Ветер над Островами 4

Глава 1

Ветер над островами 4: Время возмездия

Оригинальный авторский текст...

Автор текста Дмитрий Ермаков...

Редактор текста Дэни Крауз...

Часть 01. Красная черта

В жизни каждого моряка бывает момент, когда ветер перестаёт быть просто ветром, а волны — просто водой. Когда всё, что ты знал о своём корабле, о его скорости, о его прочности, подвергается последней, самой жестокой проверке. «Аглая» летела сквозь ночь, и я, стоя на мостике, чувствовал этот момент каждой доской палубы, каждым гудящим шпангоутом. Мы перешли ту самую красную черту, за которой кончается расчёт и начинается отчаянная, молчаливая молитва.

Ветер был свеж, как лезвие ножа. Норд-ост, колючий и ровный, словно сама природа решила помочь нам или, наоборот, загнать в ловушку. «Аглая» несла все паруса, которые только можно было нести, не рискуя потерять мачты. Фор-стеньги-стаксель, оба кливера, все прямые на фоке и гроте, крюйселя — всё, что могло поймать этот упругий поток, несло нас к Большому Скату.

Игнатий стоял у штурвала. Лицо его, обветренное до состояния старой парусины, было неподвижно. Только в глазах, отражавших свет компаса, плясали те же черти, что и у меня в душе.

— Ход, Алексей Петрович? — спросил он, не поворачивая головы. Он знал, что я только что от лага.

— Четырнадцать с половиной, — ответил я. Голос прозвучал хрипло. — На пределе. Стирлинги молотят на максимальных оборотах, Игнатий. Иван колдует над ними, как шаман.

— Выдержат, — коротко бросил рулевой. — Иван своё дело знает. А вот выдержат ли рангоут с такелажем при таком напоре… Сам видишь.

Я видел. Мы оба видели, как вибрирует грот-мачта, как звенят, натянутые до предела, ванты. Риск был огромный. Поломать рангоут сейчас, в сотне миль от цели, означало опоздать. Опоздать — значило прийти на пепелище.

Мысль об этом была непереносима.

Там, на Большом Скату, был мой дом. Там была Аглая. Там был Тимофей, её брат, и Валентина. Там был мой ребёнок, который ещё даже не родился. Эта мысль, раньше вызывавшая тёплое чувство удивления и трепета, теперь натягивала нервы до состояния звенящей струны.

Перед глазами встало лицо Фомы. Шулер, бандит, сволочь, каких поискать. Но именно он, захлёбываясь кровью и собственным страхом, выложил мне всё. Про два удара. Про отвлекающий манёвр. Про то, что Новая Фактория — это большая, жирная, но всего лишь отвлекающая цель. А настоящий, карающий меч должен был обрушиться на самое дорогое, что у меня есть. На Большой Скат.

Месть Никона Большого. Холодная, продуманная, многоходовая комбинация. Пока мы будем защищать форты и порт Фактории, его лучшие головорезы вырежут мой дом. И он знал, куда бить. Он знал, что такое Большой Скат для меня.

«Семён Пузан, — мелькнула мысль. — Друзья у него, значит, есть…» Зарубку в памяти я сделал, но сейчас это было неважно. Сначала нужно было успеть.

— Алексей Петрович! — снизу, от люка, донёсся голос Байкина. — Кэп, разреши на мостик!

— Давай!

Коренастая фигура моего старшего бойца появилась из люка. Он не шёл, а взлетел по трапу, перебирая руками и ногами с цепкостью краба. Подошёл к нам.

— Как там? — спросил я.

— Злые, как черти, — коротко доложил Байкин. — Фрол с Лёнькой в который раз оружие перебирают. Браты Рыбины канаты талей для пушек вяжут, силком не оттащишь. Федька с Глебом на баке, секут вперёд. Все всё понимают, командир.

— Подготовка к десанту?

— Закончена, — кивнул он. — Абордажные сабли наточены, «павловки» заряжены, револьверы протёрты. Порох в кранцах, на каждый расчёт по два боекомплекта. Смогут ли работать на суше? Сможем, не впервой. Люди рвутся в бой, кэп. Особенно как узнали, куда идём.

Он замолчал. Мы все понимали, что такое бой на суше, да ещё и на территории, где каждый дом, каждая кочка — это своя земля, где за спиной мирные жители.

— Погода, — проговорил вдруг Игнатий, поднимая голову к небу. — Видишь, Алексей Петрович? Звёзды гаснут. К утру туман будет.

— Это плохо? — спросил Байкин.

— Смотря для кого, — пожал плечами старый рулевой. — Если подойдём скрытно — это нам на руку. Зато пираты могут не заметить нас до последнего. А если туман будет слишком густой, сами на рифы выскочим, или, что хуже, в клещи к ним угодим, не успев развернуться. Фарватер там сложный, сами знаете.

Я стиснул зубы. Выбор, как всегда, был невелик. Рискнуть всем или рискнуть всем. Иного не дано.

— Будем решать на месте, — сказал я. — Сейчас главное — скорость. Игнатий, менять курс не будем. Держи на маяк Большого Ската. Как только увидим или услышим его — сразу меня звать.

Мысли крутились вокруг предстоящего боя. Нас — одна яхта, пусть и лучшая во всей ойкумене. Экипаж — двадцать пять человек бойцов и мотористов. Против, если верить Фоме, трёх, возможно, четырёх вымпелов. Три шхуны и бриг. Или две бригантины. Это как минимум полторы-две сотни головорезов, рвущихся к лёгкой добыче. Десант, обученный и злой после разгрома у Новой Фактории.

Шансов в прямом бою почти нет.

Но прямой бой нам и не нужен. Нам нужно выиграть время. Связать их боем, задержать, расстроить их планы, заставить развернуться и принять бой на невыгодных для них условиях. Дать время ополчению острова занять оборону. Полковник Иона — старый, опытный вояка. Он не паникует. Если я знаю, что враг идёт, значит, и он получил телеграмму от брата Иоанна.

Я спустился вниз, в кают-компанию. Там, при свете масляной лампы, склонившись над картой, сидел Леонтий. Рядом, посапывая трубкой, расположился Фрол.

— Как прикажешь, Алексей Петрович, — пробормотал Фрол, не поднимая головы и разглядывая свою видавшую виды «павловку». — Ты мне скажи, как этот гадёныш Фома узнал про Большой Скат? Откуда у них такие точные сведения?

— От человека, который хорошо знает остров, — ответил я, усаживаясь на рундук. — И который знает меня.

— Семён? — спросил Леонтий, отрывая взгляд от карты.

— Он самый. Пьяный язык — враг головы. Помнишь, во второй книге он болтал про «друзей»? Думается мне, он связался с пиратами ещё тогда.

— Сволочь, — спокойно, без эмоций констатировал Фрол. — Но за это после спросим. Сейчас главное — остров.

— Карта, Лёня? — спросил я.

Леонтий развернул ко мне лист. Это была не морская карта, а моя собственная, нарисованная по памяти, схема Большого Ската и его подходов.

— Смотри, командир, — его палец упёрся в изображение единственной удобной гавани. — Бухта Золотые Пески. Глубины позволяют принимать корабли с осадкой до трёх саженей. Пирсы для рыбацких шхун. Защищена с востока и запада скалистыми мысами. Единственный подход — с севера, фарватер «Бутылочное горлышко», шириной в три кабельтова. Здесь, — палец скользнул к западному мысу, — старая батарея. Две шестифунтовые пушки. Но главное — здесь.

Его палец уткнулся в узкую горловину бухты.

— Если пираты встанут на якорь здесь, они будут как в ловушке. Запереть их можно одним кораблём. Но для этого надо дать им туда зайти. Понимаешь?

Я кивнул. Его мысль была проста и гениальна, как всё, что он придумывал. Впустить. Заманить в бухту и закрыть выход. Только вот что будет на берегу? Если ополчение не готово, и пираты высадятся…

— Риск, — прошептал я.

— Риск, — согласился Леонтий. — Но если они с ходу не прорвутся, а начнут высаживать людей, мы успеем. Главное — не дать им высадиться прямо на марше, с ходу. Пусть зайдут в бухту, думают, что успели.

— А если Иона подготовил оборону прямо в бухте?

— Тогда наш манёвр станет для них сюрпризом со спины. В любом случае, нужно опередить. Подойти до рассвета.

Дверь в кают-компанию распахнулась, и на пороге возник Глеб, наш вперёдсмотрящий.

— Алексей Петрович! — в его голосе звенело напряжение. — Туман! Как Игнатий предсказывал. Стеной идёт. И ещё…

— Что ещё?

— Звук. Едва слышно, но я разобрал. Колокол. Маяк Большого Ската.

Я вскочил на ноги. Сердце бухнуло в груди. Успеваем!

— Всему экипажу — боевая готовность номер один! — рявкнул я. — Зарядить орудия картечью! Абордажным партиям — на места! Огни погасить! Байкин, командуй!

«Аглая», словно почувствовав азарт охотника, рванулась сквозь наползающий туман. Мы были у цели. И теперь начиналось самое страшное. Не просто бой, а гонка со смертью за жизни самых дорогих людей.

Я вышел на мостик и вгляделся в молочную пелену. Далеко впереди, на самой грани слышимости, мерно и печально бил колокол. Он отбивал не просто часы, он отсчитывал последние мгновения тишины перед кровавой баней.

— Игнатий, — тихо сказал я. — Давай к мысу Западному. Вдоль берега, на минимальной глубине. Если там батарея — предупредим выстрелом. Если нет…

— Понял, командир, — тихо ответил старый рулевой. — Положись на меня.

Мы вошли в полосу тумана, и мир сузился до размеров нашего корабля. Звук прибоя стал ближе, и в этом была главная опасность. Но я знал, что Игнатий, с его чутьём старого «морского волка», проведёт нас по самому краю.

Бой ещё не начался, но его холодное дыхание уже коснулось каждого из нас. Мы шли на помощь, и обратной дороги не было. Это была наша земля, наш дом, и мы были готовы защищать его до последней капли крови.

Часть 02. Бутылочное горлышко

Туман пах солью, водорослями и чем-то неуловимо тревожным. Он клубился вокруг «Аглаи», заглушал звуки, искажал расстояния. Удар колокола с маяка доносился теперь глухо, словно из-под толщи ваты, но именно он, этот ритмичный пульс, был нашей путеводной нитью в молочном безмолвии.

Я стоял на баке, рядом с Глебом и Федькой. В одной руке — говорящая труба, в другой — револьвер, который я нервно поглаживал большим пальцем. Вглядываться в туман было бесполезно, можно было только слушать. Слушать и ждать.

— Пенный бурун слева по борту! — негромко, но чётко доложил Глеб. — Саженях в двадцати. Камни.

— Понял, — раздался из тумана голос Игнатия. Его фигура у штурвала была едва различима. — Держу правее. Глубина — две сажени. Идём по самому краю, как ты просил.

Риск был колоссальный. Подводные камни у западного мыса Большого Ската были настоящим кладбищем для кораблей. Но только этот путь позволял нам выйти к батарее и, если повезёт, остаться незамеченными для пиратов, если они уже здесь.

— Дно неровное, — продолжал Глеб, всматриваясь в воду за бортом. — Скала. Водоросли пошли. Мы прямо над банкой проходим.

Я стиснул зубы. Только бы не днищем. Только бы не поломать винты стирлингов, которые сейчас работали на самых малых, самых бесшумных оборотах. Иван-моторист поколдовал над ними знатно: вместо привычного металлического шелеста и постукивания слышалось лишь негромкое, утробное урчание, почти не отличимое от шума волн.

— Эй, на баке! — прошептал я в трубу. — Видите что-нибудь?

— Никак нет, Алексей Петрович! — ответил Федька. — Стеной стоит. Но запах…

— Какой запах?

— Дымом тянет. Слабо, но есть. Не нашим, не древесным. Дрянь какая-то. Может, торф, а может…

Глеб принюхался и кивнул.

— Федька прав, командир. Пахнет горелым. Только непонятно чем.

В животе похолодело. Пожары на острове? Или это пираты уже жгут костры, готовясь к атаке? А может, это усадьба Аглаи? Усилием воли я отогнал эту мысль.

— Тишина! — вдруг шикнул Глеб, поднимая руку.

Все замерли. Даже «Аглая», казалось, прислушалась. В наступившей тишине, сквозь мерный стон прибоя и звон колокола, прорвался новый звук. Резкий, скрипучий, ритмичный. Скрип уключин.

— Вёсла! — одними губами произнёс я. — Шлюпка!

Мы вгляделись в туман. Звук шёл откуда-то справа, со стороны берега. Кто-то шёл на вёслах, и шёл явно не для прогулки. Слишком уж ритмичным и мощным был скрип, так гребут только в одном случае — скрытно, но быстро.

— Баркас, — тихо доложил Глеб, вслушиваясь. — Не меньше шести пар вёсел. Идут к выходу из бухты.

— Разворачиваются, — процедил я. — Пираты?

— Или наши, — предположил Байкин, который бесшумно подошёл сзади. — Ионка разведку выслал.

— На баркасе? На шести парах вёсел? — усомнился я. — Нет, это не разведка. Это диверсионная группа. Идут к батарее.

Мгновенно принял решение.

— Отставить скрытность! Леонтий, Фрол — на бак. Картечью по готовности. Игнатий, полный ход, выжимай из стирлингов всё! Мы должны выйти к батарее раньше них!

— Понял! — рявкнул Игнатий.

Урчание стирлингов перешло в высокий, свистящий вой. Винты вспенили воду, «Аглая» рванулась вперёд, рассекая туманную пелену. Мы выскочили из скрытного прохода между рифами прямо на внешний рейд, и в этот момент туман, словно театральный занавес, дрогнул и начал расползаться.

И мы увидели всё.

Первое, что бросилось в глаза — высокий, столбовидный утёс западного мыса с покосившимся зданием маяка на вершине. Но не это заставило кровь застыть в жилах.

У входа в бухту, развернувшись бортами, застыли три тёмных силуэта. Три шхуны. Пиратские. Они стояли на якорях и, судя по суете на палубах, активно готовились к бою. На мачтах развевались чёрные флаги. Но самое главное — с их бортов на воду спускали баркасы. Один, второй, третий… Десятки лодок, забитых вооружёнными людьми.

Они уже начали высадку.

А прямо по курсу, в каких-то двух кабельтовых от нас, шла та самая шлюпка, которую мы слышали. Она направлялась к небольшой каменистой косе, где располагалась старая батарея. Я отчётливо увидел стоящего на корме человека с фонарём, который он раскачивал круговыми движениями, подавая сигнал.

— Твою мать! — выдохнул Байкин. — Сигнальщик! Сейчас огонь откроют!

— Носовые орудия — по шлюпке! — скомандовал я, чувствуя, как время замедляется, а собственный голос становится металлическим и чужим. — Огонь!

Грохнул выстрел. Шестифунтовка стоявшего на баке Леонтия плюнула облако дыма и свинца. Картечь веером прошла над водой, поднимая фонтаны брызг. Шлюпка, получив полный заряд в борт, буквально развалилась на куски. Фонарь её погас, а крики ужаса и боли потонули в грохоте второго выстрела — ударило носовое орудие с другого борта, которым командовал Фрол.

Фактор внезапности был утерян, но мы выиграли секунды. Теперь всё решала скорость.

— К батарее! — приказал я. — Высадить десант! Байкин — командуешь!

Пока мы разворачивались к косе, три пиратские шхуны уже ожили. Загрохотали их пушки, и первые ядра с воем пронеслись над нашими головами. Пристрелка. Пока неточная. Но они быстро пристреляются.

— Игнатий! Ставь дымовую завесу! — крикнул я.

— Есть!

Из труб стирлингов, куда по команде впрыснули масло, повалили густые клубы чёрного дыма, стелясь над водой и скрывая нас от пиратских канониров. Под прикрытием этой завесы «Аглая» на несколько минут стала невидимой.

Мы с ходу, едва не выскочив на камни, подошли к косе. Байкин с пятёркой бойцов, не дожидаясь сходней, попрыгали в ледяную по пояс воду и, держа оружие над головой, рванули к батарее.

С облегчением я увидел, как за каменным бруствером замелькали знакомые фигуры. Ополченцы Большого Ската. Вон старый канонир в широкополой шляпе; вон, кажется, один из сыновей нашего соседа-фермера. Они нас заметили! И они открыли огонь.

Два орудия старой батареи ухнули, посылая ядра в сторону пиратской флотилии. Первое ушло в «молоко», вспенив воду перед головной шхуной, но второе попало! Я увидел, как на корме ближайшей к нам шхуны разлетелись щепки, и людская фигура, взмахнув руками, полетела за борт.

— Молодцы! — выдохнул я.

Теперь ситуация резко менялась. Вход в бухту, в «Бутылочное горлышко», всё ещё был открыт для пиратов. Но теперь их встречали огнём и с береговой батареи, и с нашей «Аглаи», которая, выйдя из дымовой завесы, открыла беглый огонь по скученным шлюпкам с десантом.

Это была бойня, но иного выбора нам не оставили. Картечь косила пиратов в шлюпках, как траву. Вода в бухте окрасилась в бурый цвет. Мы не давали им приблизиться к берегу, не давали зацепиться за сушу. Я видел, как падают мои парни, видел Фрола, который, схватившись за плечо, отползал к орудию, оставляя кровавый след на палубе. Видел, как Леонтий, с иссечённым осколками лицом, продолжает наводить ствол, выкрикивая команды расчёту.

Бой превратился в кромешный ад, ужасный, оглушительный, пахнущий порохом и кровью. Но мы держались. Мы вцепились в это «Бутылочное горлышко» зубами, не давая закупорить себя в ловушку.

И в этот момент над бухтой, перекрывая грохот пальбы, разнёсся мощный, басовитый гудок. Со стороны открытого моря, из рассеивающегося тумана, выходили корабли. Не пиратские. С крестами на парусах.

Эскадра брата Иоанна из Благовещенска.

Подкрепление подоспело. Война только начиналась, но первая, отчаянная атака была отбита. Мой остров, мой дом, моя Аглая пока что были живы. Но главный бой за Большой Скат ещё только предстоял. На суше.

Часть 03. Кровь на песке

Гудок эскадры брата Иоанна прозвучал похоронным звоном для пиратской флотилии. Три шхуны, что были заперты нами в «Бутылочном горлышке», оказались в классической ловушке. С берега их долбила старая, но внезапно ожившая батарея, с тыла наседала наша «Аглая», а с моря заходили два линейных корабля под флагом Христианских Территорий. Тяжёлые двадцатичетырёхфунтовки линейников не оставляли пиратам ни единого шанса в артиллерийской дуэли.

Но пираты на то и пираты, чтобы драться до конца. Загнанные в угол, они не собирались сдаваться. Их флагман, самая крупная шхуна, попытался пойти на прорыв. Развернувшись буквально на пятачке, он направил свой бушприт прямо на «Аглаю», словно таран. Я видел, как на его палубе люди, словно муравьи, готовят абордажные крючья.

— Право на борт! — скомандовал я Игнатию. — Встретим их продольным огнём!

«Аглая» была быстроходнее и маневреннее. Мы ушли от столкновения, и в этот момент заговорили все наши орудия правого борта. Залп картечью прокатился по палубе пиратской шхуны, сметая всё живое. Её капитанский мостик превратился в решето, а рухнувшая грот-мачта накрыла своими парусами половину команды. Это была наша победа.

Вторую шхуну, попытавшуюся выброситься на берег, чтобы уйти от огня, торпедировали не пушками, а шлюпками с абордажной командой. Байкин, оставив батарею, во главе десятка ополченцев и наших бойцов взял её на абордаж. Схватка была короткой, но жестокой. Через пятнадцать минут чёрный флаг на ней был спущен.

Третья, самая маленькая и вёрткая, попыталась под покровом остатков дымовой завесы проскочить мимо эскадры брата Иоанна. Но её встретили орудия линейного корабля «Благовест». Один точный залп в ватерлинию, и шхуна начала стремительно заваливаться на борт. Нам оставалось только подбирать из воды выживших, что мы и сделали.

Морская фаза боя завершилась нашей полной победой за какой-то час.

Но наша работа только начиналась.

Как только стихли последние выстрелы в бухте, со стороны суши донёсся отчётливый звук перестрелки. Там, на острове, в районе посёлка и усадеб, шёл бой. Та группа, что успела высадиться до нашего появления, рассыпалась по берегу и теперь, словно загнанные в угол крысы, огрызалась.

Я оставил Игнатия приводить «Аглаю» в порядок — убирать битое дерево с палубы, перевязывать раненых, считать потери. А сам, собрав абордажную партию — Байкина, братьев Рыбиных, Леонтия (который наспех перевязал лицо) и ещё пятерых бойцов — сошёл на берег.

Картина, открывшаяся на Золотых Песках, была страшной. Песок был усеян телами — как пиратов, так и наших ополченцев. Горела рыбацкая лачуга на краю пляжа. Но самое главное — бой смещался вглубь острова, в сторону сосновой рощи, где проходила дорога к центральному посёлку и, дальше, к усадьбе Аглаи.

— За мной! — скомандовал я, вскидывая «павловку». — Байкин, прикрываешь левый фланг. Фрол, не отставать. Идём скорым шагом, но без фанатизма. Не дайте им устроить засаду.

Мы двинулись в рощу. Здесь, среди высоких сосен, бой был особенно хаотичным. Стрельба раздавалась отовсюду. Слышались крики, лязг стали, стоны. Ополчение Большого Ската, собранное полковником Ионой, встретило пиратов организованно, но уступало им в опыте и звериной жестокости ближнего боя.

Мы вышли на небольшую поляну и напоролись на группу из десятка пиратов, которые грабили брошенную телегу. Увидев нас, они не побежали, а с яростным рёвом бросились в штыковую. Это была их ошибка.

Братья Рыбины, действуя слаженно, как единый механизм, дали залп из карабинов, и тут же, бросив их, взялись за сабли. Мы с Байкиным и Леонтием поддержали их револьверным огнём. Четыре бандита рухнули сразу, остальные кинулись на нас. Закипела рубка.

Я выстрелил из револьвера в лицо наседавшего на меня верзилы с тесаком, увернулся от удара саблей другого и выхватил свой клинок. Сталь зазвенела о сталь. Мой противник был опытен, но он был садистом, привыкшим резать безоружных. Он не ожидал, что я пойду в ближний бой так агрессивно. Отбив его выпад, я сделал ложный замах, а затем резко, по-фехтовальному, уколол его в горло. Он захрипел и осел на землю.

Через минуту всё было кончено. Десять пиратов лежали на земле. У нас было двое раненых — один из бойцов получил глубокий порез руки, другому распороли плечо. Перевязав их на скорую руку, мы оставили их ждать помощи, а сами пошли дальше. У меня была одна цель. Усадьба.

Пробираясь через лес, мы слышали, как звуки боя затихают. Полковник Иона делал своё дело. Его тактика — засады и огневые мешки — изматывала деморализованных пиратов. Но до нас долетали и другие звуки — крики из посёлка. Там, видимо, ещё шла резня.

Наконец, из-за поворота показался знакомый просвет. Забор усадьбы моего тестя, Терентия. Сердце бешено заколотилось. Я прибавил шаг.

— Стоять, командир! — Байкин схватил меня за плечо. — Смотри!

Я поднял голову. Ворота усадьбы были выломаны. На земле, у входа, лежало тело. В знакомой рыбацкой куртке. Но не это заставило меня похолодеть.

Изнутри доносились выстрелы.

Они не прекратились. Значит, бой внутри ещё идёт. Значит, Аглая жива!

— За мной! — заорал я, забыв о всякой осторожности.

Мы ворвались во двор усадьбы и увидели следующую картину. Главный дом был оцеплен. Десятка два пиратов, укрываясь за телегами и поленницей, вели перестрелку с теми, кто забаррикадировался на втором этаже. Оттуда, из-за заколоченных досками окон, огрызались ружейным огнём.

И я услышал голос Аглаи. Холодный, спокойный, перекрывающий шум боя:

— Тимофей! Заряжай! Валентина, держи порох. Целься в того, что слева, у колодца!

Она командовала обороной! Моя жена руководила боем!

В этот момент один из пиратов, видимо, их главарь, высокий детина в красном платке на голове, достал из-за пояса связку гранат. Он поджёг фитиль от факела и, размахнувшись, швырнул её в сторону дома.

— Нет! — выдохнул я и, не целясь, выстрелил из карабина.

Пуля попала в плечо, его руку отбросило в сторону, и граната, описав дымную дугу, упала не в окно, а прямо под ноги атакующих. Грохнул взрыв, и пиратов заволокло дымом и пылью.

— Алексей! — раздался из дома крик Аглаи. — Сзади! Бей их!

Наше появление стало для пиратов полной неожиданностью. Зажатые между нашим отрядом и домом, они заметались. Мы ударили в штыки. Я не помню подробностей этой схватки. Всё смешалось в яростном, красном тумане. Помню, как сшибся с тем детиной в красном платке. Помню, как он, раненый, попытался выстрелить в меня из револьвера, но я успел выбить оружие из его рук и ударом сабли рассёк ему лицо.

Через несколько минут всё было кончено. Пираты, кто не был убит, бросали оружие и молили о пощаде. Но в этот момент пощады не было. Их связывали и оттаскивали к забору, под охрану ополченцев.

Я бросился к дому.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Аглая. В простом платье, перепачканном сажей и, кажется, кровью, с карабином в одной руке и медицинским саквояжем в другой. Волосы её, обычно аккуратно собранные, растрепались по плечам. Она была бледна, но взгляд её серых глаз был твёрд и решителен.

— Лёша, — тихо сказала она, и в этом одном слове вместилась вся гамма чувств: страх, радость, облегчение и невероятная, несгибаемая сила.

Я подбежал к ней, схватил в охапку, прижал к себе. Дрожь, которую я сдерживал всё это время, прорвалась наружу. Я целовал её лицо, волосы, чувствуя солёный вкус её слёз.

— Жива… Жива, — шептал я, как заведённый. — Господи, спасибо тебе.

— Конечно, жива, — тихо ответила она мне на ухо, и я почувствовал её слабую улыбку. — Ты же сказал, чтобы я была сильной. Я помню, Лёша. И я тебя ждала.

Из-за её спины выглянули Тимофей и Валентина. Оба взъерошенные, напуганные, но живые. Тимофей сжимал в руках старый «Сайдак», а Валентина держала поднос с патронами.

— Мама! Мы справились! — с гордостью сказал Тимофей. — Я попал в того, у колодца!

Я посмотрел на Аглаю. В этот момент, стоя посреди разгромленного двора, в окружении раненых и пленных, в пороховом дыму и утреннем свете, она казалась мне самым прекрасным и самым сильным человеком на свете. Её роль, как и было задумано, стала больше. Она перестала быть просто «тылом». Она стала моим фронтом. Моей боевой парой.

— Всё, — сказал я, обращаясь ко всем. — Бой окончен. Остров наш. Мы отбились. Теперь, Аглая, принимай раненых. Ты здесь главный доктор.

Именно в этот момент я дал себе клятву. Первый удар мы отразили. Но больше никогда, слышите, никогда я не позволю войне прийти к порогу моего дома.

Я поднял голову и посмотрел на восток, в сторону далёкой Тортуги. Той самой Тортуги, которая послала этих ублюдков.

Они начали эту войну. Но закончу её я.

В моей голове, заглушая усталость и боль, уже начинал зреть план. План не обороны, а возмездия. И я знал, что брат Иоанн, который сейчас высаживается на берег, поддержит меня. Потому что защита дома — это хорошо. Но настоящая безопасность наступает только тогда, когда логово зверя стёрто с лица земли.

Война за дом была выиграна. Война за мир только начиналась.

Часть 04. Право на возмездие

Утро после боя — это особое время. Время, когда адреналин схлынул, и мир вокруг обретает чёткость, граничащую с сюрреализмом. Солнце поднялось над Большим Скатом, и его лучи, обычно ласковые и тёплые, теперь безжалостно высвечивали цену нашей победы.

Я шёл по главной улице посёлка, и каждый шаг отдавался в висках тупой, ноющей болью. В ушах ещё стоял звон от канонады, перед глазами плыли багровые круги. Вокруг суетились люди — женщины выносили из домов чистые простыни на бинты, подростки тащили вёдра с водой, старики с мрачными лицами собирали оружие. Ополченцы, кто на ногах, конвоировали пленных. Тех, кто выжил.

Пленных было немного. Из той группы, что успела высадиться до нашего появления, почти половина полегла в роще и на улицах посёлка. Ещё часть мы перебили у усадьбы. Сейчас, со связанными руками, они сидели на земле у дома совета общины. Угрюмые, бородатые, в грязных, пропитанных кровью одеждах. Я не испытывал к ним ни жалости, ни ненависти. Только холодную, расчётливую злость. Как к сломанному инструменту, который нужно починить или выбросить. Но сначала — допросить.

Мой взгляд скользнул по их лицам. Обычные рожи, какие можно встретить в любом портовом кабаке. Отребье со всех концов ойкумены. Кого-то нужда толкнула на преступление, кого-то — жажда лёгкой наживы. Но здесь и сейчас они были врагами, посягнувшими на мой дом.

— Алексей Петрович! — окликнул меня знакомый голос.

Я обернулся. Полковник Иона, командующий ополчением Большого Ската. Старый вояка, крепкий, жилистый, с седыми, словно припорошенными солью, усами. Его мундир, сшитый по старому образцу, был разорван на плече, рука на перевязи. Но держался он прямо, и в глазах его, выцветших от времени, горела та же ярость, что и в моих.

— Рад, что ты жив, Алексей, — сказал он, подходя и пожимая мне руку. — Мы получили телеграмму от брата Иоанна. Знали, что идёт беда. Но что так скоро, что так… массированно. Не ожидали.

— Никто не ожидал, полковник, — ответил я. — Но вы подготовились. Ваши люди дрались как черти.

Иона кивнул на пленных.

— У нас потери. Семеро убитых, полтора десятка раненых. Среди убитых — Федот-кузнец. Держал перекрёсток один против пятерых, пока мы не подоспели. Герой.

Я сжал кулаки. Федота я помнил. Хороший был мастер, подковы гнул, как игрушки.

— Их потери втрое больше, — продолжал Иона. — Но я тебя не для скорбного счёта искал. Там, — он кивнул в сторону нашего временного лазарета в здании совета, — брат Иоанн тебя ждёт. И ещё. Среди пленных есть один. Странный. Требует встречи с тобой. Говорит, его зовут Семён Пузан.

Кровь бросилась мне в лицо. Семён. Тот самый «друг», который, похоже, и навёл пиратов на Большой Скат. Я вспомнил его пьяные угрозы, его мутные делишки с картами острова. Рука сама потянулась к револьверу.

— Где он? — тихо спросил я.

— Отделён от остальных, — ответил Иона, заметив моё состояние. — Он… не в рядах пиратов. Его взяли в посёлке, у него был револьвер, но он одет как местный. И он зол. Очень зол. Кричал, что его подставили.

— Веди, — бросил я.

За домом совета, у старого амбара, под охраной двух молодых ополченцев, сидел Семён Пузан. Он был без шапки, его рыжеватые волосы слиплись от пота и грязи. Лицо в ссадинах, левый глаз заплыл. Увидев меня, он дёрнулся, но ополченцы надавили ему на плечи, заставляя сидеть.

— Алексей Петрович! — заскулил он. — Вот те крест! Не виноват я! Меня самого чуть не порешили эти уроды!

— Заткнись, — холодно сказал я, присаживаясь перед ним на корточки. — У тебя есть одна минута, чтобы объяснить, как ты оказался с оружием во время нападения, и почему твои «друзья» так хорошо знали остров. Одна минута, Семён.

Он затараторил. Его рассказ был сбивчив, полон самобичевания и проклятий в адрес пиратов. По его версии, он действительно когда-то по пьяни связался с перекупщиками краденого в Вольном, которые имели выходы на пиратов. Он продавал им рыбацкие карты — не военные, как он клялся, а просто промысловые, где показаны удобные бухты. Думал заработать, чтобы расплатиться с карточными долгами.

— Но про нападение я ничего не знал! — ныл он. — Эти сволочи пришли в посёлок и начали всех резать. Я схватил револьвер, чтобы защитить свой дом. А потом они выбили дверь, избили меня, приняли за своего, потому что видели в Вольном. Но когда поняли, что я не с ними, хотели прикончить! Меня спасло только ваше наступление!

Я смотрел в его глаза. В них был страх. Животный, липкий страх. Но был ли он страх разоблачения или страх невиновного, попавшего в жернова? Доказательств у меня не было никаких. Только подозрения.

— Тебя будет судить совет общины, Семён, — сказал я, поднимаясь. — За связь с пиратами и передачу карт, пусть и промысловых. А если выяснится, что ты как-то помогал этому налёту — тебя вздёрнут на этой же площади.

Я кивнул охранникам и пошёл прочь, не слушая его дальнейших причитаний. Внутренний детектор лжи, выработанный ещё в той, прошлой жизни, склонялся к тому, что Пузан — дурак и слабак, но не предатель. Однако его информация о связях с Вольным могла быть полезна.

В здании совета меня ждал брат Иоанн. Он стоял у окна, выходящего на площадь, и задумчиво смотрел на снующих людей. При моём появлении он обернулся. Его лицо, обычно невозмутимое, несло на себе следы усталости и озабоченности. Он был в простой чёрной рясе, без знаков отличия, но от него, как всегда, исходила аура власти и спокойной уверенности.

— Алексей, — сказал он, указывая на скамью. — Присаживайся. Разговор будет долгим.

Я присел. Брат Иоанн помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты совершил невозможное, — начал он. — Прийти на яхте против трёх шхун, выиграть время, спасти батарею, разгромить десант… Это не просто тактическая победа, Алексей. Это — символ. Сегодня ты показал всем, что пиратов можно бить. Не просто отбиваться, а уничтожать.

— Они пришли в мой дом, брат Иоанн, — глухо ответил я. — Они угрожали моей жене.

— Я знаю, — кивнул он. — И это лишь подтверждает мою мысль. Никон Большой нанёс удар, думая сломать нас. Но он просчитался. Нападение на Большой Скат было актом личной мести, и это говорит о том, что стратегически он уже проигрывает. Он ранен, зол и начинает делать ошибки.

Брат Иоанн прошёлся по комнате.

— События у Новой Фактории показали, что Тортуга представляет угрозу не просто судоходству, а самому существованию Христианских Территорий. Пока мы отбиваемся, пираты наглеют, кооперируются, создают подобие флота. Оборона — это путь к истощению. Мы должны перейти в наступление. И Синод, после долгих дебатов, дал на это добро.

Он остановился и посмотрел прямо на меня.

— Алексей, я говорю это тебе первому. Мы готовим экспедицию. Карательную. Всеобщую. Цель — Тортуга.

Я выдохнул. То, о чём я думал всего час назад, то, что казалось лишь мечтой, обретало реальные очертания.

— Когда? — спросил я.

— Не раньше, чем через два месяца. Нужно собрать силы. Не только наши ополчения и приватиров, но и договориться с союзниками. Турки, как это ни странно, тоже заинтересованы в уничтожении пиратского гнезда. Пираты мешают и им. Возможны совместные действия.

— Союз с турками? — я усмехнулся. — С кем мы воевали всю историю?

— С кем воевали, с теми и воевали, — спокойно ответил брат Иоанн. — А с пиратами и разбойниками не воюют. Их истребляют. И в этом у нас с турками общая цель. Враг моего врага, особенно если этот враг грозит уничтожить нашу общую цивилизацию. Но это вопрос будущего. Главный вопрос сейчас — кто возглавит подготовку.

Я молчал. Я уже знал, что он скажет дальше.

— Ты, Алексей, — произнёс он. — Неформально, ты уже являешься главой нашей разведки. Ты лучше всех знаешь Тортугу, её фарватеры, её привычки. Ты лично знаком с Фомой, который может стать ключом к штурму. Ты — приватир, а не военный, и это тоже плюс. Ты не связан бюрократией. Синод согласен. Я беру на себя политическую и тыловую поддержку. Ты — оперативное командование и планирование.

Он достал из-за пазухи сложенный лист бумаги и протянул мне.

— Вот временный мандат. Он даёт тебе право действовать от имени Особого отдела и Синода. Набирать людей. Реквизировать суда. Требовать содействия от всех общин и ополчений. Это большая власть, Алексей. И большая ответственность.

Я взял бумагу. Рука чуть дрогнула. Не от страха. От осознания масштаба. Из капитана маленькой яхты, из защитника одинокого форта я превращался в командующего целой военной операцией.

— Я сделаю это, — сказал я. — Но у меня есть условия.

— Какие?

— Первое. Полная самостоятельность в тактических решениях. Никаких указаний из Благовещенска во время похода. Второе. Доступ к арсеналам. Мне нужны будут не только пушки и карабины, но и специальное снаряжение. Взрывчатка. Средства для бесшумного боя. Ныряльщики. Всё, что есть в закромах Проекта.

Брат Иоанн кивнул.

— Получишь. Что ещё?

— Третье, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Я пойду на Тортугу не один. Со мной пойдёт моя жена, Аглая. В качестве врача. И это не обсуждается.

Брат Иоанн усмехнулся, но в его усмешке не было и тени насмешки.

— Я ожидал этого. Когда женщина сражается рядом с мужчиной, защищая свой дом, она уже не может оставаться в стороне. Пусть идёт. Опытный врач на корабле ценнее десятка солдат. Я дам ей официальное назначение в медицинскую службу экспедиции.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

— И последнее, Алексей. У нас в Благовещенске сейчас находится один человек. Старый приватир, который знает Тортугу лучше, чем кто-либо из живущих. Его зовут Герман Демидович. Вторая книга, если помнишь. Поговори с ним. Его лоции и советы — это то, без чего мы можем положить половину флота на их проклятых рифах.

Когда брат Иоанн ушёл, я ещё долго сидел, разглядывая мандат. Строчки расплывались перед глазами. Планирование. Карты. Лоции. Союзники. Оружие. Сколько всего нужно сделать, чтобы превратить гнев и жажду мести в чёткий, работающий план.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла Аглая. Она успела переодеться в чистое платье, но лицо её всё ещё несло тени пережитого.

— Я всё слышала, — тихо сказала она, присаживаясь рядом и кладя голову мне на плечо. — Про экспедицию. Про то, что ты возглавишь. И про меня.

— Ты… не против? — спросил я, обнимая её.

— Против? — она подняла на меня взгляд. — Лёша, когда эти твари ломились в дверь, когда я слышала, как они кричат, что перережут нас всех… я поняла, что больше никогда не хочу сидеть и ждать. Я хочу быть рядом с тобой. Всегда. И везде. И если нужно идти в самое логово зверя — я пойду. Я врач. Я нужна тебе. Я нужна нашим людям.

Я поцеловал её в лоб. Внутри меня формировалась новая, стальная сердцевина. Страх за неё никуда не ушёл, но он преобразовался в нечто иное. В абсолютную, непоколебимую решимость уничтожить угрозу на корню.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, идём вместе. А сейчас, Аглая, иди отдыхать. Завтра я ухожу на «Аглае» в Новую Факторию. Надо проверить, что осталось от форта, собрать мою команду, поговорить с Германом Демидовичем. Начинается большая работа.

Я вышел на крыльцо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные багровые тона. Пепел сгоревших лачуг ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом моря и пороха. На площади перед советом собралась толпа. Жители Большого Ската. Они смотрели на меня. И в их взглядах я читал не только благодарность, но и вопрос. Тот самый, главный вопрос: «Что дальше?»

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Люди Большого Ската! — начал я громко. — Сегодня мы отбили нападение. Мы заплатили кровью за эту победу. Но это не конец. Пираты, что прячутся на Тортуге, думают, что мы будем сидеть и ждать, пока они нанесут новый удар. Они ошибаются!

Гул пробежал по толпе.

— С этого дня начинается другая война. Не оборонительная, а наступательная! Мы соберём силы всех островов. Мы подготовим флот. И мы сами пойдём к ним в логово! Мы не успокоимся, пока последний пират не будет раздавлен, а их крепость не будет стёрта с лица земли! За наших детей! За наших жён! За наш дом!

Толпа взорвалась криками. Я видел, как загораются глаза у молодых парней, как мрачно и одобрительно кивают старики. Семя было брошено.

Возмездие начиналось здесь и сейчас.

Часть 05. Старые карты, новые союзы

«Аглая» покидала Большой Скат на рассвете. Туман, вчера бывший нашим союзником, рассеялся, обнажив идиллическую, почти неправдоподобную красоту острова. Зелёные склоны, золотой песок бухты, белые домики посёлка. Только чёрные проплешины пожарищ да свежие могильные холмы на погосте напоминали о том, что здесь произошло.

Я стоял на корме и смотрел, как удаляется берег. Аглая махала мне с причала. Она оставалась — нужно было лечить раненых, помогать восстанавливать посёлок, да и просто побыть с родными. Мы договорились, что через неделю, когда я закончу первые дела в Новой Фактории, за ней придёт попутный пакетбот.

— Тяжело уходить? — спросил подошедший Байкин.

— Тяжело, — признался я. — Но нужно. Война не ждёт.

Моя команда была со мной. Все, кто мог стоять на ногах. Фрол с перевязанным плечом, но с неизменной трубкой в зубах. Леонтий с лицом, заклеенным пластырем, уже склонившийся над какими-то схемами. Братья Рыбины, Глеб, Федька — все здесь. Иван-моторист, который сейчас священнодействовал в машинном отделении, приводя стирлинги в порядок после той гонки. Игнатий — на своём месте, у штурвала.

И ещё один пассажир. Фома.

Он сидел в каюте под замком, но не в цепях. После того как он выдал планы пиратов перед атакой на Новую Факторию, его статус был неопределённым. Не пленный, но и не свободный. Инструмент, как я его для себя определил. Инструмент, который ещё может пригодиться.

Переход до Новой Фактории занял двое суток. Ветер был попутным, и «Аглая», залечившая свои раны, шла ровно и мощно. Я использовал это время, чтобы восстановить силы и начать обдумывать план. Брат Иоанн дал мне карт-бланш, но ответственность за детали лежала на мне.

Вечером второго дня мы вошли в знакомую бухту Новой Фактории.

Картина, открывшаяся мне, была… впечатляющей. Форт, который мы так отчаянно защищали, стоял. Стены его почернели от пороховой гари, ворота были залатаны свежим деревом, но флаг над башней развевался. Порт, который должен был быть разорён, кипел жизнью. На рейде стояло больше кораблей, чем я когда-либо здесь видел. Не только рыбацкие шхуны и купеческие бриги, но и военные вымпелы.

— Смотри-ка, — присвистнул Байкин, — никак, вся эскадра здесь.

Едва мы ошвартовались, как на борт поднялся посыльный от брата Иоанна. Он передал, что меня ждут в доме коменданта и что «Герман Демидович уже третий день как изводит всех своими морскими байками».

Герман Демидович. Старый приватир, легенда ещё тех времен, когда пиратов гоняли по всему Архипелагу. Я помнил его по второй книге — седого, жилистого старика с выцветшими от ветра и соли глазами. Он знал Тортугу. Знал не по картам, а лично. Бывал там. И, по слухам, даже участвовал в каком-то давнем, неудачном походе на пиратское гнездо.

В доме коменданта было многолюдно. Брат Иоанн сидел за большим столом, заваленным картами, и что-то обсуждал с несколькими офицерами в форме объездчиков. Увидев меня, он кивнул и жестом указал на соседнюю комнату.

— Иди, — сказал он. — Он тебя ждёт. Поговори с ним. А потом будем держать совет.

В соседней комнате, у окна, выходящего на порт, сидел Герман Демидович. Он почти не изменился — всё тот же обветренный лик, всё те же узловатые руки с наколками старых приватиров. Перед ним на столе стоял стакан с чем-то янтарным и лежала потрёпанная кожаная папка.

— Алексей Петрович, — произнёс он скрипучим голосом, поднимаясь мне навстречу. — Наслышан о твоих подвигах. Рад познакомиться лично.

— Взаимно, Герман Демидович, — ответил я, пожимая его крепкую ладонь. — Мне говорили, что вы лучший эксперт по Тортуге из ныне живущих.

— Из ныне живущих — возможно, — усмехнулся он. — Потому что остальные эксперты уже на дне морском. Тортуга, знаешь ли, штука такая. Кто туда сунется без подготовки — назад не возвращается.

Он развязал папку и бережно, словно священную реликвию, извлёк из неё несколько листов плотной бумаги. Карты. Старые, затёртые на сгибах, с выцветшими чернилами, но невероятно подробные.

— Вот, — сказал он, расстилая первую. — Это то, что осталось от моего похода. Двадцать лет назад. Мы тогда тоже хотели покончить с пиратами. У нас было пять вымпелов и шесть сотен бойцов. Вернулось два корабля и меньше сотни человек.

Я склонился над картой. Это была схема архипелага Тортуга. Главный остров, похожий на черепаху, и россыпь мелких островков-спутников вокруг него.

— Главная проблема — не крепость, — продолжал Герман Демидович, водя пальцем по карте. — Главная проблема — подходы. Рифы. Местами глубина меньше сажени, а фарватер петляет, как заячий след. Пираты знают его наизусть и могут провести шхуну в полной темноте. А чужака ждёт вот это.

Его палец упёрся в обозначение на карте. «Кладбище Кораблей».

— Здесь, на подходах к главной бухте, лежит десяток наших кораблей. И турки там лежат, и франки, и кто только не лежит. Без точной лоции и без местного проводника туда соваться — чистое самоубийство.

— У нас будет проводник, — сказал я. — Фома. Вы слышали о нём?

Герман Демидович пожевал губами.

— Слышал. Шулер, бандит, сволочь. Но бывалый. Если он поведёт — шанс есть. Только я бы на твоём месте, Алексей Петрович, не доверял ему полностью. Он может привести тебя прямо в ловушку, а потом уйти на пиратской шхуне.

— Я учту, — кивнул я. — Расскажите мне о самой крепости.

Старик вздохнул и развернул вторую карту. На ней был детальный план главного пиратского города.

— Вот, смотри. Город стоит на скале, с трёх сторон обрыв. С четвёртой — бухта, которая простреливается из крепостных орудий. Взять крепость в лоб невозможно. Пушки, стены, ров. Там даже старые катапульты есть, которые могут забросать штурмующих горшками с зажигательной смесью. Но есть одна слабость…

Он наклонился ближе и понизил голос.

— Под крепостью есть пещеры. Старые, вымытые водой. Часть из них ведёт прямо в подвалы. Я узнал об этом случайно, от одного пленного, которого мы взяли перед тем злополучным штурмом. Он говорил, что есть тайный проход, которым пользуются главари, если нужно бежать.

— Где вход в эти пещеры? — спросил я, чувствуя, как забилось сердце.

— На восточном склоне, у Малого рифа. Вход замаскирован, и в прилив он под водой. В отлив — можно пройти. Но там тоже нужен проводник. И хорошие ныряльщики.

Я запомнил каждое слово. Это была та самая информация, которая могла переломить ход штурма.

— Герман Демидович, — сказал я, глядя ему в глаза. — Вы пойдёте с нами?

Старик усмехнулся.

— Куда ж я денусь. Двадцать лет ждал случая поквитаться за тот поход. Мои кости, может, и старые, но глаза видят, а рука ещё твёрда. Возьмёшь — не пожалеешь.

— Договорились, — я протянул руку.

Он пожал её, и я почувствовал, как сила этого старого морского волка передаётся мне.

Мы просидели ещё час. Герман Демидович показывал мне свои лоции, рассказывал о течениях, о ветрах, о том, где лучше высаживать десант. Я слушал, запоминал, задавал вопросы. В голове постепенно формировался чёткий рисунок будущей операции.

Первый удар — по внешним фортам. Быстрый, синхронный, чтобы лишить пиратов контроля над фарватером. Второй — высадка главных сил в неожиданном месте, там, где они не ждут. И третий — штурм с использованием тайного прохода.

Конечно, план был ещё сырой. Но у меня уже была основа. Кости, на которые потом ляжет мясо деталей.

Когда я вышел из комнаты, брат Иоанн уже ждал меня.

— Ну как? — спросил он.

— Он пойдёт с нами, — ответил я. — И его лоции стоят целого корабля.

— Хорошо, — кивнул брат Иоанн. — Теперь совет. У нас есть новости.

За столом, кроме брата Иоанна, сидело несколько человек. Комендант Новой Фактории, суровый мужчина лет пятидесяти. Молодой офицер-объездчик с нашивками капитана. И… я не поверил своим глазам — турок. В тюрбане, с кривой саблей на поясе, но в мундире османского флота.

— Знакомьтесь, Алексей Петрович, — произнёс брат Иоанн. — Это капитан Юсуф-бей. Представитель султанского флота в нашем регионе. Он здесь с неофициальной миссией.

Турок слегка поклонился, прижав руку к груди.

— Рад знакомству, капитан Богданов, — сказал он на неплохом русском. — Я много слышал о вас. Ваши действия у Новой Фактории и Большого Ската произвели впечатление даже в Стамбуле.

— Благодарю, капитан, — осторожно ответил я, присаживаясь. — Чем обязаны?

— Пираты Тортуги, — начал Юсуф-бей, — стали проблемой не только для Христианских Территорий. За последний год они потопили шесть наших торговых судов и угнали два военных брига. Султан устал от этого. И когда до нас дошли слухи, что вы готовите экспедицию, его величество решил… предложить сотрудничество.

Я переглянулся с братом Иоанном. Тот едва заметно кивнул.

— Что именно вы предлагаете?

— Две фелуки, — сказал турок. — Быстрые, маневренные, с опытными экипажами. Они не годятся для линейного боя, но для разведки, блокады и поддержки десанта — идеальны. А также двести янычар. Лучшие бойцы империи. Они обучены штурму крепостей и не знают страха.

— И что вы хотите взамен? — прямо спросил я.

— Тортуга должна быть уничтожена, — ответил Юсуф-бей. — Полностью. Никаких переговоров, никакой пощады. И после победы султан хочет получить гарантии, что на месте Тортуги не возникнет новая пиратская база. Возможно, совместный патруль. Возможно, какие-то торговые преференции. Это обсуждаемо.

Я задумался. Турки были старыми врагами. Но сейчас они предлагали реальную помощь, которая могла сэкономить десятки, если не сотни жизней наших ополченцев. И, как говорил брат Иоанн, враг моего врага…

— Я согласен на сотрудничество, — сказал я. — Но командование остаётся за мной. Ваши капитаны подчиняются моим приказам. Без вариантов.

Юсуф-бей нахмурился, но кивнул.

— Это справедливо. Вы — главнокомандующий. Я передам условия султану, но уверен, он согласится.

Когда турок вышел, брат Иоанн посмотрел на меня.

— Что думаешь?

— Думаю, что политика — грязное дело, — ответил я. — Но если янычары помогут нам взять крепость и сохранить жизни моих людей — пусть идут. Только глаз с них спускать не буду.

— Правильно, — одобрил брат Иоанн. — А теперь к нашим делам.

Следующие несколько часов мы обсуждали детали. Формирование армии. Сбор кораблей. Логистика — провиант, порох, медикаменты. Сроки. Брат Иоанн предлагал выступить через два месяца. Я настаивал на полутора. Пираты были ранены, но не добиты. Каждый день промедления давал им возможность оправиться, найти новых союзников, подготовиться к обороне.

В конце концов, сошлись на семи неделях.

Когда я вышел из дома коменданта, уже стемнело. Над портом горели фонари, на рейде покачивались силуэты кораблей. Где-то среди них стояла и моя «Аглая». В голове гудело от обилия информации, планов, лиц.

Я направился к причалу. Нужно было проверить, как там мои люди, и выспаться перед завтрашним днём. Завтра я должен был встретиться с Фомой. С тем самым человеком, который когда-то пытался меня убить, а теперь мог стать ключом к победе.

«Интересно, — думал я, шагая по ночному порту, — что он скажет, когда узнает, что ему предстоит вести флот прямо в пасть дьявола?»

Звёзды над головой мерцали холодным, равнодушным светом. Они видели много войн. Но эта война должна была стать последней для пиратов Тортуги. Я сделаю для этого всё. И даже больше.

Часть 06. Тени прошлого

Утро следующего дня началось с допроса. Вернее, с разговора. Я не хотел, чтобы Фома чувствовал себя пленником — по крайней мере, пока он полезен. Но и забывать, кто он такой, не стоило.

Для встречи я выбрал кают-компанию «Аглаи». Нейтральная территория, но в то же время — мой корабль. Фому привели под конвоем, без наручников, но Байкин и Фрол стояли у дверей, всем своим видом показывая, что бежать некуда.

Фома изменился. С того момента, как я видел его в последний раз, он осунулся, зарос щетиной, но взгляд его оставался всё тем же — цепким, оценивающим, как у карточного шулера, который просчитывает комбинации на три хода вперёд.

— Присаживайся, — сказал я, указывая на стул.

Он сел, аккуратно оправив грязную куртку.

— Благодарствую, Алексей Петрович. Не ожидал такого приёма. Думал, в подвал потащут.

— Я не тортугский палач, — ответил я. — Но и не благотворитель. Ты знаешь, почему ты ещё жив.

— Знаю, — кивнул он. — Я вам нужен. Тортуга, да?

— Верно. Расскажи мне о ней. Всё, что знаешь. Фарватеры, форты, гарнизон, главари. И не вздумай врать. Я уже говорил с Германом Демидовичем, и если твои слова разойдутся с его лоциями хотя бы в мелочи — наш уговор закончится.

Фома усмехнулся.

— Герман… Старый хрыч ещё жив? Надо же. Я думал, он давно рыбам корм.

— Жив, — отрезал я. — И очень хочет посмотреть, как Тортуга будет гореть. Рассказывай.

Он вздохнул, откинулся на спинку стула и начал.

То, что я услышал, было и страшнее, и полезнее, чем я ожидал.

Тортуга, по словам Фомы, была не просто пиратским гнездом. Это было настоящее государство в государстве. Со своей иерархией, своими законами — звериными, но работающими. С советом капитанов, который решал спорные вопросы. С налогом на добычу, который шёл в общую казну на содержание фортов и закупку оружия.

Главным вожаком был Никон Большой. Тот самый, чью руку я прострелил в третьей книге, чьего сына убил, чей флот мы разгромили у Новой Фактории. По словам Фомы, Никон после того разгрома стал ещё более жестоким и непредсказуемым. Он казнил нескольких капитанов, которые пытались оспорить его власть, и теперь правил железной рукой, окружив себя самыми отмороженными головорезами архипелага.

— Он ненавидит тебя, Алексей Петрович, — сказал Фома, глядя мне прямо в глаза. — Лично. Он поклялся перед всем советом, что не умрёт, пока не повесит тебя на рее «Аглаи», а твою жену не продаст в рабство туркам.

Я сжал кулаки. Спокойно. Эмоции — плохой советчик.

— Продолжай.

Фома рассказал о системе обороны. Главная крепость, которую на Тортуге называли просто «Цитадель», стояла на скале, и подходы к ней были перекрыты тремя внешними фортами. Форты были соединены сигнальными вышками и могли поддерживать друг друга огнём. Кроме того, на острове постоянно находилось не меньше полусотни шхун и баркасов, готовых в любой момент выйти в море.

— Но есть и слабые места, — продолжал Фома. — Во-первых, пираты недисциплинированны. В бою каждый сам за себя. Если прижать их крепко, они начинают думать о спасении собственной шкуры. Во-вторых, у них нет единства. Никон держит власть страхом, но многие капитаны его ненавидят. Если предложить им выход — они предадут.

— Что за выход?

— Амнистия, — Фома пожал плечами. — Пираты не дураки. Они знают, что рано или поздно Тортугу прихлопнут. Если пообещать тем, кто сдастся, жизнь и какую-никакую свободу — многие дрогнут.

Я запомнил это. Идея была здравая. Не все пираты были закоренелыми злодеями. Многие пошли на это от безысходности. Если дать им шанс — можно расколоть врага изнутри.

— Теперь о фарватере, — сказал я. — Ты проведёшь наш флот через рифы?

Фома замолчал. Он долго смотрел на свои руки, прежде чем ответить.

— Проведу, — наконец произнёс он. — Но у меня есть условия.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

— И всё же, — он поднял взгляд. — Я знаю, что мне не жить после того, что я сделал. Но я хочу умереть свободным. Не в цепях. И не на виселице. Когда всё закончится, дайте мне баркас и немного припасов. Я уйду. Навсегда. В дальние острова. И клянусь, вы больше никогда обо мне не услышите.

Я обдумал его слова. С одной стороны, этот человек заслуживал верёвки. С другой — он дважды спас мне жизнь своими сведениями. И без него штурм Тортуги мог обернуться катастрофой.

— Я подумаю, — сказал я. — Это не обещание. Но если ты проведёшь нас через рифы и поможешь взять цитадель — возможно, я замолвлю за тебя слово перед Синодом.

— И этого довольно, — кивнул Фома.

Когда его увели, я ещё долго сидел в кают-компании, переваривая услышанное. Фома был скользким типом, но он был полезен. Очень полезен.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Ивана-моториста.

— Алексей Петрович, разреши?

— Заходи, Иван.

Старый моторист вошёл, вытирая руки ветошью. Он был в своей неизменной промасленной робе, от него пахло машинным маслом и горячим металлом.

— Я чего пришёл, — начал он, присаживаясь на край стула. — Ты про Тортугу разговор ведёшь. А я ведь там бывал. Давно. Ещё до того, как к Церкви прибился.

Я насторожился. Иван никогда не рассказывал о своём прошлом приватира подробно.

— Расскажи.

— Там, на восточном берегу, есть одна бухта. Мелкая, для больших кораблей негодная. Но для десанта на лодках — самое то. Пираты про неё почти забыли, у них там даже поста нет. Если высадиться там ночью, можно обойти форты с тыла. Я ту бухту вот этими руками на карту наносил, когда мы с капитаном Селивановым пиратов гоняли.

— Почему ты раньше не говорил?

— А к чему было? — пожал плечами Иван. — Ты не спрашивал, я и молчал. А теперь, когда война на пороге, старая память и пригодится.

Он достал из кармана сложенный листок и протянул мне. Это была карта — грубая, нарисованная от руки, но с точными глубинами и пеленгами.

— Держи, командир. Может, сгодится.

Я посмотрел на карту, потом на Ивана. Его морщинистое лицо было спокойным, но в глазах светилось что-то похожее на гордость. Он тоже хотел внести свой вклад в это дело.

— Спасибо, Иван. Это очень ценно.

— Сочтёмся, — улыбнулся он и, кивнув, вышел.

Я остался один, окружённый картами, лоциями, записями. Кусочки мозаики начинали складываться в единую картину. Герман Демидович дал мне знание о тайном проходе в пещеры. Иван — о скрытой бухте для десанта. Фома — о внутренних распрях среди пиратов и условиях амнистии.

Но главное сейчас было — люди. Корабли. Оружие. И союзники, с которыми ещё предстояло договариваться.

Я взял чистый лист бумаги и начал составлять список. Кого нужно известить. Кого позвать. Где взять провиант и порох. Какие корабли мобилизовать. Работы было непочатый край.

Но прежде всего нужно было поговорить с Аглаей. Она должна была прибыть через несколько дней, и я знал, что предстоящий разговор будет не из лёгких. Одно дело — согласиться на её участие в походе. Другое — осознать, что твоя беременная жена пойдёт вместе с тобой в самое пекло.

Я вздохнул и отложил перо. За окном занимался вечер, порт затихал. Где-то там, среди покачивающихся на рейде кораблей, были и турецкие фелуки. Новые союзники. Новая головная боль.

Но, как говорил один мудрый человек из моего прошлого мира: «Хочешь мира — готовься к войне». И я готовился.

Завтра начинался новый этап подготовки. Нужно было ехать в Благовещенск. Там, в столице, решались вопросы снабжения и дипломатии. Там же находился Главный Арсенал Церкви, о котором ходили легенды. И там же меня ждал Синод — высший орган власти Христианских Территорий.

Я должен был убедить их всех, что план реален. Что мы сможем уничтожить Тортугу. И что игра стоит свеч.

Потому что если мы проиграем — второго шанса может не быть.

---

Часть 07. Столица и Синод

Благовещенск встретил меня колокольным звоном и запахом печного дыма. Столица Христианских Территорий была самым большим городом из всех, что я видел в этом мире. Каменные дома в два-три этажа, мощёные булыжником улицы, телеграфные провода, натянутые между столбами. И повсюду — люди, люди, люди.

Я пришёл на «Аглае» в компании брата Иоанна. Путь занял три дня, и всё это время мы обсуждали детали предстоящей встречи с Синодом. Брат Иоанн предупредил, что не все члены совета настроены дружелюбно. Были среди них те, кто считал идею экспедиции авантюрой. Были те, кто боялся усиления светской власти в ущерб церковной. Были даже те — об этом брат Иоанн говорил шёпотом, — кто тайно сочувствовал пиратам или имел с ними дела.

— Политика, — с горечью сказал он. — Даже в Церкви она есть. Дьявол везде найдёт себе слуг.

Синод заседал в главном храме Благовещенска — огромном здании из белого камня, увенчанном золотым крестом. Внутри было прохладно и сумрачно. Свет проникал через узкие окна-бойницы, расписанные библейскими сценами. Посередине зала стоял длинный дубовый стол, за которым сидели девять человек. Девять старейшин, облачённых в чёрные рясы с серебряным шитьём.

Я стоял перед ними, чувствуя себя как на суде. Брат Иоанн сидел слева от меня, Юсуф-бей — справа. Присутствие турка было демонстративным — мы хотели показать, что экспедиция имеет межгосударственную поддержку.

— Брат Алексей, — начал председатель Синода, сухой старик с пронзительными голубыми глазами. Его звали владыка Михаил, и он слыл одним из самых консервативных членов совета. — Нам известно о ваших подвигах. Оборона Новой Фактории и Большого Ската — деяния, достойные хвалы. Но то, что вы предлагаете сейчас — это война. Полномасштабная, наступательная война. Понимаете ли вы, каковы могут быть последствия?

— Понимаю, ваше преосвященство, — ответил я, стараясь говорить ровно и спокойно. — Последствия нашего бездействия будут хуже. Пираты Тортуги уже не просто грабят суда. Они атакуют острова. Они убивают наших людей. Если мы не нанесём удар сейчас, через год они соберут флот, который сможет угрожать даже Благовещенску.

— Громкие слова, — подал голос другой член Синода, толстый человек с масляным взглядом. — Но чем вы докажете, что ваш план сработает? Сколько людей вы положите на рифах Тортуги? Сколько кораблей потеряете?

Я развернул карты. Те самые, что мы составили с Германом Демидовичем и Фомой. И начал объяснять. Чётко, по пунктам. План десанта. План блокады. Использование тайного прохода. Амнистия для рядовых пиратов. Международная поддержка.

Я говорил больше часа. Синод слушал. Иногда перебивали вопросами — колкими, проверяющими. Но я был готов. За эти дни я продумал каждую деталь, просчитал каждый риск.

Когда я закончил, в зале воцарилась тишина.

— Допустим, — произнёс наконец владыка Михаил. — Допустим, мы дадим согласие. Что вам нужно от нас?

— Полный доступ к Арсеналу, — ответил я. — Оружие, порох, специальное снаряжение. Право реквизировать торговые суда. Мандат на мобилизацию ополчения. И благословение Церкви.

— Благословение? — переспросил толстяк. — Вы хотите, чтобы мы объявили крестовый поход?

— Нет, — я покачал головой. — Крестовые походы были против иноверцев. А здесь — свои. Заблудшие души. Я хочу, чтобы Церковь объявила амнистию тем, кто добровольно сдастся. И чтобы каждый солдат знал: он идёт не убивать, а восстанавливать справедливость.

Синод зашептался. Я чувствовал, что чаша весов колеблется.

И тут поднялся брат Иоанн.

— Владыки, — произнёс он тихим, но твёрдым голосом. — Я служил Особому отделу тридцать лет. Я видел много угроз. Но Тортуга — это раковая опухоль. Если мы не вырежем её сейчас, она убьёт всё, что мы построили. Я ручаюсь за брата Алексея. Если он говорит, что сможет — значит, сможет. Дайте ему то, что он просит.

Его слово имело вес. Я увидел, как изменились лица членов Синода.

— Хорошо, — сказал владыка Михаил после долгой паузы. — Мы даём согласие. С Богом.

Когда мы вышли из храма, меня шатало от усталости. Но внутри была эйфория. Мы получили то, что хотели. Теперь дело было за малым — воплотить план в жизнь.

— Поздравляю, Алексей Петрович, — усмехнулся Юсуф-бей. — Вы говорили как настоящий адмирал. Султан будет доволен, что мы заключили этот союз.

— Благодарю, капитан, — ответил я. — Но адмиралом я стану только тогда, когда Тортуга будет лежать в руинах. А пока — работа.

Мы направились к Главному Арсеналу. Это было массивное здание на окраине Благовещенска, обнесённое высокой стеной и охранявшееся круглосуточным караулом. Внутри хранилось то, ради чего, собственно, и существовал «Проект». Технологии, оружие, оборудование — всё, что осталось от погибшей цивилизации и было сохранено Церковью.

Начальник арсенала, сухой педантичный человек по имени отец Савватий, встретил нас у ворот. У него были чёрные нарукавники и вечная чернильная клякса на пальце.

— Брат Иоанн предупредил меня, — сказал он. — Вы получите всё по списку. Пройдёмте.

Внутри Арсенал напоминал музей и склад одновременно. На стеллажах лежали карабины, револьверы, сабли. В ящиках — боеприпасы. У стен стояли пушки — от лёгких десантных единорогов до тяжёлых осадных мортир.

Но меня интересовало особое снаряжение.

— Взрывчатка, — сказал я. — Мне нужна взрывчатка для подрыва ворот и стен. И средства для бесшумного боя.

Отец Савватий поджал губы.

— Взрывчатка у нас есть, — неохотно признал он. — Старые запасы.

Он отпер тяжёлую дверь, и мы вошли в небольшую комнату, заставленную металлическими ящиками с маркировкой. У меня перехватило дыхание. Это был пластит. Самый настоящий пластит. Я не видел его с тех пор, как попал в этот мир.

— Откуда? — только и спросил я.

— Наследие Проекта, — уклончиво ответил Савватий. — Хранится уже много лет. Но использовать — ни разу не использовали. Слишком опасно. Если такое взорвать не в тех руках…

— В тех, — жёстко сказал я. — Теперь это в тех руках.

Я взял один брусок, повертел в пальцах. Холодный, тяжёлый, знакомый до дрожи. С этой штукой можно было вынести ворота любой крепости. Или подорвать стену. Или заложить мину под фортом. Возможности были колоссальные.

— Ещё мне нужно подводное снаряжение, — добавил я. — Дыхательные трубки, маски или что-то подобное.

— Есть кое-что, — кивнул Савватий. — Примитивное, но работает. Ласты, маски. И несколько дыхательных аппаратов на сжатом воздухе. Старые, но я проверял — держат заряд.

Я усмехнулся про себя. Церковь запрещала многие технологии, но для себя делала исключения. Впрочем, сейчас это было мне на руку.

— Отлично, — сказал я. — Готовьте к погрузке. Всё, что есть.

Из Арсенала мы вышли с братом Иоанном уже в сумерках. Составленный список необходимого был внушителен, но Савватий обещал подготовить всё в течение недели. Неделя — это было много, но я понимал, что быстрее не получится. Нужно было проверить каждый ящик, каждый заряд, каждый механизм.

— Как ощущения, Алексей? — спросил брат Иоанн, когда мы шагали по вечерним улицам. — Ты теперь — генерал без армии, но с огромным арсеналом.

— Ощущения, что я ввязался в самое большое дело в своей жизни, — ответил я. — И что у меня нет права на ошибку.

— Это правильно, — серьёзно сказал он. — Но помни: ошибки будут. Нельзя всё предусмотреть. Главное — уметь их исправлять на ходу.

Мы остановились у гостиницы, где мне выделили комнату.

— Завтра я возвращаюсь в Новую Факторию, — сказал я. — Нужно начинать сбор людей. А ты останешься здесь, в Благовещенске?

— Да, — кивнул брат Иоанн. — Буду держать руку на пульсе. Синод переменчив, а у нас слишком много врагов, чтобы расслабляться. Кроме того, нужно координировать поставки и связь. Телеграф — великое дело, но он требует постоянного внимания.

— Тогда до связи, — я пожал ему руку.

— До связи, брат Алексей. И да пребудет с тобой Бог.

Я вошёл в гостиницу, поднялся в свою комнату и рухнул на кровать. Завтра снова в путь. Завтра — новый этап. Нужно набрать минимум тысячу бойцов, обучить их, распределить по кораблям. Нужно договориться с капитанами. Нужно провести разведку.

Но сейчас, на одну ночь, я мог позволить себе просто закрыть глаза и подумать об Аглае. О том, как она там, на Большом Скату. Как справляется с ранеными. Как носит под сердцем нашего ребёнка. И о том, что очень скоро мы снова будем вместе.

Война войной, а жизнь продолжалась. И ради этой жизни я был готов идти до конца.

Часть 08. Кузница войны

Новая Фактория гудела, как растревоженный улей. За те две недели, что я провёл в Благовещенске и на Большом Скате, город изменился до неузнаваемости. Улицы, ещё недавно тихие и размеренные, запрудили люди. Ополченцы с разных островов, приватиры, рыбаки, решившие записаться в экспедиционный корпус, просто искатели удачи, почуявшие запах большой добычи. В порту яблоку негде было упасть — корабли стояли борт к борту, разгружали припасы, порох, оружие.

«Аглая» с трудом нашла место у дальнего пирса. Едва мы ошвартовались, как на борт поднялся запыхавшийся посыльный — на этот раз не от брата Иоанна, а от моего собственного штаба, который уже сформировался сам собой в моё отсутствие.

— Алексей Петрович! — выпалил парнишка, протягивая мне сложенную записку. — Велено передать немедля! Там такое…

— Что «такое»? — спросил я, разворачивая бумагу.

— Союзники прибыли, — выдохнул он. — Негры. С Анисимом во главе. Целая флотилия! И ещё люди с Овечьих островов подтянулись.

Я быстро пробежал глазами записку. Почерк Леонтия, скупой и деловой: «Алексей. Прибыли Анисим — семь баркасов, сто двадцать бойцов. Прибыл Василь — пять шхун, двести человек. Ждут тебя в доме совета. Есть новости от Иоанна».

Анисим. Тот самый бывший «негр», а ныне — полноправный член общины, крещёный и уважаемый человек. И Василь — скользкий, но полезный делец с Вольного, который всегда умел оказаться на правильной стороне. Их участие означало, что экспедиция действительно становится всеобщей.

— Передай — скоро буду, — сказал я посыльному и повернулся к команде. — Байкин, остаёшься за старшего. Разгружаем снаряжение из Арсенала. Пластит и подводное снаряжение — в особый трюм, под охрану. Никого постороннего к ним не подпускать.

— Понял, командир, — кивнул Байкин.

Дом совета Новой Фактории стал штаб-квартирой экспедиции. Большой зал, ещё недавно пустовавший, теперь напоминал военный совет в осаждённой крепости. Посередине стоял огромный стол с картами. На стенах висели списки — корабли, люди, грузы. И повсюду были люди. Капитаны, офицеры, курьеры.

Когда я вошёл, сидевший за столом Леонтий поднялся и кивнул на дверь в соседнюю комнату.

— Там ждут, — сказал он. — Анисим и Василь. И ещё один гость. Из Благовещенска.

— Кто?

— Архитектор. Или, вернее, военный инженер. Брат Иоанн прислал. Говорит, без него крепость не взять.

Я вошёл в соседнюю комнату. За столом сидели Анисим — высокий, темнокожий, с массивным серебряным крестом на груди, и Василь — лысоватый, с бегающими глазками, но одетый на этот раз скромно, без обычных своих перстней. Третьим был незнакомый человек в простой серой рясе, с лицом учёного и руками, перепачканными чернилами.

— Алексей Петрович! — Анисим поднялся и крепко пожал мне руку. — Слышал, ты тут воюешь без нас. Нехорошо.

— Рад, что вы здесь, — ответил я искренне. — Без вас было бы тяжело.

— Мы помним добро, — серьёзно сказал Анисим. — Ты дал нам шанс стать людьми. Теперь мы докажем, что стали ими не зря.

Василь тоже встал, но его приветствие было более сдержанным.

— Богданов, — сказал он. — Я пришёл не из благодарности, а из расчёта. Если Тортуга падёт — Вольный станет главным торговым портом на юге. Мне это выгодно. Но не думай, что я отсижусь. Мои люди пойдут в бой.

— Принято, — кивнул я. — Расчёт — тоже хороший мотив. Главное, чтобы в бою не дрогнули.

Третий гость поднялся и коротко поклонился.

— Отец Савватий из Арсенала рекомендовал меня вашему вниманию, — произнёс он тихим, интеллигентным голосом. — Моё имя — отец Макарий. Я занимаюсь… фортификацией. В мирное время строю храмы. В военное — помогаю их разрушать. Брат Иоанн сказал, что у вас есть осадные орудия и пластит. Без грамотного применения это просто груда металла и взрывчатки.

— Очень кстати, — искренне сказал я. — Вы знаете Тортугу?

— По картам, — ответил он. — Но карты у вас, как мне сказали, превосходные. Мы с братом Леонтием уже начали расчёты. У меня есть несколько идей по разрушению внешних фортов.

Я оглядел всех троих. Анисим — сила и преданность, Василь — прагматизм и ресурсы, отец Макарий — мозг. Пазл складывался.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда за работу. Через полчаса общий совет. А пока… Леонтий!

В дверях тут же возник мой «начальник штаба».

— Что с остальными? — спросил я. — Где Герман Демидович?

— Здесь, — Леонтий кивнул в сторону порта. — Приводит в порядок свою старую шхуну. Говорит, поведёт её в бой лично.

— Фома?

— Под охраной, но в приличных условиях. Ждёт твоих распоряжений.

— Вера и Пламен?

— Прибыли вчера. Пламен ранен, но лёгкое. Вера при нём. И ещё — Аглая. Пришла на пакетботе сегодня утром. Она в лазарете, помогает нашим врачам с сортировкой раненых.

Сердце пропустило удар.

— Аглая здесь?

— Так точно.

Я бросил всё и почти бегом направился к зданию, где располагался временный лазарет. Старый купеческий склад, переоборудованный в госпиталь, встретил меня запахом спирта, бинтов и страдания. Но здесь, среди стонов раненых и суеты санитаров, я увидел её.

Аглая стояла у койки, склонившись над молодым ополченцем с перевязанной грудью. Она говорила ему что-то тихое, успокаивающее, и её руки уверенно поправляли повязку. Волосы были убраны под косынку, на плечах — медицинский халат поверх простого платья. Она не заметила меня сразу, но, словно почувствовав взгляд, подняла голову.

Её лицо осветилось той самой улыбкой, ради которой я был готов свернуть горы.

— Лёша, — тихо сказала она, отходя от койки. — Ты вернулся.

— Вернулся, — я обнял её, прижал к себе. — И ты здесь.

— Я же обещала, — она отстранилась и посмотрела на меня строго. — У тебя усталый вид. Ты спал вообще?

— Немного, — признался я. — Много дел.

— Это подождёт, — безапелляционно заявила она. — Сейчас ты пойдёшь в нашу комнату и поспишь хотя бы пару часов.

— Аглая, у меня совет через полчаса…

— Значит, через полчаса я тебя разбужу, — отрезала она. — А до этого — никаких карт и советов. Ты не железный.

Я не стал спорить. Иногда командующий должен подчиняться.

Комната, которую выделили нам в доме совета, была маленькая, но уютная. Кровать, стол, умывальник. Я лёг, и Аглая присела рядом, положив руку мне на лоб.

— Я горжусь тобой, — тихо сказала она. — Все вокруг только и говорят о том, что ты спас Большой Скат, что ты собираешь флот. Я слышала, как старые капитаны обсуждают твой план. Они верят в тебя, Лёша.

— А ты? — спросил я, глядя в её серые глаза.

— Я боюсь, — честно ответила она. — Очень боюсь. За тебя, за нашего малыша, за себя. Но страх не значит слабость. Я пойду с тобой и буду делать своё дело. Ты — моя сила, Лёша. А я — твоя.

Я сжал её руку. В этот момент, перед бурей, которая должна была вот-вот разразиться, эта простая истина была для меня важнее всех военных планов.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Спи.

Я закрыл глаза и провалился в темноту.

Через полчаса, как и обещала, Аглая разбудила меня. Я чувствовал себя немного лучше — короткий сон снял пелену усталости с глаз. Умылся холодной водой, переоделся в чистый мундир и направился в большой зал.

Там уже собрались все. Капитаны, офицеры, союзники. Человек тридцать, не меньше. При моём появлении разговоры стихли.

Я прошёл к столу с картами и обвёл взглядом присутствующих.

— Господа, — начал я. — Благодарю всех, кто откликнулся на призыв. Сегодня нас здесь немного. Но через месяц, когда флот будет готов к выходу, нас будет больше тысячи. Это будет самая крупная операция со времён основания Христианских Территорий. И она решит судьбу всего нашего мира.

Я развернул главную карту — план Тортуги, составленный из данных Германа Демидовича, Фомы и моих собственных наблюдений.

— Наша цель, — я указал на карту, — главный пиратский остров. Крепость, которую не могли взять десятилетиями. Но мы возьмём. Потому что у нас есть то, чего не было у тех, кто пытался раньше. Единство. Союзники. Знание. И оружие.

Я кивнул отцу Макарию. Тот подошёл к карте и начал объяснять техническую часть. План подрыва ворот. План нейтрализации береговых батарей. Расчёт времени и сил.

Слушали внимательно. Даже Василь перестал крутить в пальцах монетку.

Затем поднялся Герман Демидович. Несмотря на возраст, он говорил чётко и властно.

— Фарватеры, — сказал он. — Без них всё остальное — пыль. Я поведу первую линию. Фома — вторую. Риск огромный, но он просчитан. Если вы мне доверитесь — я проведу вас через рифы так, как провёл бы своего сына.

Я посмотрел на Анисима. Тот молча кивнул, давая понять, что его люди готовы.

Совет длился четыре часа. Обсуждали каждую мелочь. Сроки выхода. Состав эскадр. Распределение десанта. Связь между кораблями. Медицинское обеспечение — здесь слово взяла Аглая, и её слушали с не меньшим вниманием, чем меня.

Когда все разошлись, за окнами уже стемнело. Я остался в зале один, если не считать Леонтия, который продолжал корпеть над списками.

— Ну как? — спросил я у него.

— Масштабно, — ответил он, не поднимая головы. — Очень масштабно. Но реально. Если всё пойдёт по плану — через полтора месяца мы войдём в историю.

— Если пойдёт по плану, — усмехнулся я. — А планы, как известно, живут только до первого выстрела.

В коридоре меня ждал Фрол.

— Алексей Петрович, — негромко сказал он. — Там Фома просится на разговор. Говорит, что вспомнил кое-что важное. О Никоне Большом.

— Иду.

Фома сидел в своей комнате под охраной. Когда я вошёл, он поднялся.

— Я слушаю.

— Есть вещь, которую я не сказал на допросе, — начал он. — Просто потому, что не был уверен. Но теперь, когда вы идёте на штурм… это может быть важно.

— Говори.

— У Никона есть племянник, — произнёс Фома. — Молодой, злой, амбициозный. Зовут Гришка Коготь. Никон его к себе прибил после того, как ты убил его сына. Так вот, этот Гришка ненавидит Никона почти так же сильно, как тебя.

— Почему?

— Потому что Никон держит его на вторых ролях. Не даёт власти. Гришка хочет быть главным, но дядя его затирает. Если бы нашёлся способ… договориться с ним, обещать ему Тортугу после смерти Никона…

— Это предательство.

— Это война, — пожал плечами Фома. — На войне все средства хороши. Подумай, Алексей Петрович. Одно письмо может сэкономить сотни жизней.

Я долго смотрел на него.

— Ты знаешь, как с ним связаться?

— Знаю, — кивнул Фома. — У меня есть надёжный человек на Вольном, который может передать весточку.

— Хорошо, — медленно произнёс я. — Готовь письмо. Но текст буду писать я. И если ты попытаешься сыграть в свою игру…

— Понял, — быстро сказал Фома. — Я в вашей власти, Алексей Петрович. Я не глуп.

Я вышел из комнаты. В голове крутилась новая мысль. Посеять раздор среди пиратов. Ударить не только снаружи, но и изнутри. Это было грязно, но Фома прав — на войне все средства хороши. И если письмо к Гришке Когтю поможет сократить путь к победе — я его напишу.

Ночь опустилась на Новую Факторию, но работа не прекращалась. Где-то грузили боеприпасы. Где-то тренировались штурмовые группы. Где-то ковали абордажные крючья и точили сабли.

Кузница войны работала на полную мощь. И я, стоя у окна и глядя на огни в порту, знал, что скоро эта мощь обрушится на Тортугу.

Страха не было. Только холодная, сосредоточенная решимость. И тихая молитва о том, чтобы всё получилось.

Часть 09. Молитва перед бурей

Последняя неделя перед выходом флота стала самой тяжёлой. Не физически — физически я был готов ко всему. Тяжёлой морально. Каждый день приходили новости: где-то пиратский баркас попытался прорваться через дозоры и был потоплен. Где-то на Вольном перехватили шпиона, который пытался передать на Тортугу сведения о наших приготовлениях. Где-то телеграфная линия, связывающая Новую Факторию с Благовещенском, оказалась перерезана, и трое суток связисты под проливным дождём восстанавливали её.

Война ещё не началась, но её тени уже ложились на всё вокруг.

Я почти не спал. Еда стала просто топливом. Мысли бежали по замкнутому кругу: фарватеры, десант, форты, тайный проход, фарватеры, десант… Иногда казалось, что голова лопнет от напряжения. Но я гнал эти мысли. Нельзя было раскисать.

За два дня до выхода я собрал последний большой совет. В доме совета Новой Фактории яблоку негде было упасть. Все капитаны, все командиры отрядов, все союзники. Анисим и Василь, Юсуф-бей и Герман Демидович, отец Макарий и полковник Иона. Даже Пламен, ещё бледный после ранения, но упрямо стоявший на ногах. И Вера, державшаяся чуть позади него, — она настояла на том, чтобы идти в поход санитаркой.

И, конечно, Аглая. Она сидела у стены, рядом с другими врачами, и внимательно слушала. Встретившись со мной взглядом, она чуть заметно улыбнулась. Эта улыбка была дороже любого одобрения Синода.

— Господа, — начал я, когда все расселись. — Через двое суток мы выходим. План утверждён, силы собраны, оружие погружено. Осталось только одно: сделать так, чтобы каждый человек в этой комнате и каждый боец на кораблях знал, что ему делать. Не в бою — в бою каждый будет драться, как умеет. А до боя. Во время перехода. В момент высадки.

Я развернул большой лист с итоговой диспозицией.

— Флот разделён на три эскадры. Первая, авангардная — шхуны и бриги под командованием Германа Демидовича. Задача: первыми войти в фарватер, подавить береговые батареи и расчистить путь. Вторая, основная — линейные корабли и транспорты с десантом. Командование — я. Задача: высадка главных сил и штурм крепости. Третья, резервная — турецкие фелуки и лёгкие суда под командованием Юсуф-бея. Задача: блокада острова, перехват беглецов, поддержка с моря.

Герман Демидович кивнул, поглаживая усы. Юсуф-бей прижал руку к груди.

— Теперь — десант, — продолжал я. — Главные силы высаживаются тремя волнами. Первая волна — штурмовые группы Анисима и моей «Боевой пятёрки». Они идут первыми, захватывают плацдарм и держат его. Вторая волна — ополчение и янычары. Основная ударная сила. Третья волна — резерв и медицинская служба.

Я посмотрел на Аглаю. Она едва заметно кивнула — мол, мы готовы.

— Отец Макарий, — обратился я к инженеру. — Ваша часть.

Отец Макарий поднялся и сухим, академическим тоном начал объяснять план подрыва. Где будут заложены заряды пластита. Как будут подорваны ворота цитадели. Как нейтрализовать форты, если они окажут сопротивление.

— Взрывчатки достаточно, — подытожил он. — При грамотном использовании мы можем обрушить стену в любом месте. Но нужна точность. И нужны люди, которые не побоятся заложить заряд под огнём.

— Такие люди есть, — сказал Анисим. — Мои парни.

— И мои, — добавил Байкин.

— Теперь — тайный проход, — я развернул карту пещер, составленную Германом Демидовичем и дополненную Фомой. — Вот здесь, на восточном склоне. В отлив вход обнажается. Группа ныряльщиков с подводным снаряжением из Арсенала проникнет внутрь, закрепится и откроет ворота изнутри. Командовать группой будет Фрол. Пойдут добровольцы.

Фрол, сидевший в углу, молча кивнул. Его лицо было спокойно, но я знал, что за этим спокойствием — стальная решимость.

— И последнее, — я обвёл взглядом всех. — Амнистия. Тем пиратам, кто добровольно сложит оружие, гарантируется жизнь. Это официальное решение Синода. Рядовым — свобода и возможность начать новую жизнь. Капитанам — суд, но не казнь. Исключение — Никон Большой и его ближний круг. Они должны быть взяты живыми или мёртвыми.

— Почему такая милость? — хмуро спросил Василь.

— Потому что мы не звери, — ответил я. — И потому что если пираты будут знать, что сдача сохранит им жизнь, они будут драться менее отчаянно. Это спасёт жизни наших людей.

Совет закончился затемно. Когда все разошлись, я ещё долго стоял над картами, проверяя каждую мелочь. В голове крутилась одна мысль: «А что, если я что-то упустил? Что, если есть фактор, который я не учёл?»

— Лёша, — голос Аглаи вывел меня из задумчивости. — Идём. Уже поздно.

— Ещё немного…

— Нет, — она взяла меня за руку. — Завтра тоже будет день. Ты нужен людям отдохнувшим, а не загнанным.

Я сдался. Мы вышли на крыльцо дома совета. Ночь была тихая, звёздная. В порту горели фонари, покачивались мачты кораблей. Где-то далеко, у костров на берегу, слышалась негромкая песня — ополченцы коротали вечер.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила Аглая, прижимаясь ко мне.

— О чём?

— О том, как странно устроена жизнь. Когда ты только появился у нас, я думала — вот чужак, странный человек из ниоткуда. А теперь ты — сердце всего этого. Люди идут за тобой. Верят тебе. И я… я не представляю свою жизнь без тебя.

— Я тоже, — сказал я. — Без тебя ничего этого не было бы. Ты — мой якорь, Аглая.

Мы постояли молча, глядя на звёзды.

— Завтра я ухожу на «Аглае» в краткий пробный поход, — сказал я. — Проверим связь между эскадрами, проведём учения десанта. А через день — общий выход.

— Я буду готова, — сказала она.

Утром следующего дня мы провели учения. В бухте Новой Фактории, подальше от посторонних глаз, высадили учебный десант. Шлюпки шли к берегу, прикрываемые огнём с кораблей. Бойцы выскакивали на песок, рассыпались цепью. Всё проходило чётко, слаженно.

Я наблюдал с мостика «Аглаи» и делал пометки. Где-то задержка, где-то путаница с сигналами. Но в целом — работало. Люди были обучены. Оружие проверено. Связь между эскадрами налажена через систему флажных сигналов и, для ближней дистанции, через мегафоны.

— Неплохо, — заметил стоявший рядом Игнатий. — Для сброда, собранного за месяц, очень даже неплохо.

— Это не сброд, — ответил я. — Это ополчение. Они защищают свои дома. А это лучшая мотивация.

К вечеру учения закончились. Я отпустил людей отдыхать, а сам остался на «Аглае». Нужно было ещё раз проверить подводное снаряжение для группы Фрола. Пластит для отца Макария. Боеприпасы для штурмовых групп.

Иван-моторист доложил, что стирлинги в идеальном состоянии. «Хоть сейчас на край света», — сказал он. Я верил ему.

Ночь перед выходом я почти не спал. Не от тревоги — от сосредоточения. В голове раз за разом прокручивался план. Первая эскадра входит в фарватер. Мы ждём сигнала. Высаживаем десант. Захватываем плацдарм. Подрывники закладывают заряды. Группа Фрола уходит в пещеры. Штурм. И — победа.

Всё просто. На бумаге.

На деле будет хаос, кровь и смерть. Я знал это. Но я также знал, что мы готовы. Как никогда.

На рассвете последнего дня, за несколько часов до отплытия, я зашёл в лазарет. Аглая уже была там — проверяла инструменты, бинты, медикаменты. Рядом хлопотала Вера.

— Всё готово, — доложила Аглая, увидев меня. — Четыре хирургических набора. Запас бинтов на триста раненых. Хлороформ. Антибиотики из запасов Арсенала. Справимся.

— Только бы не пригодилось, — мрачно пошутил я.

— Пригодится, — серьёзно ответила она. — На такой операции без раненых не бывает. Но мы сделаем всё, чтобы их спасти.

Я обнял её.

— Помни, ты не только врач. Ты — моя жена. И мать нашего будущего ребёнка. Если что-то пойдёт не так…

— Ничего не пойдёт не так, — твёрдо сказала она. — Мы вернёмся. Все вместе.

В полдень прозвучал сигнал сбора. На рейде Новой Фактории выстроился весь флот. Тридцать два вымпела. От огромных линейных кораблей до юрких десантных баркасов. На мачтах развевались флаги — кресты Христианских Территорий, османские полумесяцы, личные вымпелы капитанов.

Я стоял на мостике «Аглаи» и смотрел на эту армаду. Сердце билось ровно и сильно. Страха не было. Только холодная, ясная решимость.

— Сигнал к выходу? — спросил Игнатий.

— Давай.

На грот-мачте «Аглаи» взвился флажный сигнал: «Флоту — следовать за мной». И армада пришла в движение.

Паруса наполнились ветром. Корабли, один за другим, начали выходить из бухты. Это было величественное зрелище — лес мачт, белые паруса на синем море, блеск орудийной меди в лучах солнца.

Мы шли на войну. Но в этой войне мы были не захватчиками, а освободителями. Мы шли не убивать, а защищать. И каждый человек на этих кораблях знал это.

Где-то там, за горизонтом, лежала Тортуга. Пиратское гнездо, которое терроризировало острова десятилетиями. Через несколько дней оно узнает, что такое настоящее возмездие.

— Курс на Тортугу! — скомандовал я.

«Аглая» легла на ветер и устремилась вперёд, ведя за собой армаду. Война началась. И мы должны были победить.

Часть 10. Воды скорби

Переход до Тортуги занял четверо суток. Четверо суток, в течение которых море проверяло нас на прочность. Ветер, сначала попутный, на второй день сменился на штормовой норд-вест. Волны вздымались на высоту трёх саженей, швыряя корабли, как щепки. Линейные корабли ещё держали строй, но лёгким шхунам и баркасам приходилось тяжело. Один из транспортов с припасами дал течь, и его пришлось бросить, предварительно перегрузив самое ценное на другие суда.

Людей изматывала качка. Даже опытные моряки ходили с зелёными лицами. Ополченцы, многие из которых никогда не выходили в открытое море, лежали пластом в трюмах, страдая от морской болезни. Аглая и Вера сбивались с ног, раздавая травяные настои и помогая тем, кому было совсем худо.

Но шторм сделал и хорошее дело. Он прикрыл наше приближение. Ни один пиратский дозор не рискнул бы высунуться в такую погоду. И когда на рассвете четвёртого дня ветер стих и горизонт очистился, мы увидели нашу цель.

Тортуга.

Она поднималась из моря, как спина исполинского чудовища. Тёмные скалы, изрезанные бухтами и ущельями. Зелень тропических лесов, покрывавшая склоны. И над всем этим, на самой высокой точке острова, — массивный силуэт Цитадели. Даже с расстояния в несколько миль она выглядела устрашающе. Высокие стены из серого камня, квадратные башни по углам, пушечные амбразуры, смотрящие в море.

— Вот она, — тихо произнёс стоявший рядом Герман Демидович. В его голосе звучала странная смесь ненависти и почтения. — Двадцать лет я мечтал увидеть её снова. Только теперь — с флотом за спиной.

— Красивое место, — заметил Байкин. — Жаль, что придётся его разрушить.

— Ничего, — отрезал я. — Построим что-нибудь получше.

Флот начал перестроение в боевой порядок. Первая эскадра Германа Демидовича выдвинулась вперёд. Её задача — войти в фарватер и подавить береговые батареи. Вторая эскадра, основная, держалась на расстоянии, готовая ринуться в прорыв. Третья, резервная, рассыпалась веером, блокируя возможные пути отхода.

На палубе «Аглаи» царила напряжённая тишина. Люди проверяли оружие, молились, писали последние письма. Я обходил корабль, стараясь заглянуть в глаза каждому. Это был мой ритуал — молчаливое обещание быть с ними до конца.

— Командир, — ко мне подошёл Фрол. Его плечо уже почти зажило, двигался он свободно. — Группа готова. Ныряльщики снаряжены. Ждём только отлива.

— Помни, Фрол, — сказал я, кладя руку ему на плечо. — От вас зависит очень многое. Если удастся открыть ворота изнутри — мы сэкономим сотни жизней.

— Сделаем, Алексей Петрович, — просто ответил он. — Не впервой.

Я посмотрел на его спокойное, обветренное лицо, на шрам через бровь, на неизменную трубку в зубах. Фрол никогда не говорил много. Но я знал: он сделает. Или умрёт, пытаясь.

В полдень с флагмана Германа Демидовича взвился сигнал: «Вхожу в фарватер. Приготовиться».

Я поднялся на мостик. Игнатий стоял у штурвала, его морщинистые руки спокойно лежали на спицах. Иван-моторист был внизу, у своих драгоценных стирлингов. Канониры замерли у орудий.

Первая эскадра, выстроившись кильватерной колонной, начала втягиваться в узкий проход между рифами. Это было самое опасное место. «Бутылочное горлышко» у входа в бухту Тортуги было гораздо уже и коварнее, чем у Большого Ската. Слева и справа из воды торчали острые, как акульи зубы, скалы. Течение здесь было непредсказуемым, а глубина менялась каждые несколько саженей.

— Держитесь ближе к левому краю, — бормотал Герман Демидович в переговорную трубу, хотя я его не слышал. Я знал этот манёвр наизусть. Мы отрабатывали его на картах десятки раз.

И тут с берега ударили пушки.

Береговые батареи Тортуги ожили. Огромные клубы дыма поднялись над скалами, и через несколько секунд вода вокруг головного корабля эскадры вздыбилась фонтанами. Первый залп лёг с недолётом, но второй накрыл цель. Я видел, как на палубе флагмана взметнулись щепки и упала бизань-мачта.

— Ответный огонь! — скомандовал кто-то на флагмане, и орудия первой эскадры заговорили в ответ.

Завязалась артиллерийская дуэль. Пираты стреляли из хорошо защищённых позиций, но у нас было преимущество в числе стволов. Кроме того, отец Макарий заранее рассчитал углы обстрела, и наши корабли держались в «мёртвых зонах», где пиратские ядра не могли их достать.

Но один корабль всё же получил серьёзное попадание. Бриг «Святой Пётр», шедший третьим в колонне, налетел на подводный риф, уклоняясь от огня, и начал тонуть. Команда прыгала в воду, цепляясь за обломки. Я стиснул зубы, но ничем не мог помочь. Сейчас главное было — прорваться.

— Сигнал от Демидовича! — крикнул Глеб с марса. — «Фарватер чист. Подавил батареи. Начинайте вторую фазу».

— Пора! — выдохнул я. — Игнатий, вперёд!

«Аглая» рванулась в проход. За нами двинулась вся вторая эскадра — линейные корабли, транспорты, баркасы с десантом. Мы шли сквозь дым и пламя. Справа горела подбитая пиратская батарея. Слева, на скалах, лежал разбитый корпус «Святого Петра». Вода была усеяна обломками и телами.

Но мы прошли. Фарватер остался позади, и перед нами открылась главная бухта Тортуги.

Она была огромна. Гораздо больше, чем я представлял по картам. В кольце скал лежала спокойная голубая вода, а на берегу раскинулся пиратский город — хаотичное скопление деревянных домов, складов, таверн и причалов. И над всем этим, на вершине скалы, господствовала Цитадель — мрачная, серая, ощетинившаяся пушками.

В бухте стояли пиратские корабли. Десятка два шхун и бригантин, с чёрными флагами на мачтах. Но они не выходили в море. Почему-то медлили.

— Чего они ждут? — спросил Байкин.

— Не знаю, — ответил я. — Но это нам на руку. Начинаем высадку!

Десантные баркасы, гружённые бойцами, начали отваливать от бортов транспортов. Первая волна — штурмовые группы Анисима и моей «Боевой пятёрки» — направилась к берегу. Их прикрывали огнём линейные корабли, которые встали на якоря и открыли беглый огонь по пиратским судам и береговым укреплениям.

Закипел бой на воде. Пиратские шхуны наконец снялись с якорей и попытались атаковать десантные баркасы, но были встречены сосредоточенным огнём. Две шхуны загорелись сразу, третья, получив ядро в ватерлинию, начала тонуть. Четвёртая попыталась пойти на таран, но была взята на абордаж янычарами Юсуф-бея, которые с яростными криками «Аллах! Аллах!» посыпались на её палубу.

Первая волна достигла берега.

Я видел, как Анисим, огромный и бесстрашный, первым выпрыгнул из баркаса и, размахивая абордажной саблей, бросился на пиратов, защищавших причалы. За ним ринулись его бойцы — темнокожие, мускулистые, с крестами на груди и яростью в глазах. Бывшие негры, ставшие людьми, теперь доказывали свою верность Христианским Территориям кровью.

Рядом с ними дралась моя «Боевая пятёрка». Братья Рыбины, слаженные, как близнецы, расстреливали пиратов из карабинов, а затем брались за сабли. Байкин, прикрывая их со спины, орудовал револьвером с быстротой молнии. Леонтий, с перевязанным лицом, командовал группой, которая зачищала пакгауз, превращённый пиратами в опорный пункт.

Плацдарм был захвачен.

— Вторая волна! — скомандовал я. — Вперёд!

Ополченцы и янычары, составлявшие главную ударную силу, двинулись к берегу. Их были сотни. С карабинами наперевес, с саблями наголо, с решимостью на лицах. Они знали, что отступать некуда. За ними — море. Впереди — враг. И только победа могла вернуть их домой.

Я оглянулся на «Аглаю». Там, на корме, стояла Аглая. Она была уже не в медицинском халате, а в простом платье, поверх которого был надет лёгкий панцирь из варёной кожи. В руках — карабин. Рядом с ней Вера и Пламен, оба вооружённые. Медицинская служба была готова высаживаться вместе с третьей волной.

Я помахал ей рукой. Она ответила тем же. И я увидел на её лице не страх, а ту же решимость, что и у меня.

Бой на берегу разгорался. Пираты, опомнившись от первого удара, начали организованное сопротивление. С крыш домов засвистели пули, из узких улочек вылетали контратакующие группы. Но наши держались. Анисим со своими людьми закрепился на причалах, Байкин удерживал пакгауз, янычары расширяли плацдарм в сторону города.

И тут я услышал то, чего ждал.

— Командир! — крикнул Глеб с марса. — Сигнал от Фрола!

Я поднял подзорную трубу. На восточном склоне горы, там, где находился замаскированный вход в пещеры, взвился условленный дымовой сигнал. Три белых клуба. Это означало: «Мы внутри. Продвигаемся. Ворота будут открыты».

— Молодец, Фрол! — выдохнул я. — Игнатий, давай сигнал отцу Макарию. Пора взрывать ворота!

Подрывная группа отца Макария уже высадилась на берег и под прикрытием штурмовых отрядов пробиралась к стенам Цитадели. Они несли с собой ящики с пластитом — тем самым, из Арсенала Проекта. Инженер лично руководил закладкой зарядов.

Я видел, как маленькие фигурки суетятся у массивных дубовых ворот, окованных железом. Пираты со стен поливали их огнём, но наши прикрывали подрывников как могли.

И вот — грохнул взрыв.

Такого звука я не слышал никогда в этом мире. Он был похож на гром небесный, на конец света. Огромный столб дыма и пыли поднялся над воротами. Когда он рассеялся, я увидел, что ворот больше нет. Вместо них в стене зияла огромная брешь.

— Ворота открыты! — закричал кто-то на берегу. — Штурм!

Янычары Юсуф-бея первыми ринулись в пролом. Их красные кафтаны мелькали в дыму, как языки пламени. За ними пошли ополченцы. Закипел бой уже внутри крепости.

И в этот момент, перекрывая шум битвы, с моря донёсся мощный гудок. Это был сигнал от резервной эскадры: «Вижу противника. Пиратские корабли идут с юга».

— Чёрт! — выругался я. — Подкрепление! Сколько их?

— Пять, нет, семь вымпелов! — ответил Глеб. — Идут под всеми парусами!

Это был резерв Тортуги. Те самые корабли, которые, видимо, базировались на южных островах архипелага и теперь спешили на помощь осаждённой Цитадели. Если они ударят с тыла, пока наши главные силы втянуты в штурм, может случиться катастрофа.

— Юсуф-бей, — сказал я в переговорную трубу. — Твоя эскадра должна их задержать. Любой ценой.

— Понял, капитан, — раздался спокойный голос турка. — Мы встретим их.

Турецкие фелуки, лёгкие и быстрые, развернулись и пошли навстречу пиратской эскадре. Это было неравное столкновение — семь пиратских шхун против пяти фелук. Но я знал, что турки будут драться до конца. Не из верности нам — из собственной гордости и ненависти к пиратам.

Я перевёл взгляд на берег. Штурм Цитадели продолжался. Бой шёл уже внутри крепости — я слышал выстрелы и крики, доносившиеся из-за стен. Отца Макария с его подрывниками я больше не видел — видимо, они пошли внутрь вместе со штурмующими.

— Игнатий, — сказал я. — «Аглая» идёт в бухту. Мы должны поддержать десант огнём с близкой дистанции.

— Есть, командир.

«Аглая» начала маневр, заходя в бухту. Мы шли мимо горящих пиратских шхун, мимо разбитых причалов, мимо плавающих в воде тел. Наши орудия били по уцелевшим огневым точкам на берегу, расчищая путь для третьей волны десанта.

На берегу я увидел Анисима. Он был ранен — кровь текла по его лицу, но он продолжал командовать, выстраивая своих бойцов для последнего броска к Цитадели.

— Держись, брат! — крикнул я ему, хотя он не мог меня слышать.

И в этот момент со стороны пещер, где оперировала группа Фрола, донеслись звуки перестрелки. Частые, ожесточённые, сливающиеся в единый гул. Фрол наткнулся на сопротивление внутри.

Я стиснул зубы. Всё висело на волоске. Исход битвы решался прямо сейчас. В эти самые минуты. И я ничего не мог сделать — только ждать и верить в своих людей.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо над Тортугой в кроваво-красный цвет. Бой продолжался. Победа была близка, но ещё не в наших руках. И только ночь могла стать судьёй в этом споре.

Часть 11. Логово зверя

Сражение распалось на десятки отдельных схваток. Общая картина боя, которую я так тщательно выстраивал в уме, рассыпалась, уступив место хаосу — тому самому хаосу, который на войне называют «туманом битвы». В дыму пожаров, в грохоте канонады, в криках раненых и умирающих невозможно было уследить за всем. Оставалось только доверять своим людям и делать своё дело.

«Аглая» маневрировала в бухте, уклоняясь от огня уцелевших береговых орудий. Игнатий работал штурвалом, как виртуоз, проводя яхту в опасной близости от скал. Наши канониры били по пиратским позициям — методично, расчётливо, экономя боеприпасы. Каждый выстрел должен был попасть в цель.

— Командир! — крикнул Глеб с марса. — Турки сошлись с пиратской эскадрой! Жарко там!

Я поднял подзорную трубу. В южном проливе, отделявшем главный остров от мелких спутников, кипел морской бой. Пять турецких фелук, юрких и вёртких, кружили вокруг семи пиратских шхун, как волки вокруг стада бизонов. Турки не пытались сойтись на абордаж — они использовали свою скорость, налетая, давая залп и снова уходя. Две пиратские шхуны уже горели. Третья лишилась грот-мачты и беспомощно дрейфовала к скалам.

Но и турки несли потери. Одна фелука, получив несколько ядер в борт, оседала в воду, и её экипаж прыгал за борт. Я видел, как сам Юсуф-бей, стоя на корме своего флагмана, размахивал саблей, подбадривая людей. Он дрался, как лев.

— Вызывай резерв! — приказал я сигнальщику. — Пусть помогут туркам!

Но резерв был уже задействован. Часть лёгких судов, оставленных для блокады, снялась и шла на помощь Юсуф-бею. Теперь всё зависело от того, как быстро пиратское подкрепление будет разбито или отогнано. Если они прорвутся в бухту — наш десант окажется зажатым между Цитаделью и морем.

На берегу штурм не прекращался ни на минуту.

Я видел, как вторая волна десанта — ополченцы и янычары — вливалась в пролом, проделанный пластитом отца Макария. Там, внутри крепости, шёл яростный, кровавый бой. Пираты защищали свой дом, свою добычу, свои жизни — и дрались с отчаянием обречённых.

Анисим, несмотря на ранение, повёл своих людей на штурм боковой башни, откуда пираты простреливали внутренний двор. Его бойцы, прикрываясь щитами из корабельной обшивки, подобрались к основанию башни и начали рубить дверь топорами. Пираты сверху сыпали в них стрелами, лили кипящую смолу, но бывшие негры, стиснув зубы, продолжали своё дело. Дверь рухнула, и они ворвались внутрь.

— Молодцы, — прошептал я. — Молодцы, ребята.

И в этот момент я услышал то, от чего сердце пропустило удар.

Тишина. Перестрелка в пещерах, где оперировала группа Фрола, стихла. Ни выстрелов, ни криков. Только глухое, зловещее безмолвие.

— Что там? — спросил я, ни к кому не обращаясь.

Никто не ответил. Все смотрели на склон горы, где замер дымовой сигнал.

Прошла минута. Вторая. Третья. Я уже начал думать самое худшее, когда из тёмного провала пещерного входа показалась фигура. За ней — вторая, третья. Они шли, пригибаясь, выволакивая что-то — или кого-то — наружу.

— Глеб! — рявкнул я. — Кто это? Наши?

— Наши! — выдохнул Глеб, не отрываясь от подзорной трубы. — Фрол! И ещё трое! Они тащат раненого!

Я выдохнул с облегчением. Группа Фрола вернулась. Но какой ценой?

Через полчаса, когда шлюпка с «Аглаи» доставила Фрола на борт, я понял — цена была высокой. Из восьми ныряльщиков вернулись четверо. Двое были тяжело ранены. Фрол держался на ногах только за счёт упрямства: его левая рука висела плетью, рукав пропитался кровью, а лицо было белее парусины.

— Ворота… — прохрипел он, увидев меня. — Мы дошли. Внутренние ворота, те, что ведут к цитадели. Мы их заминировали, но пираты нас засекли. Пришлось взрывать раньше времени.

— Успешно? — спросил я, чувствуя, как пересыхает во рту.

— Да, — Фрол через силу усмехнулся. — Ворота всмятку. Проход открыт. Но нас прижали в тоннеле. Ребята… Степан и Митрич… они остались там. Прикрывали отход.

Я стиснул зубы. Степан и Митрич — двое из моей «Боевой пятёрки». Братья Рыбины лишились одного из своих, Степана. А Митрич, старый ополченец, присоединившийся к нам ещё в Новой Фактории… Их имена я запомню.

— Ты сделал всё, что мог, — сказал я, кладя руку на здоровое плечо Фрола. — Иди к Аглае, она перевяжет. Ты своё дело сделал. Дальше — мы.

Фрол кивнул и, шатаясь, побрёл к шлюпке, которая должна была доставить его в береговой лазарет.

Я повернулся к карте, разложенной на мостике. Ситуация прояснялась. Ворота Цитадели взорваны. Внутренние ворота, ведущие к сердцу крепости, тоже. Пиратская эскадра с юга связана боем с турками. Наш десант удерживает плацдарм и расширяет его.

Оставался последний рубеж. Главная башня Цитадели, где, по данным разведки, находился штаб Никона Большого. И сам Никон.

Я вызвал Байкина по переговорному устройству — одному из немногих чудес Проекта, которое я разрешил использовать. Коротковолновая связь, примитивная, но работающая в пределах прямой видимости.

— Байкин, слышишь меня?

— Слышу, командир! — сквозь треск помех донёсся его голос. — Мы у внутреннего двора. Пираты засели в главной башне. Там целый арсенал, пулемётные гнёзда, гранаты. В лоб не взять.

— Не лезь на рожон, — приказал я. — Жди подкрепления. Отец Макарий где?

— Здесь я, Алексей Петрович, — раздался спокойный голос инженера. — Заряды у меня ещё есть. Но башня старая, кладка толстая. Чтобы её обрушить, нужно заложить пластит под фундамент. А туда не подобраться.

— Подожди, — сказал я. — У меня есть мысль.

Я развернул карту пещер, которую мы составили с Германом Демидовичем. Тайный проход, которым воспользовался Фрол, вёл не только к внутренним воротам. Согласно старым чертежам, от него отходил ещё один тоннель, ведущий прямо под главную башню. Фрол не мог его использовать — у них не было времени на разведку. Но теперь, когда бой шёл уже на территории крепости…

— Где Фома? — спросил я у Байкина.

— Здесь, командир. Под охраной, как вы и приказали.

— Дай ему трубу.

Через пару секунд в динамике раздался голос Фомы.

— Слушаю, Алексей Петрович.

— Фома, есть тоннель под главную башню. Ты знаешь его?

Пауза.

— Знаю, — неохотно признал он. — Это старая дренажная система. Её почти не используют, там грязно и опасно. Обвалы случаются.

— Но пройти можно?

— Можно. Если знать куда сворачивать. Там развилка через каждые двадцать саженей. Без проводника — верная смерть.

— Значит, ты пойдёшь проводником, — отрезал я. — С тобой группа подрывников. Заложите пластит под фундаментом башни и подорвёте её изнутри. Если получится — я сдержу своё слово о баркасе.

Фома молчал. Я слышал его дыхание — частое, неровное. Он боялся. Но страх, я знал, был для него привычным спутником.

— Ладно, — наконец сказал он. — Но мне нужно пять человек. И обещание, что меня не пристрелят в спину, когда мы выйдем.

— Даю слово, — сказал я. — Байкин, подбери лучших. Не из ополчения — из наших. Кто не стрелял в Фому и не держит на него зла.

— Будет сделано, — ответил Байкин.

— Отец Макарий, готовь заряды. Времени у вас немного. Как стемнеет — выходите.

— Понял, — голос инженера был спокоен, словно речь шла о закладке фундамента для нового храма.

Я отключил связь и перевёл дух. Теперь оставалось только ждать. Ждать и молиться. Первому — я научился в этом мире хорошо. Второму — учился прямо сейчас.

Солнце село. Над Тортугой опустилась ночь, но темнота не принесла покоя. Пожары освещали бухту и город багровыми сполохами. Пальба продолжалась — то затихая, то разгораясь с новой силой. Турки, получив подкрепление, отогнали пиратскую эскадру в открытое море и теперь добивали отставшие корабли.

Я сошёл на берег. Мне нужно было увидеть всё своими глазами.

Картина, открывшаяся на причалах, была страшной. Груды тел. Разбитые баркасы. Кровь, смешанная с песком и морской водой. Но среди этого ада уже работали санитары и врачи. Аглая, с засученными рукавами, перевязывала очередного раненого прямо на земле. Её лицо было перепачкано копотью и кровью, но движения оставались чёткими, уверенными.

— Как ты? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Жива, — коротко ответила она, не отрываясь от работы. — Раненых много. Очень много. Но мы справляемся. Вера — просто золото, она за двоих работает. Устала, но не жалуется.

— А ты?

— Я — за троих, — она через силу улыбнулась. — Что с Фролом? Он был здесь, я перевязала его и отправила на «Аглаю». Говорил, что потеряли Степана и Митрича.

— Да, — глухо ответил я. — Мы их помянем. После боя.

— После боя, — эхом отозвалась Аглая.

Я пошёл дальше, к стенам Цитадели. Там, у пролома, встретил Германа Демидовича. Старый приватир сидел на обломке стены и курил трубку. Его шхуна, получившая серьёзные повреждения ещё в фарватере, стояла на якоре в бухте, а сам он, несмотря на возраст, рвался в бой.

— Что вы здесь делаете? — спросил я. — Вам бы отдыхать.

— Отдыхать будем на том свете, — проворчал он, кивая в сторону башни. — А здесь — моя война. Двадцать лет ждал. Не мог усидеть.

Я присел рядом. Он протянул мне трубку, я затянулся. Горький дым обжёг горло.

— Красивое было место, — задумчиво произнёс Герман Демидович. — До того, как пираты его захватили. Я помню, когда Цитадель ещё строили. Здесь хотели сделать форпост Проекта. Южный бастион, защищающий все острова. Не вышло.

— Теперь выйдет, — сказал я. — Мы возьмём её.

— Возьмём, — согласился он. — Но какой ценой…

В этот момент со стороны главной башни раздался ещё один взрыв. Глухой, подземный, от которого земля задрожала под ногами. Мы оба вскочили.

— Получилось! — выдохнул я.

Башня, ещё недавно казавшаяся непоколебимой, начала оседать. Стены пошли трещинами, из окон повалил дым и пыль. Огромный кусок кладки откололся и рухнул во внутренний двор, подняв тучу пыли.

— Фома и Макарий сработали, — сказал я, чувствуя, как в груди поднимается волна торжества.

Но торжество было недолгим. Когда пыль осела, я увидел, что башня устояла. Она была сильно повреждена, часть стен обрушилась, но центральная часть, ядро крепости, держалась. И из этой части, из уцелевших амбразур, снова засвистели пули.

— Чёрт! — ругнулся Герман Демидович. — Крепко строили, сволочи.

Из-за обломков показались Байкин и отец Макарий. Они тащили Фому, который хромал и держался за голову. Увидев меня, Байкин доложил:

— Заряд сработал частично. Половина пластита не взорвалась — видимо, отсырела в этом проклятом подземелье. Но башню тряхнуло знатно. Пираты в панике. Если сейчас ударить — возьмём.

— Тогда не медли, — сказал я. — Собирай всех, кто может драться. Анисим, янычары, ополчение. Последний штурм. Наша взяла!

Я посмотрел на Фому. Он стоял, опираясь на плечо одного из бойцов, и тяжело дышал. Его лицо было разбито, глаза блуждали. Но он выполнил свою часть уговора. Чудовищная, грязная работа, но он её сделал.

— Слово сдержу, — сказал я ему. — Баркас будет.

Он кивнул, не поднимая глаз.

И вот, при свете пожаров, в грохоте взрывов и треске выстрелов, мы пошли на последний штурм. Ополченцы, янычары, люди Анисима, остатки моей «Боевой пятёрки» — все, кто мог держать оружие. Мы карабкались по обломкам рухнувших стен, лезли в проломы, прорывались через огонь.

Я шёл впереди. Страха не было — только ярость, холодная, как сталь клинка. Я хотел закончить это. Хотел увидеть конец Тортуги.

Мы прорвались во внутренние покои. Здесь было темно, только вспышки выстрелов освещали путь. Пираты отчаянно сопротивлялись, каждый зал, каждый угол давался с боем. Но их было всё меньше, а нас — всё больше.

И наконец мы дошли до главного зала. Того самого зала, где, по словам Фомы, заседал совет капитанов. Где Никон Большой держал свой «тронный зал».

Двери были заперты. Но отец Макарий, берегший последний заряд, заложил его под петли. Взрыв — и двери рухнули.

Мы ворвались внутрь. Зал был огромен, освещён факелами на стенах. Посередине стоял массивный дубовый стол, за которым когда-то сидели капитаны. А за столом, у дальней стены…

Никон Большой.

Он был один. Огромный, заросший чёрной бородой, с перевязанной рукой — моя работа, ещё с той встречи. В одной руке он держал револьвер, в другой — саблю. Его глаза, налитые кровью, смотрели на меня с лютой, нечеловеческой ненавистью.

— Богданов, — прорычал он, и его голос эхом разнёсся по залу. — Я знал, что ты придёшь. Знал, что эта крыса Фома приведёт тебя.

— Всё кончено, Никон, — сказал я, выходя вперёд. — Твоя крепость пала. Твой флот разбит. Твои люди сдаются. Сдавайся и ты. Сохрани жизнь.

Он расхохотался. Это был смех безумца, человека, которому нечего терять.

— Жизнь? — прорычал он. — Ты отнял у меня всё! Флот, людей, сына! Ты думаешь, я буду молить о пощаде?

Он вскинул револьвер. Я тоже. Два выстрела слились в один. Пуля Никона обожгла мне левое плечо — резкая, ослепляющая боль пронзила руку. Моя пуля попала ему в грудь. Он покачнулся, сделал шаг назад, но устоял.

И тогда он бросился на меня с саблей.

Я выхватил свой клинок. Сталь зазвенела. Это был бой не на жизнь, а на смерть. Никон, раненный, истекающий кровью, дрался с силой раненого медведя. Его удары были тяжелы, как молоты, я едва успевал отбивать их. Левая рука висела плетью, кровь заливала рукав, но я не сдавался.

Шаг назад. Ещё шаг. Я заманивал его, давая ему выложиться. И вот, когда он сделал слишком широкий замах, я ушёл в сторону и вонзил клинок ему в бок.

Никон закричал — дико, страшно. Выронил саблю, схватился за рану. Упал на колени. Его глаза встретились с моими, и в них, кроме ненависти, я увидел удивление. Он не верил, что смертен.

— Это за Большой Скат, — тихо сказал я. — За мою жену. За моих людей.

Он ничего не ответил. Рухнул лицом вперёд и замер.

В зале воцарилась тишина. Я стоял над телом поверженного врага, тяжело дыша. Боль в плече накатывала волнами. Кровь капала на каменный пол.

— Командир! — Байкин подскочил ко мне, начал рвать рукав, перевязывать рану. — Ты как?

— Жить буду, — прохрипел я.

Кто-то из ополченцев выглянул в окно и крикнул:

— Пираты спускают флаг! Сдаются!

По залу прокатился победный гул. Люди обнимались, кричали, потрясали оружием. Тортуга пала. Война, длившаяся десятилетиями, была окончена.

Но я не чувствовал радости. Только пустоту и смертельную усталость. Я подошёл к окну, выглянул наружу. Над главной башней Цитадели спускали чёрный пиратский флаг. Вместо него поднимали другой — белый, с крестом. Наш флаг.

Где-то там, внизу, в лазарете, ждала Аглая. Где-то там, на рейде, стояла «Аглая» — мой корабль, мой дом. Где-то там, в пещерах, остались тела Степана и Митрича. И многих, многих других.

Война была окончена. Но её цена ещё только предстояло осознать.

— Пленных — под охрану, — распорядился я, превозмогая боль. — Раненых — в лазарет. Убитых — считать. И передайте на флот: Тортуга взята. Операция завершена.

Я повернулся к Байкину:

— Отведи меня к Аглае. И собери всех старших. Нужно решить, что делать дальше.

Ночь ещё не кончилась. Но самая тёмная её часть была позади. Впереди брезжил рассвет. Первый рассвет над свободной от пиратов Тортугой. Над миром, за который мы заплатили кровью. Над будущим, которое нам ещё предстояло построить.

Часть 12. Пеплы и обещания

Рассвет над Тортугой был серым. Дым пожарищ ещё стелился над бухтой, смешиваясь с утренним туманом, и солнце, поднимавшееся из-за восточных скал, казалось тусклым, размытым пятном. Запах гари, пороха и крови пропитал всё вокруг — казалось, сам воздух помнил о вчерашней битве.

Я стоял у окна в одном из уцелевших помещений Цитадели. Левая рука висела на перевязи, плечо ныло тупой, настойчивой болью. Аглая сказала, что кость не задета, пуля прошла навылет, но руку придётся беречь несколько недель. Я не спорил. После всего, что случилось, боль была почти желанной — она напоминала, что я жив.

Внизу, во внутреннем дворе, уже кипела работа. Пленных сгоняли в бывший пороховой склад — самое надёжное место для временной тюрьмы. Санитары вывозили раненых. Команды мародёров — теперь их называли «трофейными командами» — обыскивали склады и подвалы, извлекая на свет то, что пираты копили годами. Тюки тканей, бочонки с порохом, оружие, золото, серебро — всё это учитывали, описывали, грузили на транспорты.

— Алексей Петрович, — раздался за спиной голос Леонтия. — Можно?

— Заходи.

Мой «начальник штаба» выглядел так же, как я себя чувствовал — усталым до предела, но довольным. Его лицо всё ещё пересекали пластыри, но глаза блестели.

— Предварительные цифры, — сказал он, протягивая мне лист бумаги.

Я взял лист, пробежал глазами. Потери: сто сорок семь убитых, двести тридцать раненых. В proportion к общему числу участников — приемлемо. Но за каждой цифрой стояло имя. Степан Рыбин. Митрич. Десятки ополченцев, которых я знал в лицо. Янычары Юсуф-бея, павшие в морском бою. Пленные: больше трёхсот человек, включая женщин и детей — да, на Тортуге жили не только пираты, но и их семьи. Трофеи: стоимость пока не подсчитана, но ясно, что их хватит на возмещение всех расходов экспедиции и ещё останется.

— Брат Иоанн уже знает? — спросил я.

— Телеграмма ушла час назад. Ответа пока нет, но я уверен, что в Благовещенске звонят во все колокола.

— Хорошо, — я вернул ему лист. — Теперь о главном. Что с пленными капитанами?

— Двенадцать человек. Сидят отдельно, под усиленной охраной. Среди них — Гришка Коготь.

Я насторожился.

— Он жив?

— Жив и здоров, — кивнул Леонтий. — Сдался одним из первых. Говорит, что хочет говорить с тобой. Утверждает, что наше письмо получил и… готов сотрудничать.

Вот оно. То самое письмо, которое мы отправили через Фому. Племянник Никона, амбициозный и злой на дядю, получил предложение, от которого не смог отказаться. Мы не договаривались о конкретике, но сам факт того, что он не возглавил оборону, а сдался, говорил о многом.

— Приведи его, — сказал я. — Сначала — его. Потом — Фому.

Гришка Коготь оказался молодым человеком лет двадцати пяти, с быстрыми, бегающими глазами и нервной привычкой потирать руки. Его рыжеватые волосы были коротко острижены, а на щеке красовался свежий шрам — видимо, полученный в бою. Он вошёл в комнату в сопровождении двух ополченцев и остановился у порога, ожидая разрешения.

— Садись, — я указал на стул.

Он сел, сцепив руки на коленях.

— Ты хотел говорить.

— Да, — его голос был тихим, но твёрдым. — Я хочу жить, капитан Богданов. И я хочу получить Тортугу.

Я усмехнулся.

— Не мелочишься. С чего ты взял, что я могу отдать тебе остров?

— Потому что вам нужен кто-то, кто будет здесь управлять, — сказал он, глядя мне в глаза. — Вы не можете оставить Тортугу пустой — сюда придут другие. Вы не можете посадить здесь своего человека — пираты его не примут. А я — свой. Меня знают. Меня уважают — ну, по крайней мере, боятся. Если вы назначите меня губернатором и дадите мне людей, я клянусь: Тортуга больше никогда не будет пиратским гнездом. Она станет торговым портом, верным Христианским Территориям.

— Торговым портом, — повторил я. — И чем ты докажешь свою верность?

— У меня нет выбора, — просто ответил он. — Мой дядя мёртв. Все, кто мог за меня поручиться, мертвы или в ваших цепях. Если я предам — вы меня повесите. Я реалист, капитан.

Я долго смотрел на него. Он был скользким типом, как и Фома. Но в его словах была логика. Тортуга действительно нуждалась в управляющем. И свой, местный, пусть и амбициозный, был лучше, чем чужак, которого здесь сожрут в первую же неделю.

— Я подумаю, — сказал я. — Но учти: если ты солжёшь или попытаешься играть в свою игру — я вернусь. И второго шанса не будет.

— Я понимаю, — он склонил голову.

Когда Гришку увели, я вызвал Фому. Тот вошёл, прихрамывая — нога, повреждённая в подземном тоннеле, ещё болела. Выглядел он неважно: осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но в его взгляде читалось облегчение.

— Я своё дело сделал, Алексей Петрович, — сказал он без предисловий. — Ворота взорваны. Башня подорвана. Никон мёртв. Теперь твоя очередь.

— Баркас, — кивнул я. — Помню. Ты получишь его сегодня же.

Фома выдохнул — шумно, с присвистом.

— Не ожидал, если честно, — признался он. — Думал, пристрелишь.

— Я держу слово, — ответил я. — Даже перед такими, как ты. Но запомни: ты уходишь навсегда. Если я ещё раз услышу твоё имя, если ты появишься на Христианских Территориях или где-то поблизости — пощады не будет.

— Не появлюсь, — пообещал он. — Уйду далеко. На северные острова или ещё дальше. Начну новую жизнь. Может, даже честную.

Я усмехнулся.

— Не зарекайся. Байкин, проводи его. Проследи, чтобы баркас был исправен и чтобы припасов хватило на месяц пути.

— Будет сделано, — кивнул Байкин.

Когда они вышли, я остался один. В комнате было тихо, только снаружи доносились звуки работ и далёкие крики. Я закрыл глаза и попытался осмыслить всё, что произошло.

Мы победили. Тортуга пала. Пиратская угроза ликвидирована. Но что дальше?

Я знал, что Синод захочет обсудить будущее острова. Знал, что турки потребуют свою долю трофеев. Знал, что придётся решать судьбы сотен пленных — мужчин, женщин, детей, многие из которых никогда не знали иной жизни, кроме пиратской.

Но всё это — потом. Сейчас у меня была одна, главная задача.

Я спустился в лазарет.

Там, среди рядов коек с ранеными, я нашёл Аглаю. Она сидела на грубом табурете и, склонившись над каким-то списком, что-то писала. Увидев меня, она подняла голову, и её усталое лицо осветилось той самой улыбкой, которая была для меня дороже всех побед.

— Как рука? — спросила она.

— Терпимо, — ответил я, присаживаясь рядом. — Как ты?

— Жива. Устала. Но счастлива. Очень счастлива, Лёша.

Она положила голову мне на здоровое плечо, и мы долго сидели так, не говоря ни слова. Вокруг суетились санитары, стонали раненые, гремели инструменты, но для нас этот момент был островком тишины в море хаоса.

— Я боялась, что потеряю тебя, — тихо сказала она. — Там, в башне. Когда услышала взрывы и стрельбу.

— Я тоже боялся, — признался я. — Но мы справились. Мы оба.

— Да, — она подняла на меня глаза. — Мы справились. И теперь всё будет хорошо.

— Ты веришь в это?

— Верю, — твёрдо сказала она. — Потому что мы вместе.

Вечером я собрал совет. Небольшой, без формальностей. Герман Демидович, Юсуф-бей, отец Макарий, Леонтий, Анисим, Байкин. Мы сидели в бывшем зале совета капитанов — том самом, где ещё вчера пал Никон Большой. Сейчас зал выглядел иначе: кровь смыли, обломки убрали, факелы горели ярко и чисто.

— Итак, господа, — начал я. — Война окончена. Теперь нужно решить, что делать с миром.

— Первое, — сказал Юсуф-бей, — трофеи. Мы потеряли две фелуки и сорок семь янычар. Султан ожидает компенсации.

— Получите, — кивнул я. — Трофеев хватит. Я предлагаю разделить их поровну: треть — Христианским Территориям, треть — туркам, треть — на восстановление Тортуги.

— Восстановление? — поднял бровь Герман Демидович. — Ты хочешь восстановить пиратское гнездо?

— Я хочу построить на его месте форпост, — ответил я. — Торговый порт и военную базу одновременно. Место стратегическое, фарватер удобный. Если мы уйдём — сюда придут другие. Поэтому нужно остаться.

— И кто будет здесь править?

— Есть кандидат, — сказал я. — Гришка Коготь. Он местный, знает остров, имеет влияние. Но под присмотром. Я предлагаю оставить здесь гарнизон — человек пятьдесят, под командованием одного из наших офицеров. И отца Макария в качестве советника по фортификации.

Отец Макарий поправил очки и задумчиво кивнул.

— Стены нужно восстанавливать. И строить новые форты, на южных подходах. Работы много.

— Я останусь, — неожиданно произнёс Герман Демидович. — Мне некуда возвращаться. Моя шхуна разбита, моя команда полегла ещё двадцать лет назад. А здесь — моя последняя война. Я буду советником при губернаторе. Присмотрю за молодым Гришкой.

Я посмотрел на старого приватира. Его глаза, выцветшие от времени, смотрели на меня с достоинством и спокойной решимостью.

— Хорошо, — сказал я. — Лучшего надзирателя не найти.

— Мои люди тоже останутся, если нужно, — добавил Анисим. — Многие из нас не имеют домов. Тортуга — хорошее место. Земля, вода, рыба. Мы построим здесь церковь и посёлок. И докажем, что мы — люди.

— Тогда решено, — подытожил я. — Готовьте списки тех, кто остаётся. Остальные — завтра начинаем грузиться на корабли. Через трое суток флот уходит домой.

Через трое суток.

Трое суток пролетели как один миг. Мы грузили трофеи, разбирали завалы, хоронили погибших. На восточном склоне, откуда начинались пещеры, выросло кладбище — длинные ряды могил с простыми деревянными крестами. Там легли Степан Рыбин, Митрич и ещё сто сорок четыре человека, не доживших до победы.

Я стоял у могилы Степана и молча смотрел на свежий холмик. Рядом, сжав зубы, стоял его брат — Матвей Рыбин. Он не плакал, но его лицо было страшнее любых слёз.

— Он был хорошим братом, — тихо сказал Матвей. — Лучшим.

— Я знаю, — ответил я. — Мы все знаем. И мы никогда его не забудем.

Настал день отплытия. Флот, уменьшившийся на несколько вымпелов, но всё ещё величественный, выстроился в бухте. На берегу оставались те, кто решил связать свою судьбу с новой Тортугой. Герман Демидович в новом, наспех сшитом мундире, похожем на форму старого приватира. Гришка Коготь, нервно теребящий край рубахи. Анисим и его люди, уже начавшие разбирать завалы на месте будущего посёлка.

— С Богом, Алексей Петрович, — сказал Герман Демидович, пожимая мне руку. — Приплывай через год. Увидишь, что мы здесь построим.

— Обязательно, — пообещал я.

Гришка Коготь поклонился — неуклюже, но старательно.

— Я не подведу, капитан.

— Посмотрим.

Я поднялся на борт «Аглаи». Игнатий уже стоял у штурвала, Иван-моторист докладывал о готовности стирлингов, команда занимала свои места. Всё было как обычно — и в то же время иначе. Мы возвращались домой.

— Поднять паруса! — скомандовал я.

Корабли, один за другим, начали выходить из бухты. Тортуга, ещё недавно чёрная и страшная, таяла в утренней дымке. Над её главной башней развевался белый флаг с крестом.

Мы победили.

Домой мы возвращались долго. Четыре дня попутного ветра, спокойного моря и тишины, которой так не хватало после грохота битв. Раненые выздоравливали, убитых поминали, трофеи считали.

Я много времени проводил с Аглаей. Мы стояли на корме, смотрели на закат и говорили о будущем. О нашем доме, о нашем ребёнке, о том, что будем делать, когда вернёмся.

— Я хочу, чтобы наш сын — или наша дочь — никогда не знал войны, — сказала однажды Аглая.

— Я тоже, — ответил я. — Но если война придёт — мы будем готовы.

— Ты всегда готов, — она улыбнулась. — Это твой дар. И твоё проклятие.

— Мой дар — это ты, — сказал я.

Новая Фактория встретила нас колокольным звоном. Весь город вышел на берег — люди кричали, махали платками, бросали цветы в воду. Флот-победитель входил в гавань, и это было зрелище, достойное кисти художника.

На пирсе нас ждал брат Иоанн. Его лицо, обычно невозмутимое, сияло.

— Ты сделал это, Алексей, — сказал он, обнимая меня. — Сделал. Синод уже прислал поздравления. Тебя ждут в Благовещенске.

— Успеется, — ответил я. — Сначала — дом. Сначала — семья.

Через неделю мы с Аглаей отплыли на Большой Скат. «Аглая» шла легко и уверенно, как уставший, но довольный зверь, возвращающийся в логово. Позади остались война, смерть, кровь. Впереди — дом, мир и новая жизнь.

Когда на горизонте показались знакомые очертания Большого Ската, я почувствовал, как спадает напряжение, державшее меня все эти месяцы. Я был дома. По-настоящему дома.

Аглая стояла рядом, прижимаясь ко мне. Её глаза блестели.

— Мы вернулись, Лёша, — прошептала она.

— Вернулись, — я обнял её за плечи. — И больше никогда не уйдём.

Бухта Золотых Песков встретила нас тишиной и покоем. Пожарища уже заросли травой, разбитые дома отстроили заново. На пирсе стояли Тимофей и Валентина, махавшие руками. Полковник Иона, вытянувшийся в струнку. И много, много других — друзей, соседей, просто жителей.

Я сошёл на берег и вдохнул полной грудью. Пахло морем, соснами и домом.

— Ну вот и всё, — сказал я Аглае. — Война окончена.

— Окончена, — эхом повторила она.

И мы пошли по дороге к усадьбе, туда, где нас ждала наша жизнь. Новая, мирная, счастливая жизнь.

Ветер с моря трепал паруса стоявшей в бухте «Аглаи», и казалось, что он шепчет что-то — тихое, ласковое, обещающее. Что-то о том, что бури уходят, а дом остаётся. Что-то о том, что настоящая победа — это не взятая крепость, а мирное небо над головой.

И я верил этому ветру. Потому что он был ветром над островами. Нашим ветром. Ветром нашей жизни.

---

Эпилог. Год спустя

Год спустя я стоял на том же пирсе, но теперь он был новым — из свежего дерева, широкий и крепкий. Бухта Золотых Песков изменилась: здесь вырос небольшой порт с пакгаузами и даже маленьким сухим доком, где сейчас заканчивали ремонт двухмачтовой шхуны. Большой Скат превратился из тихого рыбацкого островка в важный перевалочный пункт на южном торговом пути. И это было только начало.

На руках у меня сидел сын. Павел Алексеевич Богданов, семи месяцев от роду. Крепкий, голубоглазый, с цепкими пальчиками и удивительно спокойным характером. Он не плакал, когда его брали на руки чужие, и с интересом разглядывал всё вокруг — корабли, людей, чаек, море. Аглая говорила, что он похож на меня, но я видел в нём её черты — те же серые глаза, тот же упрямый разлёт бровей.

— Павел, смотри, — сказал я, поворачивая его к бухте. — Это «Аглая». Твой первый корабль.

Яхта стояла на своём обычном месте, сияя свежей краской и начищенной медью. За прошедший год она прошла полный ремонт — заменили такелаж, перебрали стирлинги, усилили корпус. Но душа её осталась прежней. Верной и быстрой, как всегда.

Рядом с «Аглаей» покачивался на волнах ещё один корабль — новый бриг «Степан Рыбин», названный в честь нашего павшего бойца. Его построили на верфи в Новой Фактории специально для патрулирования южных вод. Матвей Рыбин, ставший капитаном этого корабля, махал мне с палубы. Я махнул в ответ.

Жизнь продолжалась.

Сзади послышались шаги. Я обернулся: по пирсу шла Аглая в лёгком летнем платье и с плетёной корзиной в руках. За прошедший год она почти не изменилась — только стала мягче, спокойнее. Материнство пошло ей на пользу.

— Опять показываешь сыну корабли? — спросила она с улыбкой, подходя ближе.

— Привыкает, — ответил я, перехватывая Павла поудобнее. — Ему же моряком быть.

— Или врачом, — возразила Аглая. — Как мать.

— Или капитаном. Как отец.

— Посмотрим, — она рассмеялась, и этот смех был лучшим звуком на свете.

Мы пошли по пирсу, направляясь к новому зданию — таверне «У Аглаи», которую открыл Тимофей. Дела у него шли в гору: порт привлекал купцов, а купцы любили хорошо поесть и выпить. Тимофей оказался прирождённым трактирщиком — общительным, хватким и честным. Валентина вышла замуж за молодого ополченца, с которым познакомилась во время обороны. Они ждали первенца.

В таверне нас уже ждали. За большим столом сидели Байкин, Матвей Рыбин, Леонтий и Фрол. Фрол, полностью оправившийся от ранения, снова дымил своей неизменной трубкой. Байкин, недавно женившийся на девушке из Новой Фактории, выглядел непривычно счастливым. Леонтий что-то чертил на листе бумаги — очередной проект, очередная идея.

— Командир! — Байкин поднял кружку. — Присоединяйся!

Аглая взяла у меня Павла и присела с краю, предоставив мужчинам возможность поговорить о своих делах. Но я знал, что она слушает. Она всегда слушала.

— Новости есть? — спросил я, присаживаясь.

— Есть, — кивнул Леонтий, отрываясь от чертежей. — Из Благовещенска телеграмма. Синод утвердил создание Южного флота. Пять новых кораблей заложены, ещё столько же ремонтируются. Командующим назначили тебя.

— Официально?

— Официально. Приказ уже в пути.

Я покачал головой.

— Мне хватает «Аглаи».

— Тебе хватает, — усмехнулся Фрол, — а миру нужен порядок. Ты сам говорил: если не мы, то кто?

— Ещё новости есть, — продолжил Леонтий. — С Тортуги. Герман Демидович пишет, что строительство форта на южном мысу закончено. Гришка Коготь правит островом уверенно, торговля растёт. За год — ни одного пиратского нападения в южных водах.

— Хорошо, — искренне сказал я. — Значит, не зря воевали.

В таверну вошёл почтальон — молодой парнишка с телеграфной станции, запыхавшийся от быстрого бега.

— Алексей Петрович! — выпалил он. — Вам пакет из Благовещенска! Срочный!

Я взял пакет, развернул. Бумага была плотной, с печатью Синода. Пробежал глазами — и улыбнулся.

— Что там? — спросил Байкин.

— Брат Иоанн приглашает нас на ежегодный собор в Благовещенске, — ответил я. — Пишет, что ждёт с докладом о состоянии южных рубежей. И ещё…

— Что?

— Крестины, — я посмотрел на Аглаю. — Брат Иоанн просит разрешения стать крёстным отцом Павла.

Аглая просияла.

— Это честь, Лёша. Большая честь.

— Я знаю, — я сложил бумагу и убрал в карман. — Значит, готовимся к плаванию. «Аглая» отвезёт нас в столицу.

Вечером, когда гости разошлись, а Павел уснул в своей колыбельке, мы с Аглаей сидели на веранде нашего дома. Того самого дома, который мы защищали год назад. Теперь он был отремонтирован, расширен — появилась новая комната для Павла и большая веранда, выходящая прямо к морю.

Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в золотые и пурпурные тона. Ветер с моря приносил прохладу и запах соли. Где-то далеко, в бухте, скрипели мачты и тихо плескались волны.

— О чём думаешь? — спросила Аглая, кладя голову мне на плечо.

— О том, как изменилась моя жизнь, — ответил я. — Когда я попал в этот мир, я думал, что потерял всё. А на самом деле — нашёл.

— Что нашёл?

— Дом. Семью. Себя.

Она взяла мою руку и сжала её.

— Знаешь, я иногда боюсь, — тихо сказала она. — Боюсь, что всё это — сон. Что я проснусь — и тебя нет.

— Это не сон, — я поцеловал её в висок. — Это реальность. Наша реальность.

Мы долго сидели молча, глядя на закат. Над морем парили чайки, в бухте зажигались фонари на кораблях. Мир был спокоен и тих.

Я думал о том, какой долгий путь мы прошли. От гибели старого мира до рождения нового. От страха и отчаяния до надежды и силы. Мы построили этот мир своими руками — и будем защищать его, пока живём.

Но сегодня, в этот тихий вечер, не было нужды думать о войне. Сегодня был мир. И в этом мире, в этом доме, с этой женщиной и этим ребёнком я был по-настоящему счастлив.

Ветер шелестел листвой, ласкал лицо, шептал что-то неразборчивое. Может быть, он рассказывал о дальних странах. Может быть, о новых приключениях. А может быть — просто пел колыбельную.

Я закрыл глаза и вдохнул полной грудью.

Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.

КОНЕЦ КНИГИ