело на юго-восток. Густо усыпанное белоснежной куделью пухоноса, издали оно казалось подернутым тонким шелковым покрывалом.

Поднявшись по склону старицы, они заметили блеснувшую вдалеке полоску реки и, обрадованные, ускорили шаг. Арно шел первым, за ним след в след ступали остальные; замыкал колонну Бидо, тащивший на плече добытую косулю.

- Что за бесовщина?! - Внезапно донесся сзади удивленный возглас бретонца. Арно обернулся:

- Что случилось, Бидо?

- Земля просела, - ответил здоровяк, указывая носком патена на небольшой провал слева от себя.

- Ужель и земля тебя не держит, бретонский Атлант? - усмехнулся Арно. – Нора, что ли?

- Не знаю… - Бидо осторожно пощупал землю ногой, потом сильнее, потом топнул по ней – и нога его тут же ушла в землю по щиколотку. Сбрасывая косулю с плеча, бретонец резко выдернул ногу:

- Там хрустнуло что-то…

Мартен Грожан спустился по склону старицы и внимательно осмотрел землю. Никаких отверстий, ничего похожего на выход из норы.

Арно ковырнул бракемаром просевшую землю. Меч уткнулся во что-то плотное, выщербнул несколько гнилых щепок.

- Похоже, там дерево.

Это действительно была старое полусгнившее бревно. Точнее, несколько бревен в локоть* длиной, скрепленных изржавевшими железными скобами. Окопав их по краям, Арно попытался сдвинуть деревянную конструкцию с места. Напрасно: вросшее в землю дерево едва шевельнулось.

* Около 120 см.

- Да, одному здесь не совладать, - вытирая пот, с досадой произнес Арно. – Если только этот один – не Бидо Дюбуа.

Бидо не заставил себя долго упрашивать. Ухватившись толстыми пальцами за нижний край бревен, он потянул вверх изо всех сил. С гулким жалостливым вздохом бревна оторвались от земли и потихоньку начали подниматься над землей. Мартен тут же подсунул под них свою дубинку - но она не понадобилась. Бидо тянул и тянул, пока не поднял бревна достаточно высоко, так, чтобы их могли подхватить остальные и общими усилиями сдвинуть в сторону.

Под бревенчатым настилом скрывалась небольшая пещера-гробня, высотой с человеческий рост. Это могло бы быть убежище отшельника, если бы не тяжеленное перекрытие, сдвинуть которое едва удалось бы и дюжине изможденных эремитов. Арно осторожно спрыгнул вниз, попытался осмотреться в полутьме. Судя по всему, это была природная каверна в известняковом монолите, сокрытом под слоем земли в пол-локтя толщиной.

Гастону наконец-то удалось скинуть искру на отсыревший трут и зажечь небольшой смоляной факел. Склонившись над краем каменной ямы, он передал огонь вниз. Теперь Арно смог разглядеть невысокое углубление в подземной стене, явно вырубленное рукой человека. В глубине его темнел удлиненный предмет. Но не успел Арно сделать и пары шагов по направлению к нише, как запнулся обо что-то лежавшее на полу пещеры. Он поднес факел - и невольно отпрянул.

На полу пещеры лежал мертвец. Мумия, закованная в истлевшие доспехи. Бог знает, сколько она пробыла здесь. Присмотревшись, Арно заметил, что у мертвеца не было левой руки. Ее не отрубили по сочленению доспеха, нет – доспех изначально был пошит на однорукого.

Оружия на мумии не было, а проржавевшая кольчуга Арно не интересовала. Кроме мертвеца, на каменном полу не было ничего – лишь толстый слой пыли. Арно перешагнул через мумию и посветил факелом в сторону ниши. И здесь его наконец ждала удача.

В глубине каменной ниши кроваво-красным глазом блеснул крупный карбункул на богато выделанной рукоятке меча. Схватив находку, Арно поспешил к тому месту, где спрыгнул в гробню. Правда, спрыгивая вниз, он совсем не подумал, как будет вылезать обратно. К счастью, об этом подумал Бидо. Упершись одним коленом в землю, он спустил Арно толстую ветку, предусмотрительно подобранную неподалеку. Арно, удерживая в левой руке меч и погашенный факел, правой крепко ухватился за ветку, и Бидо одним мощным движением выдернул его наверх, словно котенка.

- Ну что там? – спросил нетерпеливый Гастон. – Могильник?

Арно, поднимаясь с земли, покачал головой:

- Не похоже. Но мертвец имеется. И вот что он нам подарил, - Арно стряхнул с ножен остатки пещерной пыли. Кожа на ножнах почти истлела, но кованый узор был как новенький. Гастон и Керре с восхищением смотрели на кровавый гранат и злобную пасть дракона, тисненую золотом на устье ножен, там, где они примыкали к гарде; точно такой же дракон имелся и на обратной стороне.

Арно церемонно потянул клинок из ножен – и чуть не выронил меч от неожиданности: пасть дракона внезапно начала извергать медно-красное пламя. Через мгновение Арно сообразил, в чем дело: неизвестный кузнец украсил широкий дол* клинка медной гравировкой в виде огненного завихрения, так, что при вынимании меча из ножен голова дракона словно бы исторгала пламень.

* Продольное углубление на клинке.

Фрагмент 12

Пока все с изумлением рассматривали невиданный клинок, Гастон первым решился озвучить вопрос, уже успевший промелькнуть в голове Арно:

- Да, повезло кому-то… Хотелось бы знать, кому.

- Пусть жребий решит, - предложил Керре. Гастон кивнул в знак согласия.

«Один к пяти – слабенький шанс», быстро прикинул Арно. «Явно меньше, чем один к двум». Вкладывая меч обратно в ножны, он с расстановкой произнес:

- Мы все прошлись по этим бревнам – и только под Бидо они проломились. Никому из нас не удалось бы сдвинуть с места эту бревенчатую махину – никому, кроме Бидо. Я считаю, меч по праву должен принадлежать ему.

- Да зачем ему в Компостеле меч, тем более такой? – запротестовал Гастон. – Он даже ножа приличного с собой не взял - видимо, уповая единственно на Господа.

- Если Небеса послали ему этот меч, - возразил Арно, - значит, у них были на то свои резоны. Или ты готов спорить и со Всевышним, мой неуступчивый Гастон?

Гастон насупленно промолчал и махнул рукой. Арно протянул меч бретонцу:

- Держи, он твой.

Бидо в ответ лишь покачал головой:

- Нет. Это меч капитана. А я не хочу быть капитаном. Господь сподобил меня для другого. Святой Иаков ждет меня, и не с мечом, а с открытым сердцем. Ибо сказано у Матфея: взявшие меч, мечом и погибнут. То есть я не это хотел сказать… Я в том смысле, Арно, что тебе он более под стать. Ты – капитан по духу своему, тебе и владеть им.

Арно положил меч на землю и молча обнял своего старого приятеля. Не забыв при этом скользнуть взглядом по лицам Гастона, Керре и Мартена Грожана. Последние двое одобрительно покачивали головами, в то время как поджатые губы Гастона словно порывались сказать: «Ты ведь знал, хитрец, что Бидо откажется от меча, поэтому и не согласился на жребий!»

«Ничего, через пару дней забудет», прилаживая меч к поясу, думал Арно. «Если что, отдам ему свой бракемар. Гастон всегда был жадным до красивых вещей. Готов поклясться, что его привлек не столько меч, сколько огнедышащие дракончики. Итак, теперь у нас есть великолепный меч, старый бракемар, нож Керре и дубинка Мартена. Еще бы лук или арбалет с десятком виретонов* - и можно было бы…»

* Арбалетный болт с оперением по спирали, вращающийся в полете.

Что именно «можно было бы», Арно пока не знал. Но за этим дело не станет: будет лук – найдется и мишень для него.

Покидая холм с разоренной гробней, Арно обернулся. Озеро полностью скрылось за белым ковром пухоноса, словно его и не было вовсе. Справа, над лесом, медленно догорало жаркое июньское солнце. И в этой благостной первозданной тишине вдруг послышался тихий протяжный звук, похожий на жалобный женский стон. Кажется, звук шел с севера, со стороны озера. Арно замер и прислушался. Остановились и его спутники, переглядываясь между собой. «Птица какая-то?» собирался было спросить Арно у Мартена, но, взглянув в испуганные глаза крестьянского парня, передумал.

***

Мясо косули оказалось слегка жестковатым - но не для их изголодавшихся желудков, уже давно не видавших ничего, кроме репы и гороха. Наевшись до отвала, словно в последний раз, Гастон, Керре и Мартен завалились спать вокруг костра, накидав предварительно на землю свежей травы. Сытый и довольный Бидо задумчиво смотрел на огонь, помешивая палкой седые угли. Рядом с ним, на замшелом обломке дубового ствола, сидел Арно, любуясь тем, как причудливо играет в свете костра гранатовый глаз дракона на его новом мече. Потом рывком отложил клинок, кашлянул и спросил у Бидо:

- Так ты твердо решил идти в Компостелу?

- Да. Так велел мне Святой Иаков. Иначе не избыть мне свой грех.

Арно долго молчал, упершись взглядом в землю и перетирая зубами стебель дербенника. Затем резко выплюнул травяную жвачку и повернулся лицом к Бидо:

- А если я отпущу тебе его?

- Ты? Прости, Арно, но ты даже не священник. И уж тем паче не Господь Бог.

- Все мы созданы по образу и подобию Его, - усмехнулся Арно. – Отчего ж мое подобие хуже преподобия какого-нибудь блудливого кюре?

- Это всего лишь шутки…

- Вовсе нет. Ты ведь помнишь тот крещенский вечер в Париже восемь лет назад, когда ты ударил Гриффа?

- Забудешь такое…

- Ну так слушай. Десять лет назад, когда мне едва стукнуло восемнадцать, повстречал я в Париже одну девушку. Мы с тобой еще не были знакомы тогда. Звали ее Эвретта. Из той породы женщин, у которых едва ли не на лбу написано: lasciate ogne speranza, voi ch'intrate*.

* Оставь надежду, всяк сюда входящий (итал.).

- Это из Данте? – спросил Бидо.

- И из Данте тоже, – кивнул Арно и продолжил. - Но тогда я еще не знал этого. То был единственный раз в жизни, когда я потерял голову – да что там голову! - потерял самого себя. Ты понимаешь, что она никогда не будет твоей – и от этого пожар души разгорается лишь сильнее. Но это ненастоящий огонь, он не согревает, лишь выжигает изнутри, оставляя за собой тлеющие угольки. Ignis fatuus, болотный огонь, заманивающий путника в трясину.

Бидо удивленно посмотрел на друга:

- Не предполагал в тебе такой поэтичности…

- Даже самые умные люди хотя бы раз в жизни ведут себя как идиоты, - усмехнулся Арно. – Ну и дабы ты оценил всю глубину моего падения: Эвретта была... хм... fille de joie*.

* Проститутка.

Широко раскрытый рот и испуганно выпученные глаза Бидо сделали его деревенское лицо еще более простодушным.

- Согласен, не лучший выбор, - скривился Арно. – Родитель мой уж точно бы не одобрил. Однако я был настолько увлечен и наивен, что всерьез вознамерился возвернуть ее на путь истинный. Убеждал сменить свое «занятие», строил воздушные замки о совместном будущем. Зачем-то наплел ей, что у меня очень богатый родитель. Дескать, пусть я и последний сын в семье, но и моя доля в наследстве будет немалой. Ну и всякий такой бред. А потом появился этот Грифф. Ты ведь в курсе, что он держал тот притон на улице Пуаль-де-Кон, где ты отоварил его по кумполу?

- Догадывался, - кивнул Бидо.

- Да, он был сутенером, а Эвретта – одной из его «кошечек». И как-то раз он нашел меня и заявил, что я пытаюсь украсть у него «его собственность». Я ответил, что Эвретта – не его вещь. «Вещь не вещь», ответила эта сволочь, «но денег мне задолжала немало». Выяснилось, что Эвретта должна ему десять турских ливров – сумму для меня просто гигантскую. Это, считай, цена двухэтажного дома где-нибудь в предместье Парижа. Будто бы он снимал для нее жилье больше года, кормил за свой счет, покупал одежду и всякое такое. Плюс подарки и откупные людям прево. Я в тот же вечер спросил у Эвретты, правду ли он говорит – она все подтвердила.

- И что ты? – спросил Бидо.

- А что мне оставалось? – пожал плечами Арно. – В итоге мы с Гриффом договорились, что он отпускает Эвретту, а я в течение двух лет выплачиваю ему долг. Я тут же снял ей комнату в доме белошвеек. И там мы иногда встречались по ночам.

- А как же магистр и педель* в коллеже?

* Университетский сторож.

- Я тогда еще жил не в коллеже, а в доме у одного аптекаря. Но, как ты понимаешь, очень скоро мои скромные средства стали заканчиваться. Сначала я пытался продавать отцовское вино. Но этого тоже не хватало. Тогда я подделал документ о бедности: что-де мой годовой доход не превышает восьми турских ливров. А главное - подмазал епископского куратора, чтобы он закрыл глаза на некоторые очевидные шероховатости. В итоге меня определили в Нарбоннский коллеж, как бедного южанина, и стали платить четыре су в неделю, кроме каникул, а также бесплатно кормить два раза в день. А родительские деньги, деньги от продажи вина и еще кое-какие сторонние доходы я отдавал Гриффу и белошвейкам, за жилье для Эвретты. Ах да, еще Нация ссуживала иногда какие-то деньги.

- А как же ты ночью выбирался из коллежа?

- Тут мне повезло: магистр наш и сам был не прочь поразвлечься с «курочками». Иногда мы даже на пару с ним куролесили. А педелю – да, приходилось платить. Ну и так всё это длилось почти два года, пока я не выплатил весь долг Гриффу. Точнее, почти весь. Последние три экю я должен был отдать ему в тот самый крещенский вечер. Но как сердцем чуял, что от этого мерзавца мне так просто не отделаться, что наверняка измыслит какую-нибудь каверзу. Поэтому и позвал тебя с собой, на случай, если вдруг начнется заварушка.

Арно помолчал немного, затем продолжил:

- Захожу я тогда в тот притон, смотрю: Грифф на полу в луже крови лежит и ты рядом стоишь с потерянным видом. Грешным делом, даже мелькнула мысль: вот-де как все удачно складывается, еще и три экю свои сэкономлю. Побежал ты тогда за медиком, а я сижу рядом с Гриффом. Проститутки, те, что в углу шушукались, в момент протрезвели и разбежались куда-то. Трактирщика тоже как ветром сдуло. Оно и понятно: скоро сюда ввалятся люди прево, начнутся ненужные расспросы и прочая докука. И тут вдруг он очнулся.

- Кто?! – вытаращил глаза Бидо.

- Грифф, - Арно стоило больших усилий не отвести взгляд. – Да, Бидо, ты не убил его тогда.

- Но ты же сказал… - губы Бидо чуть заметно дрогнули.

- Я сказал неправду. Если ты дослушаешь, то поймешь, почему.

Ошарашенно молчавший Бидо тихо кивнул.

- Он очнулся, но, кажется, был немного не в себе. Поначалу не мог вспомнить, что произошло, потом все же узнал меня. И тут же заявил, что наш уговор расторгается. Дескать, я специально привел с собой дружка-громилу, чтобы убить его. Напрасно я пытался возражать, что убивать его прилюдно голыми руками – затея крайне странная и нелогичная. Он ничего не хотел слышать. Он просто сказал, что я теперь должен ему еще десять турских ливров, «за покушение на его жизнь». Почему именно десять, этот мерзавец не уточнил. Я возмутился, сказал, что это наглое вымогательство и что у меня нет таких денег, он же ответил, что ему плевать и что если я не заплачу в течение года, он заберет Эвретту назад. Я не особо испугался его угроз – в случае чего я мог бы укрыть ее в надежном месте. Но он как будто прочел мои мысли. И ударил в действительно больное место. Пригрозил, что если я откажусь платить, он расскажет ректору обо всем: о подделанном документе, о махинациях с вином, о моих ночных похождениях и сожительстве с проституткой. Если последние два прегрешения еще как-то можно было замять, то подделка документов ставила крест на всем. Если бы об этом узнали в университете – меня бы вышвырнули из коллежа как паршивую собаку. А мне всего-то оставалось пару месяцев до бакалавра. Даже если меня не посадят в епископскую тюрьму за подделку документов, думал я, мне уже никогда не видать не то что богословской биретты*, но даже места скромного сельского кюре. И тогда родители от меня отвернутся, я стану нищим бродягой, а Эвретта снова пойдет по рукам…

* Специальная шапочка, отличительный знак магистра или доктора.

- И тут меня словно громом поразило, - немного помолчав, продолжил Арно. – «Откуда Грифф мог узнать про поддельный документ?» пронеслось у меня в голове. «Ведь я же никому не рассказывал об этом». Даже тебе, Бидо. Парижские либрарии* и грефье**, конечно, могли что-то рассказать – но это если собрать их вместе и заранее знать о подделке. И я стоял тогда как соляной столб, не желая признавать очевидное. Потому что единственным человеком, знавшим о подделке, была Эвретта.

* Либрарий – здесь: глава мастерской по переписке книг.

** Судейские служащие.

Бидо сдавленно охнул.

- Да, Бидо. А этот мерзавец Грифф как будто и впрямь умел читать чужие мысли. И он рассмеялся мне прямо в лицо своими крысиными зубками. «Наивный дурачок!» взвизгивал он, «неужели ты и впрямь надеялся жениться на Эвретте?! Я, я был первым, кто сорвал ее цветок, когда ей не было еще и четырнадцати – и с тех пор она любила только меня! А все ее клиенты, и ты, в числе прочих болванов – просто пыль, кошельки на ножках! Все, что нам было нужно от тебя – это звонкая монета. И если не хочешь отправиться на паперть – ты заплатишь мне столько, сколько я скажу!»

Острые стрелки усов Арно топорщились от гнева. Пошуровав веткой в костре, он продолжил:

- Дальше я помню плохо. Помню только, как сильно стучала кровь в висках. Я набросился на Гриффа и стал его душить. И хоть он был выше и крупнее меня - тот день был явно не его.

- И ты убил его?!

- Скорее, добил. А потом сидел на полу рядом с его трупом и думал: «Если меня схватят за убийство – Эвретта не сможет платить за жилье и снова пойдет торговать собой». Я все еще не мог понять тогда, зачем она рассказала Гриффу про поддельный документ. Если, конечно, это была она. Не верить же мне во весь тот бред, что он наплел про нее! «Может, этот мерзавец вынудил ее чем-то?» недоумевал я. Как бы то ни было, я решил взять грех на душу. В тот момент подставить товарища казалось мне меньшим из зол. «К тому же», думал я, «самое большее через полгода Бидо получит помилование и вернется в университет. Я сам помогу ему в этом». В общем-то, почти так оно и вышло.

Арно провел рукой по бритой голове и продолжил:

- Тогда я замотал шею Гриффа своим шарфом - на ней ведь оставались синяки от пальцев – и оттащил его тело туда, где оно лежало раньше в луже крови. Вскоре пришли вы со схоларом-медиком. По счастью, недоучившийся асклепий был навеселе и ничего не заметил.

- Потом ты сказал мне забрать вещи из коллежа и ждать тебя в «Сосновой шишке», - напомнил Бидо.

- Да. Только ты ушел, как прискакали сержанты прево, принялись искать очевидцев. Откопали где-то трактирщика, через него нашли тех девиц, что пьянствовали в углу. Девицы рассказали прево, что я был знаком с тем здоровяком, который ударил Гриффа. Пришлось назвать им твое имя. Но ты к тому времени уже должен был ждать меня на Еврейской улице, в «Сосновой шишке». Я рассказал прево, что Грифф оскорбил тебя, ты ударил его сгоряча, он упал и ударился головой. Очевидцы подтвердили, что все так и было. Прево, конечно же, заметил пятна на шее, однако явно не горел желанием тратить свой праздничный вечер на выяснение подробностей смерти презренного сутенера, по которому и без того веревка плакала. Три золотых экю - те, что я нес Гриффу - окончательно убедили прево в том, что убийство было совершено непредумышленно и сгоряча. Соответственно, и получить помилование оказалось несложно. Жаль лишь, что ты не дождался моего письма в Гурне-сюр-Марн.

Арно умолк. Бидо молча сидел рядом, мерно покачивая ногой. Провернувшись к нему, Арно с удивлением увидел на круглом лице бретонца блаженную полуулыбку.

- Чему ты смеешься? – изумился Арно. – Ты не веришь мне?

- Верю. И тебе верю. А еще больше – верю в наш родовой девиз: «Господь не предаст Дюбуа». Ведь сам Всевышний послал мне своего апостола, чтобы тот указал мне путь искупления.

- Но ведь это я, а никакой не Святой Иаков избавил тебя от мнимого греха!

- А кто направил меня к тебе? – многозначительно улыбнулся Бидо.

- Бидо, ты неисправим! - рассмеялся Арно. - Так ты пойдешь в Компостелу?

- В Компостелу? Зачем? Чем может помочь мне ракушка*, если меня теперь ведет сам Господь? Но я не понял одного… – замялся Бидо, нерешительно почесывая нос.

* Морской гребешок – символ паломника, побывавшего в Сантьяго-де-Компостела.

- О чем ты?

- Что стало с Эвреттой? Неужели это она предала тебя?

Арно перевел взгляд на догоравший костер:

- Наутро после Крещения я пошел к ней, в дом белошвеек. Но ее там уже не было. Одна из тамошних девиц рассказала мне, что Эвретта с утра спешно собрала пожитки, поцеловала ее на прощание и ушла. Куда и почему – ничего не сказала.

- Но что все это значит? – недоуменно спросил Бидо.

- Что значит? – злобно скрипнув зубами, едва ли не выкрикнул Арно в ночную тишину: - Это значит, что я никогда больше не променяю друга на бабу!

Затем, отшвыривая прочь обугленную ветку, недовольно буркнул:

- Туши костер, Бидо. Завтра рано вставать.

Поворачиваясь на бок и закрывая глаза, Арно не видел, как за его спиной, во мраке уснувшего леса, мелькнула чья-то быстрая тень.

Фрагмент 13

(удалено из укороченной версии)

Фрагмент 14

Часть 2

Сумрачный ваннский* трактир гудел как взопревший улей. Воспоминания Джона прервал молодой лучник, шумно опустившийся на скамью напротив. Явно раздосадованный чем-то, парень кивнул трактирщику, показал ему два вытянутых пальца, затем повернулся к Джону.

* Ванн – крупный город в Бретани, на северо-западе Франции.

- И что на этот раз хотел от тебя наш Белоручка? – отхлебывая сидр из деревянной кружки, спросил Джон.

- Да как обычно… - сердито ответил парень. – Лишь бы власть свою показать, а повод найдется. Акетон* у меня, гляди ж ты, в пятнах! Как же ему, бедняжке, тяжело с нами, сиволапыми! Словесам французским мы не обучены, в манерах учтивых не наставлены - а тут еще и одежка замызганная.

* Стеганый поддоспешник, мог носиться лучниками и самостоятельно, без доспеха поверх него.

- Ну ты мне-то не рассказывай, - кивнул головой Джон. – Мы с нашим сиром Эмери давние знакомцы, можно сказать, с младых ногтей.

- Да? – удивился собеседник Джона. – Он разве англичанин?

- Чистокровный, самый что ни на есть true born, - усмехнулся Джон. – Хоть говорить по-английски так и не выучился толком. Они от нас в Хедингеме через речку жили, де Виры.

- Так он и правда родственник графу Оксфордскому?

- Увы. Вот уж послал Господь племянничка сиру Джону.

Трактирщик поставил на стол две полные кружки сидра. Молодой лучник жадно отхлебнул и продолжил:

- Понятно тогда. А то мне парни говорили, что его за заслуги при Кале к нам назначили дуктором*.

* Командиром сотни стрелков.

- Если бы! - саркастически скривился Джон. – За те «заслуги» его бы… Ай, ладно! Доплывем до Сан-Себастьяна, сдадим принцессу на руки кастильцам, вернемся домой – и распрощаемся с этим господинчиком. Так на чем мы остановились, дружище Томас?

- Ты про Креси начал рассказывать. Кстати, а Эмери наш тоже там был?

- Да дождешься его. Когда сира Уильяма Клинтона отправляли домой раненого, он с ним увязался. Потом уж только под Кале к нам вернулся. Хотя лучше б не возвращался вовсе.

- Сказывают, что Филипп перед боем поднял свою орифламму, дескать, «врагов не оставлять в живых». Поэтому король Эдуард тоже отдал приказ пленников не брать. Хотя многие до сих пор удивляются такому приказу.

Джон задумался, разгладил усы, отхлебнул из кружки. Затем, чуть понизив голос, ответил:

- Знаешь, если начистоту насчет этой орифламмы. Может, оно и не совсем так было на самом деле, как говорят. Я нашего короля не осуждаю, нет. Так нужно было. Я слышал от французов, что орифламма ихняя означает что-то вроде «королевство в смертельной опасности», ничего более. Но ты ж понимаешь, если бы мы начали гоняться за пленниками по всему полю, там бы такая чехарда началась. А вся наша сила была в порядке. В системе, как говорят схолары. Рассыпься этот порядок – и нам крышка. Поэтому нужно было, скажем так, слегка припугнуть нашего брата. Даже если это и была ложь – то ради благого дела, ради победы и выживания. А что важнее, абстрактная правда или реальные жизни?

Томас молча пожал плечами.

- Вот тот-то и оно, – продолжил Джон. – Помню, был у нас такой рыцарь Эймер Роксли, молодой, горячий. Во время второй атаки не выдержал, кинулся на выручку лучникам. Ну и оказался прямо в гуще французов. Погиб, разумеется. Хотя кому-то из лучников жизнь все же спас, - Джон на секунду задумался. - Но все это рыцарство безрассудное, вся эта благородная мишура – все это уходит в прошлое. Нынче такие долго не живут.

- Только слепого короля Иоанна Богемского жаль немного, - посетовал Томас. - Целая эпоха ушла! Говорят, он велел привязать своего коня к коням двух своих рыцарей, и так они вместе и поскакали в бой. Слепой король и два его верных вассала, последние рыцари уходящей эпохи. Король наш, говорят, очень ценил его, да и принц Эдуард тоже.

- Да, ценил. Даже перья страусиные взял себе с его шлема. И еще какую-то надпись тевтонскую на герб свой переписал, «я служу», кажется. Ну и до чего же «дослужился» этот слепой старик, «последний рыцарь» твой? – внезапно рассердился Джон. - Богемию свою изнурил, французам не помог, только погиб бессмысленно, да еще и слуг с собой утащил в могилу. Сынок-то его вон быстро понял, куда ветер дует, да свинтил по-тихому из-под Креси. Теперь сидит крепко на своей земле, возрождает ее после родителя своего беспутного.

- Зря ты так, Джон, - покачал головой Томас. – Все ж таки легендарный человек был. Храбрости и репутации безупречной. Помнишь, как он, будучи уже слепым, согласился на поединок…

Слова Томаса прервал запыхавшийся вестовой – молодой валлиец, почти подросток - вбежавший в таверну и затараторивший с порога:

- Сир Эмери приказал всем лучникам срочно собираться на кораблях! Ее Высочество принцесса Джоанна пожелала отплыть в Бордо как можно скорее.

Фрагмент 15

***

Черные крысиные глазки смотрели на нее с вызовом, словно насмехаясь. «Какая странная», подумала Ариана. «Никогда раньше не видела серых крыс». В Кастаньеде, как и везде, крыс была уйма, но все они были черные - и намного меньше этой.

Внимательно изучив Ариану, крыса неторопливо прошествовала вдоль стенки, всем своим видом выражая недовольство. Затем, презрительно вильнув толстым лысым хвостом, скрылась в темной дыре сточного желоба. Ариана снова осталась одна.

«Мама, мамочка, где же ты, почему ты не приехала!?»

Тюремная камера была низенькой и тесной. Два узких горизонтальных проема в стене под потолком едва пропускали слабый утренний свет. Стены из потемневшего песчаника, холодные и шершавые, местами покрытые белесыми пятнами плесени, сочились подвальной сыростью. Из сточного желоба тянуло удушливым запахом гнили и нечистот.

Ариана сидела на горке из несвежей соломы, обхватив колени руками, так, чтобы не касаться спиной холодной стены. Ей до сих пор не хотелось верить в реальность происходящего. «Откуда вообще взялся этот мерзкий старикашка?!» Ариана вспомнила вчерашнего скобянщика, приведшего стражников и внезапно, ни с того ни с сего, закричавшего «Биафора!», указывая пальцем на нее. Стражники переглянулись, спросили скобянщика: «Уверен?» Тот закивал головой, выкрикивая: «Она! Она! Я сам видел!» Ачегорри и Шибале, друзья Жанте, с выпученными глазами выскочили из притвора и принялись наскакивать на торговца: «Да ты ополоумел, старик! Она только что потеряла жениха! Это мерзавец Арро его зарезал или дружки его! При чем тут она?!»

Скобянщик, злобно сверля Ариану красными глазками, упрямо мотал головой. «Биафора!», снова выкрикнул он. Стражники пожали плечами и взяли Ариану за руки, без особого, впрочем, рвения. Один из них, пожилой полноватый горожанин с мокрым от пота усатым лицом, утешительно произнес: «Не волнуйся, дочка, прево разберется. Всякое случается».

Шибале попытался было вырвать Ариану из рук стражников, на что молодой сержант лишь разозлился и выхватил бракемар из ножен: «Только попробуй, каготская морда - и отправишься вслед за нею!»

«Куда вы ее ведете?» удерживая Шибале рукой, спросил Ачегорри.

«К прево, в тюрьму Сент-Элуа», ответил пожилой стражник. «Да не волнуйтесь вы так, завтра с утра придет прево и во всем разберется».

«Подождите немного, сейчас должны подъехать ее родители, давайте дождемся их», попытался уговорить стражников Шибале.

«И что это изменит?» пожал плечами молодой сержант. «Горожанин сказал «биафора», кивнул он в сторону скобянщика. «Значит, дело начато. Родители пусть подъезжают завтра, когда будет прево. Кстати, где нож?».

Шибале с пожилым стражником развернулись и пошли искать орудие убийства. Вскоре они вернулись, разводя руками. Видимо, кто-то уже успел приделать ноги дорогому предмету.

«Каготка могла спрятать нож под платьем», неожиданно подал голос скобянщик. «Нужно обыскать ее!»

Ариана вздрогнула и отшатнулась.

«Уж не ты ли собрался ее обыскивать?» с ухмылкой спросил торговца молодой сержант. «Не беспокойся, дядя, обыщут, кому положено».

«Тогда я пойду?» В голосе скобянщика явно проскользнула досада.

«Куда «пойду»? Ты что, порядка не знаешь? Пойдешь с нами, проведем инскрипцио, потом делай, что хочешь».

«Что еще за инскрипцио?» насторожился скобянщик.

«Секретарь суда все тебе объяснит. Пошли уже».

Стражники повели Ариану мимо огородов, мимо кладбища перед церковью Сен-Мишель. Это были кварталы бедняков. Здесь не встретишь каменных устау, таких как в центре, в Ля-Руссели и у рыночной площади. Гнилыми зубами нищего щерились на Ариану неровные ряды одноэтажных саманных домишек, иногда с фахверковыми стенами, по недавней фламандской моде. На углу улицы Потаскух их сменили деревянные хибары, покосившиеся сараи и пристройки, крытые почерневшей соломой или дешевой черепицей. За ними начинались мастерские дубильщиков. Чем ближе к Соляному подъему, тем нестерпимее становилась вонь, издаваемая гниющей в канавах мездрой. Заметив развалившуюся на дощатом настиле свинью, молодой сержант что-то крикнул ее хозяйке про штраф и конфискацию, на что та с недовольным видом принялась сгонять скотину с мостовой. Затем стражники повернули налево и двинулись вдоль старой крепостной стены, облепленной неказистыми домишками. Здесь было уже почище и не так смердило, несмотря на валявшиеся повсюду кучи мусора и полусгнившие трупики черных крыс.

Наконец, они дошли до выцветшего здания мэрии, нелепо прилепившегося к фасаду старой крепостной стены. Посередине здания проходила приземистая арка, ведущая к центру города. Над аркой возвышалась звонница с городским колоколом, а слева - распахнула створки резных ворот церковь Сент-Элуа*. За все время пути Ариана не проронила ни слова, как будто происходящее и не касалось ее вовсе. Лишь оказавшись в каменном подвале, в одиночестве и глухой тишине, она беззвучно разрыдалась. «Это какой-то глупый сон! Этого не могло случиться со мной! Не должно было… Это не моя жизнь, не моя!»

* Святого Элигия.

Дверь распахнулась, и в камеру вошел пожилой усатый стражник, тот, что успокаивал Ариану на площади перед церковью. Бросив на каменный пол ворох соломы, он утешающим голосом произнес: «Ты уж прости, дочка, но придется тебе эту ночь здесь коротать, в подвале. Завтра освободится хорошая камера, тогда и переведем тебя. Только она подороже будет. У нас для негорожан порядок такой: два денье в сутки за место. Если нужен будет матрац и одеяло – еще два денье в сутки. Хлеб и вода – за счет города, но если захочешь еду получше - сторгуемся. Судя по платью, ты ведь не из бедных, да?»

Ариана ничего не ответила, продолжая смотреть прямо перед собой, в пустоту. Усатый стражник пожал плечами, вздохнул и тихо вышел, заперев дверь на засов.

Вскоре наверху, на башнях мэрии, протрубили сигнал «гасите огни». Усатый стражник принес еду: похлебку из бобов и ломоть ячменного хлеба. Ужин так и остался стоять нетронутым - пока не пришла серая крыса. Ариана равнодушно смотрела, как самоуверенный грызун деловито шерудил в похлебке острой усатой мордочкой. Затем крыса ушла, и звенящее одиночество снова сдавило плечи.

Странно, но страха не было. Была лишь тоска и тяжесть внутри. И усталость, от которой ломило кости. Свернувшись калачиком на подопрелой соломе, Ариана закрыла глаза и почти тут же уснула.

Проснулась она оттого, что кто-то щекотал ее щеку чем-то шероховато-холодным. Ариана открыла глаза и тут же отпрянула. Это была та самая серая крыса, что вчера вечером поедала ее похлебку. Крыса смерила Ариану надменным взглядом, фыркнула и с достоинством уползла по своим делам.

На улице понемногу светало. В каменный подвал все сильнее проникали звуки пробуждавшегося города. Где-то за стеной неразборчиво бубнили голоса - видимо, других арестантов. Ариана придирчиво осмотрела свое свадебное платье. После лежания на несвежей соломе синее котарди стало похожим на сморщенную кожу старухи. Ариана попыталась разгладить ткань руками, но тщетно: она упорно собиралась в складки. Ариана едва не расплакалась от досады и бессилия. Странно, но помятое платье огорчило ее сильнее, чем бессмысленный арест по оговору спятившего старикашки.

За дверью послышались голоса, один сердитый, другой – как будто оправдывающийся. Щелкнул засов, массивная деревянная дверь со скрежетом отворилась, и в камеру Арианы вошли двое. Один из них был уже знакомый ей усатый стражник, другой – опрятно одетый мужчина средних лет. Судя по изысканной прическе и роскошным манжетам, это и был тот самый городской прево. Не королевский прево, что сидит в замке Ломбрьер, а другой, тот, что из мэрии. Кажется, горожане звали его мессир Ростеги.

Прево мельком окинул взглядом фигуру Арианы, слегка задержавшись на красной каготской нашивке и золоченой вышивке вокруг выреза на груди. Затем продолжил прерванный разговор со стражником:

- После этого зайди за Франсеском и вместе отправляйтесь в Сент-Круа. Скажите мессиру де Сермету, или кто там сейчас за него, что городской прево требует выдать тело убитого. Хотя нет, погоди. Сейчас я здесь закончу, проведем инскрипцио обвинителя, потом уже пойдешь.

Прево повернулся к Ариане:

- Итак, что мы имеем. Каготка, обвиняется в убийстве своего жениха. Обвинитель - Карле Кинкай, скобянщик с улицы Паланке, горожанин Бордо. Фамилия есть?

Ариана не сразу сообразила, что вопрос был адресован ей. Злые невыспавшиеся глаза прево раздраженно сверлили ее в упор.

- Крестиан, - еле слышно ответила Ариана.

- Ну кто бы сомневался, - хмыкнул прево и повернулся к усатому стражнику. – Виллем, ты записываешь? – Стражник кивнул, усердно скрябая пером по листу пергамента.

- Проживаешь где? – снова повернулся к Ариане прево.

- В Кастаньеде.

- Имена родителей?

- Мать зовут Роза, отца нет.

- Что значит «нет»? – поднял брови прево.

- Я его не знаю, не видела никогда, - поправилась Ариана.

- Так и отвечай, что не видела, - сухо отчеканил прево. – Чем занимаешься ты и мать?

- Мать помогает при родах, я при ней была… - неуверенно произнесла Ариана.

- «Помогает при родах» - значит «незаконно лечит людей», я правильно понимаю? – взгляд прево не отрывался от лица Арианы. – Впрочем, неважно. Пока неважно, - со значением добавил мессир Ростеги. – Кто может поручиться за тебя в городе, подтвердить твои слова и твою репутацию?

Ариана растерянно молчала. Потом, запинаясь, начала отвечать:

- Мы же каготы, у нас нет никого в городе. Только дядюшка Эстрабу, но он из пригорода. А еще Шибале, Ачегорри… соседка Менгина, наверное…

- Зачем ты перечисляешь мне своих каготов? – перебил Ариану прево. – К чему они мне? Ты же знаешь, нужно пять каготских голосов, чтобы уравнять один голос полноправного горожанина. Шибале и Ачегорри – это те двое, что помогали тебе убивать жениха?

- Я не убивала Жанте, этот глупый скобянщик всё выдумал! – запротестовала Ариана.

- Ну разумеется, - устало скривился прево и зевнул. – Так это те самые, что были с тобой у церкви? Тогда тем более не считаются. Кстати, где они живут и чем занимаются?

- Они плотники, живут в Сен-Николя-де-Грав, - замявшись, ответила Ариана.

- Запиши, - кивнул прево стражнику Виллему. – Они нам вскоре понадобятся.

- Зачем они вам? – насторожилась Ариана.

- Боишься, что расскажут всю правду? – усмехнулся прево. – И правильно делаешь.

Ариана промолчала. Она почти физически чувствовала, как медленно, дюйм за дюймом, погружается в какую-то липкую, засасывающую ее трясину, из которой нет и не будет возврата.

- Хорошо, - после долгой паузы произнес прево. – Если ты не убивала своего жениха - кто тогда убил его?

- Я не знаю, - поспешно ответила Ариана. – Мы стояли у церкви, ждали матушку и соседей. Потом появился этот Арро…

- Что еще за Арро? – заинтересовался прево.

- Сын Симона Солера.

- Того самого?

Ариана молча кивнула.

- Продолжай, - приказал прево.

- Они с дружками стали оскорблять Жанте…

- Как именно?

- Всякими непристойностями… Хотели напасть на него и стащить чулки…

- Ты хочешь сказать, что сын Симона Солера занимается такими глупостями? – прево осуждающе посмотрел на Ариану.

- Это все видели и слышали, - горячо возразила она. - Там много народу было…

- Кто именно? Кроме твоих дружков.

Ариана замолчала, потом вдруг вспомнила:

- Там был такой человек, молодой, одетый не по-нашему, темноволосый и с рыжеватой бородой.

- Еврей, что ли? – нахмурился прево. – Евреи не годятся, нужны добропорядочные горожане христианской веры.

- Я не знаю, может, и не еврей, – неуверенно промолвила Ариана.

- «Я не знаю», «может - не может», – передразнил ее прево. – Что мне делать с твоими «не знаю»?

Ариана молчала, пытаясь вспомнить еще кого-то из очевидцев.

- Ну допустим, - продолжил прево. - И что было после этого?

- Потом этот Арро закричал: «Смотрите, у кагота нож!»

- У какого кагота?

- Я не знаю, я не видела никакого ножа.

- У твоего жениха был с собой нож в тот день? – по едва дрогнувшим векам Арианы прево понял, что попал в цель. Ариана молча кивнула.

- Зачем он пронес в город нож?

- Я не знаю, я говорила ему, чтобы не брал с собой…

- То есть получается, - немного подумав, заключил прево, - что твой жених достал нож и принялся угрожать им сыну мессира Солера, так?

- Я не видела этого, - мотнула головой Ариана.

- Но ты же видела нож в руке у своего жениха?

- Нет, только на шее, на веревочке.

- Но ты только что говорила: «я не видела никакого ножа». А теперь вдруг оказывается, что видела, но на шее. Ты видела его сквозь рубашку? Или все же в руке?

- Я имела в виду… - Ариана запнулась и замолчала, не понимая, как такой простой вопрос мог вдруг сплестись в нераспутываемый клубок. Молчал и прево, раздраженно разглядывая белесое плесневое пятно на каменной стене; затем, обращаясь к стражнику Виллему, спросил:

- Вы обыскали ее вчера?

- Да, пригласили матрону Кларемонду. Ничего не нашли.

- Обвиняемая могла скинуть нож по дороге?

- Исключено, - решительно возразил стражник. – Я следил за ней неотрывно всю дорогу: думал, наверняка попытается избавиться от ножа. Но нет.

Прево снова ненадолго задумался, затем махнул рукой:

- Здесь нам больше делать нечего, пошли теперь к этому скобянщику. И повторяю: если он подаст на вас жалобу за незаконное задержание, я вас, олухов, прикрывать не стану.

Прево резко развернулся и вышел из камеры. Усатый стражник Виллем выбежал вслед за ним, поспешно задвигая за собой громоздкую дубовую дверь.

***

- Мессир прево, а нам обязательно забирать тело из аббатства? – Виллем явно был не склонен плестись за трупом через полгорода. - Монахи ведь наверняка затянут свою кантилену про право совте и всякое такое?

- Обязательно. Так требуют кутюмы.

- Но зачем?

- Во-первых, тело нужно отнести к посоху Святого Северина.

- Это что же, через весь город его тащить? – охнул Виллем.

- Да. Но не волнуйся, тебе лично тащить не придется – я отряжу своих людей. Поскольку убитый не горожанин – нести его к Святому Северину нужно тем более. Чтобы по пути кто-то мог рассказать что-нибудь о нем: есть ли у него лавка в городе, или имущество, или долги, с кем дружил, с кем враждовал - ну и так далее. Не прикажешь же ты мне тащиться в его крестианарий и расспрашивать там всех подряд?

- Много чести, – поддакнул стражник.

- Вот-вот. Во-вторых, нужно будет подвести подозреваемую к покойнику, чтобы проверить на кровотечение и выпот.

- У каготки? – изумился Виллем.

- При чем тут каготка? У трупа, естественно. Иногда в присутствии убийцы раны жертвы открываются и начинают кровоточить или источать сукровицу. Это называется посмертный выпот. Ну и в-третьих, в случае убийства допрос обвиняемого следует проводить перед трупом в здании мэрии – таковы правила. Давай, открывай, - прево кивнул на дверь перед собой.

Стражник отодвинул засов и толкнул дверь вовнутрь. Лежавший на деревянной кровати скобянщик тут же спрыгнул на пол и поспешил к ним навстречу:

- Мессир прево, это возмутительно! Я буду жаловаться мэру и сенешалю! Ваши стражники совершенно незаконно заперли меня здесь вчера. Я говорил им, что они остолопы, но все без толку!

- Надеюсь, вы не взяли с него жолаж?* – повернулся прево к Виллему. Тот покачал головой:

* Плата, взимаемая тюремщиком с заключенного за вход и выход из тюрьмы.

- Нет, только за еду и постель.

- Хорошо. К твоим жалобам, старик, мы вернемся позже. Возможно, мой тюремщик и не напрасно задержал тебя здесь, - в голосе прево промелькнула скрытая угроза. Скобянщик как будто съежился и отступил на полшага.

- Итак, тебя зовут Карле Кинкай, ты торговец скобяным товаром, держишь лавку на улице Паланке – все верно? – сухим безжизненным голосом спросил прево.

- Не совсем, мессир прево, - уточнил торговец. – На улице Паланке я имею свой устау, а лавку держу в совте Сент-Круа.

Прево молча кивнул и продолжил:

- Ты обвиняешь каготку Ариану Крестиан в убийстве ею своего жениха, плотника Жанте. Все верно? - продолжил прево. Скобянщик молча кивнул.

- Как человек, крикнувший «биафора» и запустивший обвинительный процесс, ты должен быть приведен к инскрипцио. Виллем, подай мне книгу инскрипций. – Прево взял у стражника толстый пергаментный свиток и протянул его скобянщику: – Пиши: «я, Карле Кинкай, стольки-то лет от роду, проживающий на улице Паланке, обвиняю каготку Ариану Крестиан в том-то и том-то, посему настоящим признаю и принимаю, добровольно и без принуждения, что в случае оправдания обвиняемой буду подвергнут тому же самому наказанию, коему была бы подвергнута обвиняемая в результате моего обвинения».

Судя по разинутому рту скобянщика, он явно не ожидал такого поворота. Сглотнув слюну, торговец с усилием выдавил из себя:

- Но мессир прево… Разве этот порядок все еще действует?

- По обвинениям в убийстве – да.

- А скажите… какое наказание грозит этой каготке?

- Тут как дело пойдет, - ненадолго задумался прево. - Если успеем – то закапывание в землю заживо под трупом убитого; если жертву уже захоронят к тому времени – то просто повешение. Ну и конфискация имущества, кроме земли и строений. Так ты будешь писать?

- А можно… а нельзя ли как-то обойтись без этого инскрипцио? – пробормотал скобянщик.

- Разве ты не уверен, что это каготка убила своего жениха? – в голосе прево снова зазвенела угроза. - Разве ты не видел этого собственными глазами?

- Ох, мессир прево, мои глаза – глаза старого изнуренного хворями человека… А там было такое волнение, такая толчея!

- Ты что же, отказываешься от обвинения? – гневно поднял голос прево. - А знаешь ли ты, что говорят кутюмы о лжесвидетелях?

Скобянщик нерешительно кивнул головой:

- Так… в общих чертах…

- Так я тебе напомню не в общих. Во-первых, в случае убийства свидетель должен поклясться, что присутствовал и видел, как обвиняемый ударил, ранил и убил жертву. Ты видел, как каготка ударила своего жениха ножом?

- Я видел, как она смотрела на него! – неожиданно выкрикнул торговец. – Я знаю этот взгляд: в нем не было любви и супружеского почтения, одна корысть. Наверняка она уже крутит хвостом с кем-нибудь из его дружек!

- Что ты несешь?! – окончательно вышел из себя прево. – Какое это имеет отношение к делу, как она там на кого смотрела? Я повторяю свой вопрос: ты видел, как каготка ударила своего жениха ножом?

- Я видел, что она держала нож в руке...

- В чьей руке?

- В смысле «в чьей»? В чьей же еще руке она могла держать нож?

- Не юли здесь, старик! Отвечай прямо на мой вопрос: в чьей руке обвиняемая держала нож?

- Видимо, в своей, в чьей же еще?

- «Видимо» или держала?

- Видимо, держала… Мессир прево, почему вы не верите мне, а верите этой каготской девке?! Эти каготы, они же все лживы от рождения, проклятое Господом семя!

- Не пытайся свильнуть в сторону, лукавец! Итак, я продолжу. Если горожанин уличен в лжесвидетельстве, он подлежит публичному сечению плетьми на городских улицах. А сечение плетьми, как ты наверняка знаешь, относится к наказаниям бесчестящим. Посему лишает лжесвидетеля христианского погребения, молитв за его душу, а также возможности занимать какие-либо городские должности. Я слышал, ты метил в жюраты от скобянщиков, не так ли?

- Мессир прево, но я же ведь еще не свидетельствовал в суде! Почему же я лжесвидетель?!

- То есть ты не желаешь свидетельствовать и берешь свое обвинение назад?

- Если это возможно, мессир прево… я не знал про эти ваши инскрипции…

- Хорошо, - внезапно успокоился прево. – Если не желаешь более выступать обвинителем - можешь идти домой. Только заплати жолаж Виллему, за то, что он возился тут с тобой, пустобрехом.

Скобянщик поспешно отсыпал стражнику несколько денье, схватил с кровати свои пожитки и, суетливо протискиваясь между прево и дверью, выскользнул из камеры.

- Очередной болван, которому где-то что-то примерещилось, - устало произнес прево, провожая взглядом удалявшегося скобянщика. - Все равно пришлось бы отпускать ее. Как говорится, testis unus, testis nullus: один свидетель – не свидетель. Обвинение должно быть поддержано не менее чем двумя горожанами добрых нравов и достойного образа жизни. Мотай на ус, Виллем, ты ведь у нас недавно на этой должности - в будущем пригодится.

Усатый стражник почтительно кивнул, затем спросил:

- А что же делать с убийством? Ведь кто-то же зарезал того кагота?

- В кутюмах все сказано. А что не сказано в наших установлениях, сказано в соседских: Дакса, Базаса, Ажена*. Статья XXXIV кутюмов Бордо гласит: «Если несколько человек присутствовали при убийстве жертвы, которая получила одну рану, те, кто предстанут в суде и очистятся от обвинения клятвой, будут оправданы. Судья, если сочтет нужным, может арестовать и поместить в тюрьму подозреваемых. А те, кто не явится в суд и на клятву, будут признаны виновными».

* Дакс, Базас, Ажен - крупные города Аквитании.

- Так а мне что делать? – не понял Виллем.

- Во-первых, сходи за Франсеском и сегодня после обеда принесите труп. Я еще раз опрошу каготку в присутствии убитого, потом приведем ее к присяге на посохе Святого Северина - и можешь отпускать.

- Мессир Ростеги, сегодня после обеда я обещал жене сходить за козьим молоком к евреям. Младшенький мой хворает третий день. Дозвольте завтра забрать тело?

- Хорошо, завтра – так завтра, только не затягивай. Во-вторых, сообщи Симону Солеру, чтобы прислал своего сынка и его дружков для клятвы. В-третьих, съезди в крестианарий к каготам, сообщи тем двоим, что были у церкви во время драки, чтобы тоже явились ко мне для очистительной присяги. Пока все. Ступай.

Стражник Виллем ушел, а прево остался стоять перед опустевшей камерой, обдумывая, как правильнее повернуть это, казалось бы, пустячное дело. Которое вовсе не было таким простым, как он только что объяснил своему починенному. И ответ на вопрос Виллема «что же делать с убийством?» был вовсе не столь однозначным.

Фрагмент 16

***

Проснулся Арно от странных звуков: как будто рядом натужно фыркала чья-то усталая лошадь. Открыв глаза, он не сразу сообразил, что происходит: к нему медленно приближалась перевернутая красная голова с опущенными руками и болтающимися вверху ногами. Арно тряхнул головой и резко поднялся. Затем, с облегчением выдохнув, произнес:

- Брат Бидо, я не знаю, что ты задумал и далеко ли собрался, но, право слово, на ногах ходить гораздо удобнее. Попробуй как-нибудь, тебе понравится.

Бидо, пройдя еще несколько ярдов на руках по поляне, ловко свернулся клубком, перекатился по земле, выпрыгнул вверх и встал на ноги. Затем, уперевшись руками в землю, изогнулся, словно арбалетная дуга, и перекувыркнулся в воздухе, гулко бухнув по земле босыми пятками.

Проснувшийся Мартен Грожан с раскрытым ртом взирал на кульбиты, выписываемые грузным телом бретонского здоровяка, в то время как Гастон и Керре продолжали безмятежно дрыхнуть на земле без задних ног.

- Бидо, да что происходит, черт тебя дери?! – не выдержал, наконец, Арно. – Кого ты собрался тут развлекать, белок диких?

Бидо прервал свои странные телодвижения и, шумно отфыркиваясь, ответил:

- Просто привычка. Вдруг еще пригодится когда.

- А, - догадался Арно. – Твои жонглерские штучки. У немцев выучился? Вечно они что-нибудь выдумают на нашу голову.

- Рутгер меня научил.

- Что за Рутгер?

- Он у нас за главного был. Из Страсбурга родом. Такие фокусы вытворял, даже я диву давался. Росточка небольшого, но такой жилистый весь. Подковы разрывал - что твои брецели* подсохшие.

* Крендели в форме «скрещенных рук».

- Вот-вот, одна дурь у них на уме, - пробурчал Арно. - Швабы и есть швабы. Кстати, а почему вы расстались, ты так и не рассказал. Поссорились?

- Нет, - пожал плечами Бидо. – Просто разошлись наши дорожки. Рутгер решил в Италию идти. Там, говорит, кошельки потолще и возможностей побольше. Тем более, у него там старый знакомец большим человеком стал. Слыхал про дуку Гварньери?

- Что еще за дука? – вмешался в разговор Мартен Грожан, отхлебывая воду из калабасы. – Дука-бука. Как будто чудище косматое.

- Дука – это «герцог» на итальянском, - рассмеялся Бидо. – Хотя он вроде и не итальянец никакой, а тоже шваб из-под Страсбурга. Вернер из Ирслингена, или Гарнье, если по-вашему.

- И чем же знаменит этот твой дука? – спросил Арно.

- Говорят, он сейчас самый важный кондотьер в италийских землях.

- Кондо-что?

- Кондотьер, - терпеливо повторил Бидо. – Капитан наемников значит. Рутгер говорил, под его рукой сейчас три тысячи шлемов служит, а пехоты и обоза – без числа. Швабы в основном или другие немцы, хотя есть и итальянцы, и арагонцы, и даже мавры встречаются.

- Я смотрю, не больно-то разборчив этот твой дука, - скривился Арно. – Только я не понял, он знатный сеньор или кто?

- Сам себя он называет герцогом, но Рутгер обмолвился как-то, что никакой он и не герцог вовсе, а обычный младший сын обедневшего рыцаря из Швабии. Но чего у него не отнять – это ловкости и удачи необыкновенной, поистине дьявольской.

- Чтобы содержать три тысячи прожорливых ртов, одной удачи с ловкостью маловато будет, - покачал головой Арно. – Где он флорины-то берет на свое воинство?

- Города итальянские ему платят, - ответил Бидо.

- За что? – не понял Арно.

- За то, чтобы он на них не нападал. Или за то, чтобы нападал, но не на них.

- А я вот не понимаю, - снова вмешался Мартен Грожан. – Отчего все так ломятся в эту Италию, словно там страна Кокань для них?* Откуда у этих италийцев столько золота?

* Мифическая страна изобилия и безделья.

- Ну это-то как раз понятно, - махнул рукой Арно. – Золото течет с Востока, а итальянцы оседлали эту жилу и срезают с нее самые жирные куски. А там ведь не только золото – там и пряности, самоцветы, шелка, хлопок, фрукты диковинные, красители редкие, скакуны арабские, рабы с рабынями, наконец. Словом, все самое редкое и ценное - за что наши сеньоры глотки друг другу перегрызут. Потом, итальянцы, особенно улитки-ломбардцы – большие мастера по части разных фокусов со звонкой монетой. Они же из этих своих банков целые сети раскидали по всем землям: тут выгодно поменял монеты, там удачно ссудил с хорошей лихвой, глядишь – вот ты уже и ровня сеньорам. Ну или почти ровня. Только я одного не понял, Бидо: ты говоришь, города платят этому твоему дуке, чтобы он на них не нападал. А что же мешает им сговориться и насувать ему полную котомку, чтоб бежал до своей Швабии вприпрыжку и не оглядывался?

- Не знаю, - развел руками Бидо. – Там же у них чисто змеиное кубло: все против всех воюют.

- И как этот дука оказался там с такой оравой латников и пехотных людей?

- Ну ты же знаешь, германские императоры всегда стремились в Северную Италию, еще со времен Оттона Великого и Фридриха Рыжебородого. Двадцать лет назад император Людовик Баварский тоже пошел по их стопам. Дабы, как писал Гумберт Финдлинг, посрамить подлого узурпатора, христопродавца и ересиарха, кагорского папу Иакова.

- Это ты про Его Святейшество Иоанна XXII? – усмехнулся Арно.

- Про него самого. И вот, значит, тот германский император Людовик задолжал своим рыцарям, что отправились с ним в италийский поход, огроменные деньги. Отчего те стали уходить от него сотнями, ища себе более платежеспособных покровителей. И многие поступили на службу разным городам: Пизе, Флоренции и прочим. А еще раньше император Генрих VII приходил в Италию с рыцарским воинством, и неожиданно там помер, а рыцари его остались без жалованья. Ну и тоже пошли под руку городов. Так они там и копились веками, все эти бродячие риттеры и кнехты*.

* Рыцари и оруженосцы (нем.).

- А отчего ж они домой не возвращались, в Швабию свою или еще куда? – Арно не смог удержаться, чтобы еще раз не вытащить из ножен свой новый меч с драконами.

- А что им там делать? – пожал плечами Бидо. – Они же мелкие нобли - в основном, младшие сыновья безземельные, да бывшие клирики, коим прискучило по монастырям пузаны набивать. А в Италии можно высоко взлететь, особенно если жениться удачно. Итальянские подестá* часто не прочь выдать своих многочисленных бастардок за полезного кондотьера. Рутгер говорил, можно прийти в Италию с тремя грошами в кармане, занять флоринов у тамошних банкьеров, обзавестись кое-каким вооружением да добрым конякой – и вот ты уже почти и рыцарь. А потом, если повезет, добываешь в бою знатного пленника – и в одночасье становишься богачом. Потом добываешь себе дочку местного подестá – и вот ты почтенный сеньор с собственной землей. А в Швабии своей кто ты? Да никто: бродяга худородный, мышь амбарная, дырка от штанов. Вот они и остаются там, в Италии, пускают корни.

* Главы итальянских городов-государств.

- Занятно, – задумчиво протянул Арно. – Но ты недорассказал про этого дуку Гварньери…

- Ах да. В общем, лет десять назад миланцы разгромили наемных рыцарей, именовавших себя компанией Святого Георгия. Те немногие, кому удалось уцелеть, собрались и выбрали себе в капитаны дуку Гварньери. Он, видать, уже опытный был к тому времени вояка. И вскоре прозвали они себя magna societas, «великая компания». Или societas fortunae, то бишь «компания удачи». Постепенно она росла, пополнялась всякими бродячими рыцарями, оставшимися не у дел. Потом до того разрослась, что стала чисто саранча. Помнишь, у Иоанна Богослова: «И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые…»

- «Лица же ее — как лица человеческие», - закончил цитату Арно. – Да уж, прокормить ораву из нескольких тысяч латников непросто: сожрут и вытопчут все на своем пути.

- Точно, - кивнул Бидо. – И вскоре итальянские города стали предлагать им деньги просто за то, чтобы те поскорее убрались с их земель. А чтобы активнее предлагали, дука Вернер начал их понемногу стимулировать: тут виноградник вырубит, там оливковую рощицу пожжет. А потом и напрямую стал указывать, сколько ему заплатить следует, чтобы он не жег ничего. Немцы называют это брандшатцунг, сиречь «огневой побор».

- Гадский какой язык, - поморщился Арно. – Словно кошку дохлую пережевываешь.

- Я привык уже, - улыбнулся Бидо. – Даже понимать многое стал.

Проснувшийся Гастон Парад, с видимым интересом слушавший рассказ Бидо, не удержался и спросил:

- А как у них там с «этим делом»? С женщинами?

- Рутгер говорил, что добра этого там в обозе - хоть отбавляй. Но большинство - так сказать, de mala conditione, невысокого качества. Есть, конечно, прачки, поварихи, пекарщицы, служанки разные. А в основном, конечно, меретриски продажные. И в какой город ни придут – тут же тебе новое пополнение из распутниц местных.

- Видимо, деньжата там все-таки водятся? - прищелкнул языком Гастон. – И сколько же загребают эти немецкие бродяги?

- Сложно сказать, - задумался Бидо. – Ну, скажем, простой пеший ратник имеет в месяц два-три флорина жалованья. Этот как ремесленник примерно. Десять флоринов в месяц получают знатные рыцари. А баннереты – вдвое больше, флоринов двадцать. Вроде как немало, но тот же конь боевой обойдется в полсотни флоринов минимум, а скорее в сотню. Вот и считай: коня убили под тобой – год службы насмарку. А его ж еще содержать нужно, кормить, попона, сбруя, плюс себе оружие справлять, кольчугу чинить, лихву платить банкьерам и так далее… А лихва там, говорят, о-го-го какая. В общем, на жалованье вряд ли протянешь. Вся надежда на трофеи.

- А что по выкупам? – спросил Арно.

- Тут тоже все по-разному. Чаще всего за пленника берут его годовой доход. Получается сотня-две флоринов за рыцаря, однако же может выйти и тысяча, и даже больше. Рутгер рассказывал, что один его знакомец как-то содрал пять тысяч флоринов с одного венгерского барончика. Причем содрал вместе с кожей. А на пять тысяч флоринов в Швабии можно целый замок взять с землей. Но с выкупами непросто все. Если пленник, скажем, твой земляк-шваб - такого можно и отпустить без выкупа, только оружие с доспехами себе забрать. И уж, конечно, не истязать его. Потому что сегодня он, а завтра – ты.

- Понятно. Стало быть, твой Рутгер решил пойти жонглером в охвостье к этому Вернеру из – как там ты сказал – Ирслингена, Урслингена? – спросил, поднимаясь с земли, Арно.

- Нет, он решил как баннерет пойти. Надоело ему народ потешать, решил судьбу сменить.

- Как баннерет? – переспросил Арно.

- Да. Нужно привести с собой двадцать шлемов, то есть двадцать человек с рыцарским вооружением, да еще сколько-то оруженосцев с ними. Или этих можно на месте нанять, не знаю. Приходишь с двадцатью всадниками к дуке Вернеру и подписываешь с ним кондотту, то бишь договор. Но полгода или иной срок, по обстоятельствам. Ну а там – как договоришься: какая тебе доля в трофеях причитается, в пленниках, какое жалованье и прочее – все в кондотте подробно расписывается. Рутгер уже двенадцать человек нашел, меня тринадцатым звал, но я отказался.

- Число нехорошее? – усмехнулся Арно.

- Не в числе дело. Не люблю богохульников. Слышал я, что этот Вернер заносчиво именует себя «врагом Господа, благочестия и милосердия». Ну я и решил, что лучше держаться от таких подальше. Господь терпелив, но стрелы гнева его неотвратны.

- Ты думаешь, он и впрямь мнит себя десницей Врага?* – с сомнением покачал головой Арно. - Сдается мне, это не более чем страшилка для набожных горожан. Вот, мол, гляньте, какой я дерзновенный, сам Господь мне ничего сделать не может – куда уж вам рыпаться!

* Дьявола.

- Может, и так, - согласился Бидо. – Но Святой Иаков явился мне во сне и направил меня в Компостелу.

Арно отошел в сторону от кострища и принялся отвязывать чулки от пояса. Затем, справляя малую нужду на заросли папоротника, крикнул через плечо:

- Гастон, сердце мое, сколько у нас вчера косули осталось, половина или больше?

- Чуть меньше, - отозвался Гастон Парад.

- Давай тащи ее сюда, куда ты ее там запрятал.

- Не «запрятал», а сохранил в надежном месте. Чтобы волки не сбежались, да совы с генеттами не дотянулись когтями.

- Это куда ж ты ее дел? – удивился Арно. - В землю зарыл, что ли?

- Был бы у меня меч, может, и зарыл бы, - буркнул Гастон. – Но ведь твое Преподобие меч себе заграбастало, поэтому пришлось мне на смекалку полагаться.

- Давай неси уже, бурчащее создание, - подвязав чулки, Арно вернулся на поляну. – А я пока огонь разведу.

Арно принялся собирать сухие ветки, в то время как Гастон, прихватив нож, вразвалку направился в сторону речки, блестевшей за деревьями в полусотне шагов от них. Было слышно, как он срезал ветку с дерева, обстругивал ее; затем, через какое-то время, из зарослей орешника послышался удивленный вскрик:

- Ээ-х! Кровь тела Господня! Что за чертовщина?!

- Что там у тебя? – насторожился Арно, уловив в голосе Гастона тревожные нотки.

Гастон не отвечал. Арно, а за ним и остальные, поспешили к реке. Подбежав к заросшему осокой берегу, они увидели, как Гастон, стоя по пояс в воде и держа в руке длинную палку с крюком на конце, пытался зацепить ею ветку сосны, нависавшую высоко над водой. Арно не сразу заметил небольшую, с ладонь, веревочку, болтавшуюся на сосновой ветке.

- Ты что делаешь? – недоуменно спросил Арно Гастона. – Где мясо?

Гастону, наконец, удалось зацепить сосновую ветку крюком. Он попытался притянуть ее к себе, но на полпути ветка соскользнула с крюка и отскочила обратно вверх. Гастон снова выругался:

- Дьявольские силы! Не знаю я, где мясо! Вчера здесь было. Я положил его в свой мешок и подвесил вон на ту ветку, - Гастон указал крюком наверх. – Но, похоже, кто-то перерезал веревку и стащил мешок.

- Ты уверен? – спросил Арно. – Ты в реке смотрел? Может, он просто оборвался?

- Разумеется, смотрел! – раздраженно ответил Гастон. - Уж не держи меня за круглого дурака! Ее точно кто-то обрезал, веревку, даже отсюда видно.

Арно присмотрелся: веревка и впрямь казалась перерезанной. Но человек не мог подползти сверху по ветке: она слишком тонкая, не выдержала бы и ребенка. Значит, срезали снизу. Но от воды до места среза было более чем два человеческих роста. Плюс еще ярд до дна. Итого около пяти ярдов. Гастон вон едва дотянулся до ветки двухярдовой палкой на вытянутой руке - а Гастон роста немаленького. Что за гигант мог тогда срезать мешок? Тем более безлунной ночью, в кромешной темноте.

«Кто бы это ни был», размышлял Арно, «одно остается несомненным: он – или они? - следил за нами ночью и точно знал, что хранится в мешке. Потом, видимо, отошел подальше, зажег факел, нашел в лесу длинную ветку, срезал ее по-тихому, сделал из нее крюк, вернулся, зацепил сосну, пригнул ее к себе, срезал мешок – и все это в полной темноте и бесшумно. Да уж, как-то слишком сложно получается», вынужден был признать Арно. «Однако когда Гастон подвешивал мешок, он ведь тоже пользовался крюком…»

- Гастон, а где твой первый крюк? Которым ты пригибал сосну вчера ночью?

- Не знаю, бросил где-то. Я не помню.

- Ну так вспомни! – рассердился Арно.

- Ну… было уже почти темно. Я взял мешок, положил туда куски мяса, хлеб… нет, два хлеба, еще две репы, еще что-то положил из еды…

- А если ближе к делу? – нетерпеливо перебил его Арно.

- Э… В общем, сосновую ветку я заранее заприметил. Прикинул, сколько до нее от воды. Потом пошел…. куда-то туда, - неопределенно махнул Гастон рукой в сторону леса, - Нашел там ветку орешника, срезал, пошел к реке, зашел в воду, притянул сосну. Привязал мешок, отпустил сосну, вышел на берег… Потом пошел спать.

- А крюк куда дел?

- А, вспомнил! – обрадовался Гастон. – Крюк с собой принес, у костра бросил. – Тень внезапной догадки пробежала по лицу Гастона: - То есть…

- То и есть, - кивнул Арно. - Пока мы тут дрыхли как садовые сони, кто-то бродил ночью прямо у самого костра, прихватил твой крюк, а потом безнаказанно увел наши припасы. И хорошо еще, что мы сами не стали его припасами.

Арно невольно оглянулся вокруг. Тишину летнего утра нарушало лишь мерное журчание речной воды да трепет листьев, дрожавших под порывами прохладного ветра. На какое-то мгновение Арно показалось, что кто-то невидимый, затаившийся в глубине леса, пристально следит за ними, готовясь нанести расчетливый, выверенный удар. «Довольно глупых фантазий!» передернул плечами Арно. «Наверняка все проще. Какой-нибудь местный крестьянин плыл на лодке, увидел мешок, подтянул его веслом, подрезал - да и был таков».

- Как бы то ни было, а мы остались без завтрака, - подвел итог своим размышлениям Арно. – Какие будут предложения?

Фрагмент 17

***

Прохладную тишину скриптория нарушал лишь скрип гусиных перьев да мерное посапывание монахов-переписчиков. Несмотря на широкие арочные окна, выходившие на юго-восток, высокое летнее солнце не дотягивалось до дальнего ряда кафедр, за одной из которых расположился Ивар. До терции* было еще далеко, а ноги уже успели порядком затечь.

* Девяти часов утра.

«В изнурительном труде переписчика не нахожу я утешения, посему, о Господи, возношу я тебе молитву сию: да не помешают сердцу моему познавать сокрытое рука моя, выводящая буквы сии, и глаза мои, созерцающие форму слов; да бодрствует и печется сердце мое более о внутреннем, нежели о внешнем, и да не устанет писать рука моя!»

Приор решил, что не пристало новому скриптору прохлаждаться за opus manuum*, и решил приставить его к opus Dei** – переписке книг. Но рукопись для работы выбрал весьма странную: какой-то обтерханный манускрипт времен Карла Великого. Ивар переписал уже почти целый лист in quarto***, но так и не понял, о чем же пыталась поведать эта книга. До вечерни нужно успеть завершить еще четыре листа - такова была дневная норма переписчика в Сент-Круа. Если каждый день одолевать по пять листов, то переписывание Священного писания уложится ровно в год.

* Ручным трудом (лат.).

** Божьему делу (лат.).

*** По площади примерно соответствует восьми современным страницам.

В просторном скриптории аббатства Сент-Круа трудилось более двух дюжин писцов. Каждый был занят своим делом: одни подготавливали пергаментные листы, нарезая их по лекалам; другие шлифовали пергамент мелом и пемзой; третьи размечали страницы иглой-пункториумом, прежде чем провести по ним линии киноварью; четвертые прокалывали шилом дырочки в страницах, продевали в них кожаные ремешки, сшивая листы в общий том. Чуть поодаль, у входа в библиотеку расположился длинный стол с приспособлениями, необходимыми переписчику: гусиными и лебедиными перьями, ножами для их очинки, кусками пемзы и мела, роговыми чернильницами для красных и черных чернил, линованными дощечками для шлифования пергамента, тонкими острыми ножами для разрезания кожи, бритвами для соскабливания шероховатостей, отвесами для разметки вертикальных линий, циркулями, стило, восковыми дощечками для записей, каменными брусками для разведения красок, медными застежками и мелкими гвоздями, кусками кордовского сафьяна и лепестками сусального золота.

У входа в библиотеку старший певчий готовил чернила из капустного сока, медной розы* и чернильных орешков, смешивая их на огне с гуммиарабиком и красным вином. Главный человек в скриптории, старший над всеми писцами, миниатюристами, переплетчиками и пергаментщиками - он также заведовал книгохранилищем, следя за тем, чтобы никто без его ведома не брал книг оттуда.

* Купорос, от лат. cupri rosa.

Переписчики сосредоточенно скрипели перьями, склонившись над кафедрами. Каждая страница, каждая строка, каждое слово сокращает срок твоего пребывания в Чистилище, а каждая пропущенная буква или оплошная помарка - удлиняет его. Оттого и ярится, бесчинствуя, мелкий бес Титивиллус, пытаясь затуманить разум монахов во время письма, завлечь их мысли в тенёта блазных грёз. Но не одни лишь огрехи письма собирает этот гнусный клеврет Бельфегора*. Во время церковных служб подслушивает он пропущенные или небрежно вознесенные слова молитв, после чего спешит с доносом в Преисподнюю, где на адских скрижалях ведется строгий учет прегрешений людских.

* Одного из архидемонов.

В окно скриптория пахнуло болотистой гнилью. Уже который день витают над городом эти зловонные миазмы. Монахи говорят, что их приносит ветер с малярийных болот, что раскинулись к западу от Бордо, между речками Пег и Девез. По утрам и к концу дня над болотами скапливаются густые пары, видимые даже из города. Дальше за болотами, милях в трех от города, начинаются леса, уходящие далеко на запад, до самых ланд* и золотистых песков Аркашона.

* Ланды - песчаные равнины на юго-западе Франции, по берегам Бискайского залива.

Последнее время все чаще стали гореть леса, и к болотной затхлости добавился запах гари, особенно нестерпимый под утро. Липкие туманы все ближе подбирались к городским стенам, доходя уже до гигантских мусорных куч, нагроможденных в полумиле от крепостных стен. Какой-то недоумок поджег эти зловонные курганы, и теперь они беспрерывно сочились удушливым смрадом, смешивающимся с запахами болот и горелого дерева. От этих миазмов болела голова, а душа наполнялась черной желчью и щемящей тоской по чему-то далекому и безвозвратному.

В скрипторий спешным скользящим шагом не то вошел, не то вбежал ризничий и тут же принялся о чем-то оживленно перешептываться со старшим певчим - как обычно, слегка заикаясь. Ивару удалось разобрать лишь слова «аббат» и «inspectio». Вскоре по громкому шепоту переписчиков он догадался, что настоятель аббатства Сент-Круа вернулся из своей поездки в Сулак.

Один за другим монахи под разными предлогами принялись отпрашиваться на выход. Вскоре старший певчий махнул рукой и сам покинул скрипторий. Ивар, в числе последних, также устремился наружу.

Навстречу ему, мимо малого кладбища, двигалась целая процессия братьев, увивавшихся вокруг пожилого человека с аккуратной выбритой тонзурой святого Петра. Аббат Пэй де Сермет, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет, вовсе не выглядел дряхлым старцем. Лишь глубокие морщины старили его энергичное, словно высеченное из камня лицо. Однако горящий взгляд глубоко посаженных серых глаз ясно давал понять, что отец настоятель вовсе не собирается сдаваться в схватке со временем.

В черной далматике и черном же подряснике, держа инфулу* в левой руке, аббат твердым шагом ступал по гравийной дорожке, извивавшейся мимо цветочных клумб и живорыбных садков в направлении капеллы Святой Магдалины. Ивар, подобно другим братьям, направился к настоятелю для целования кольца и получения благословления. Ему показалось немного странным, что, протягивая правую руку для поцелуя, аббат не снял перчатку с левой.

* Митру, головной убор высших клириков

Узнав Ивара с первого взгляда, аббат чуть заметно улыбнулся уголками пересохших губ:

- Ты уже прибыл, сын мой? Это хорошо, очень хорошо. Нам предстоит много работы. Твои знания греческого и арабского пригодятся нам сейчас как никогда.

- Благодарю вас, отец настоятель, вы слишком лестного мнения о моих скромных познаниях, - почтительно склонил голову Ивар.

- После обедни приглашаю тебя за свой стол, - аббат повернулся от Ивара к стоявшему по правую руку приору: - А также и тебя, брат Бернар. И передай нашему лекарю Безиану, чтобы тоже приходил. Кстати, как чувствует себя наш гость, брат Гиллен?

- Пребывает в добром здравии, мессир аббат, - ответил приор.

- Хорошо, это очень хорошо, - удовлетворенно кивнул настоятель и двинулся дальше в направлении своего дома.

Большой дом аббата располагался неподалеку, между капеллой Святой Магдалины и кладбищем. В доме, кроме самого настоятеля, жили также его помощники и служки: казначей, управитель, секретарь, двое комнатных служек, два повара, привратник, а также трое конюхов, сопровождавших настоятеля в дальних поездках. За домом аббата, справа от хозяйственных построек и винных погребов, зеленел небольшой сад из молодых яблонь, усыпанных уже начинавшими розоветь плодами.

Обычно аббат принимал пищу у себя, хотя при случае мог отобедать и в трапезной или лазарете; брат келарь ежедневно приносил ему установленное количество хлеба и вина, для самого аббата и его людей. В доме настоятеля имелась специальная комната для приема гостей; быть приглашенным к главе аббатства на трапезу считалось большой честью.

Ивар вернулся к себе в скрипторий. Переписывать скучную книгу не было никакого желания. Задумавшись, он опять почему-то вспомнил темноволосую девушку в синем котарди. Зарезать своего жениха прямо перед церковью, в присутствии толпы зевак - что может быть глупее подобного обвинения? Как рассказывал ризничий, обвинителем выступил тот пожилой торговец, что привел городских стражников. Просто привиделось - или сводил личные счеты? Или же кто-то заплатил ему за ложное обвинение? Хотя какое ему, Ивару, дело до всего этого? Наверняка девушку уже отпустили, ведь одного очевидца недостаточно для обвинения. Если бы не эта игрушка… Зачем он вообще подобрал ее тогда? Теперь она ежедневно мозолила ему глаза в келье; порой Ивару казалось, что медвежонок смотрит на него с укором, словно на вора. Выбросить игрушку не поднималась рука, а вернуть владелице – как? Где ее теперь искать? Идти в мэрию с расспросами: «вы тут задержали каготку третьего дня, не подскажете ли, где она живет: мне срочно нужно передать ей старую игрушку»? Выглядит довольно глупо. А то и подозрительно, с учетом обвинения в убийстве. Интересно, какие у них здесь порядки в части accusatio, denuntiatio, inquisitio* и прочих легистских закорюк? Возможно, Дамиан знает что-то об этом? Он хоть и медик, но все же житель Бордо. Надо спросить брата Безиана, он может подсказать, где искать этого заносчивого всезнайку.

* Accusatio – обвинительный процесс; denuntiatio – здесь: «заявление о преступлении»; inquisitio – розыскной процесс ex officio, т.е. по инициативе должностного лица.

Приближалось время обеда. «Сегодня среда», думал Ивар, направляясь в дом настоятеля. «Значит, постный день. Интересно, чем порадует аббатский стол». Пустой желудок настоятельно требовал жертвенных подношений. «Как могут монахи не есть до полудня? Пожалуй, стоит поискать себе жилье и стол в городе. Тем более, завтра все равно истекают три дня моего дармового пребывания здесь».

Когда Ивар переступал порог гостевой комнаты аббата, за столом уже сидели сам настоятель, приор, келарь, ризничий, странноприимец и лекарь-травник Безиан. Пустовало лишь одно место напротив Ивара. Кому оно предназначалось, долго гадать не пришлось: вскоре на пороге комнаты появилась слегка ссутуленная фигура старика с густыми бровями и крючковатым носом – того самого францисканца Гиллена, с которым Ивар немного повздорил позавчера.

Надежды Ивара на обильный стол не оправдались. Единственное, что привело в восторг его изголодавшийся желудок - это наваристый суп из свежих осетров. Пищу вкушали, по обыкновению, в полном молчании, после обязательной краткой молитвы. То и дело взгляд Ивара непроизвольно останавливался на ушах францисканца, сидевшего напротив. Точнее, на седых волосах, клочьями торчавших из его ушей. Зрелище не самое аппетитное, но больше смотреть было не на что: Ивар уже усвоил монашескую привычку трапезничать, не поднимая лица.

После обеда отец настоятель обсудил хозяйственные вопросы с келарем и ризничим, поинтересовался у лекаря, не посохли ли его травы от июньской жары; затем расспросил приора о последнем обвинительном капитуле: какие delatio* сделал монах-приглядчик, приставленный записывать прегрешения и упущения братии, о каких проступках донесли сами монахи. Неожиданным был приказ, отданный аббатом странноприимцу: тщательно осматривать кожные покровы прибывающих гостей, ища высыпания в паху и на суставах; в случае же обнаружения таковых аббат строго-настрого запретил принимать подобных больных в аббатстве. На удивленном лице странноприимца Ивар заметил едва сдерживаемое желание возразить настоятелю, но в этот момент аббат сменил тему, обратившись к нему самому:

* Донесение, обвинение (лат.).

- Брат Ивар, а у тебя - нет ли жалоб или просьб ко мне?

- Я весьма рад, что оказался в вашем гостеприимном аббатстве, отец настоятель – ответил Ивар. – И не имею никаких жалоб.

- Это хорошо, очень хорошо. Над какой книгой ты сейчас работаешь?

- Брат старший певчий дал мне переписывать какую-то рукопись про переписчиков. Кажется, у ней нет названия.

- А кто сказал, что у книги должно быть название? Или что у ней должно быть только одно название? И разве у самой великой из книг имеется название? Названия, nomina nuda, лишь затуманивают взор читающего, надевают на него некое подобие шор, направляя мысль его по предзаданному, порой весьма зауженному или даже неверному руслу.

- И все же немного странно переписывать рукопись про переписчиков.

- Что же в этом странного? – возразил аббат. – Ведь почти все книги пересказывают другие книги, так или иначе. Все, кроме Священного писания, разумеется. Хотя кто знает: быть может, у ангелов, передавших нам священные тексты, тоже имелись свои книги. Как бы то ни было, переписывание книг, как справедливо замечал Петр Достопочтенный, уже тем полезно, что позволяет взращивать плоды духа и замешивать тесто для небесного хлеба души. Такоже Святой Иероним Стридонский проповедовал, что занятие сие есть отличный способ одолеть праздность и плотские соблазны, удерживая себя на пути спасения души своей.

Аббат отпил красного вина из малахитового гоблета*, после чего продолжил:

* Гоблет - средневековый предшественник бокала и фужера.

- Однако же я скажу старшему певчему, чтобы уже сегодня дал тебе другую книгу, из тех, что были привезены мною из Милана. Да, недешево обошлись они мне и нашему аббатству, - аббат ненадолго задумался. – А доводилось ли тебе читать труды таких ученых мужей, как Аль-Бируни, Авиценна или учитель его Аль-Масихи?

- Доводилось, отец настоятель, - ответил Ивар. – Как и трактаты хорезмийца Аль-Джурджани и андалусийца Ибн-Хатиба.

- Вот как?! – поднял брови аббат. – Это хорошо, это очень хорошо! А не знаешь ли ты, например, что может означать слово «синдж»?

- Похоже на персидский, - задумался Ивар. – Персидский мне мало знаком, тут нужно смотреть на смыслы соседних слов…

Договорить Ивару не дал служка аббата, худощавый старичок в замызганной длиннополой рубахе, неожиданно возникший на пороге гостевой комнаты:

- Отец настоятель, там пришел городской стражник, от городского прево. Хочет поговорить с вами про того кагота, что зарезали у церкви.

- Да-да, мне уже доложили, - нахмурился аббат. – Передай, чтобы ступал сюда.

Аббат де Сермет жестом дал понять сотрапезникам, что не против их присутствия при разговоре с человеком прево. Вскоре на пороге комнаты появился тот немолодой усатый стражник, которого Ивар уже видел у церкви Сент-Круа два дня назад, сразу после убийства. Стражник подошел к аббату за благословением, затем, отступив на пару шагов, быстрым взглядом окинул неубранный стол, сглотнул слюну и с важным видом произнес:

- Отец настоятель, мессир прево послал меня к вам, чтобы забрать тело убитого.

- Вот как? – изобразил удивление аббат. - И для чего же оно ему?

- Мессир прево арестовал обвиняемую каготку, но обвинитель отказался от обвинения, теперь полагается пронести тело убитого по городу, затем принести его в мэрию, чтобы допросить каготку перед убиенным, - стараясь ничего не упустить, отвечал стражник.

- Я знаю городские порядки, мой дорогой Виллем - так ведь, кажется, твое имя? – спросил аббат. Стражник молча кивнул. – Только я одного не пойму: по какому праву городской прево присвоил себе это убийство? Разве он не знает, что паперть перед церковью Сент-Круа относится к нашему совте?

- Я не знаю, отец настоятель, мне всего лишь велено забрать тело, - словно извиняясь, ответил стражник Виллем.

- Отчего же мессир Ростеги самолично не явился ко мне? Или это ниже его достоинства? А может быть, оттого, что он прекрасно понимает всю неправоту своих притязаний? Я знаю, мэрия ищет любой предлог, чтобы поставить под сомнение нашу юрисдикцию, наши права церковного убежища. Мы уже не первый год спорим с ней из-за того треугольника у сада, что искони принадлежал нашему аббатству. А все оттого, что алчным жюратам приглянулась несчастная таверна c хлебопекарней да лавкой медянщика, что расположены там и пользуются привилегиями нашего совте. Оттого мэрия и затеяла этот нелепый межевой спор, чтобы обложить их своими пошлинами да патентами.

- Но отец настоятель… - робко попытался возразить стражник Виллем.

- Неужели вам мало своих таверн?! – возмущенно продолжал аббат. – Их же сотни у вас! Так нет же, нужно обязательно разинуть рот на чужую копейку!

- Так вы не отдадите тело? – устало спросил Виллем.

- Это не мы должны отдать вам тело, это вы должны немедленно передать нам обвиняемую! Ибо преступление было совершено на территории нашего совте, и, стало быть, подлежит епископскому суду.

- Но отец настоятель… Если бы вы сейчас отдали нам тело, прево просто опросил бы каготку, привел бы ее к присяге в аббатстве Святого Северина и отпустил бы восвояси. Мессир прево считает, что она непричастна к убийству своего жениха. Но он не может отпустить ее, не соблюдя установленный порядок. А порядок требует, чтобы тело было принесено в мэрию.

- Виллем, ты что, не слышишь меня? – от возмущения бледное лицо аббата начало розоветь. – К чему ты толкуешь мне о ваших порядках? Вы можете выдумывать себе любые порядки, какие вам только заблагорассудится. Но мы не позволим нарушать наши исконные права и привилегии! Сегодня вы заберете у нас обвиняемую, завтра, ссылаясь на этот прецедент, отберете у нас право церковной защиты, а послезавтра что – заставите нас платить городские пошлины?

Раскрасневшееся лицо аббата слегка подрагивало от едва сдерживаемого гнева. В комнате повисло напряженное молчание.

- Так я пойду тогда? – неуверенно спросил стражник Виллем.

- Ступай, - ответил ему аббат. - И передай мессиру Ростеги, что если он не выдаст нам обвиняемую, мы будем вынуждены прибегнуть к самым суровым мерам - вплоть от отлучения! Или, как минимум, его ждет отказ в погребении в церкви Сент-Круа, отказ в предсмертном пострижении и отказ в заупокойных службах.

Виллем поспешно вышел, даже не поклонившись аббату на прощание: то ли забыл, то ли не счел нужным. По поджатым губам настоятеля Ивар понял, что подобное небрежение, тем паче проявленное публично, укололо его самолюбие.

Фрагмент 18

Вскоре гости аббата начали расходиться. За столом остался сидеть лишь старик-францисканец, которого хозяин дома попросил задержаться для важного разговора. Ивар тоже поспешил наружу, чтобы успеть перехватить лекаря Безиана, обычно перемещавшегося столь стремительно, что братья за глаза называли его «брат Бегиан».

И в этот раз лекарь уже успел куда-то умчаться, пока Ивар безуспешно пытался обойти в дверях приора и келаря, неторопливо беседовавших между собой на ходу. Чем разыскивать лекаря по всему аббатству, подумал Ивар, лучше дождаться его на травяных грядках, где Безиан обычно проводил свои послеобеденные часы.

Небо то хмурилось, то распогоживалось вновь. Еще недавно вовсю палило удушливое солнце – и вот оно уже скрылось за тяжелыми тучами, нагнанными холодным пыльным ветром. Ивар почувствовал, как что-то хлюпнуло под ногой. Это оказался толстый земляной червяк, выползший на каменную плиту тропинки. В ярде от него лениво извивался еще один, в полпальца толщиной. Чуть дальше – еще один, и еще. «Сколько же их повылазило!» удивился Ивар. «Словно после дождя». Стараясь не наступать на синюшных слизняков, он направился в сторону грядок с лечебными травами, мимо аббатской голубятни.

Монахи Сент-Круа гордились своей голубятней. Единственным ее неудобством были пятна голубиного помета, устилавшие все вокруг: крышу голубятни, притоптанную землю вокруг нее; доставалось даже каменным тропинкам аббатства и бритым макушкам братьев. С другой стороны, это было крайне ценное удобрение для трав и фруктовых деревьев, гораздо ценнее перегноя.

Свернув за угол голубятни, Ивар едва не запнулся о сидевшего на корточках лекаря Безиана, внимательно рассматривавшего что-то, лежавшее на земле. Лекарь поднял взгляд на Ивара и с кряхтеньем поднялся. На земле у его ног лежал мертвый голубь с выклеванными глазами, весь в кровяных подтеках. На немой вопрос Ивара лекарь, тяжело вздохнув, обронил:

- Чайки, - Безиан показал взглядом в сторону. Ивар, повернув голову, увидел, как в десятке шагов от них две речные чайки терзали еще одного мертвого голубя, извалянного в пыли.

- Уже третий за сегодня, – сокрушенно промолвил Безиан. – Похоже на мор. Господи, прости нам прегрешения наши, - лекарь троекратно перекрестился, повернулся к Ивару и почему-то полушепотом произнес:

- Приходят недобрые вести с юга. Дай Бог, чтобы они оказались пустыми слухами, но…

- Что «но»? – спросил Ивар.

- Мне кажется, наш аббат что-то знает. Он явно чем-то встревожен. Почему он не поехал в Авиньон, когда возвращался из Милана?

Ивар пожал плечами:

- Мало ли могло быть причин…

- Нет, - горячо возразил Безиан, - ему очень нужно было попасть в Авиньон, в резиденцию Папы - он сам говорил. Но не поехал.

- И ты знаешь, почему?

- Знать я не могу, однако ходят слухи… Ходят слухи о некоей болезни, что свирепствует в южных землях. Быть может, она уже добралась и до Авиньона? Вот, послушай, - лекарь принялся рыться в складках своей одежды. - Где же оно? Ах, вот, нашел… - Безиан протянул Ивару небольшой пергаментный свиток. – Один брат из нашего ордена попросил меня переправить это письмо дальше, во Фландрию. Тот человек, что написал его, служит в Авиньоне, при папской курии. Я пытался прочесть, но это палимпсест*, к тому же плохо соскобленный. Некоторые слова я так и не смог разобрать: глаза уже не те. Быть может, тебе удастся?

* Текст на пергаменте поверх старого, стертого текста.

Пергамент действительно выглядел неважно. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к почерку писавшего. Мелкие закорючки плясали перед глазами, разбегались в разные стороны, наползали на небрежно стертые буквы старого текста – судя по всему, какого-то медицинского трактата – однако мало-помалу Ивару удалось разобрать написанное:

«На Востоке в Великой Индии ужасные и неслыханные бури поразили всю провинцию в три дня В день первый пролился кровяной дождь из жаб, змей, ящериц и скорпионов а такоже многих ядовитых гадин подобного рода В день второй раздался гром с молнией и слои пламени упали на землю вперемешку с градинами невиданных размеров изничтожившие всех от мала до велика В день третий огненные стрелы сошли на землю с небес и зловонный дым изничтожившие все что осталось живого и людей и животных и спалившие все города и селенья в тех краях Бури те заразили всю провинцию и считается что из-за гнилостных дуновений ветра пришедшего с юга все побережье и прилегающие земли были заражены…»

Ивар оторвался от пергамента и посмотрел на лекаря Безиана, напряженно внимавшего каждому слову:

- Брат Безиан, когда на прошлой неделе я плыл сюда по Гаронне, у нас на коге тоже был один каноник по имени Адам, родом из Фландрии. Они бы наверняка спелись с автором сего послания. Тот тоже всё рассказывал про знамения и омены, предвещающие конец времен.

- Ты прочитал все письмо до конца? – с серьезным видом спросил лекарь.

- Нет еще. Сейчас дочитаю, – ответил Ивар и продолжил борьбу с неразборчивым почерком:

«В тысячах мест разверзлись расщелины из коих поднялись вредоносные пары Огненный метеор сошедший на землю где-то далеко на Востоке уничтожил все на сотню лиг окрест заразив воздух повсюду Бесчисленные наводнения усугубили бедствие речные участки превратились в болота гнилостные пары поднялись отовсюду К ним присовокупилось зловоние от гниющей саранчи николи доселе не наводнявшей землю столькими полчищами что закрывали полуденное солнце а такоже от бесчисленных мертвых тел разлагавшихся повсюду источая зловонные пары И обо всем том мне поведал наш викарий вернувшийся из земель восточных и узревший все то своими очесами».

Закончив чтение, Ивар с улыбкой вернул свиток Безиану:

- Кажется, я где-то уже читал нечто подобное. Ах да, вспомнил: в Священном Писании. Там, где Господь насылает на фараона десять казней египетских: «и рыба в реке умрёт, и река воссмердит, и воскишит река жабами, и поднимется пыль по всей земле Египетской, и будет на людях и на скоте воспаление с нарывами, и будет град и огнь между градом, весьма сильный, какого не было во всей земле Египетской со времени населения её». И там же: «настало утро, и восточный ветер нанёс саранчу, и напала саранча на всю землю Египетскую». Или в Откровении Иоанна Богослова: «и звезды небесные пали на землю; и сделались град и огнь, смешанные с кровью; и град, величиною в талант, пал с неба на людей; и я увидел звезду, падшую с неба на землю, она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, и из дыма вышла саранча на землю; от этих трех язв, от огня, дыма и серы, выходящих изо рта их, умерла третья часть людей».

- Ты хочешь сказать, что наш брат в Авиньоне – пустословный выдумщик? – неприязненно посмотрел на Ивара лекарь Безиан.

- Вовсе нет. Просто человек видит то, что хочет и способен увидеть. Ведь на мир он смотрит сквозь кривую линзу своего языка и мышления. Поэтому в его картине мира не может появиться того, чего не было бы в кладовых его языка. Равно как изограф не может изобразить синее небо, не имея у себя синих красок. К тому же, наш брат-христианин слишком уж рьяно зачитывается Откровением Иоанна Богослова, настраивающим его тонкую душу на обостренно эсхатологический лад.

- Что значит «эсхатологический»? – нахмурился Безиан.

- Связанный с концом света, загробной жизнью и тому подобными вещами.

Немного подумав, Безиан упрямо мотнул головой:

- Ты просто еще слишком молод, брат Ивар. А нынешней молодежи свойственно стремление поскорее разложить всё по полочкам рационального, не оставляя ничего в зыбком тумане метафизики. Чтобы все выглядело гладенько, логичненько и непротиворечивенько. Но промысел Божий переходит границы рацио.

- Быть может, оттого, что наше рацио покамест не дотягивает до рацио Господа?

- «Покамест»?! Уж не думаешь ли ты, в заносчивой гордыне, что божья тварь когда-то сможет сравняться с Создателем? Давай сделаем вид, что ты этого не произносил, а я – не слышал! - Похоже, слова Ивара не на шутку рассердили лекаря.

- Хорошо, будь по-твоему, брат Безиан, - примирительным тоном произнес Ивар. – Однако я искал тебя не ради богословских диспутов, а по вопросу намного более приземленному. Тот человек, Дамиан, который был с нами в притворе церкви после убийства – помнишь его?

- Разумеется, помню, - пробурчал лекарь.

- Ты не подскажешь, как мне найти того Дамиана?

- На что он тебе сдался? Разве что сгодится посоперничать с тобой в высокомерии и гордыне, - продолжал сердиться Безиан.

- И все же?

- Дом мэра знаешь, где стоит?

- Между рынком и воротами Святого Элигия?

- Да. Там и спрашивай своего Дамиана. Он в доме мэра подвизается, не то писарем, не то приживальщиком.

Лекарь Безиан поднял с земли мертвого голубя и своей обычной стремительной походкой направился за угол голубятни.

***

Новая камера была немного уютнее каменного подвала. Располагалась она там же, в небольшой пристройке к мэрии, которую горожане называли тюрьмой. Окон в камере не было - лишь узкие, в палец толщиной щели между массивными досками. Если приложить глаз к щели, можно видеть, как толчется народ на рыночной площади. Вот пробежали двое мальчишек, таща за собой на веревке дохлую крысу. Вот подвыпившая торговка опрокинула корзину с рыбой прямо на землю и стоит, нелепо растопырив ноги и костеря неизвестно кого.

В самой камере было сумрачно и душно. По бокам, у дощатых стен, сиротливо стояли две низенькие грубо сколоченные кровати с соломенными тюфяками поверх. Ариана пыталась было прилечь на одну из них, но тюфяк просто кишел голодными блохами, тут же принявшимися кусать оголенные шею и руки. Пришлось снова садиться на пол, благо здесь он был не из холодного камня, а из смолистых сосновых досок. Быть может, какую-то из них выстругивал в свое время Жанте? Ариана почувствовала, как удушливый комок подступил к горлу и, зажмурив глаза, тряхнула головой.

Вместо пожилого усатого стражника сегодня дежурил молодой сержант по имени Франсеск. Ариана немало удивилась, когда он, вместо дешевой бобовой похлебки и куска прогорклого хлеба, принес ей настоящий завтрак богачей: несколько вареных яиц, небольшой ломтик жареной свинины и четвертину пшеничного хлеба. А также обещал забрать заблошенный тюфяк и выдать вместо него новый. Поначалу Ариана принялась отказываться: ведь у них с матерью не было лишних денег, и без того пришлось залезть в долги, готовясь к свадьбе. Но молодой сержант лишь мотнул головой и угрюмо произнес: «Уже заплачено».

Ариана едва не вскрикнула от радости: значит, с матерью все в порядке, значит, ей удалось передать деньги стражникам. Но почему тогда им не дали увидеться? Она напрямую спросила об этом сержанта. Тот лишь озадаченно буркнул в ответ: «Не знаю ни про какую мать. Деньги передал молодой горожанин».

Радость Арианы погасла столь же стремительно, что и зародилась. Значит, это не мать? А кто? Шибале с Ачегорри? Вряд ли стражник назвал бы молодым дядюшку Эстрабу.

- А тот молодой горожанин, что передал деньги, он назвал себя?

- Нет, - мотнул головой немногословный сержант.

- А как он выглядел? Такой рыжий и курносый?

- Нет. Не рыжий и не курносый.

- А он был с другом или один?

- Один. И хватит вопросов, и без тебя голова болит, - Франсеск захлопнул дверь, задвинул засов и удалился по своим делам.

Время тянулось ужасно медленно, словно останавливаясь и замирая на глазах. Думать ни о чем не хотелось, а заняться в полумраке камеры было решительно нечем. Здесь не было даже той наглой серой крысы, что умудрялась смотреть на Ариану свысока, ползая по дну сточного желоба.

За дверью послышались приглушенные голоса. Кажется, молодого стражника и какой-то женщины. Неожиданно женский голос рассыпался кокетливым смехом, сопровождаемым самодовольным бубнением Франсеска. Так удивительно – смех, здесь, в тюрьме. Послышался лязг отодвигаемого засова и скрип открываемой двери.

- О, да у тебя тут уже сидит одна птичка! Франсеск, дружочек, а ты уверен, что твой птенчик вывезет двоих?

Словно поток горячего воздуха ворвался внутрь. Высокая женщина с блестящими глазами и гладкими черными волосами до плеч вошла в камеру, словно к себе на кухню, по-хозяйски оглядела стены, пол, кровати, затем, зацепившись взглядом за Ариану, небрежно бросила:

- Привет, подружка!

Ариана молча кивнула, продолжая рассматривать незнакомку. Сложно сказать, сколько той было лет: выглядела она довольно молодо - если бы не морщинки вокруг рта и не застывшая на губах гримаса усталости и презрения. Блестящие, словно смазанные маслом карие глаза смотрели вызывающе и жадно, так, будто пытались урвать побольше от этого мира. Длинный нос, утонченный в переносице и расширяющийся книзу, с поджатыми крыльями и раздутыми, словно в гневе, ноздрями, напоминал хищный клюв гордой одинокой птицы.

Стражник Франсеск молча захлопнул дверь, раздосадованный той быстротой, с какой многообещающее заигрывание новой арестантки сменилось холодным безразличием. Сокамерница Арианы, продолжая осматривать свои временные владения, брезгливо поморщилась при виде усыпанного блохами тюфяка. Затем, заметив нашивку на платье Арианы, без удивления спросила:

- Так ты каготка?

Ариана нехотя буркнула в ответ:

- Я Ариана.

- Забавно, - усмехнулась женщина. – Ну тогда я Фераис.

- Фераис? – удивилась Ариана. – Что это за имя?

- Имя как имя, не хуже твоего, - Фераис с любопытством рассматривала Ариану, словно купец, оценивающий новое сукно. – Никогда не имела близких дел с каготами. Видимо, зря. Похоже, среди вас тоже встречаются интересные экземпляры.

- И что это во мне такого интересного? - Ариане было немного не по себе от взгляда Фераис, словно раздевавшей ее глазами.

- Ты замужем? – неожиданно спросила Фераис.

- Нет. Почему спрашиваешь?

- А чем занимаешься? – проигнорировала вопрос Арианы ее новая соседка.

- Матери помогаю.

- То есть ничем. Понятно.

Ариана молчала, рассматривая крупного черного таракана, вразвалочку бежавшего по полу.

- А мальчики у тебя уже были? – как бы между делом спросила Фераис, скидывая заблошенный тюфяк с кровати.

- Какие мальчики? – Ариана не сразу поняла смысл вопроса.

- Не знаешь, кто такие мальчики? – фыркнула Фераис. – Это такие надменные болваны с кочерыжкой вместо мозгов. Которой они и думают обыкновенно.

Ариана не знала, что ответить. За нее это сделала ее новая сокамерница:

- Понятно. Значит, не было. А почему до сих пор не замужем?

Ариану все более поражала та безапелляционность и непосредственность, с какой Фераис задавала столь интимные вопросы.

- Хотя не важно. Лучше скажи-ка мне, - Фераис неожиданно нагнулась над сидевшей на дощатом полу Арианой и принялась едва ли не обнюхивать ее своим птичьим носом с широко раздутыми ноздрями: - Я слышала, что от вас, каготов, постоянно пышет жаром. А еще говорят, что у вас почти все время месячные, а у мужиков ваших – семя льется беспрерывно.

Ариана отпрянула от такого напора, не понимая, чего хочет от нее эта странная женщина.

- Да не пугайся ты так, - Фераис распрямилась и отошла от Арианы. - Так и знала: врут как всегда. Ну а сюда-то ты как попала? Стащила отрез ткани у суконщиков?

- Ничего я не стаскивала, - нахмурилась Ариана. – Просто моего жениха убили перед церковью…

- Да ладно?! Так это твой жених был? Мне уже рассказывал один посетитель… Так тебя сюда как обвинительницу посадили, до суда?

- Как это - «как обвинительницу»? – не поняла Ариана.

- Что тут непонятного? Обычно и обвинителя, и обвиненного сажают в тюрьму до суда, чтобы сохранить равенство сторон.

- Я этого не знала… - задумалась Ариана.

- Все остальное знала, а этого не знала? – усмехнулась Фераис. – Ладно, не дуйся. Так его зарезали? Прямо на паперти? И ты видела, кто это сделал?

Ариана покачала головой.

Фрагмент 19

- Так а почему же ты сидишь тут? – не отставала от нее Фераис.

- Я не знаю. Какой-то глупый старик крикнул «биафора» и меня привели сюда.

- Всего один старик? Он хотя бы был горожанин?

- Наверное. Я не знаю.

- Одного человека мало для обвинения, тем более в убийстве. Нужны, как минимум, двое добропорядочных граждан. И, разумеется, мужского пола, - скривила губы Фераис.

- Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросила Ариана.

- Жизнь научила. Когда-то у меня тоже был жених – ну или мне хотелось так думать. Его тоже убили незадолго до свадьбы. - Масляные глаза Фераис как будто слегка потускнели.

- Убили? Кто? – растерянно пробормотала Ариана.

- Не важно… бретонец один, тупое жирное животное… Надеюсь, ему за это показали «конопляное окно»*. Так и что же, привели тебя сюда, стало быть - а что сказал прево?

* Петлю виселицы.

- Я мало что поняла, - призналась Ариана. – Я немного боюсь его.

- Не ты одна. Редкий упырь. Даже вина медокского не пьет, не говоря уж про повеселиться с девочками или метнуть кости. Кстати, я в этом клоповнике тоже оказалась по милости мессира Ростеги. Но это временно, долго я здесь не задержусь. Хвала Создателю, имеются люди и помогущественнее этого придурка.

- Я думала, он самый главный в городе, после мэра, - призналась Ариана.

- Да как бы не так! Тут у нас каждый второй – самый главный. Смотря в чем. Если говорить про судей, то есть четыре юрисдикции – знаешь такое слово?

Ариана неуверенно кивнула.

- Четыре юрисдикции, - продолжила Фераис, - городская, королевская, церковная и юрисдикция сеньоров. И еще юрисдикция главы дома. Жену там палкой поучить и тому подобное. Если брать городскую юрисдикцию, то первым идет этот самый Бернар Ростеги, кочергу ему в задний проход. Надеюсь, его скоро снимут и назначат другого жюрата. Слишком уж многим он встал поперек горла. Короче говоря, решения городского прево можно оспаривать перед судом мэра. Там заседает сам мэр, мессир Ренар де Бискай, а также всякие прюдоммы, саванты* и прочие юрисконсульты. Далее, королевская юрисдикция: это, во-первых, королевский прево, который сидит в Шато Ломбрьер, и во-вторых, сенешаль Гиени, тоже из Шато. Этот - самый главный, выше него только английский король. Прево короля и сенешаль судят в основном дела об оскорблении Его Величества…

* Прюдомм – почтенный горожанин, савант – ученый, эксперт.

- Но он же в Англии? – удивилась Ариана.

- Не важно. Оскорблением Его Величества считается измена, бунт, изготовление поддельной монеты и поддельных печатей. Кажется, так. А еще перед сенешалем можно оспаривать приговоры мэра или городского прево. Эй, ты вообще слушаешь меня?

Ариана задумчиво кивнула в ответ.

- Дальше идет юрисдикция церковная, - продолжила Фераис, - то есть дела, подсудные епископу собора Сент-Андре. Они, в основном, касаются лиц духовных или тех, кто совершил преступление на территории совте.

- А в Бордо есть совте?

- Конечно. Их три: собор Сент-Андре, аббатство Сен-Серен и аббатство Сент-Круа с прилегающими землями. Ах да, еще четвертое: особняк семьи Солеров на улице Новой. Хотя я не уверена, что это прям строго по закону, но обычно Солеры никого не выдают со своей земли. Тем более, из своей тюрьмы.

- А паперть перед церковью Сент-Круа считается совте?

- Наверняка. Это, конечно, тебе лучше бы мессира Эйкема спросить, он в этом деле дока, - заметив немой вопрос Арианы, Фераис пояснила: - Это авокадель наш, Мишель Эйкем. Тебе авокадель не положен, потому что ты не из города. Но так уж и быть, уступлю его тебе ненадолго. Должен сегодня навестить меня после обеда. Насчет оплаты не беспокойся - потом сочтемся.

- Спасибо тебе! - обрадованная Ариана прижала сложенные руки к груди. - Но откуда ты все это знаешь, про все эти юрисдикции, прево и сенешалей?

- Ха… Я про них знаю гораздо больше, чем ты можешь себе представить, – ухмыльнулась Фераис. – Могу сделать так, что и ты узнаешь. Если захочешь, конечно.

- Ты собираешься рассказать мне про них? - не поняла Ариана.

Фераис громко расхохоталась в ответ:

- Не я, мой ангел, они сами. Они сами тебе все расскажут. О своих предпочтениях и прочем. Тебе лишь нужно быть послушной девочкой.

- Так ты… - До Арианы, кажется, начало доходить, чем занимается ее новая соседка.

- Договаривай уж, чего запнулась? – масляные глаза Фераис насмешливо скользили по лицу Арианы. – Макрель* – это ты хотела сказать?

* Сводня, содержательница публичного дома.

Ариана молча кивнула.

- В яблочко, - усмехнулась Фераис. - Только я не из тех проксенетов*, что отбирают последнее у полуголодных арлоток**. Мои кошечки всегда накормлены и ласково мурлычут. Потому что крутят любовь не с обтруханными поденщиками, а с чистой публикой. У которой имеются и золотые экю, и вес в городе. Поэтому нас и не трогает всякая шелупонь вроде городских сержантов.

* От греч. «посредник», здесь: в значении «сводня».

** Здесь: проституток.

- А как же прево? – заметила Ариана.

- Ничего, и на него найдется укорот! – уверенно заявила Фераис. – Здесь ему не Франция и не времена Людовика Святого.

- Ты про что это?

- За Луарой другие порядки, законы там жестче, чем здесь. Надутые северяне вечно строили из себя святош. Представляешь, у них, оказывается, невозможно изнасиловать публичную женщину! Был случай, когда одну арлотку изнасиловали монахи из местного монастыря. А Парижский парламент постановил, что изнасиловать проститутку невозможно. Ну не твари ли? – глаза Фераис заискрились от гнева. – Здесь, в Бордо, все по-другому. Следуя статье тридцать третьей наших кутюмов, тот, кто изнасилует публичную женщину, лишается городских привилегий, если только не изъявит желания жениться на ней.

– А кто такой Людовик Святой? – спросила Ариана.

– Лет сто назад был у франсиманов такой король, Людовик девятый своего имени. Так этот блаженный недоумок вообще решил искоренить «потерянных девиц», подчистую. Выгнать их из Парижа и отобрать все имущество, вплоть до платья. Хо! На два года и хватило его потуг. Говорят, даже Святой Августин с Фомой Аквинским учили, что профессия наша естественна и необходима, поскольку оберегает незамужних дев от приступов мужской похоти. Какой-то из этих гаденышей, правда, сравнил наше ремесло с выгребной ямой во дворце – но заметил при этом, что без этой «ямы» весь дворец утонул бы в нечистотах.

Щелкнул засов на двери, и в камеру вошел усатый стражник Виллем, все утро где-то пропадавший.

- О, доброго дня, мессир Виллем! – с ехидной улыбкой приветствовала его Фераис. – Как ваше драгоценное здоровье? Все ли пришлось по нраву вчера?

Заметно смутившись, Виллем пробормотал что-то невнятное в ответ. Затем втащил в камеру два новых матраца и отошел в сторону, пропуская вперед себя щуплого человечка с глубокими залысинами на веснушчатом черепе, напоминавшем огромное перепелиное яйцо. Человечек прошмыгнул внутрь камеры и кивком приветствовал Фераис:

- Заждалась меня? Увы, пришлось задержаться немного: столько суматохи вокруг этого приезда.

- Мое почтение, мессир Эйкем, – Фераис кивнула вошедшему как старому доброму приятелю. Судя по всему, это и был тот самый авокадель, о котором она говорила Ариане. – Что за приезд?

- А? Приезд? – словно выдернутый из потока своих мыслей, человечек смотрел на Фераис непонимающими глазами. - Какой приезд?

- Ты только что сказал: «суматоха вокруг приезда».

- А, не обращай внимания, нас это не касается.

- Давно ли ты стал таким скрытным, Мишель? Разве это честно, недомолвки между старыми друзьями? - В дрогнувшем голосе Фераис, казалось, прозвучала искренняя обида.

- Фераис, не при посторонних, - полушепотом ответил авокадель и повернулся к стражнику:

- Виллем, ты можешь идти.

- Мессир Виллем! - резко поднялась с пола Ариана и быстрым шагом поспешила к стражнику. – Вы что-нибудь знаете про мою мать? Она приходила к вам?

Во взгляде усатого стражника промелькнуло что-то вроде сочувствия:

- Нам передал деньги на тебя один горожанин, сказал, что от твоей матери. На неделю-другую их хватит, а дольше тебя тут вряд ли продержат.

- А мама? Где она?

- Ты же знаешь, вам разрешено заходить в город только по понедельникам. Так что жди следующего понедельника, тогда и увидитесь. Уж пять дней потерпишь. Если, конечно, тебя раньше не выпустят.

- А что это за горожанин, тот, что передал деньги? Как его зовут?

- Он просил не называть своего имени, извини. Все, мне пора, - Виллем поспешно вышел, захлопнув за собой дверь.

Пока Фераис и авокадель Эйкем о чем-то шушукались в дальнем углу камеры, Ариана сквозь щель в стене разглядывала полуденную суету рыночной площади. К сожалению, узкая полоска щели позволяла видеть лишь краткие обрывки вместо целостного полотна жизни. Вот шаркающей походкой прошел куда-то седой старик-францисканец, за ним пробежала босоногая девочка лет шести, следом протрусила облезлая собака с высунутым от жары языком.

- Так, теперь с тобой - только быстро, у меня времени совсем в обрез, - неожиданно услышала Ариана за спиной пришепетывающий голос авокаделя. Она обернулась. Умные глаза мессира Эйкема смотрели на нее спокойно и безучастно, словно на пустое место.

Старясь ничего не упустить, Ариана поведала ему в подробностях все, что произошло с ней с того злополучного вечера понедельника. Неужели прошло только два дня? А ведь кажется, что целая вечность.

Немного поразмыслив, авокадель Эйкем щелкнул языком и небрежно промолвил:

- Дело, конечно, плевое. Я слышал, обвинитель твой от обвинения отказался…

- Да?! – радостно воскликнула Ариана. – Так я могу идти?

- По мне, так хоть бежать, - пожал плечами авокадель. - Вот только не я здесь решаю, кому идти, а кому остаться. В целом, прево наш пока все делает верно. Остается лишь принести тело убитого в мэрию, формально допросить тебя перед трупом, затем привести к очистительной присяге в аббатстве Сен-Серен – и отпускать на все четыре ветра. Но есть два «но»…

Ариана с замиранием сердца ждала, что же это будут за «но».

- Во-первых, место убийства, - продолжил авокадель. - Монахи Сент-Круа считают, что это территория их совте. И что твое дело, соответственно, должно быть передано им. То есть епископскому суду. Сегодня, как назло, вернулся их аббат Пэй де Сермет: он в этих делах калач тертый, может заартачиться и выкинуть какое-нибудь коленце. Это первое «но». Далее: скажи, у убитого есть родственники?

- Я не знаю, разве что отец, - растерянно ответила Арина. - Он давно ушел на заработки и с тех пор не объявлялся.

- А жил твой жених где?

- В Сен-Николя-де-Грав.

- Это плохо, - покачал головой Эйкем. – Это очень плохо.

- Почему? – с тревогой спросила Ариана.

- Он получается как бы выморочная жертва, - задумчиво произнес авокадель. – Если у убитого нет родственников, которые могли бы выступить обвинителями, то обвинителем имеет право выступить сеньор. А сеньор в нашем случае – это город Бордо, в лице мэрии, а именно - ее прево, сеньора Ростеги.

- И что все это значит? Я не понимаю.

- Это значит, что прево может прибегнуть к розыскному процессу. Или, выражаясь по-ученому, к инквизиционному.

- Я ничего не понимаю… - Ариана едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.

- Инквизиционный процесс есть производство по делу в отсутствие частного обвинителя, ex officio, сиречь по должности. - Казалось, авокадель Эйкем объяснял не легистские премудрости, а служил торжественную мессу. - У нас здесь, конечно, не Франция, где прокуроры и магистраты начинают творить вещи доселе немыслимые и использовать любой повод для демонстрации собственной нужности и важности. Но и у нас случается подобное. Однако не будем забегать вперед. Посмотрим, что ответят монахи Сент-Круа. Пока же запомни следующее, - мессир Эйкем назидательно повысил голос: - Если вдруг дело дойдет до пытки…

- Как «пытки»?! – от ужаса у Арианы едва не подкосились колени.

- Я говорю «если вдруг», - попытался успокоить ее авокадель. – Кстати, если обвиняемый соглашается на розыскной процесс, его не могут подвергнуть пытке. Прево может начать шантажировать тебя этим, чтобы получить согласие. Хотя может действовать и по-другому: просто оставить тебя в тюрьме на год и один день – опять же, чтобы принудить к согласию на розыскной процесс. Главное, помни: без признания нет казни. Если кто-то будет обвинять тебя, просто в точности опровергай все по пунктам: не была, не делала, не знаю. Пытку, конечно, они могут применить, с учетом того, что ты каготка и не из города. Но не так страшна пытка, как ее малюют. Все-таки это мера чрезвычайная, ее обычно назначают лишь закоренелым отщепенцам, безвозвратно потерянным для мира дольнего и горнего. Хотя даже таких запрещается пытать более трех раз. Ибо, не приведи Господь, преставятся в процессе, и тогда прево придется весьма несладко. А пытать у нас дозволяется лишь одним способом – на дыбе; здесь тебе не Париж с его изуверствами. Была бы ты горожанкой – все было бы проще: горожан у нас даже над землей вздыбливать нельзя. А если вдруг все пойдет совсем уж плохо: скажись беременной. Пусть это и прозвучит подозрительно: ведь венчания еще не было, пусть слава дурная пойдет и прочее – тут главное выиграть время. Беременную не смогут казнить в любом случае. А ты тем временем успеешь подать апелляцию в Шато Ломбрьер, королевскому прево или сенешалю, а то и самой принцессе, если вдруг… - мессир Эйкем внезапно осекся, поняв, что сболтнул лишнего.

- Так это не слухи, Мишель? – неожиданно выплыло из-за спины авокаделя заостренное лицо Фераис. - Принцесса Джоанна и вправду заглянет к нам? И как скоро?

- Только не дай вам Бог разболтать где-нибудь, что услышали об этом от меня! – пригрозил авокадель. Затем, смягчившись, ответил на вопрос Фераис: – Если погода не подведет, то послезавтра. – И, повернувшись в сторону Арианы, добавил: - А ты, если повезет, вообще может попасть под помилование по случаю свадьбы принцессы. Засим откланиваюсь, и без того уже засиделся у вас. Не скучай, Фераис. Неделя – самое большее.

- Послушай, Мишель, а нельзя ли как-то ускорить все это? Я ведь не поскуплюсь на благодарности, ты же знаешь. Ты уж попроси нашего друга Ренара поторопиться, а?

- Попробую, - мессир Эйкем кивнул и принялся колотить в дверь камеры: - Виллем, где ты там, открывай давай!

«Интересно, что за секреты такие у этой парочки?» спрашивала себя Ариана, разглядывая лицо Фераис, внезапно ставшее задумчиво-отрешенным.

***

Туман покачивался у земли, словно живой, обволакивал седые валуны и трухлявые замшелые колоды, бывшие когда-то деревьями. Арно не помнил, как оказался в этом диком лесу. Иссохшие дочерна деревья, искореженные неведомой силой, жалобно поскрипывали под натиском ветра, завывавшего высоко вверху. Мокрая почва хлюпала под ногами тухлой болотной жижей. Далекие огоньки изредка вспыхивали в глубине тумана, тут же угасая. Зловещие тени, то проявляясь, то исчезая, кружили вокруг. С трудом передвигая окоченевшие ноги, осторожно ступая между острых камней, поросших бурым мхом и лишайником, Арно отчаянно искал выход. Напрасно: в этом проклятом лесу не было ни тропинки, ни просвета. Лишь липкий густой туман кругом да заросли папоротника, таившие в себе неясную угрозу.

Словно почувствовав что-то, Арно резко обернулся. Два желтых горящих глаза смотрели на него из тумана. Рука Арно потянулась за мечом, но нащупала лишь пустоту. Медленно приближаясь, желтоглазый зверь тихо утробно урчал. То ли огромная рысь, то ли снежный барс – в тумане не разобрать. Арно медленно попятился назад. Зверь так же медленно наступал, кажется, не собираясь нападать. Этот странный танец длился долго, целую вечность - пока рысь вдруг не остановилась. Горящие глаза ее стали медленно угасать, растворяясь в тумане. Арно обернулся и увидел, что стоит на узкой, едва различимой тропе. За его спиной, в паре сотен шагов, сумрачный лес резко заканчивался. Далее тропинка спускалась к небольшому каменному мосту, перекинутому через глубокое ущелье. За мостом, на фоне далеких заснеженных скал, возвышалась мрачная громадина полуразрушенного замка.

В этот момент за спиной снова раздался тихий утробный рык. Арно даже не успел обернуться. Острые когти пятнистой лапы полоснули по животу, отравив тело ядом кричащей боли.

Арно распахнул глаза, поначалу не понимая даже, где находится. Туман, влажный холод, черные угли костра. И ноющая боль в кишках. Арно задрал котту* и с облегчением выдохнул: никаких шрамов от когтей, это был всего лишь сон. Вот только резь в животе оставалась суровой явью. Видимо, предчувствие не обманывало его вчера: не нужно было пить эту воду. Он сразу почувствовал в ней странный привкус: не гнили и затхлости, а чего-то металлического, сладковато-соленого. Но выбирать не приходилось, жажда была сильнее.

* Котта - просторная верхняя одежда из шерсти или льна, надеваемая поверх камизы.

Фрагмент 20

Снова скрутило живот, да так, что хоть вой. Медленно поднимаясь, Арно огляделся: четверо его товарищей мирно похрапывали на земле, укрывшись кто чем мог. Тихо ступая по отсыревшему хворосту и росяной траве, Арно отошел подальше в заросли высокого папоротника, отвязал шоссы и присел.

Вокруг уже начинало светать; робкие трели неизвестной ранней птахи всколыхнули дремоту ночного леса. Пахло дождем, сырой землей и прелыми желудями. Оправившись, Арно уже собирался возвращаться назад, как вдруг вдалеке, за кустами лещины, раздался негромкий треск сухой ветки. Зверь? Или человек? Арно пригнулся, затаился, проклиная себя за то, что оставил меч у костра.

В отдалении, мелькая между стволов, беззвучно кралась чья-то ловкая тень. Нет, это точно не зверь. Судя по одежде, какой-то дикарь. Но откуда дикарям взяться здесь, в графском лесу под Перигё?

Незнакомец был одет в грязный изодранный тулуп, кажется, из овчины. На ногах болтались какие-то обмотки, перетянутые веревкой. В руках оборванец держал длинную струганную палку. Лица из-под капюшона было не разглядеть, но, судя по движениям, это был молодой мужчина. Нападать на него сейчас, без оружия, было рискованно: кто знает, что у него под одеждой. К тому же, он может быть не один. Правда, пока он ни разу не оглянулся и не подал никакого знака. «Что ему здесь нужно? Зачем он следит за нами? Пытается снова украсть наши припасы? Как будто они у нас есть!»

Оборванец в овчинном тулупе скрылся за деревьями и больше не появлялся. Арно осторожно двинулся к лагерю. Рассказать своим или подождать? Подождать чего – когда он перережет всем горло во сне?

Нужно было срочно что-то решать с едой. Вчера с утра доели весь хлеб и догрызли остатки репы. После полудня пытались наловить раков в Дроне*. Мартен уверял, что в здешних местах водятся отличные раки, не очень большие, зеленоватого оттенка, нежные на вкус. Но даже раки куда-то запропастились. Расстроенный Мартен решил, что они ушли из-за грязной воды. Арно удивленно посмотрен под ноги: сквозь прозрачные воды Дроны можно было разглядеть каждый камушек на дне, каждую ниточку водорослей. Но Мартен упорно твердил, что с водой что-то не так. Зачерпнув рукой из реки, Арно и сам почувствовал странный привкус. Тот самый, сладковато-соленый. Тут же неподалеку, запутавшись в прибрежной тине, болтались кверху брюхом несколько мертвых гольянов.

* Дрона - правый приток реки Иль.

К вечеру добрались до Перигё. Деньги оставались у одного Бидо. Пришлось попросить у него в долг, чтобы купить в пригороде три десятка яиц и немного молока. Молоко выпили там же, яйца запекли ночью на углях. Получилось по шесть штук на брата - курам на смех.

Там же, в пригороде Перигё, Арно разговорился со стариком-корзинщиком, расспросил его о дороге на Оберош и далее, на Черный Перигор. Три года назад англичане с гасконцами прошлись по этим землям словно огненный смерч. Быть может, за это время жизнь успела наладиться? Старик лишь махнул рукой: «Пустое. Разбежался народ оттуда. Работать некому, пашни запустели. Одни головешки и остались».

Видимо, все же придется навестить родной бенефиций. Пусть крюк, но не такой уж и дальний. Ведь денег Бидо до Италии точно не хватит. Хотя какой, ко псам, Италии – их не хватит даже до Тулузы.

Арно взял свой меч с медными драконами и, стараясь не разбудить спящих товарищей, отошел подальше от кострища. Когда-то он умел неплохо обращаться с бракемаром. Книжек немецких фехтмейстеров* он, правда, не читал, все больше самоучкой, по наитию. Вот только практики было маловато, да и времени с тех пор утекло немало.

* Они же ширммейстеры – мастера фехтования на мечах.

Роговые щечки черенка слились с ладонью как родные. Вторая рука уперлась в золоченое яблоко рукояти. Клинок как будто бы сам, motu proprio*, потянулся вперед, в атаку – столь превосходно он был отбалансирован. Резкое движение вниз - и тут же защитная стойка с вытянутым перед собой оружием. Плавно сужающиеся кромки клинка, поблескивая сизоватым отсветом, убегают вдаль, навстречу восходящему солнцу. Отбитие справа, колющий удар и снова защита.

* По собственной инициативе (лат.).

Из всей фехтовальной науки Арно помнил лишь несколько кустодий: лангорт, вальпургис и еще одну, название которой стерлось из памяти. Еще помнил что-то про «привязывание» и последующую инвазию. То есть сначала нужно принять клинок противника на свой под углом, а затем разорвать привязь и сделать выпад. Чуть нагнувшись и выставив одну ногу вперед, Арно разрубил воздух и быстро перевел меч в лангорт.

- Баклер нужен, - неожиданно услышал он за спиной сонный голос Бидо. – Без баклера не годится.

Арно обернулся:

- Что еще за баклер? Кстати, доброе утро.

- Щит такой. Доброе. Дюймов десять-пятнадцать в диаметре. Металлический, с острыми краями и небольшим острым конусом посередине.

- Десять дюймов? – недоверчиво переспросил Арно. – Это что за игрушка, какой от нее прок?

- Руку атакующую прикрывать. А при случае можно и ударить им, острой кромкой или конусом.

- Тебе-то откуда знать всё это, Бидо?

- Я немного занимался с Рутгером. У него книжка была старая с собой, с миниатюрами. Будто бы дед Рутгера ее собственноручно написал. Там все подробно рассказывалось, про кустодии, обсессии и инвазии.

- И кем был дед этого твоего Рутгера? Каким-нибудь бродячим скоморохом, нахватавшимся умных слов?

- Нет, он у Вюрцбургского епископа секретарем служил.

- О да, тогда он несомненно понимал толк в мечевом бое! - иронично заметил Арно.

- Зря ты так, в Швабии многие монахи в этом деле недюжинно подкованы. Еще фехтмейстеры тамошние часто проводят свои шули на площадях или по праздникам.

- Что еще за шули? – недоуменно изогнул брови Арно.

- Такие невзаправдашные бои на мечах и одновременно уроки для любопытствующих. Также князья немецкие любят звать фехтмейстеров на свадьбы и прочие торжества. У них там даже бюргеры сейчас начали объединяться в кружки фехтовальные. Ибо militia est vita hominis super terram*, - смиренно вздохнул Бидо.

* Лат.: «ратный труд есть жизнь человека на земле» (Иов. 7:1).

- Чего вздыхаешь, Иов многострадальный? – усмехнулся Арно. – Лучше бы показал, чему научился у своих фехтмейстеров.

- Надо будет две палки срезать и что-то вместо баклеров придумать. Или купить их у оружейников.

- Ага, купить! Денег-то у нас полны кошели, аж сыплется! Кстати, о деньгах. Есть у меня одна задумка. Надо будет обсудить со всеми, пошли будить этих лежебок.

Полусонный Бидо продолжал стоять, держась рукой за ствол высохшей ивы и глядя вдаль на занимающийся рассвет, потом задумчиво произнес:

- Странный закат был вчера, ты заметил?

- Вот как-то не до закатов мне. Есть тут вещи и постраннее. Сейчас расскажу, пойдем. Так что ты там увидел такого странного?

- Как будто всполохи какие-то на небе. Говорят, в северных землях нечто подобное случается, слышал про aurora borealis?*

* Северное сияние (лат.).

Арно молча кивнул головой.

- Но у нас же не Север, - почесал свой мясистый нос Бидо. - И звезды вчера часто падали, прям одна за одной.

- Пошли уже, звездочет, - махнул рукой Арно. – Если падают - значит, это кому-нибудь нужно. Главное, чтобы не нам на головы.

Гастон, Керре и Мартен уже проснулись и теперь прыгали вприсядку вокруг кострища, пытаясь согреться.

- А вот и начальство подоспело! – шутливо возвестил Гастон, заметив приближающегося Арно.

- Дело есть, язвительные мои, - Арно вложил меч в истлевшие ножны и присел на поваленное дерево. – Похоже, мясо твое, Гастон, увел вовсе не случайный крестьянин на лодке.

- Да я уж догадался, - кивнул Гастон. - Слишком длинный тот крестьянин получается.

- Дело не в длинности. Веревку, скорее всего, перерезали косой.

- Косой? – удивился Мартен. – Но кто будет бродить в лесу с косой и зачем?

- Этого мы пока не знаем. Вернее, не знаем до конца. Но знаем точно, что есть некий дикарь – надеюсь, что один и без дружков – который зачем-то бродит за нами по этому лесу.

- Что еще за дикарь? – выпрямился Гастон. – С чего ты это взял?

Арно вкратце рассказал всё, что видел сегодня на рассвете.

- Возможно, ему нужны наши припасы или оружие. Или же кто-то приказал ему следить за нами. Вот только кому это могло понадобиться? – Арно обвел взглядом своих товарищей, затем продолжил:

- Как бы то ни было, теперь будем сторожить ночью поочередно. Кто-нибудь знает, как разделить ночь на равные части?

- Нужно купить песочные часы, - после некоторой паузы предложил Гастон.

- Обязательно, как только разбогатеем, так сразу и купим, - хмыкнул Арно. – Еще предложения?

- Можно купить толстых церковных свечей и рассчитать, сколько сгорает за ночь, - помедлив, высказался Бидо.

- Уже лучше, но это минимум два дня: пока купишь, пока измеришь. К тому же, восковые свечи стоят немалых денег. Мартен, а ты что думаешь?

- По камышовке можно, - почесал затылок Мартен Грожан. - Она свистит как раз в середине ночи.

- Вот ты тогда и будешь сторожить каждую ночь, - засмеялся Гастон Парад. – Кроме тебя, никому тут не ведомо, как свистит эта камышовка.

- Да уж, ненадежно: камышовок может и не оказаться поблизости. Но есть то, что почти каждую ночь с нами, - подмигнул товарищам Арно.

- Блохи? – почесываясь, хмыкнул Гастон. – Или желание поспать?

- Луна! – сообразил Бидо. – Ну конечно же, Луна. Только как она поможет нам разделить ночь?

- Как человек, изучавший квадривий, ты, Бидо, наверняка должен помнить, что полная Луна в полночь находится на западе. - В Арно неожиданно проснулся ментор. – Сейчас у нас как раз полнолуние. Ну а уж запад-то мы всегда сможем найти. Немного сдвинуть к северу точку заката – вот тебе и запад в разгар лета. Когда ночью Луна дойдет до той точки, первый часовой разбудит второго. Ну а тот уже будет бдеть до рассвета. Очередность можно решить жребием или полюбовно. А на следующую ночь – двое других. Все понятно?

Пока Мартен, разинув рот, восхищенно смотрел на Арно, Гастон, задумавшись, заметил:

- Понятно всё, кроме одного: нас-то ведь пятеро. А пятеро не делится на два.

- Не длится без остатка, как сказал бы на это великий грек Архимед, - усмехнулся Арно.

- То есть ты собираешься быть этим самым остатком? – нахмурился Гастон.

- Ну если сможешь, предложи более справедливый порядок, - пожал плечами Арно. – И кстати, о справедливости. Справедливости ради, должен заметить, что мы остались без гроша. А бесконечно одалживать у нашего доброго Бидо кажется мне жуткой несправедливостью. Поэтому я тут поразмыслил между делом и кое-что надумал.

Арно обвел взглядом своих товарищей и продолжил:

- Местные говорят, что идти через Оберош бессмысленно. Англичане там основательно потоптались три года назад. Лучше двинуться на Бержерак через Мюссидан. А когда пройдем Мюссидан, сделаем небольшой крюк на запад, в сторону Бордо. Миль пятнадцать, не больше. Там будет одна деревенька под названием Велин, жители которой задолжали мне немного денег.

- А-а, твой бывший бенефиций, - протянул Гастон. – Но у тебя же отобрали его, ты сам говорил?

- Да, отобрали. Только отобрали в декабре, а день расчетов у нас был в ноябре, на Мартина Зимнего. И кюре так и не отдал мне деньги за тот год. Я потом узнавал: новый бенефициар тоже их не получил. В общем, зажал денежки наш кюре. А это нехорошо, надо бы вернуть.

- Хм, - потер нос Гастон, - но ведь твоя грамота на бенефиций – она же была, так сказать, не совсем чистая?

- И что это меняет? – с горячностью возразил Арно. - Архиепископ же не велел мне вернуть деньги за предыдущие годы, так? Значит, они были получены законно. Выходит, и грамота до ее отмены была законной. В любом случае, у кюре не больше прав на эти деньги, чем у меня.

- А если там уже нет этого твоего кюре? – предположил Гастон. – Что будешь делать тогда?

- Насколько мне известно, нынешний держатель моего бенефиция служит на стороне англичан. Кажется, в эскорте молодого Жана де Грайи. А я, так исторически сложилось, не очень-то люблю англичан, еще со схоларских времен. Все ж таки прав был Жак де Витри: напыщенные индюки они и пьяницы беспробудные.

- Ага, а пуатевинцев он, помнится, называл изменниками и алчными до денег! - засмеялся Гастон.

- А тулузцев он как называл? Глупыми любителями поспорить в дело и не в дело? – озлился Арно. – В общем, я думаю, не будет ничего зазорного, если мы отщипнем немного от жирной английской тушки. Вы согласны?

- Мы-то согласны, - кивнул Гастон. – Вопрос в том, будут ли согласны велинские мужики.

- Значит, придется их убедить, - поглаживая ножны меча, с недоброй усмешкой отчеканил Арно.

***

«Так же, как вода не гниет в чистом состоянии, но гниет вследствие примеси дурных, землистых тел, которые смешиваются с нею и создают во всем ее составе дурное качество, воздух тоже загнивает не в чистом состоянии, а вследствие примеси дурных паров, которые с ним смешиваются и создают во всем его составе дурное качество. Нередко причиной этого бывает ветер, приносящий в здоровые местности дурной дым из отдаленных областей, где имеются стоячие болота или лежат разлагающиеся тела погибших в сражениях или от убийственного мора, не закопанные и не сожженные, а порою причина находится близко от данного места или существует в нем самом. Иногда же гнилостности возникают под землей по причинам, подробности которых нам неизвестны, и переходят на воду и в воздух».

Ивар отложил перо и задумчиво посмотрел в окно скриптория. Сегодня уже пятница, пора решать что-то с новым жильем. Дамиан сказал, что один его знакомый готов приютить чужака за умеренную плату. Правда, живет тот знакомый аж у ворот Дижо, тех, что выходят на Еврейскую улицу. Далековато, конечно, оттуда до аббатства, мили две будет. Надо бы сегодня сходить туда после обеда, посмотреть, что да как.

Ивар взял толстое гусиное перо и продолжил свой монотонный труд:

«Источником всех подобных изменений являются определенные сочетания светил на небесной сфере, которые обусловливают их неведомым для нас образом, хотя некоторые люди и считают возможным высказывать на этот счет утверждения, не основанные на доказательствах. Тебе же надлежит знать, что первой отдаленной причиной этого являются небесные фигуры, а ближайшей причиной — обстоятельства земные».

«Странный этот Дамиан», подумал Ивар, снова откладывая перо и разминая руку. «То целыми главами цитирует Марсилия Падуанского, то напивается до непотребства. А упившись, перестает узнавать друзей, лишь зыркает на всех остекленевшими глазами, как на заклятых врагов… Ах ты ж, чертов Титивиллус!».

Ивар подтер пемзой помарку на пергаменте и снова принялся водить пером по линованному листу:

«К вещам, которые равнозначны с признаками, указывающими на мор, принадлежит умножение количества небесных камней и падающих звезд в начале осени и в Элуле*; они предвещают мор, как предвещает оный частое дуновение в Кануне** южного и восточного ветра несколько дней подряд. Также, если ты видишь, что погода меняется много раз в день, и один день небо ясно, и солнце всходит ясное, а на другой день оно затуманено и встает как бы в саване из пыли, то считай, что случится мор.

* Месяц сирийского календаря, соответствующий сентябрю.

** Канун первый и канун второй - месяцы сирийского календаря, соответствующие декабрю и январю.

Что же касается признаков, которые как бы сопутствуют причине, то перед мором ты, например, видишь, что стало много лягушек, и видишь, что умножились насекомые, рождающиеся из гнили. Одно из указаний на мор — когда ты видишь, что мыши и зверьки, живущие в глубине земли, выбегают на поверхность земли, ошеломленные, а животные, чуткие по естеству, например, аисты и им подобные, бегут из своих гнезд и удаляются от них…»

Громкий вскрик за окном заставил Ивара оторваться от рукописи. Подняли головы от своих кафедр и остальные переписчики. Почти сразу же за вскриком послышался громкий свист и скрежещущий удар, как будто ломом что есть силы вдарили по камню. Любопытные переписчики, и Ивар в их числе, высыпали наружу.

На притоптанной каменной тропинке, рядом с солнечными часами, лежал, охая и ворочаясь, уже знакомый Ивару монах, которого в Сент-Круа называли братом элемозинарием. Занимался он в основном раздачей милостыни и остатков еды нищим, хворым и бродягам. Звали его, кажется, Адемар, и происходил он из влиятельной в городе семьи Подье – вот, собственно, и всё, что знал о нем Ивар.

Монахи помогли подняться упавшему брату. Держать за ушибленный бок, элемозинарий Адемар сокрушенно смотрел на солнечные часы, приговаривая:

- Что же я наделал, растяпа, дурья башка, старая растетёха! Простите, братья, не нарочно я! Чертовы лягвы, чтоб им треснуть!

Брат элемозинарий рассказал, что нес мотыгу братьям, работавшим в саду, как вдруг поскользнулся на чем-то – как он уже потом увидел, на мерзкой зеленой лягушке - и упал прямо на камни тропинки. Падая, он уронил мотыгу, которая, подлетев в воздух, упала железным налопатником прямо на солнечные часы и расколола одну из мраморных плит. При этом удар оказался настолько сильным, что плита с выбитым на ней словом nisi буквально разлетелась на куски.

- Да… - сокрушенно вздохнул лекарь Безиан, стоявший рядом с Иваром. – Дурной знак, очень дурной!

- Здесь-то что не так? – удивился Ивар. – В чем здесь может быть дурной знак? Я пока вижу лишь четыре буквы, расколотые глупой железя…

В этот момент до Ивара дошло. Без слова nisi надпись на часах приобретала совершенно иной смысл. Из «отсчитываю лишь безмятежные часы» она превратилась в «не отсчитываю безмятежные часы».

Монахи постепенно расходились, возбужденно обсуждая происшествие и толкуя его скрытые смыслы. Ивар же задумчиво смотрел на разбитую каменную плиту. Теперь, когда она раскололась, можно было видеть ее толщину - не менее двух дюймов. «Раздробить мотыгой мраморную плиту в три пальца толщиной? Да так, чтобы она разлетелась на мелкие куски?» Но ведь он сам видел мотыгу, лежавшую на расколотой плите?

Ивар нагнулся и принялся внимательно рассматривать осколки. Сложив их вместе, он увидел, что в середине, в месте удара, зияет широкая дыра, не менее полутора дюймов в диаметре. Удар, чем бы он ни был нанесен, просто раздробил это место в мелкую крошку. И очень странно, что никто не обратил внимание на свист. Он же отчетливо слышал громкий свист перед ударом.

Не вполне понимая, зачем он это делает, Ивар принялся скрупулезно, пядь за пядью, осматривать близлежащие клумбы и кусты. И вскоре в одном из розариев пальцы его нащупали необычный предмет.

Ивар достал его и поднял на свет. Это был небольшой серебристый камень с красными прожилками, как будто оплавленный по краям. Имел ли он какое-то отношение к разбитым часам, было неясно: на найденном камне не наблюдалось никаких видимых повреждений. Оглянувшись зачем-то по сторонам, Ивар быстро спрятал серебристый камень за пазуху.

Фрагмент 21

***

Наконец-то они доплыли до этого Бордо. Позавчера, как назло, ветер переменился на встречный и почти не давал идти вверх по эстуарию. И на канатах тоже не потащишь: берега сплошь заболоченные. Прав был Роберт Буршье, когда советовал принцессе не тратить время на заход в Бордо, а сразу плыть в Байонну и далее на Бильбао, где ее уже заждался эскорт жениха, кастильского принца Педро. Но разве своенравную Ниссу можно хоть в чем-то переубедить?

Поначалу, когда они в конце мая отплыли из Портсмута, Джон сильно удивлялся тому, что придворные - и даже кое-то из слуг, за глаза - называют юную принцессу Ниссой. Почему Нисса, если она Жанна - или, если на простонародном*, Джоанна? Роберт Буршье объяснил ему, что Нисса – это от Аниссет, что, в свою очередь, есть уменьшительное от Анна, сиречь Иоанна.

* Английском.

«Принцессе едва стукнуло пятнадцать, а у ней уже четыре имени. Куда ей столько?» Джон равнодушно смотрел на приближающийся Бордо. «Вот мой родитель - упокой Господь его душу – вообще не напрягался: старшего брата назвал Джоном, и меня Джоном. С другой стороны, он прав: ведь имя выбирают не для красоты, а под небесного покровителя. А кто лучше заступится за тебя на небесах, если не Иоанн Евангелист, возлюбленный ученик Христа? Разве что апостол Петр сравнится с ним по силе. Потому-то у нас и нарекают каждого второго Джоном либо Питером. Ну или Уильямом – дабы осенить свое чадо венцом удачи Гийома Завоевателя».

«С другой стороны, принцесса права. Просто так проплыть мимо, не одарив вниманием своих аквитанских вассалов, было бы крайне непочтительно, на грани пренебрежения. Они ж тут все гордые и обидчивые, эти гасконцы. К тому же, не помешает лишний раз показать могущество и щедрость английского короля».

Король Эдуард действительно постарался не ударить в грязь лицом перед своими южными вассалами и союзниками. Два кога были полностью отданы под приданое принцессы. Роскошные венчальные платья из дорогого ракматиза - плотного шелка из восточных стран, отрезы красного бархата, серебряные пуговицы с позолотой и эмалью, корсеты с вышитыми на них золотыми звездами и полумесяцами, поблескивающими ледяными искрами алмазов, платья из темно-зеленого шелка, расшитые розовыми кустами и фигурками диких животных, синие мантии с золотыми львами, отороченные горностаевым мехом, кружевное постельное белье, занавески, балдахины, платья для церемоний, платья для конных прогулок, платья на каждый день - и так без конца. Джон видел, как все это богатство перегружали на суда в Портсмуте - народу сбежалось столько, что едва не передавили друг друга на пристани.

Королю Эдуарду очень нужна была эта свадьба. Ведь Нисса – его последняя незамужняя дочь, а стало быть, последний шанс породниться с кастильской короной. К сожалению, у короля Альфонсо XI не было дочерей, один лишь четырнадцатилетний сын Педро. Еще, конечно, бастарды, но они не в счет. А если вдруг Кастилия встанет на сторону французов – у Англии могут возникнуть большие проблемы на море. Да и надежд оттяпать себе Аквитанию кастильцы вряд ли оставили.

Поэтому король Эдуард лично следил за всеми свадебными приготовлениями. Еще с марта разослал он по «Пяти портам»* приказы о реквизиции сорока судов. Сорок – это, конечно с большим запасом, как обычно; в итоге снарядили девять когов. В охрану принцессе король выделил сотню отборных лучников, многие из которых отменно показали себя при Креси, при осаде Кале, в бретонской кампании. Во главе их король поставил самого Джона де Вира, графа Оксфордского, заслуженного и уважаемого в армии капитана, однако тот в последний момент захворал и вынужден был передать командование своему племяннику Эмери.

* Союз английских портовых городов.

Джон презрительно сплюнул за борт. Племянник этот был младше его на два года, воевал без году неделю, а уже поставлен командовать сотней лучников-ветеранов. А Джон? За все заслуги и безупречную шестилетнюю службу – шесть денье в сутки. Всего на три денье больше, чем у лопушков-новобранцев. Сто восемьдесят денье в месяц – это пятнадцать шиллингов, то есть девять фунтов в год. Оно, конечно, побольше, чем у какого-нибудь лондонского мастерового, но по сравнению с тем же Эмери де Виром – жалкие гроши. Вон, у него один только меч стоит небось раза в два дороже. И какого рожна ему понадобился меч здесь, на судне? Ах, ну да: перед принцессой же покрасоваться. Было бы у нашего Белоручки с собой три меча – нацепил бы на себя все три.

Джон с неприязнью смотрел, как Эмери, увиваясь вокруг принцессы и сопровождавших ее Роберта Буршье, Эндрю Уффорда и других знатных персон, достал откуда-то свежую грушу и протянул ее Ниссе. Принцесса со снисходительным любопытством приняла подарок и тут же принялась жадно грызть его, словно оголодавшая простолюдинка. Роберт Буршье с укоризной покачал головой, как бы напоминая принцессе о правилах приличия. Нисса лишь фыркнула в ответ, развернулась и быстрым шагом направилась в нос кога. Через пару мгновений гримаса недовольства исказила лицо принцессы. Нисса брезгливо выплюнула недожеванный кусок за борт, а саму грушу отшвырнула в другую сторону, едва не попав ею в Джона. «Похоже, для нее я и впрямь пустое место», бесстрастно отметил Джон, глядя, как покачивается на речных волнах надкусанный принцессой фрукт. «Странно, разве груши не тонут в речной воде?»

С реки пахнуло какой-то помойной тухлятиной. Или это уже запахи Бордо? Джон брезгливо передернул плечами. Больше всего на свете он ненавидел нечистые запахи. В том числе, запах немытого тела. Наверное, это из-за отцовских дубилен в Сибил-Хедингеме. Это из-за них соседские мальчишки дразнили его вонючкой и тошнотиком. За что тут же расплачивались битыми носами. Вот только племянника графа де Вира бить было нельзя. Чем этот мелкий говнюк и пользовался, всячески изводя Джона.

Замок де Виров располагался неподалеку от их дома, прямо через речку. Высоченная четырехугольная громадина в пять этажей, с редкими оконными прорезями. Сложенный из кремниевых булыжников, посаженных на известковый раствор, замок был – редкость для тамошних мест – облицован тесаным камнем из барнакских каменоломен. Когда Джону было лет десять, Эмери впервые появился в замке де Виров. Собственных детей у графа тогда еще не было, а сам он нечасто объявлялся в Сибил Хедингеме, вечно пропадая в разъездах. Приглядывать за Эмери был приставлен старый слуга Перси, которого все в деревне называли сенешалем. Но Перси больше интересовался содержимым винных погребов, нежели воспитанием восьмилетнего мальчишки…

Воспоминания Джона прервал дребезжащий голос Эмери де Вира, неожиданно зазвеневший прямо над ухом:

- Персональная комиссия для тебя, Джон, - влажные глаза Эмери с усмешкой смотрели на подчиненного. – Сейчас подойдут габары с берега – вы с Томасом возьмете вон те коффры и будете спускать их на лодки. Выполнять!

«Чего «выполнять», если габары еще не подошли?» раздраженно повел плечами Джон, однако сделал вид, что подчиняется. «Комиссия, коффры… Так толком и не выучился по-английски наш господинчик».

Хуже изводящей июльской жары было лишь то, что от самой Ля-Рошели не представилось возможности сполоснуться. Видавший виды поддоспешник Джона покрылся белесыми разводами на спине и в подмышках. И, естественно, разил едким запахом пота. «Как только сойдем на берег, первым же делом пойду искать местные бани», решил Джон, брезгливо принюхиваясь.

Наконец-то подошли габары. Джон с Томасом принялись волочить по палубе тяжелые сундуки принцессы, спуская их вниз на пеньковых канатах. Работа не шибко сложная, кабы не жара и не этот заливающий глаза пот, от которого чешется и зудит по всему телу.

Вслед за сундуками пришел черед принцессы. Было странно видеть, как будущая королева Кастилии спускается вниз по канатам. «Довольно неплохо двигается, как для девчонки», отметил про себя Джон. Нисса ловко спрыгнула на нос покачивавшейся на волнах габары. Джон непроизвольно протянул ей руку для подстраховки – и тут же отдернул. Он видел, как на лице принцессы проступило неприкрытое отвращение и брезгливость: от его мокрой руки в уродливых мозолях, от застарелого запаха пота, резко ударившего ей в нос.

Из-за спины Джона выскочил Эмери и галантно протянул принцессе свою руку, обтянутую черной бархатной печаткой. Нисса, улыбнувшись и признательно кивнув, оперлась на ладонь де Вира и направилась в центр габары, ловко вышагивая между сундуками, канатами и донными переборками. Джон, закусив губу и отвернувшись, принялся рассматривать шумную толпу, собиравшуюся на берегу. Напротив него, ерзая по истертой банке габары, старательно выгребали против течения двое гасконцев: пожилой кряжистый лодочник и его тщедушный помощник, пучеглазый малый с тонкой шеей, замотанной грязным платком.

***

После обеда Ивар, как и планировал, направился осматривать свое новое жилье. Низкая цена, предложенная хозяином дома, не могла не настораживать: наверняка за ней кроется какой-то подвох. Протекающая крыша? Мясобойни или сыромятни поблизости? Комнаты радости наверху?

Идти пришлось едва ли не через весь Бордо. Выйдя из ворот аббатства, Ивар миновал кладбище, поднялся на холм к церкви Сен-Мишель, повернул налево, обходя улицу Потаскух, оставил за собой богатый квартал Ля-Руссель и прилегающую к нему рыночную площадь, затем направился в сторону собора Сент-Андре, перешел речки Пег и Девез и, наконец, вышел к воротам Дижо, прямо за которыми начиналась длинная Еврейская улица, идущая аж до самого аббатства Святого Северина. Хотя евреи и получили разрешение селиться внутри городских стен, большинство из них по-прежнему обитало за воротами Дижо, вокруг небольшого возвышения, именовавшегося Еврейской горой.

Домишко, который искал Ивар, и впрямь выглядел неказисто. Дамиан довольно точно описал его: покосившаяся глинобитная хибара слева от кабака со странным названием «Три жида». Хозяин дома, хмурый тип с вытекшим левым глазом, был донельзя малоречив. Пробормотав что-то нечленораздельное, он провел Ивара на второй этаж и молча показал ему комнату.

«А все не так плохо, как могло бы быть», отметил про себя Ивар, осматривая небогатую обстановку жилища. «Если не считать тараканов, довольно даже опрятно». Из распахнутого окна можно было видеть вдалеке Арбалетчикову башню замка Ломбрьер. С улицы пахло выпечкой и жареным мясом. В самой комнате имелся стол, хоть и не новый, кровать с соломенным матрацем, рукомойник и сундук для вещей. Крыша вроде без дыр, стены без щелей, ставни немного подгнившие, зато само окно выходит на юго-восток, а значит, можно будет целый день читать без свечей.

- И все же, отчего такая низкая цена? – спросил Ивар хозяина дома, спускаясь с ним по скрипучей лестнице на нижний этаж.

- Ты платишь или проваливаешь? - проигнорировал хмурый домовладелец заданный ему вопрос.

Ивар молча отсчитал запрошенную сумму. Одноглазый удовлетворенно кивнул и, не попрощавшись, вышел во двор.

Побросав нехитрые пожитки в сундук, Ивар недолго поковырялся со старым навесным замком, пытаясь провернуть его. Уже собравшись спускаться вниз, он услышал за спиной лязг отодвигаемого засова. Ивар обернулся поприветствовать своих новых соседей - и осекся на полуслове.

Стоя в дверном проеме, на него немигающим взглядом смотрел седой старик, на темной выцветшей робе которого кричащим пятном желтело тряпичное кольцо. «А вот и причина низкой цены», сокрушенно подумал Ивар. «Скотина хозяин, морду бы ему набить. Да и Дамиан – тоже ведь наверняка знал…»

Из-за спины старика-еврея выглянула черноволосая девочка лет шести и принялась с любопытством разглядывать Ивара. Сквозняк из дверей подул ей в лицо, откинул назад кудрявые локоны – и Ивар оцепенел: на месте ушей у девочки багровели два уродливых плохо заживших шрама.

Перехватив испуганный взгляд Ивара, девочка смутилась и стыдливо закрыла ладошками свои искалеченные уши.

- Добрый день, - первым нарушил неловкое молчание старик-еврей. – Меня именуют Жюда Машо.

Ивар назвал свое имя и, отведя взгляд, поспешно спустился вниз. Нет, не то чтобы он на дух не выносил иудино племя; но жить вместе с ними – это уже слишком. Вот только как быть с деньгами – живоглот-хозяин наверняка не вернет их назад: pacta sunt servanda…*

* Договоры следует соблюдать (лат.).

На улице царило непривычное оживление. Люди возбужденно переговаривались о чем-то меж собой, многие быстрым шагом двигались вверх по улице, в сторону реки. Ивар схватил за рукав пробегавшего мимо мальчишку лет десяти и спросил, в чем дело. «Отпусти!» принялся яростно вырываться тот. «Мой отец найдет тебя и побьет!» Пришлось выпустить нервного гаденыша на волю. Отбежав на несколько шагов, сорванец крикнул Ивару: «Король приплыл! Король в городе!»

«Что за ерунда?» думал Ивар, шагая, однако, вместе с прочими в сторону Лунного порта. «С чего бы королю Эдуарду приплывать в Аквитанию? Вот про принцессу Иоанну Граций что-то рассказывал: что вроде как должна заглянуть в Бордо на пути в Кастилию. Но неужели сам король отправился вместе с ней?»

Жаркий восточный ветер обдувал лицо мохнатой уличной пылью. Чем ближе подходил Ивар к Лунному порту, тем плотнее и взбудораженнее становилась толпа вокруг. Достаточно быстро выяснилось, что никакой не король, а всего лишь принцесса с эскортом прибыли в столицу Гиени. Что, однако, не отменяло торжественности и исключительности момента: мало кому из собравшихся на пристани доведется еще раз в жизни лицезреть живого монарха, пусть и будущего.

Ивару стоило большого труда протиснуться в первые ряды. Лучники эскорта изо всех сил сдерживали напиравших бордоссцев, пытаясь оставить для принцессы узкий проход. Один из охранителей, белобрысый парень в пропахшем потом гамбезоне*, что-то крикнул Ивару на английском и грубо пхнул его в плечо. Одновременно надавили сзади, да так, что Ивар едва не повалился на землю вместе с невежей-англичанином. Дышать в этой толчее, в самый разгар июльской жары, становилось все труднее.

* Гамбезон – то же, что акетон, стеганый поддоспешник.

Наконец, в удерживаемом лучниками проходе показалась сама принцесса, сопровождаемая двумя пожилыми сеньорами в дорогих черных одеждах. Ивар внимательно всматривался в лицо будущей королевы Кастилии, пытаясь разглядеть в нем черты ее венценосных родителей. Похоже, единственное, что унаследовала юная Джоанна от матери Филиппы – это рыжеватые волосы да веснушки на слегка вздернутом носу. И еще, возможно, темноватый оттенок кожи – в ярком свете южного солнца было не разобрать. От отца же Джоанне достались глаза с хитрым прищуром и надменный излом темных бровей. В остальном же – обычная пятнадцатилетняя девушка, не страхолюдина, но и не писаная красавица.

Поравнявшись с Иваром, принцесса неожиданно сверкнула на него озорными глазами и приветливо кивнула. Ивар оторопел, не понимая, чем удостоился такой чести. Потом подозрительно обернулся, насколько позволяла давка – и увидел прямо перед собой светящееся лицо своего старого приятеля Грация, радостно махавшего принцессе рукой. Молодой менестрель тоже узнал Ивара и живо кивнул ему, крикнув что-то вроде «и ты здесь».

Быстро поднявшись по дощатому настилу, проложенному вверх по отлогому берегу Лунного порта, принцесса Джоанна и ее немногочисленная свита скрылись в проеме городских ворот. Зрелище продлилось до обидного недолго. Горожане принялись спешно расходиться: смотреть здесь больше было не на что. Разве что на английских лучников с их зачехленными двухъярдовыми луками, да на сундуки с приданным принцессы, что сгружали на берег с габар портовые носильщики.

«Бедолаги», покачал головой Ивар, глядя на то, как взмокшие грузчики волочат тяжеленные лари. «Не хотел бы я сейчас оказаться на их месте. Особенно на месте вон того доходяги с обмотанной шеей. Знакомое у него лицо - кажется, я уже видел его где-то раньше… И за каким лядом нацепил он платок в такую жару? Разве чтобы скрыть уродливый шрам или…» Ивар неожиданно вспомнил еврейскую девочку и почувствовал, как кровь прилила к лицу. Кто и зачем сотворил с ней такое?

Доходяга-носильщик внезапно зашелся в надрывном клокочущем кашле, как будто изо всех сил пытаясь избавиться от опостылевших легких. Потом вдруг выронил из рук железное кольцо сундука, плюхнулся коленями на песок и, сложившись пополам, захрипел. Ивар видел, как изо рта его вылетел крупный сгусток темной крови, упал на грязный песок и как будто даже пошевелился. Присмотревшись, Ивар невольно вздрогнул: это был не просто сгусток крови, это был кусок легкого размером с крупную сливу. Упавший носильщик попытался выкрикнуть что-то, но безуспешно: поперхнувшись собственной кровью, он лишь бессильно корчился на песке, яростно пытаясь сорвать с шеи старый замызганный платок.

Через мгновение Ивар увидел то, что пытался скрыть под платком худосочный носильщик: на изможденной шее несчастного, чуть ниже уха, вздувался, бешено пульсируя, темно-лиловый бубон величиной с грецкий орех.

Звенящая тишина повисла вокруг. Ивар почувствовал, как люди за его спиной начали торопливо расходиться в разные стороны. «Что за неведомая напасть поразила этого бедолагу?» спрашивал себя Ивар, не в силах отвести взгляд от синюшного бубона. Только сейчас он вспомнил, где мог видеть лицо несчастного носильщика, сразу показавшееся ему знакомым. Это ведь был тот самый слабосильный матрос, которого шпынял за нерасторопность шкипер Барбавера во время их путешествия из Саутгемптона в Бордо.