Вестники Весны

Глава 1. Переезжаю в нору.

Алекс. Мир Живы. В небе.

В голове забормотали голоса, и я настороженно бросил взгляд на соседей. В кармане у меня лежали таблетки, но не хотелось доставать их при всех и привлекать лишнее внимание пассажиров.

— К-к-к... а-ал -щ... — крыльями бабочки шелестело в ушах.

Поднялась головокружительная тошнота, сердце беспорядочно застучало где-то в горле так, что я начал задыхаться. Бортовой компьютер дирижабля что-то объявил, но мне было не до него. Онемевшими пальцами я нащупал застёжку ремня безопасности, он не поддавался. Тетракостюм (Тетракостюм — комбинезон, сохраняющий постоянную температуру тела.)

сам собой расслабился на шее, на руках засветились красные линии, соединяющие его с нервной системой.

— Оставайтесь на месте, у вас понижается давление. Начинаю вводить успокоительное, — перед глазами всплыло предупреждение.

В голове щёлкало и трещало на разные голоса. Не осознавая, что делаю, я закинул на плечо укулеле и, отстегнув, наконец ремень, соскочил с кресла в проход. Как душно! Подальше от всех, надо забиться в угол и хотя бы вздохнуть. Я принялся щипать себя за щёки и шею.

— И-и-и-и-и-у-у-у, — взревели сирены.

Это где? На борту? Звуки в голове и снаружи слились. Свет замигал, пол накренился влево, и я рухнул, цепляясь за кресла. Крики ужаса заглушала сирена. Включились аварийные огни, что-то затрещало, я попытался найти опору, но даже пол вывернулся из-под рук. Вспышка света взрезала пассажирское помещение. Прищурившись, я поднял глаза: с гулом ветра, чешуйчатые кольца гигантской змеи прорвали потолок и сжали дирижабль. Я покатился за сиденья вслед за проваливающимся полом. Ударился о стену, и моё сознание рухнуло в бездну.

***

Едва очнулся, никак не мог понять, где я и зачем. В глазах плавал туман, смазывающий очертания окружающего мира. Я закрыл их и попытался оценить своё состояние. Укулеле всё ещё была у меня в руках. Судорожно ощупал чехол — цела...

Воздух колол лёгкие словно шипами. Я открыл глаза: тетракостюм отключился, а поверхность вокруг сияла нестерпимым светом. Что это за дрянь? Покрасневшими пальцами ощупал заледеневшую корку, на которой лежал, она противно царапала кожу. Рядом валялось пустое пассажирское кресло, приподнявшись, я выглянул из-за него: обломки дирижабля дохлыми воронами были разбросаны на белой земле, а змея длиной с многоэтажный дом ползала среди останков и отрывала головы пассажирам.

Не поверив увиденному, я заморгал, настраивая фокусировку. Не помогло. Похоже, связь с центральной амультарой ( Амультара — магический кристалл, создающий энергию из крови. На Святой Земле его применяют на производствах и встраивают в тело. Соединяют с тетракостюмом и нервной системой. Центральную амультару используют как компьютер для хранения данных, для управления тетракостюмом, для связи и работы с тетраустройствами.) повредилась: не получалось увеличить изображение. Я треснул себя по виску. Свет в глазах мигнул. Не зная, что делать и кого звать на помощь, я лёг за кресло и замер, стараясь успокоить дыхание, которое казалось оглушительно громким в ледяной пустыне.

Краем глаза обозревал окрестности: долину, где мы разбились, окружали лобастые великаны гор; накинув белые халаты, они склонили головы, словно хмурые врачи, над чьим-то безжизненным телом; меня довольно далеко отбросило от основной части дирижабля, и змея, попировав на останках, так и не заметив меня, свернула тело пружиной и прыгнула в небо. Я тупо проводил её взглядом.

Долго лежал, опираясь на кресло. Вдруг змея вернётся? Пальцы не шевелились, руки превратились в замороженные и бесполезные клешни, мысли ворочались, как сонные макаронины, и я медленно осознавал своё положение, вспоминая, как вообще сюда попал.

Мы с матерью были на станции в нашем мире — на Святой Земле. (Святая Земля — планета одного из миров, пересекающихся с миром Живы.)

Пассажирский дирижабль уже готовился к отправлению, а мамина лаборатория всё ещё не приехала. По трапу поднимались люди, заканчивалась посадка, а мы всё стояли снаружи. Тогда мама решила остаться, дождаться лаборатории, и лететь вместе с ней на грузовом дирижабле, а мне предстояло отправиться на пассажирском.

Воспоминания приходили вспышками, одни размытые, другие чёткие как запись видео. Мама выпустила меня из объятий и прошептала:

— Увидимся через несколько часов.

Я поплёлся вверх по трапу. Перед самым входом в змеиную пасть дирижабля остановился, в последний раз обернувшись на мир, который предстояло покинуть: мама уже скрылась из виду, Святая Земля дремала в предрассветных сумерках. Монументальные здания тёмно-серыми силуэтами возвышались на горизонте. Очерченные багровыми лучами, они, словно клыки древнего ящера, врезались в небо, накалывая на себя облака. Всё было как-то мерзко и постыло.

Я одёрнул себя и шагнул в салон, занял место между двумя пассажирами и пристегнулся. Кресло оказалось далеко от иллюминатора. Подумалось: да плевать, ещё успею насмотреться.

Рядом сидела дамочка с бледным, отливающим серостью лицом и барабанила длиннющими ногтями по подлокотнику.

— Почему ты не сдал её в багажное отделение? — кривя губы, спросила дамочка и указала на чехол с укулеле в моих руках.

Я не собирался отвечать на глупые вопросы всяких малознакомых личностей, поэтому решил осмотреть салон: внутри не было ничего интересного. Серо, душно. Я ненавидел оставаться один среди незнакомых людей — так особенно остро чувствовалось одиночество, и чтобы не мучиться, отдал мысленный приказ амультаре включить музыку погромче и отвернулся от дамочки. Лысый мужик с волосатой родинкой на носу. Замечательно. Пришлось смотреть в потолок.

Музыка не успокоила и не отвлекла, мысли активнее закружились вокруг навалившихся проблем: на целых два года мать переводили в ботаническую лабораторию на Живу. В Наукоград — «величественный оазис знаний», как они его называли. Сбылась мамина мечта, а мне пришлось оставить всю привычную жизнь за бортом дирижабля. Мама клялась, что мне понравится в Наукограде — супертехнологичном месте, куда слетаются лучшие умы наших людей, где детям предоставляют прекрасное образование, жизнь в новейшем городе, где идеальная экология и бла-бла-бла...

Я же ко всем этим прелестям относился скептически: если командировка затянется на пять лет, десять или навсегда? Что дальше? Поселиться в чужом мире? Учиться на биолога? Ковыряться в земле, как мама, и восхищаться каждым найденным корешком? Ведь за исключением нескольких исследовательских городов, построенных нашим народом, Жива оставалась абсолютно диким и недоразвитым местом. Впрочем, я мало чего знал о ней, почти вся информация была засекречена и не распространялась среди обычных людей.

Золотое свечение прокатилось по салону, а через мгновение раздалось обращение бортового компьютера:

— Внимание пассажирам! Дирижабль S-67 благополучно преодолел просвет (Просвет — портал, соединяющий два мира.)

между мирами. Мы находимся в небесном пространстве Живы и пролетаем над горным хребтом Щит Мтори, расположенным на Иорди́ческом острове.

Мы перешли в другой мир, и, кажется, сразу после этой фразы на нас напала змея…

Я опомнился: но где же грузовой дирижабль? Где мама? Они так и не вылетели? Сколько часов прошло? Я не выдержал, выскочил из укрытия и закрутил головой: просвет в небе либо затянулся, либо оказался вне поля зрения. Не было и останков грузового дирижабля, впрочем, он мог лежать поверженный в соседней горной чаше. Я понадеялся, что он не успел вылететь, и на Святой Земле получили предупреждение от нашего борткомпьютера, когда включилась аварийка.

Но если они знают о крушении пассажирского дирижабля, то где же спасательная группа? Почему всё ещё не послали её? Почему не расстреляли бесовскую змею? Могло быть такое, что борткомпьютер не отправил сигнал бедствия? Если да, то... нужно его найти...

Мысли скакали стремительными вспышками, и моё заторможенное сознание не успевало за ними. Сколько времени прошло? Если просвет закрылся, всё бесполезно.

Левая нога предательски подогнулась.

— Поглоти тебя Бездна! (Бездна — космическое явление, отражающееся во всех мирах, которые пересекаются с Живой. В народе Бездна считается порождающей тьму, при употреблении в речи используется как ругательство.)

Но боли я не чувствовал, забросил чехол с укулеле за спину и похромал в сторону поверженного дирижабля.

Никогда не видел, чтобы снег оставался лежать на земле, но всё же догадался, что белая оледеневшая прослойка под ногами — это именно он. На моей родине было намного теплее, и снег всегда таял, едва коснувшись поверхности.

Фокус зрения продолжал барахлить то ли от холода, то ли от удара, и я не мог приблизить изображение, чтобы рассмотреть корабль и найти бортовой компьютер. Пришлось подойти ближе: первое тело, которое заметил, оказалось раздавлено обломками.

— Эй, кто-нибудь, — я попробовал закричать, но горло сжали холодные пальцы ветра.

В ответ — белая тишина. Красные всполохи на снегу. Чёрные железные останки. Не хотелось смотреть на изувеченные тела, но они, как мёртвые голуби на дороге, всё равно притягивали взгляд: вот голова незнакомой девчонки, её шея вывернута, косички разметались по снегу, а лицо белое, будто затянутое инеем. А вот из-под кресла торчала знакомая рука дамочки с длинными ногтями, я подумал, что чудом не лежу рядом с ней. От этого осознания меня затошнило и согнуло в сухом рвотном позыве, горло саднило, я закашлялся и сплюнул желчь, но надо было идти дальше.

Ни одно найденное мной тело не светилось огоньком магии амультары, встроенной в тетракостюм, их кровь не двигалась, значит, все погибли. Я так и не обнаружил бортовой компьютер, зато включился мой костюм, и от груди тут же разлилось приятное тепло. Солнце скрылось за спинами гор, а я всё ходил кругами, пытаясь понять, как быть дальше.

— Мам, ну и что теперь делать? — пробормотал я.

— Можно сдохнуть тут со всеми, — ответил сам себе.

Я так устал, что эта мысль показалась привлекательной, но мама... Если она не вылетела и знает, что наш дирижабль потерпел крушение, то, наверное, думает, я погиб. Мне стало жаль её даже больше, чем себя, и, присев на корточки, я сжался, схватившись за голову.

Лицо заросло ледяной коркой из соплей и досадливых слёз, ресницы слиплись, но я не мог их расклеить, ведь пальцы мои так и не оттаяли. Ночь мазутной лужей разлилась над горами, однако снег, отражавший свет месяца, не позволил тьме поглотить мир. Край Бездны показался в небе зеленоватым мерцанием. Здесь — на Живе, космическую Бездну было так же хорошо видно, как и в моём мире, и я даже обрадовался ей, как чему-то родному.

«Активировать ночное зрение», — отдал я мысленный приказ.

В глазах мигнуло, но ничего не изменилось — всё ещё не работает. Я продолжал ходить вокруг долины, ставшей кладбищем нашему дирижаблю, боясь замёрзнуть без движения. Костюм грел, но даже у него не хватало мощности справиться с морозом снаружи.

Странная шутка судьбы: выжить при крушении и сдохнуть от холода. Как глупо!

Куда мне идти? Рано или поздно спасатели начнут искать выживших. Нужно продержаться до их появления, думаю, осталось недолго, ведь на Живу открываются и другие просветы, наверняка они уже пролетели сквозь них.

Пошёл снег. Вокруг стояла такая тишина, что я слышал, как снежные хлопья ломали свои кости о кристаллы земли. Потеплело, или это моя температура сравнялась с окружающей средой? Перед глазами всё крутилось.

Я шёл.

Снег тоже.

Мир вращался.

Месяц и Бездна больше не освещали дорогу, ветер налетал порывами. Энергии для поддержания температуры во всём теле не хватало, и я пытался отогреть руки, засунув их в воротник костюма. Появилась новая мысль: а что, если от обморожения пальцы никогда больше не разогнутся? Или замёрзнут и разобьются, как сосульки?

Давно не натыкался на части разбитого дирижабля, видимо, свернул куда-то в темноте. Продержаться до утра. Просто дожить до рассвета. Я почему-то верил, что наступление дня спасёт меня.

Самая долгая ночь в жизни. Самая пустая. Если и есть что-то хуже, чем остаться в одиночестве среди незнакомцев, то это остаться в полном одиночестве на чужой земле. Я представлял, что это сон, что скоро всё кончится, и завтра я проснусь дома в своей кровати. Почему это происходит именно со мной?

— М-м-мт-т… лкс-с-с... йт, — раздалось в голове.

Быстро проглотил таблетку и запил её талым снегом.

Не помогло.

Снова пошёл вперёд. Проваливался в снег едва ли не по колено. Эхо голосов сливалось в один поток где-то в туннеле моего разума. Они толкались между собой и бубнили. Это мешало думать. Как бесит! Я заскакал на одной ноге и забил себя по уху, пытаясь вытрясти голоса.

Заткнулись.

Ненадолго.

Я начал ругаться и кричать на них.

Молчание.

— Ау-у-ух…тс-с-с.

Заметил странную фигуру: за пеленой пурги ко мне кто-то приближался, он был тяжёлым и проваливался в сугробы.

— Кто здесь? — окликнул я.

Снег сдавливал звуки, идущий рядом не отвечал, из мрака уже проглядывал сутулый скрюченный силуэт.

— Эй, подождите!

Существо повернуло ко мне лицо. Во рту пересохло, я попытался сглотнуть, но слюна колючей льдинкой застряла в горле: самая уродливая во всех одиннадцати мирах старуха, обмотанная рваными тряпками, словно растрёпанная ворона, вынырнула из пурги. Она хрипела и тяжело переставляла красные птичьи ноги, а в руках-крыльях несла младенца. Снежная стена расступилась, и они оказались так близко, что я услышал детский крик.

— Зря ты пришёл, — проскрипела женщина-птица.

Взгляд её из-под тяжёлых век, словно ударом топора разрубил мою испуганную душу. Старуха отвернулась, из её крыльев выпало несколько чёрных перьев, на ветру затрепетал рваный платок, но она, не обращая на это внимания, двинулась навстречу пурге.

Наверное, это сама богиня смерти, а я всё же умер вместе со всеми, и моё тело лежит там, со свёрнутой шеей, под креслами, а здесь бродит только неприкаянный дух.

Дэйки́ри. Мир грёз.

Старшие воины племени под руки протащили к центру деревни Ту женщину. Она кричала, извивалась и, извернувшись, укусила одного из мучителей. Он разжал руки, и Та женщина грузно повалилась в снег. Второй конвоир ударил её в живот и вздёрнул за воротник, заставляя подняться на ноги. Дэйкири спряталась за юбку матери, но та лишь подтолкнула девочку вперёд:

— Гляди, Дэйкири. Гляди, как она кричит и плачет, только слабый духом и телом может так унижаться. Это омерзительно: таким, как она, не стоит рождаться на свет.

Дэйкири взглянула в посуровевшее лицо матери:

— Но ей же больно, — прошептала она, глядя на Ту женщину, с разбитыми губами, бессильно обмякшую в руках мужчин.

Мать скривилась. Казалось, даже деревянные идолы богов глядели на Ту женщину с призрением, когда воины заносили её в их круг. Соплеменники Дэйкири стояли молча, за спинами идолов, кто-то хмурился, кто-то молился, а девочке казалось, что все их лица выражали лишь одно: осуждение за слабость. Дэйкири зажмурилась: она никогда бы не хотела, чтобы на неё так смотрели: жалея и презирая. Уж лучше умереть самой, чем вот так у всех на глазах.

Мать положила руку Дэйкири на плечо, ободряя:

— Её разум стал слаб и болен, в племени некому ухаживать за ней. Она не понимает, что теперь – единственная цель, которая ей осталась в жизни: послужить богам. Прими она это с честью: показала бы силу… Боги любят смелых и щедро награждают их.

Старейшина открыл жертвенную чашу, Та женщина, казалось, уже было вовсе потерявшая сознание, снова очнулась, умоляюще глядя на него. Лицо её искажал ужас, и губы дрожали от рыданий. Но в это время один из воинов, державших её, вонзил нож Той женщине под горло, и алая кровь потекла по её шее, платью и устремилась в чашу.

Маленькая Дэйкири не выдержала и всё-таки уткнулась носом в подол матери, а повзрослевшая Дэйкири, стоявшая тут же, за спинами соплеменников, отвернулась от своих детских воспоминаний и побрела к лесу. Попетляв между берёзами, она опустилась под ель, и, взглянув на свои руки, с удивлением обнаружила под ногтями засохшую кровь. На себе девочка не нашла ни ран, ни царапин, значит, кровь была не её. Тогда чья? Бордовые пятна не оттирались, они, словно въелись в пальцы и от усилий Дэйкири только больше размазывались. Будто это она убила Ту женщину, а не воин племени.

Изо рта вырвалось облачко пара и зависло в морозном воздухе — Дэйкири заметила, что перепачкала рукава и подол юбки, да и на дохе невесть откуда взялись багряные следы.

Она заметила движение и обернулась: чёрная лисица заглянула под колючие еловые лапы, потревожив снежный шарф, кутавший ветви, и уставилась на Дэйкири рыжими, голодными, что пламя, поедающее осенние листья, глазами. Девочка протянула ей руку с засохшей кровью, любопытная лиса принюхалась и повела носом. Горячий язык затронул пальцы шершавым прикосновением.

— Человеческая? — спросила Дэйкири, хотя уже и так знала ответ.

Лиса хитро облизнулась и ткнулась носом в плечо. В глазах Дэйкири всё поплыло, и в следующий миг она очнулась ото сна в их с сёстрами спальне.

***

Нежно-розовые лучи проникли в оконца дома Дэйкири, утро наполнилось привычными звуками кухни, где старшая сестра, Хелла, уже вскипятила воду и чистила чан от прилипшей каши.

— Оставь, Хелла, пусть отмокнет, — сказала мать Эленхе́та.

— Я сниму верхний слой, что не пригорел, так быстрее очистится.

Дэйкири перевела взгляд на розовые блики, забавно червячившиеся через дырочки в занавеске: их цвет отчего-то навеял сон, в котором женщину, чей рассудок повредился, принесли в жертву, и о странном продолжении, сменившем воспоминание. «Ну, нет. Нет в этих бликах ничего кровавого! И никаких дурных знамений мой сон не несёт, просто обычный ночной кошмар». Дэйкири встряхнулась.

Однако воспоминания никуда не исчезли и мерзким предчувствием давили на сердце: хочешь не хочешь, скоро что-то случится. Голова, тяжёлая от недосыпа и сумбурного сна, туго соображала. Богиня Аннушка (Аннушка — наименование солнца, которое используется только в мире Живы.) ленилась после зимы, поэтому светало всё ещё поздно. Кто-то прошёл по лестнице, хлопнула дверь лаза — видимо, отец вышел из мужской половины дома. Ещё с вечера они с соседом собирались в лес за дровами.

Младшая сестрица И́нги корчила рожицу и размазывала кашу по тарелке:

— Ма-а-ам, невкусно! Опять Дэйкири готовила?

Дэйкири нахмурилась и засопела.

— Одни горелки! Опять она заснула над чаном! — возмущалась Инги.

— Плохо спишь, Дэйкири? Что случилось? — встревоженно спросила мать.

Дэйкири не собиралась рассказывать о своих ночных делах и кошмарах и, потому решила, что самое время покинуть кухню. Схватила тарелку и вскочила с подушек, но не рассчитала движения и, зацепившись ногой о столешницу, рухнула на пол. Тарелка, конечно же, разбилась, а ложка упрыгала под сундук.

— Дэйкири! — вскричала мать. — Сама будешь новую посуду лепить!

Инги противно хихикнула, а Хелла, делая вид, что она взрослая и мудрая, спрятала хитрую улыбку за чаном. Дэйкири выпрямилась и прошествовала за совком к печке.

— Мам, а если её замуж никто не возьмёт, она навсегда с вами останется жить? — спросила сестрица Инги, пока Дэйкири, красная от злости, сметала осколки.

— Инги! — голос матери звучал укоряюще. — Найдём кого-нибудь непривередливого.

Дэйкири исподлобья посмотрела на мать.

— А ещё слепого! — не выдержала Хелла и, очень довольная, захрюкала, уткнувшись в чан.

— Ну-ка прекратите... — строго начала мать Эленхета, но…

Обида и злость взвыли в душе Дэйкири парой голосов, и она, подскочив к Хелле, забросила осколки в чан, который та намывала. Сестра возмущённо открыла рот, но Дэйкири, схватив её за воротник, яростно зашипела Хелле в ухо:

— Да больно нужен мне этот ваш муж! Если я захочу, то выберу любого! — Она выпустила испуганную Хеллу и яростной птицей вылетела с кухоньки. Накинув шубку, взбежала по лазу норы и громко хлопнула входной дверью.

Путь Дэйкири лежал через сугробы к бабушке Томань. Торопясь и раздражённо вспоминая перепалку с сёстрами, она дёрнула ручку двери, но та не поддалась, видимо, примёрзла за ночь. Утренние неприятности злили до того, что ныли сведённые челюсти. Девочка упёрлась ногой в стенку преднорья и потащила дверь на себя. Проклятая рухлядь хрустнула, и наконец, открылась.

Спустившись в нору, Дэйкири поняла, что бабушка ещё не проснулась, видимо, устала после того, как вчера они засиделись до ночи. Девочка решила, что лучше зайти позже: сейчас она торопилась, ей хотелось до обеда сбегать в лес и установить ловушки на барсуков, которые она тайком собирала полночи и оттого не выспалась и переварила кашу.

***

Дэйкири выронила из рук ловушки, заметив странные, незнакомые следы на свежем снегу: такие узкие, будто человек шёл босиком, а не в унтах или сапогах — они явно принадлежали кому-то не из её племени. Гости в скучной деревенской жизни появлялись раз в сто лет, и одинокий путник в этих краях был чем-то удивительным.

Незнакомец ходил то петлями, то кругами, это насмешило её: «Похоже, больной на голову. Если пережил ночь, то можно привести его домой, а если нет, то... его проблемы, не жалко, коли окочурится в сугробах — слабакам не стоит и рождаться».

Утренняя Аннушка сияла в небесах и заставляла снег переливаться так ярко, что глазам становилось больно. Дэйкири принюхалась, чтобы понять, далеко ли чужак, но стужа ничем не пахла.

«Ага, вот же он!» — Маленькое тельце лежало, свернувшись в клубок, и Дэйкири приблизилась, решив, что особой опасности нет.

— Эй ты! Вставай!

Мальчик не подавал признаков жизни. Сам он был странный: тело его оцепенело и блестело на солнце, словно отточенное лезвие ножа, и это внушало ей чувство тревоги. Дэйкири нахмурилась: «Если сдох, не хочется трогать его руками, вдруг заразный?»

Но тут девочка заметила, что на груди у него горит красный огонёк, и решила, что сердце ещё живо. Легонько пнула найдёныша в бок, и ещё раз, тогда он повернул голову, не открывая глаз.

— Встава-а-ай, — сказала Дэйкири, с любопытством склонившись над телом.

Мальчик с видимым трудом разлепил ресницы и уставился на неё.

— Ты кто? — с удивлением спросила Дэйкири.

Неместный. Она прищурилась, недоверчиво разглядывая непривычно светлые глаза и чуждые черты лица. Мальчик не ответил и снова свернулся, уткнув голову в колени. «Вот же ленивый задохлик!»

Пришлось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть: голова болталась на тонкой шее. Мальчик показался ей лёгоньким и прозрачным, Дэйкири без труда подняла его и попробовала поставить на ноги, но, видимо, они замёрзли настолько, что подгибались, как мягкая глина. Он устало что-то пробормотал, Дэйкири засмеялась:

— Экий мученик!

Закинула его руку себе на плечо и потащила в деревню.

— Ты нашла себе жениха? — с надеждой спросила мать Эленхета, рассматривая тело, которое Дэйкири с самой довольной физиономией свалила к её ногам.

— Не мечтайте!

Мать схватилась за круглый живот.

— Дэйкири, ты хочешь, чтобы я разродилась раньше срока! Откуда мальчик?!

Сёстры вскочили из своих углов.

— Где ты его взяла?! — у Хеллы отвисла челюсть.

— А для меня жених есть?! — вскричала Инги.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

Тепло, пушистая шкура. Запах еды. Темнота. Руки оттаяли — это лучший миг в моей жизни. У меня есть руки и пальцы! Какое счастье.

Не удалось наладить контакт с аборигенами: они почему-то пытались уложить меня на холодный пол, я сопротивлялся, а дикари недоумевали. Ещё по курсу истории и географии соседних миров я знал, что Жива отставала в развитии от Святой Земли, но и представить не мог, что настолько. Где кровати, лавки, хоть что-то?

У меня начались: кашель, насморк и все страдания на свете. Тогда я решил залезть на каменную печь, их древний отопительный прибор, но дикари и этого мне не разрешили. Пришлось спать на полу, но хотя бы я отвоевал себе место в тепле за печкой. Там, в тёмном углу, я то ли спал, то ли бредил несколько дней.

Иногда в моё укрытие заглядывали местные и пытались поговорить. Узкоглазые трындели на непонятном языке, а в мою амультару не было установлено переводчика, и диалог не связывался.

Я снова проваливался в забытьё.

— Я нашла нам ещё одного гитариста! — радостно объявила Марин, хлопнув в ладоши и привлекая тем самым внимание всех собравшихся на школьной крыше.

— Это укулеле, — буркнул я.

Они обернулись, одни смотрели удивлённо и с любопытством, другие недоверчиво. Всего ребят было пятеро, двоих, девчонку с гитарой и парня с бубном, я видел впервые, с остальными иногда пересекался по учёбе на общих занятиях. Из всей группы я неплохо знал только Марин, мою однокурсницу, и потому чувствовал себя довольно неловко.

— Знакомьтесь, это Алекс, — Марин театрально развела руками, презентуя меня, как вазу на аукционе, — а это Дэн, Долли…

Марин перечисляла участников, но их имена тут же вылетели у меня из памяти. Ребята приветливо покивали, а затем вернулись к настройке аппаратуры и проверке музыкальных инструментов, потеряв ко мне всякий интерес. Кто-то включил визуализатор (Визуализатор — прибор для создания и передачи объёмного изображения.)

и на крыше материализовался морской берег, раздался шум прибрежных волн. Я удивлённо улыбнулся, покосившись на Марин.

— Это Дэнчику подарили недавно, — пояснила она.

Даже искусственное, море выглядело здорово: волны у самой кромки воды перебирали иллюзорные камни и песок, а чуть глубже стайкой носились красные рыбки. Визуализатор не передавал запахов, но мне почудилось, что душно-городской ветер сменился и стал свободным, южно-солёным.

Пока Марин рассказывала про то, над какой песней они сейчас работают и чего хотят от меня, я рассматривал ребят. Группа выглядела довольно чудно: у них была всего одна гитара, усиленная магией амультарой, и куча каких-то древних инструментов, типа трещоток и бубнов. Похоже, они просто взяли всё, что сумели отрыть в школьной театральной кладовке.

Я быстро втянулся в их репетицию и не заметил, как солнце приблизилось к горизонту, медленно утопая в нашем искусственном море и золотом разливаясь по нему, словно растопленное масло. У ребят замигали будильники, и они как по команде принялись убирать инструменты в чехлы и отключать гитару от амультары.

— Может, ещё поиграем? До заката полно времени, — предложил я, не желая покидать морской берег и возвращаться в реальный мир, но в ответ получил только осуждающие взгляды.

— Ты что? Рекомендованное время прибытия домой выйдет через час.

— Да, лучше не нарушать предписания и не задерживаться.

Я пожал плечами, не собираясь особо спешить. В доли секунды группа распрощалась друг с другом и, повинуясь «рекомендациям» и «предписаниям» покинула крышу.

Я остался один. Море Дэнчик выключил и забрал визуализатор с собой, но в закатных лучах, прощально гладящих тёплыми пальцами высокие дома, макушки деревьев, мои руки и лоб всё равно было хорошо.

У меня висело непрочитанное сообщение от мамы, которое я откладывал всю репетицию и, наконец, решил открыть:

— Мне одобрили перевод на Живу!

С этой фразы мой сон-воспоминание превратился в месиво из раздавленных обломками дирижабля тел, ледяного ветра, змей и старух с младенцами на руках. Признавать, что теперь моя реальность — это кошмар наяву, не хотелось, и я продолжал спать целыми днями, не желая выздоравливать и знакомиться с новым миром. Плевать на дикарей. Скоро... скоро меня отсюда спасут. Лекарств здесь не водилось и светильников тоже, но как же хорошо в одеялах и шкурах! Уютно и темно.

Дни сменялись ночами, и потихоньку я оживал, здоровье возвращалось, а вместе с ним и интерес к окружающему. Пока ждал спасателей со Святой Земли, развлекался тем, что отковыривал побелку с печи и вслушивался в незнакомые голоса: женщины ругались, смеялись, гремели посудой. Эти звуки напоминали о мире живых и одновременно заставляли чувствовать себя отрезанным от него. Я не понимал ни слова в их быстрой, фыркающей речи и был одиноким приблудой в чужой семье.

Не торопясь сходиться с дикарями, я самостоятельно изучал новый мир: тесное полутёмное помещение с окошками в потолке — крошечная кухонька с одной лишь столешницей на коротких ножках, без стульев и скамеек, но с множеством подушек. Грозди глиняных горшков свисали по стенкам, а к потолку крепились плетёные корзины. Цивилизацией такую жизнь назвать невозможно — первобытное общество, устроившее свой дом в норе.

Ещё одно открытие: туалет на улице. Это место каждый раз наполняло моё сердце ужасом. Как вообще им удалось додуматься до такого сооружения? Прогулки этим и ограничивались: от норы до туалета. Туалет — треугольный домик, вход в нору — треугольный домик.

Как-то раз я проснулся и ощутил желание жить и общаться: лежать за печкой стало невыносимо скучно. Когда там меня ещё спасут? Пока они организуют поиски по окрестностям крушения, может пройти ещё несколько дней.

Мне выдали местную одёжку, которую я, не доверяя её терморегуляции, напялил поверх тетракостюма, затем тихой мышью принялся наблюдать за приютившей меня семьёй. В помещении находились только женщины, одетые в тёмные, неброские платья, при этом ярко расшитые красными узорами на вороте и груди. Они что-то готовили. Мать и три её дочери, похожие, как копии: с тёмными волосами, смуглыми лицами и раскосыми глазами.

Казалось, девочки спорили между собой, и, забавляясь их перепалкой, я решил дать сёстрам имена. Различия у них были только возрастные, поэтому я прозвал их по старшинству: Девочка-1, Девочка-2 и Девочка-3. Их мамаша была беременна, судя по всему, Девочкой-4. Сёстры заметили меня и захихикали, потом переглянулись, и Девочка-1 поманила рукой. Я неуверенно двинулся к ним, но как только мамаша заметила моё появление, поймала за руку и всучила ветвистые коренья, показала, как их чистить и нарезать, усадила в углу, и больше никто не обращал на меня внимания.

Так началась моя жизнь в племени дикарей на Живе. Положение запечного поселенца оставляло желать лучшего. Я стал их домашним рабом: мыл полы, убирался, помогал готовить.

Спасатели всё не появлялись.

Мамаша постоянно придумывала какие-то задачи, и сколько бы я ни трудился по дому, работа не убавлялась, поэтому я решил растягивать одно дело на несколько часов.

***

Я уже думал, что попал в исключительно женскую семью, пока в один прекрасный день отец семейства не притащил мне здоровенный мешок с зерном. Огромный мужик был одет в плащ из лисьих шкур, придававший ему устрашающе дикий вид. При его появлении захотелось спрятаться в угол, но мамаша перехватила меня, вручила сито с крупными дырками и показала, как отделять хорошие зёрна от погрызенных мышами и помёта.

Так я узнал, что в этой семье водились мужчины, только они жили в другой половине норы. А почему тогда я живу с женщинами? Видимо, не считаюсь за мужчину...

Вот так... и стоило ради этого какое-то там образование на Святой Земле получать? Чтобы потом дерьмо мышиное из зерна выковыривать.

Мешок оказался не один, когда я перебрал первый, мне притащили ещё два. Я чувствовал себя молчаливым просеивающим механизмом, рука к вечеру отваливалась от усталости и непривычной работы. Ночью я лежал с онемевшими пальцами в темноте за печкой, слушая шорохи засыпающей норы, чувствуя холод промёрзшей земли, ползущий, что ядовитый плющ сквозь щели в полу. Едва я засыпал, снова видел змею, отрывающую головы людям, ночную пургу и женщину-птицу, со взглядом тысячелетней старухи.

Просыпаясь, я задавался вопросами: зачем мы вообще решили лететь на эту проклятую Живу? Почему мать отправила меня на пассажирском дирижабле? Почему сама осталась с грузом? Если она думает, что я умер, то, надеюсь, страдает. Если бы я остался с ней, всё пошло бы по-другому. Сейчас я здесь, окружённый инопланетными дикарями, с которыми мы говорим и живём на разных языках.

Ночь. Тишина. Только лёгким перелистыванием страниц шуршали голоса в голове, я не обращал на них внимания. Антипсихотические таблетки кончились. Теперь придётся слушать их постоянно.

Сутками я сидел в углу и пересеивал зёрна, надеясь, что каждый день приближает тот момент, когда меня найдут. В молчаливом забвении исподлобья наблюдал за сёстрами. Ненавидел этих девиц: они смеялись, радовались, говорили друг с другом, у них была жизнь, в отличие от меня. Девочки плели друг другу косы, ловкие пальцы мелькали в чёрных прядях, в горшочках булькала похлёбка.

Старшая сестра Девочка-1 — смешливая, с треугольным подбородком и почти кошачьим разрезом глаз, средняя Девочка-2 — злобная и с кривыми зубами, а Девочка-3 — совсем мелкая и сонная. Первые две что-то не поделили и закричали, потом принялись таскать друг друга за косы, которые только что заплетали. Я засмеялся. Они замерли и недовольно уставились на меня. Девочка-2 отпустила сестру, метнулась в мою сторону и высыпала на пол мешок с уже просеянным зерном. Вот же гадина! Но я стерпел и только стиснул зубы.

Дни превратились в недели. Мои амультары всё ещё не восстановились, но часы работали, и красные цифры на запястье отмеряли убегающее впустую время, и так продолжалось, пока однажды утром в запечную тьму не ворвались изменения.

— Задохлик, подъём! Хватит валяться.

Это произошло почти через три недели, как я поселился в норе дикарей. Меня будили, обращаясь на нормальном языке!

Я сел настолько резко, что в глазах потемнело, и, не веря ушам, уставился на позвавшую меня Девочку-2.

Глава 2. Весенняя жертва.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

— Ты говоришь?

— Представь себе, — она глухо хмыкнула. — Вставай, сегодня будешь у меня в услужении.

— Чего? Откуда знаешь этот язык? Почему не говорила со мной раньше?!

— Я проверяла, достоин ли ты этого. Недостоин. Но выбора нет. Вставай, ленивый раб.

Она отвернулась, взметнув цветастыми юбками, и направилась прочь к выходу из норы. Пробираясь между мешками с зерном, я набросил доху, запрыгнул в унты — кажется, именно так дикари называли свою тяжёлую и не слишком удобную одежду — и, ошалевший от новостей, помчался за ней. Мы поднялись по деревянным ступеням лаза и выбрались на свет. Снег своим сиянием попытался уничтожить мои глаза, и на них выступили слёзы, но сегодня — лучший день в жизни! Я услышал почти родной язык, и этого счастья у меня никто не отнимет, даже проклятая Жива! Девочка-2 шла вперёд по расчищенной улице.

— Откуда ты знаешь язык? Вы все на нём говорите?

Не отвечая, она уставилась перед собой и ускорила шаг.

— Издеваешься, что ли? Я молчал три недели, как идиот, не понимал ни слова! Говори, давай! Почему вы живёте в норе? Почему у вас нет кроватей? А туалет нельзя было в доме установить?

Девочка-2 оглянулась, неприязненно изогнув бровь, ей пришлось остановиться и подождать меня. Под её тяжёлым взглядом я приблизился и, кажется, спустя вечность она ответила:

— Не отказалась бы, чтоб ты ещё три недели помолчал, но для тебя новое сложнейшее задание: будешь помогать мне ухаживать за бабушкой Томань.

— А-а-а…

— Хоть где-то пригодишься. Ты — самый ленивый из всех детей Живы, которых я видела: зерно перебираешь неделями, а ножи и коренья валятся у тебя из рук.

— Ну, извините! Не привык готовить. Чего ради? Я из высшего общества, а не какой-нибудь дикарь.

— Пф! Высшее общество? Расскажи-ка, что это у вас там за высшее общество Задохликов?

— Я не Задохлик. — Я блаженно улыбнулся, заметив, как звук «л» звенит на языке.

Это был дурацкий спор, но я наслаждался каждым его словом. Снова говорить оказалось невероятно чудесно, однако моя спутница смотрела на меня как-то неодобрительно.

— Так, Задохлик, слушай сюда: бабушка Томань очень стара. Если спит, не смей её будить. Разбудишь бабушку, и я тебя поколочу, — понизив голос, прошипела Девочка-2, упёршись лбом в мой лоб.

Удалось ей это без труда, потому как мы были одного роста. Я отпрянул.

— Понял, Злая Девочка.

— Меня зовут Дэйкири, — она подняла верхнюю губу, оскалив зубы.

— Понял, зовут Д-д-дэ... — конечно, я тут же забыл её имя. — Девочка.

И, не дрогнув под пристальным взором дикарки, я спустился в открывшийся лаз.

Бабуля не спала, она сидела на подушках, закутавшись в лисью шкуру. Видимо, лисы на Живе — крупные звери, потому как бабуля скрывалась под шкурой почти полностью. Рядом лежала рубаха, на которую она, по всей видимости, наносила вышивку. Пахло не старческим духом, а пряностями и ягодами. Пока Девочка хлопотала у печки, я направился на запах, повёл носом и нашёл под потолком нитку фруктовых долек, залюбовался блестящей корочкой на сушёных яблоках, покосился на бабулю. Она дружелюбно закивала и замахала рукой. Я взял яблоко, потом ещё.

Девочка что-то недовольно буркнула бабушке на своём языке. Я почти понял — засранка сказала: «Не подкармливай Задохлика». Но старушка была благосклонна, она улыбнулась, и от этого её глазки совсем исчезли в складках нависающих век.

Девочка принялась за готовку, а бабуля помахала мне, призывая усесться рядом с ней на подушки. Раскурила деревянную трубку и с хитрым лицом выдохнула струю пряного дыма в сторону внучки. Я присел к бабуле и стянул дикарскую шапку с дурацкими висюльками-украшениями. Бабуля, похоже, не топила на ночь, и без шапки мои уши сразу замёрзли. Для меня до сих пор оставалось загадкой, почему среди зимы дикари спали не у тёплой печи, а либо расходились по холодным комнатам, либо не топили вовсе.

Бабуля что-то спросила, указывая на моё лицо.

— Если что, я вас не понимаю, — буркнул я.

Она окликнула внучку и затребовала, чтобы та ей переводила. Девочка закатила глаза, и, вздохнув, перевела:

— Дэйкири сказала, ты упал с неба? Ты из вещих? Твои глаза небесные, как у их племени. Но я думала, вместо рук у них крылья.

— Да, из них, — на всякий случай соврал я. — Крыльев нет, мы летели на дирижабле. Это такая лодка для полётов по небу...

Бабуля смотрела на меня с удивлением, и я запнулся, с трудом припоминая, кто же такие эти вещие. Вероятно, она имеет в виду разумную расу вещих птиц, обитающих на Живе. Но… Всё же, насколько помню, вещие — это именно птицы, а не гуманоиды. Хотя откуда об этом знать здешним деревенщинам? Принимают меня за местного? Что ж, пусть верят в то, во что им удобнее.

— И? — нетерпеливо сказала Девочка.

— На нас набросилась змея и разбила корабль, все упали и погибли.

После моих слов бабуля расширила глазки-чёрточки и сделала странные знаки руками, а Девочка и тревожно глянула вверх в окошко. Заметив их реакцию, я усмехнулся дремучим предрассудкам и продолжил страшным голосом:

— Да, это была огромная змея! Больше всей вашей деревни!

— Это не просто какая-то змея! Это был сам великий Эра! — Девочка даже вскочила с места и снова торопливо сделала странный жест: левую ладонь упёрла ребром к груди, а правой рукой поставила две точки над ней.

Ой, да хоть бы и сам Святой Господь! Мне от этого не легче.

Бабуля повторила жест Дэйкири. Вот же… Глупые деревенские суеверия. Я пренебрежительно следил за их волнением и грыз припасённое яблоко.

— Сам Эра побывал в наших горах, это великая радость! Редко боги заглядывают к нам в гости! — объяснила бабуля.

Оно и к лучшему, я бы не отказался, чтобы змей вообще к ним не заглядывал.

Мы ещё поболтали о том о сём, время в норе у бабули летело незаметно. Я радовался, что хоть с кем-то в этой глуши можно поговорить, но когда мы засобирались домой, старушка загрустила и вздохнула:

— Эх, деточки, вот скоро помру я, и вам меньше мороки будет.

— Да вы не торопитесь помирать-то, вы ещё бодренькая, — я попытался её утешить, испугавшись, что единственный приличный человек во всей деревне отдаст концы.

— А что делать-то остаётся? Всё в воле богов теперь. Повезёт — доживу до второй весны, может, и на внука новорождённого гляну.

— Да, конечно, глянете, — я покосился на Девочку в поисках поддержки, но она отвела глаза.

***

В душном вечернем свете искрящихся свечей я ломал глаза, перебирая зёрна, когда в голове раздался приветственный сигнал, и прозвучало уведомление центральной амультары:

— Соединение восстановлено. Поиск сети.

Я моргнул, настраивая фокусировку. Изображение начало приближаться и отдаляться по моему мысленному приказу. Наконец-то!

Амультара тускло замерцала около солнечного сплетения и объявила:

— Сеть не обнаружена. Отправить сигнал бедствия?

Конечно же!

Я подождал.

Нет ответа.

Что же делать? Сигнал получен или нет? А должен прийти ответ? Сеть-то недоступна. Может, амультара теперь передаёт на Святую Землю точку моего местоположения?

Отправить, отправить и ещё раз. Ау! Кто-нибудь меня слышит?

Наверное, чем больше сигналов отправлю, тем больше шансов, что меня заметят?

Спасите меня, пожалуйста!

Я не мог уснуть. Каждый час повторял сигнал бедствия.

Всю ночь бессмысленно перебирал свои файлы, пытаясь найти что-нибудь для установки связи. На амультару была скачана всякая чушь: музыка, приложения, дополнения для подводного дыхания, система безопасности, ещё какая-то ерунда — всё мимо. Ничего действительно полезного.

Вокруг стояла такая тишина, будто воздух выкачали и обитатели норы прекратили дышать во сне. В тревожном ожидании прошло несколько мучительных бессонных ночей. Спасатели всё не являлись. Я повторял и повторял просьбу о помощи, но с каждым днём надежда на ответ становилась меньше.

Я устал. Жизнь слилась в один скучный однообразный день: зерно — отправить сигнал SOS — обед — сходить к бабуле — краткий сон со змеями и падением с неба — снова сигнал — зерно.

С каждым днём я всё реже отправлял запрос о помощи и вскоре перестал ждать ответ. Всё было бесполезно. Однажды вечером, вернувшись от бабули, я полез за печку и обнаружил очередную неприятность — в моём углу кто-то сидел. Я почти не удивился, уже два дня, как мне всё стало безразлично, даже еда потеряла вкус.

Неизвестный был мелким. Нехотя я обернулся к женщинам у стола, пересчитал их — все на месте, значит, в углу кто-то новый.

— Это ещё что?

Мамаша и сёстры переглянулись. Девочка-2 что-то спросила у них. Я ждал её ответа.

— Это Лилёк, жертвенное дитя. Поживёт у нас до весны.

— Со мной?

— Да, она ничья, как ты — найдёныш, — Девочка переводила ответы мамаши.

Я уже не думал, что моё апатичное настроение можно чем-то испортить, но им удалось: в моём единственном укромном месте будет жить какой-то Лилёк! В этом доме, что, мало детей? Почему именно ко мне его подселили? Я рухнул на одеяло, посмотрел в угол: Лилёк оказалась маленькой девочкой. Склонив голову, она теребила в руках соломенную игрушку, распущенные светлые волосы нечёсаной паклей свисали на её лицо. Может быть, она тоже с дирижабля? Я подполз поближе. Ребёнку, наверное, года три-четыре, глаза круглые, лицо бледненькое — не похожа на местную. У меня в сердце затрепетали лёгкие крылышки любопытства.

— Эй, ты откуда тут взялась?

Лилёк переводила взгляд с меня на куклу и куда-то в пространство. В глазах её клубилась пустота, она неторопливо крутила игрушку и покачивала головой.

Я пощёлкал пальцами перед её лицом — ноль реакции. Не помнилось, чтобы Лилёк была на дирижабле, но откуда ещё она здесь взялась? Видимо, с головой у девчонки что-то. Может, при падении ударилась и повредилась умом? Где же она пряталась три недели после крушения? Как выжила в такой мороз?

Вопросов возникло много, но, как выяснилось, единственной из семьи, кто говорил на я́рском — языке, который я понимал из-за его схожести с языком Святой Земли, — была Девочка-2. А как что-либо узнать у этой дикарки, я не представлял, потому что одно выражение её лица отпугивало своим кретинизмом.

Появление Лилёк, на миг пошатнувшее моё умственное оцепенение, стало очередной обыденной неприятностью: девочка не разговаривала и оказалась полной дурочкой. Дикари тоже поняли это и не обращали на неё внимания, оставляли похлёбку и не следили, съела она её или нет, не проверяли, чем малышка занимается, не мыли и не трогали её, не укладывали спать и не пытались ухаживать. Если и было в посёлке более одинокое существо, чем я, то им оказалась Лилёк. Её считали убогой, блаженной и никому не нужной.

Придурочная раздражала меня и была дополнительной бестолковой обузой: если я не давал ей тарелку прямо в руки, она могла весь день проходить голодной. Кроме того, Лилёк была постоянно простужена, и если я не вытирал девчонке сопли, то они стекали ей прямо в рот. За это я даровал Лилёк обидную кличку — Соплежуйка, смысла которой, она, впрочем, не понимала.

Дэйкири. Деревня Меркитасиха.

Мать Эленхета совсем помешалась перед появлением ребёнка. Дура-соседка сказала ей, что малыш может заболеть, если в доме будет недостаточно чисто, поэтому целое утро сёстры потратили на мытьё стен и потолков во всей норе. Самый бесполезный раб и Соплежуйка не участвовали в этом бездарном занятии и расчищали снег на улице. Это, на взгляд Дэйкири, тоже бестолковое дело, но хотя бы приятное.

Дэйкири отрешённо намывала одно и то же место. Мысли её витали далеко: мир грёз снова послал ей кровавый сон, и он всё ещё стоял у неё перед глазами.

В свете едва пробудившегося утра багряная, что давленая клюква, лужа расползалась по снегу. Дэйкири опустила взгляд на руки: они были заляпаны алым. Девочка в омерзении обтёрла ладони о чистый снег, и от её прикосновений, он тут же потемнел, налился краснотой, словно яблоко по осени.

Дэйкири принялась яростно оттирать руки, но они не становились чище. В панике она огляделась и тут же наткнулась на тело с колотой раной в шее. Дэйкири потянулась к трупу, но… тут воспоминание обрывалось. Кто это был, она не помнила.

Что показывает ей мир грёз? Это она кого-то убила? Или убьёт? Или это всего лишь дурной сон? А может, предупреждение, и опасность грозит кому-то из её родни? Но кому же? Как вспомнить лицо убитого?

— После твоей уборки только больше грязи становится! Ты хотя бы раз воду меняла? — привязалась к Дэйкири мать Эленхета.

Дэйкири раздражённо оторвалась от раздумий. По мнению девочки, менять воду, которая через три отжатия тряпки снова запачкается, — лишняя трата времени.

— Можно я лучше на охоту пойду с отцом?

— Дэйкири, скажи, пожалуйста, зачем мужчине такая жена, которая умеет охотиться, но не умеет убираться?

— Кому в здравом рассудке приспичит мыть стены?!

— Спасибо, дорогая! А кому в здравом рассудке понадобишься ты? Охотиться и без тебя смогут, а готовить и убирать дом кто в вашей семье будет? Я?

Дэйкири не ответила и шмякнула тряпку в ведро так, что вода хлынула во все стороны, сжала челюсти и исподлобья уставилась на мать Эленхету.

— Девочка должна быть хорошей хозяйкой! Опрятной и ухоженной. — Мать схватилась за живот и опёрлась о стену.

— Девке тринадцать лет! — она уже обращалась к потолку. — А ведёт себя, как мальчишка! И за что мне досталась такая обуза? Разве я многого прошу?! И так за тебя всё сёстры делают. Посмотри на Хеллу! Вот у кого проблем с женихами не будет! Загляденье, а не невеста! А ты?! Такой дурной пример для Инги!

Дэйкири развернулась на пятках, слёзы обиды затопили глаза. Она бросилась прочь по лазу, даже не одевшись, выскочила на улицу, налетела на Лилёк, споткнулась. Алекс, дремавший с лопатой в руках, отшатнулся от Дэйкири, и та, не останавливаясь, ни на кого не глядя, побежала в сторону реки.

Меркитасиха всё ещё не вскрылась от ледяного забвения. Тишина. Дэйкири, разогретая гневом, сидела на мосточке для стирки и таращилась в никуда.

— Как меня угораздило родиться женщиной?

Величественные ели на том берегу молчали, как древние идолы, устремлённые к небу, которым не было дела до глупых переживаний маленькой девочки. Дэйкири отломила льдину, нависавшую на краю моста, размахнулась и с силой бросила её в середину реки, та едва слышно провалилась в снежную шубу, укрывавшую спящую воду.

Заскрипел снег. Кто-то спускался по нетоптаной тропе к мосточку, Дэйкири не обернулась — она узнала отяжелевшую походку. Мать прошла по мосту и накинула на девочку доху, встала рядом. Дэйкири обернулась и поглядела ей в лицо.

Они молчали. Ни та ни другая не признавали себя виновными в ссоре, не спешили оправдываться и, обнимаясь, плакать друг у друга на плече — в племени ийра́т было не принято делиться чувствами и обсуждать переживания.

Мать Эленхета постояла на мостике, так и не обронив ни слова, развернулась и направилась вверх в деревню, Дэйкири пропихнула руки в рукава и накинула капюшон. Тут же стало теплее. Посидела, обдумывая произошедшее, и снова обратилась к деревьям:

— Что ж, вернусь, домою стену.

Природа молчала, синие ели не собирались влиять на её решение.

— Ла-а-адно, так и быть, воду тоже поменяю.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

Нас с Девочкой отправили стричь овец в одну из дальних комнат норы. Соплежуйка Лилёк пускала пузыри из слюней и, счастливая, намазывала бараний помёт на стенку деревянного загончика. Я вздохнул: не имело смысла что-то говорить этой дурочке, в её дырявой голове информация не зацеплялась ни на миг.

— Теперь оближи пальцы, Лилёк, — злобно сказала Девочка.

Я посмотрел на неё, приподняв брови, дикарка коварно улыбнулась и продолжила методично стричь барана.

Вечерело. В норе становилось сумрачно, и я вспомнил, что давно не посылал сигнал бедствия. Да зачем? Всё равно его никто не услышит.

— Что ты возишься с этой сопливой? К третьей весне её убьют и принесут в жертву богам.

Рука непроизвольно дёрнулась, и я выпустил шерсть.

— Это шутка?

— Конечно, нет.

— Что? Она же ничего вам не сделала!

— Ну, на праздник нам нужна чья-то кровь, так что... Может, хочешь сам стать жертвой вместо неё? — хмыкнула Девочка.

Я заткнулся и уставился в пол: дикари превзошли сами себя в культурном уровне. Принести разумное существо в жертву несуществующим богам! Впрочем, какая мне разница? Пусть делают, что хотят, лишь бы меня не трогали.

Я вернулся к мучению овечки: одной рукой ухватился за шерсть, второй попытался ровно срезать кудрявую шубу. Прерывать срезаемое полотно было нельзя, но, рука тряслась — пальцы затекли и стёрлись от тяжёлых ножниц. Овечка грустно поглядела мне в глаза. Я подумал о Лилёк: когда её будут убивать дикари, она даже не поймёт, что происходит. И? Это нормально?

— Слабому птенцу не хватит еды, среди более сильных сородичей; увечный, волк не выживет, если не сможет охотиться. Природа жестока и мы её суть. Жива убивает слабых, хочет, чтобы её дети становились сильнее, и моё племя лишь живёт по её законам.

Я поглядел в глаза Девочки, почти звериные. Мы были с ней, словно две крайности противоположного, и жутко становилось от этого, как будто не найтись меж нами компромиссу.

— Не хочу быть сутью такой природы.

— Ну, поплачь сюда, неженка, — Девочка похлопала по своему «дружескому» плечу.

Я врубил музыку в ухе и, не глядя на дикарку, сосредоточился на шерсти.

***

Утром мы с Девочкой шли к бабуле. По дороге дикарка остановилась, повела носом и резко развернулась — оказалось, за нами увязалась Лилёк.

— Что ей надо? — спросила у меня Девочка, как будто я мог прочесть мысли мелкой.

— Лилёк, ты чего?!

Дурёха шла босая по снегу в одном платьице, её дремлющий взгляд порхал по растянувшим белёсые крылья облакам, а в руках была неизменная соломенная кукла.

Пришлось вернуть Соплежуйку в нору, но замков на дверях дикарских домов не водилось, и через несколько минут Лилёк снова ползла за нами по снегу на всех четырёх.

— Нужно одеть её, — я обратился к Девочке.

— Зачем? Хочет ползти полуголая — пусть ползёт. — Девочка сплюнула.

— Она заболеет.

— И?

Я разозлился, будто мне небезразлично, будет Лилёк здорова или нет.

— Дай шубу. У вас с сёстрами поди есть те, из которых вы выросли.

Девочка закатила глаза, но всё-таки вернулась в нору, нашла в отдалённых комнатах старую доху, и я напялил её на Лилёк. Шуба оказалась длинной и волочилась по земле, так что малявка напоминала забавную обезьянку, но хотя бы не мёрзла.

Так, втроём, мы и отправились к бабуле.

Дурочка-Лилёк отстала на полдороги, и когда я обернулся, то обнаружил, что она за нами больше не идёт.

— Хватит! Ничего не случится с твоей дебилкой. Найдём на обратном пути. — Девочка схватила меня за рукав и потащила вперёд.

Сегодня бабуля что-то вышивала, а увидев нас, подняла голову и улыбнулась.

Без особого интереса я спросил:

— Как у вас дела? Что шьёте?

— Вот, вышиваю платье свадебное для старшей внученьки. Чтобы вспоминала бабушку после того, как покину этот мир.

Я бездумно кивал в ответ.

— Кто твоя семья, Алекс? — обратилась ко мне бабуля. — Почему не ищут тебя?

Последний вопрос беспокоил меня уже несколько недель, поэтому ответ вырвался сам собой:

— Они не знают, что я жив. Наверное, думают, что погиб, иначе давно бы прилетели.

Сказав это, я прикусил губу, а ведь, скорее всего, так и было. Раздумывая над этой мыслью, я замкнулся в себе и больше не отвечал ни на какие вопросы.

Через час мы вышли из преднорового домика, после общения со старушкой Девочка стала ещё более хмурой.

— Сам ищи свою дурёху. Я скажу матери, что ты опоздаешь, — невразумительно пробурчала она и, не оглядываясь, ушла в сторону дома.

Дождевыми червями извивались расчищенные от снега тропинки, деревня дремала — тихая и пустая. Из-под снега торчали серые скелеты деревьев и надгробия треугольных нор, многие предноровые домики покосились, а то и развалились, погрызенные старостью.

Я настроил фокусировку и, забравшись на холм, проглядел окрестности. Приближал и отдалял изображение, но Лилёк не появлялась в поле зрения. В низине простиралась укрытая льдом река, в центре деревни я заметил что-то странное, приблизил детали, но так и не понял, что это — какие-то деревянные столбы.

Не представляя, где искать Соплежуйку, пошёл к странным обелискам. По дороге не встретил ни души: ни зверей, ни аборигенов. Не знаю, какие звери должны гулять по деревне зимой, но, может, хотя бы собаки? Центральная улица образовывала круг, в середине которого зубьями торчали деревянные статуи.

— Аус-с-се... тс-с-с... рок-к-к, — зашелестело в голове.

Я забеспокоился, и голоса, мигом почувствовав нестабильность, подняли незримые макушки и зашептали потусторонние песни. Этот дурацкий дефект всегда мешал мне нормально жить, а особенно здесь, на Живе, без антипсихотических средств, голоса расшалились и проявлялись всё чаще.

Двенадцать идолов смотрели на меня пустыми выдолбленными глазами, двое из них, возвышаясь над остальными, держа в руках гигантскую чашу. Что это под чашей? Я шагнул в круг чёрных истуканов. Звуки снаружи затихли, лишь стучало сердце в горле. Одна из статуй держала в ладони под чашей алый светящийся камень.

Этого не может быть: амультара таких размеров — неслыханное богатство, великий источник энергии. И это сокровище находится в грязном поселении дикарей?! Да эти глупцы даже не догадываться, чем владеют! Вот так, посреди улицы, никем не охраняемая, просто невероятно!

Мои собственные амультары, встроенные в виски, вены на руке и солнечное сплетение, были крошечными, но всё равно дорогими. Они, соединённые с сосудами, давали бесконечный ресурс для обогрева тетракостюма, расширенного зрения, выхода в сеть и других дополнений, но эта амультара была в десятки раз больше моих. И она светилась, а значит, её к чему-то подключили и что-то с её помощью производили. Что же?

— Чем ты тут занимаешься? — Я прищурился и обошёл статуи.

Очевидно одно — амультара подсоединена к чаше и идолам, возможно, в их руках скрывался механизм, приводящий её в действие. Осмотрел статуи: женщина и мужчина — местные языческие божки. Начал копаться в памяти и файлах, разыскивая хоть какие-то сведения об амультарах и богах на Живе. Конечно же, я не удосужился скачать никакой книги по истории или культуре планеты. Обнаружилась только маленькая, случайно сохранённая статья о Наукограде.

Я пролистал её и нашёл лишь пару строк о местных жителях: «С переходом в так называемый мир грёз у населения связано множество ритуалов...»

Бла-бла, листаем дальше: «Ещё одна особенность культуры — узаконенная у всех народов религия — Двуединство. Все расы почитают богами одиннадцать братьев и...» Бла-бла, перечисление имён... «Во главе богов стоят близнецы: брат и сестра, а верховным божеством, прародительницей близнецов и жизни, аборигены почитают саму Живу».

Ничего нового! Это я и без «гениальнейшей» статьи знал.

Украдкой обернувшись, убедился, что не появилось непрошеных свидетелей. Никого. Осторожно сдвинул тяжёлую крышку с чаши над амультарой. Наполнявшая её кровь подсвечивалась снизу сиянием кристалла — ничего не понятно. Я посмотрел в глаза одного из близнецов:

— Кровь — ваш источник энергии, очевидно? Но для чего же здесь, в глуши, установлен такой артефакт? Дикари приносят вам жертвы и так наполняют магию амультары свежей силой? Интересно, а они знают, зачем это делают?

Божественный брат молчал и улыбался мне почерневшими от крови губами.

Я отвернулся от чаши и вздрогнул — за спиной стояла Лилёк и неторопливо жевала стекающие в рот сопли.

— Поглоти тебя Бездна, Лилёк! Что пугаешь?

Я присел и попытался вытереть её лицо краем шубы, но девчонка вывернулась, заверещала и, размахивая болтающимися рукавами, припустила прочь.

Дэйкири. Деревня Меркитасиха.

Дэйкири прокралась в спальню, схватила копьё и, надеясь, что её не успеют нагрузить делами, поспешила удрать из дому. Однако когда юная охотница уже поднялась на первые ступени лаза, её окликнули:

— Дэйкири, ты куда?

Она вжала голову в плечи и с неохотой обернулась.

— Да… я... на разведку.

— В лес пойдёшь? — Старшая сестра Хелла отложила пряжу и поднялась с подушек.

— Ага.

— Здорово, я с тобой, — с этими словами сестра начала быстро одеваться.

Дэйкири растерянно застыла у лаза, пытаясь решить: рада она непрошеной попутчице или не очень.

— Быстрее, быстрее, пока Инги нас не заметила, — прошептала Хелла и, словно шустрая белка, взбежала по ступеням.

Сёстры прошли по деревне, миновали нору бабушки Томань и повернули в сторону леса.

— К матери забегала тётушка Тиана, говорит, у ней муж ходил до упавшего летучего корабля, — загадочно начала Хелла.

Однако Дэйкири не заинтересовало это известие, она пожала плечами и фыркнула в ответ. Хелле не понравилась реакция сестры, и она недовольно поджала губы. Шли молча.

— О, Эра! — вскрикнула Хелла, и с тревогой произнесла: — Дэйкири! Только не говори, что ты сама уже ходила до корабля?!

— Тщ-щ! — Дэйкири замахала руками, пытаясь приглушить вопли сестры.

Девочка ссутулилась и, словно испуганная лисица, оглядела окрестности. Убедилась, что они одни, и быстро заговорила:

— Конечно, ходила. Но там ничего интересного, всё разбилось, нечего и спереть.

— Что, совсем? Как же так? Мальчик ведь выжил, и Лилёк.

Дэйкири вздохнула:

— Ну, там всякая ерунда: обломки, какие-то обрывки. Странные скреплённые подушки.

— И ничего чудодейственного?

— Нет... Не знаю, как эта штука летала, у неё даже крыльев нет.

— Жаль... Верно, вещие управляли кораблём силой своих молитв, — произнесла Хелла и призадумалась.

— Корабль ведь неблизко разбился... — протянула она. — Не боишься отходить так далеко от защиты амультары? Вообще-то это опасно: там могли быть скитальцы или кто похуже.

— Да ничего там... — Дэйкири начала оправдываться, собираясь сказать, что никого у корабля не было, а духов и выходцев из других миров она не боится, но в этот момент дорогу сёстрам преградил кузен Эрхан.

— О! Эрхан! — Хелла радостно помахала.

— Сестрёнки, гуляете? — улыбнулся кузен.

— Ага, пройдёшься с нами?

Братец с масленой мордой поклонился и принял приглашение, Дэйкири простонала от досады, но осталась неуслышанной. Хелла вмиг позабыла, о чём они только что говорили, и защебетала с Эрханом нежным певучим голосом:

— А ты куда шёл-то?

— Вернее, откуда, — не без самодовольства заметил братец. — Недалеко деревья поваленные нашёл, корни торчат — загляденье! Нарублю на прялки.

— Ох, как здорово! — восторженно воскликнула Хелла. — Неужели и прялки сам вырубать станешь?

Дэйкири подумала, что, если её не стошнит за прогулку, это будет большая удача. Мозги Хеллы окончательно оцепенели, и она, позабыв про сестру, без устали вертела хвостом перед Эрханом, то смеясь над его шуточками, то восторгаясь умениями.

«Неужели и я доживу до того, что бестолковый паренёк мне весь ум задурит?» — размышляла Дэйкири.

Она так бы и шла, не вмешиваясь в разговор, но Эрхан зачем-то про неё вспомнил.

— И на кого ты с таким копьём собралась? Им только рыбу или барсуков тюкнуть можно. Древком.

Довольный своим остроумием, кузен засмеялся. Предательница Хелла глупо хихикнула в кулачок. Наверное, размякший от внимания Хеллы кузен ожидал, что Дэйкири смутится или попросит его поохотиться вместо неё, но в ответ получил язвительное:

— Могу тюкнуть тебя, вот и проверим, на что сгодится.

Он шутливо поднял руки.

— До чего ж ты опасная!

Дэйкири наставила на него копьё и зарычала.

— Угомонись! — Хелла загородила Эрхана плечом. — Что ты такая злющая? Он же просто шутит.

— Пусть отпускает свои шуточки в другом месте, — огрызнулась Дэйкири. — Не в моём присутствии. И не обо мне. Проваливай, братец.

— О! Не слушай её! Эта бешеная вечно не в настроении. — Хелла с тревогой заглянула в глаза Эрхана.

Но он не обиделся. Улыбнулся старшей сестре и лишь засмеялся в ответ на грубость Дэйкири:

— Копьецом-то не размахивай, упаси Анна, сама напорешься. Остыла бы, милая сестрёнка, а то не девушка, чисто зверь лесной.

Дэйкири не шевелилась, всё ещё направляя копьё на кузена.

— Хелла, увидимся, пора мне. — Эрхан, будто не замечая Дэйкири, поклонился её сестре и пошёл в направлении Меркитасихи.

Сёстры остались в тишине меж спящих в зимних одеялах елей.

— Какого беса здесь происходило, Хелла?! Это же наш брат! Ты с ним любезничала?

Хелла растерянно хлопала глазами, наматывая косу на палец.

— Вообще-то, не брат он нам, а только по отцу кузен, так что ничего зазорного. Статный да красивый. У нас в деревне, думаешь, такой большой выбор парней?

Дэйкири хмурилась, склонив голову и спрятав глаза под капюшон, а сестра всё распалялась:

— А ты что же? Зачем нагрубила ему? Хочешь женихов не только от себя отогнать, но и от меня?

Хелла, судя по всему, ослепла и оглохла, ведь это поганый Эрхан первый оскорбил копьё Дэйкири.

— Хелла, умом тронулась? На чьей ты стороне?

Но сестра не ответила, она топнула ногой так, что снег взлетел вихрем, сжала кулаки и, не оглядываясь, помчалась вслед за кузеном.

Дэйкири двинулась своей дорогой. В голове ещё звучали насмешливые слова Эрхана: «...упаси Анна, сама напорешься... А то не девушка, чисто зверь лесной».

«Девушка... тоже мне. И почему меня судят только по этому? А если я не хочу быть девушкой? И что значит — быть девушкой? Превращаться в дуру при встрече с самодовольным мальчишкой?».

Вспомнив то, как переменилось поведение Хеллы, Дэйкири разозлилась, закричала и с размаху врезала копьём по сугробу: «Нет уж! Спасибо. Лучше не буду девушкой! Если боги дозволят, я стану мужиком, когда вырасту!»

Эта мысль девочке так понравилась, что она остановилась и, счастливая от внезапного озарения, уставилась в небо.

— И из дома уйду, стану настоящим воином, — пьянея от своей наглости, прошептала она.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

Слушая музыку, я смотрел в пространство, очерченное сводом норы. Музыка — всё, что у меня осталось. Я даже не представлял, насколько свободно было раньше: в другой жизни я мог выбирать, что съесть на завтрак, чем заняться и когда лечь спать. Невероятно, что у кого-то на Святой Земле всё ещё есть кровать и люди, с которыми можно поговорить.

Уже месяц, как Жива отобрала у меня всё.

Когда моё рабство кончится?

Никогда. Чуда не свершится. Мама не прилетит и не заберёт меня, она даже не знает, что я жив. Никто меня не спасёт. Но почему так горько отказываться от надежды? С болезненной обречённостью я осознавал, что никто, кроме меня самого, мне не поможет. Решение, наконец-то пробившееся через тусклые стены уныния, вплеснуло в мою кровь энергию. Я подскочил с места и принялся перебирать идеи: надо валить, иначе от таких условий скоро утоплюсь в выгребной яме.

Один вопрос — куда?

В Наукоград? Оттуда легко передать весть матери, только я понятия не имею, где прячется город сверхновых. А что, если сгонять к развалинам дирижабля и изучить их на свежую голову? Возможно, найду какие-то подсказки? Карты или бортовой компьютер? Но как это сделать? От дирижабля до поселения я добирался всю ночь... Где взять столько времени? И да — с какой стороны я пришёл?

Никаких нормальных идей. Плюхнулся обратно на лежанку.

Но пробудившийся после застоя мозг не собирался просто так сдаваться — у меня же с собой статья о Наукограде! Не может быть, чтобы там не было информации о том, где находится город.

Не было.

Самое важное-то и не написали! А про амультары есть что-нибудь?

«Планета Жива аномальна. Она находится на пересечении с десятью соседними мирами, в том числе и со Святой Землёй... Разумное население Живы состоит из шести рас... Ведающие стрекозы, вещие птицы, каменные чтецы, древесные слышащие...»

Что за дуралей статью писал? Ни слова про артефакты.

Украсть амультару и сбежать? По-прежнему открыт вопрос куда.

А если на Живе амультара не является чем-то редким, раз вот так стоит у всех на виду? Тогда смысла брать её нет.

Но что же она здесь производит? Нужно расспросить дикарей. Завтра попробую поговорить с бабулей, она — старая и мудрая, наверное, знает что-то полезное.

Глава 3. Месть деревьям.

— Тщ-щ, — Девочка замерла, спустившись с лаза. — Она спит.

Я бесшумно слез по ступеням. Бабуля сидела в расслабленной позе, склонив голову, и тело её будто оцепенело. Я чуть не взвыл:

— Она умерла?!

— Да заткнись ты! Что вопишь? — Девочка дёрнула меня за капюшон. — Проснётся поди, она же старая, часто не возвращается.

— Чего?

Девочка взяла дровишки и направилась к печке, а я, преодолевая накатившее отвращение, склонился над застывшей бабулей — если присмотреться, на труп не похожа. И вообще, ни на что не похожа! Кожа и рельеф морщин застыли древесной корой. Всё её тело одеревенело, даже волосы, обратившись корнями, устремились к земле сквозь щели в половицах. Я осторожно прикоснулся к застывшей руке. Кора, не тёплая и нехолодная, была покрыта сетью трещин и выпирающих бугров. Старушка не дышала. Да разве могут дышать деревья? Уж точно то, что сидело в норке бабули, не было живым существом, а так, скорее пеньком.

— Что ты там разглядываешь, Алекс? Иди-ка лучше сюда, убери с печки лишние казанки.

Я чуть не сгрыз себе губы, чтобы не завопить: «Твоя бабушка стала деревом! Это нормально?» Но нельзя удивляться. Да, это нормально для Девочки, и с этим придётся смириться. Меня выдавали только выпученные глаза, но с ними я уже ничего не мог поделать. «Как?!» — вопило всё в моей голове.

— Кхм. А с тобой такое бывало? — спросил я равнодушным голосом.

Получилось довольно пискляво, но Девочка этого не заметила.

— Ну... я легко возвращаюсь из мира грёз. А с бабушкой бывает... Но дольше пары дней она редко спит. Завтра проснётся, поди, — ответила она и потянулась открыть печную трубу. — Может, и сегодня попозже.

«Но дольше пары дней она не спит…» — это что значит? Это у неё сон такой? Мысли перекрутились, отжались и мятыми тряпками повисли на тонкой верёвке осознания: а все остальные также «спят»?

— Да что с тобой сегодня? — возмутилась Девочка, отодвигая меня от печи. — Не помогаешь, так хоть не мешайся!

Но я не слушал её: в голове собирались воедино очевидные вещи: понятно, почему нет кроватей! Зачем, если ночью все превращаются в бревно? На полу-то оно поближе к земле, поприятнее, а что же не в горшках цветочных спят тогда? Или на грядке сразу?

Но за наш визит бабуля так и не очнулась, оставив без ответов мои накопившиеся вопросы.

***

На обед мы шпиговали мышей. Я отрезал им хвосты, мыл тушки и закидывал в маринад, а сёстры убирали головы и очищали внутренности. Мы готовили всё утро. Чтобы накормить семью мышами, их понадобилось целое ведро. На Святой Земле мышь — редкий зверь, и ничего подобного мы не готовили, но я смело снял пробу, когда блюдо запеклось.

Девочка смеялась над тем, как я обнюхивал свою порцию.

— Извините, уважаемый Задохлик из высшего общества, что мы вот так, скромненько, без свиты слуг вас встречаем, мышами угощаем, чем уж богаты, — раскланивалась она.

Я милостиво кивал, принимая извинения:

— Ну что вы, сударыня Девочка, я понимаю — живёте бедно, не привыкли столь благородных гостей принимать.

Мыши были нашпигованы кореньями, а сверху политы особым кисло-сладким соусом. Я зажмурился, радуясь краткому блаженству — на мой взгляд, получилось очень даже вкусно. Лилёк, единственная не оценила угощение и, равнодушно жуя, разглядывала на потолке муху, проснувшуюся от зимней спячки. Или зимнего одеревенения? Что у них тут с насекомыми во время сна происходит?

Впервые к вечеру я не чувствовал себя пожёванной лепёшкой, а наоборот, ощущал прилив вдохновения. Раз сегодня не удалось поговорить с бабулей, я решил не терять времени и выяснить, насколько крепок «деревянный» сон дикарей, и все ли они в него погружаются. Если я всё-таки замыслю побег, нужно будет использовать любые преимущества.

Семейство разошлось по комнаткам, затихло фырканье животных в дальних туннелях норы, тишина тёплой шалью окутала дом. Выждав ещё часок, я уселся и отдал беззвучный приказ: «Ночное зрение: активация». Амультары мигнули красными искорками в глазах, я увидел чёрно-белую кухню и направился в ближайшую комнатку.

Мамаша семейства лежала в углу недвижным силуэтом, одеревеневшая, с выпуклостью живота, торчащей, словно нарост, — она полностью обратилась деревом. Я присел, разглядывая лицо: складки коры очерчивали веки, ноздри, лоб и перетекали в волосы. Прикоснулся к коре её лица. Шершавая. Ничего общего с кожей. А ребёнок? Он тоже одеревенел?

Я вернулся в кухню, схватил примеченную ещё днём бадейку, выгреб в неё угли из давно остывшей печи и отправился в комнату к девчонкам. Две сестры свернулись калачиками, а третья спала, опершись о стенку. Одной рукой я зачерпнул угля и размазал его по неподвижному лицу первой сестры. Уголь крошился под пальцами, втираясь в бороздки коры, но спящая не шевелилась. Какой прекрасный крепкий сон!

— Это тебе за Лилёк. — С величайшим удовлетворением я приступил к «очернению» Девочки. — Это за туалет на улице. — Зачерпнул ещё и втёр в корни её волос. — А это за Задохлика! — Размазал остатки угля по щекам и шее.

Одна рука стала грязной по локоть, но это было только начало. Я работал, пока хватало сил, а энергии творить чёрные дела у меня оказался богатый запас. Слегка увлёкшись своей разведкой, я залез во все незапертые норы и натёр углём всех, кто попался под руку.

Я поднимался из очередного лаза, когда дверь преднорья распахнулась, а в проходе кляксой на фоне белого снега проступил чей-то силуэт. Пальцы, державшие бадейку с углём, разжались, и она ухнулась об пол. Силуэт спустился на пару ступенек, и я облегчённо вспомнил о том, что умею дышать.

— Поглоти тебя Бездна и её бесы, Лилёк!

Она не ответила и устремилась к углю. Я схватил ведро и поднял, чтобы Соплежуйка не дотянулась, тогда она повисла на бадье, а я пытался стряхнуть девчонку. Мы беззвучно боролись, но грубая мужская сила всё же одержала верх, и я, подняв трофей над головой, взошёл по лестнице лаза.

Верша месть за снежную зиму, три недели молчания, нескончаемое зерно с мышиным помётом и отсутствие кроватей, я успокоился, когда ведро опустело. Соплежуйка таскалась за мной и только мешалась. Я уже понял, что деревянных дикарей не так легко пробудить, но всё равно вздрагивал и переживал, когда Лилёк в темноте натыкалась на корзины, мётлы и прочую утварь, расставленную у стен.

На улице, около выхода из последней норы нас поджидала чёрная крылатая лиса. Напряжённые ноги её подрагивали, а, уши, повёрнутые как локаторы, смотрели на нас. Зачем она вышла к людям, чего таращится жёлтыми глазищами, а не убегает? Может, бешеная?

— Кыш, брысь.

Лиса покачала головой, точно, осуждая за то, что мы лазим по домам, как ночные воры, и я невольно попятился: слишком странно смотрели эти по-человечьи серьёзные глаза. Лиса вскрикнула и прыгнула вперёд, я только успел толкнуть Лилек за спину, а зверюга вцепилась мне в руку. Зубы сомкнулись на варежке, злобно сморщился нос. Я дёрнулся и бросил в зверя бадейкой. Лиса шарахнулась, но не разжала челюсти, скользнула зубами по пальцам, и, сорвав варежку, помчалась прочь, унося добычу с собой. Я выругался, но догонять её не стал. До рассвета было ещё далеко, но цифры на моём запястье уже показывали четвёртый час утра. Остатками угля я вымазал мордочку Соплежуйки и нанёс боевой раскрас на себя, затем сунул руку в снег, чтобы её отмыть, и ногой прикопал образовавшуюся чёрную кляксу.

***

Визг, возмущение, хохот — так началось то радостное утро. Я не спешил вылезать из угла и наслаждался концертом: дикарки носились, топали, грели воду и размазывали уголь по щекам. Лилёк тёрла чёрные сопли по лицу и медленно поворачивала голову, пытаясь уследить за девчонками, мечущимися пчелиным роем.

Я лениво оделся и отправился на улицу, чтобы не стоять в очереди за водой, по дороге споткнулся о Соплежуйку и прихватил её с собой. Пока одевал малявку, заметил, что то ли Лилёк подросла, то ли её шубейку кто-то подшил, потому что она перестала волочиться по земле и оказалась девчонке впору.

За дверьми норы солнечным лучом нас ослепил праздник жизни: обычно пустынная деревня бушевала разноцветьем весёлой суеты. Лилёк бухнулась в сугроб, а я присел рядом и принялся оттирать лицо от угля. Пахло весной. Тепло обнажило чёрные тропинки, а ледяная корка снега подтаяла и пропитала землю своим соком.

Деревенщины ругались, разыскивая виновника. Кто-то, как мы с Лилёк, сидел в сугробе, радуясь редкому развлечению, кто-то яростно тёрся снегом.

— Идём, — рявкнула Девочка и решительным шагом протопала мимо нас. Лицо её всё ещё было чумазым, а взгляд обещал утопить кого-нибудь в сортире.

Я неохотно потянулся и отправился за ней, Соплежуйка шлёпала по грязи следом. Дикари галдели и делились впечатлениями, размахивая руками, вокруг с хохотом носились чумазые дети.

— Это ты сделал, сын драной собаки? — Девочка остановилась и обернулась на пятках так, что чёрные косички хлестнули меня по лицу.

— Нет. — Я столь же злобно прищурился, глядя ей в глаза.

Сейчас ударит.

Но нет.

Девчонка схватила Лилёк за волосы и накрутила их на кулак.

— Думаешь, не найду на тебя управы?

Шея Лилёк вывернулась, малявка закричала и забилась испуганным воробушком в руках мучительницы. Не думая, я со всей силы толкнул Девочку в плечо, она пошатнулась, но не упала, разжала пальцы, выпуская жертву, и в полуприседе бросилась на меня. Я рухнул под её весом на дорогу, и мы покатились по грязи, пытаясь придушить друг друга. Девчонка, сильная, как зверюга, подогреваемая злостью, не уступала мне, кусалась и пыталась выцарапать глаза. Я вцепился дикарке в косы, оттаскивая её от своего лица.

— Ха-ха, — раздалось над ухом.

Лилёк сидела в луже на тропинке и смеялась, глядя на нас.

— Что ржёшь, дура? — Девочка откатилась от меня и вскочила на ноги, подняв Лилёк за капюшон. — Если ещё раз прикоснёшься ко мне ночью, я отрежу ей пальцы, понял? — И рванулась разгневанной медведицей прочь.

— Это был не я, — крикнул я, еле поспевая за ней. — Если ты такая тупая, что готова во всех бедах обвинять меня, только потому, что я чужак, не буду разубеждать тебя.

При виде нас бабуля уронила шитьё на колени и всплеснула руками. Девочка буркнула что-то на дикарском и, не глядя на меня, с грохотом, достойным обрушившейся лавины сковородок, начала забрасывать дрова в печь. Я устало опустился на подушки рядом с бабулей и заметил, что на её столе лежит моя варежка, та самая, которую вчера украла чёрная лиса.

Я уставился на бабулю. Заметив мой взгляд, она растянула губы в улыбке, румянец заиграл на скулах-вишенках. Я медленно взял варежку, но бабуля не шевельнула и бровью. Я оглядел нору. Но где же она? Здесь даже других комнат нет.

— Что-то потерял?

— Вы одна живёте?

— Конечно.

— И зверей не держите? Например, лис?

Бабуля сделала круглые глаза, а Девочка недобро зыркнула на неё из-под чёлки.

— Здесь живу только я, — бабуля также улыбалась, — Почему спрашиваешь?

Я покачал головой и убрал варежку в карман дохи, думая о том, зачем неходячей бабке прятать лису где-то в доме, но меня отвлекла Лилёк, пробующая одну из подушек.

— Плюнь, Соплежуйка, — окликнул я её, но у мелкой чесались зубы, и она продолжала вгрызаться в ткань.

Бабуля махнула рукой, мол, пусть грызёт, не жалко, и, блаженно прижмурившись, раскурила трубку. Я сфокусировался на сушёной морковке, подвешенной около окошка в потолке: по ней неспешно ползла капля воды, просочившаяся из щели снаружи. Капля текла по верёвочке, устремляясь вниз по кожуре и, падая с морковки, разбивалась о землю. Я размышлял о том, как незаметно подвести разговор к амультаре так, чтобы ни Злая Девочка, ни бабуля не заподозрили лишнего.

— Алекс, о чём задумался? — спросила старушка.

— О еде, конечно, о чём мы вообще спрашиваем?! — Девочка не дала мне ответить и указала бабушке на морковку.

— Ох, она, поди, пересушенная.

— Нет, — вздохнул я, — думаю о том, кто всю деревню углем измазал?

— Хулиган какой-нибудь, — подмигнула мне бабуля.

Девочка наморщила нос:

— А уверен, что не ты?

— Уверен. Может, пришлый кто-то или злые духи? Или враги. Есть у вас недруги?

— Да не переживай, — бабуля зевнула и потянулась, — духов амультара к деревне не пустит. А врагам…заняться, что ли, больше нечем?

— А что она делает, ваша амультара? — услышав заветное слово, я едва не выдал своё волнение.

Не слишком ли странный вопрос? Девочка прищурилась и вздёрнула верхнюю губу, обнажая клыки. Она не торопилась переводить, и я затараторил, чтобы оправдать своё невежество:

— У нас, у вещих, тоже есть такие кристаллы. Они даруют энергию для летучих кораблей.

Чтобы враньё звучало убедительно, я приправил его щепоткой правды, и Девочка, опустив плечи, начала обсуждать с бабушкой мой вопрос.

— Это защита богов, — сказала старушка.

— Эра даёт нам силу взамен на кровь, отданную амультаре, — с гордостью произнесла Девочка, вскочила и сделала знак руками, воздавая уважение божеству.

— Какую силу? Отчего защита?

— Амультара издревле защищает нас от пришельцев с той стороны, — сказала бабуля, понизив голос.

С той стороны... Здесь два варианта: либо имеется в виду мир мёртвых, некие тёмные силы, которых боится деревенское дурачьё. Этими пришельцами может быть любая неизвестная чушь, призраки, дикие звери или просто чужаки... Либо... Ещё одна талая капля скатилась по морковке.

— Да съешь уже эту морковь! — Девочка, следившая за моими размышлениями, бросила в меня сушёнку.

Я схватил её на лету и покрутил в пальцах, пытаясь не потерять след уже готовой созреть идеи. Либо... Пришельцы — это мы. Иномирцы. И амультара — защита от открывающихся просветов в соседние десять миров. Впервые о таком слышу. Наши учёные умы должны были знать об этом, наверняка они и знали, только отчего-то со мной не поделились. Барьер, не допускающий чужаков к поселениям, — возможно ли это? Под силу ли амультаре таких размеров создать подобное? Да, но ей нужна энергия. А ведь над амультарой как раз установлена чаша с кровью.

— Часто вы приносите жертвы богам?

— Отчего такой интерес, Задохлик?

— Просто скажи. Часто?

— По праздникам, — процедила Девочка.

Вернувшись домой, обнаружили, что нашу нору подтопило весенними водами, и отец дикарского семейства вместе с соседом латают щели в потолке и стенах. Я любовался этим зрелищем, перебирая зерно. Вода лилась отовсюду, мгновенно размывая глину, которой они пытались замазать трещины, и их работа становилась столь же бесполезной, как и моя.

В монотонности просеивания зёрен нашлась своя прелесть, появилось время поразмыслить о недавней догадке. Амультара даёт им какую-то «силу» и защищает от неведомого зла. Девочка сказала, по праздникам — значит, регулярно, в одно и то же время, запас энергии пополняется. Предположим, что артефакт создаёт барьер от просветов над деревней, тогда, если выключить амультару, то и барьер падёт, и просвет на Святую Землю откроется прямо отсюда. У меня даже сердце забилось быстрее от этой сумасшедшей надежды. Что, если билет домой всё время лежал у меня под носом? Может ли быть всё так просто?

***

— Ночное зрение: активация, — скомандовал я, когда обитатели норы затихли и погрузились в деревянный сон.

Лишь бы дурёха Лилёк не проснулась и не увязалась следом. Я проверил малявку, спящую у входа. Оцепенела. Значит, девчонка всё-таки местная.

— Тук-тук, — постучал ей по лбу, чтобы удостовериться наверняка.

Она не шелохнулась.

На выходе из преднорья я поскользнулся, проехался по заледеневшей дорожке и едва не разбил колени. Сбоку мелькнула чёрная тень. Я обернулся: никого. Поднялся с земли и, ссутулившись, поспешил в центр деревни.

Лица идолов зловеще подсвечивались снизу красным сиянием амультары, голоса, как назло, пробудились и высунули воздушные носики из недр сознания. Нужно было сосредоточиться.

— Вас нет, — убеждал их я. — Я здесь главный, заткнитесь все.

— Арут…ти..соль.. — отвечали они.

Если я прав, сейчас решится моя судьба. На неверных ногах вошёл в круг божественных братьев, приблизился к амультаре. Сердце хотело сбить мой настрой, отдаваясь бешеным гулом в ушах и смешиваясь с неразборчивым шелестом. Я стянул варежки и попробовал поднять жертвенную чашу из рук близнецов, но она оказалась тяжелее, чем выглядела. Свет камня погас в то же мгновение, как я снял источник энергии.

Не выдержав тяжести чаши, я опустил её на колено.

Ничего не менялось. Не обрушился небесным водопадом неведомый барьер. Не хлынули орды тёмных тварей, прорвавшиеся сквозь защиту. Мир Живы спал.

Вдруг высоко-высоко в небе что-то заискрилось, и золотой просвет растянулся между облаками, я обрадовался: неужели сработало? Но минуты капали в Бездну, а вокруг ничего не менялось. Я застонал от досады — один-единственный просвет. Я вам птица, что ли? В надежде, что просветы откроются где-нибудь поближе к земле, я отчаянно вглядывался в темноту звёздной ночи. Холодное остриё ткнулось мне в шею прямо под ухом.

— Поставь на место, — раздался низкий, пугающе спокойный голос.

Повернув голову, я встретился взглядом с глазами Дэйкири, с испуга, аж вспомнив её имя. Я попытался отклониться, но копьё, которое она сжимала в руках, ещё сильнее упёрлось мне в кожу. Я медленно поднялся и взгромоздил чашу на место.

— Отойди от неё.

Осторожно развернувшись, я сделал шаг в сторону, дикарка замерла, оперевшись на полусогнутую ногу, готовая нанести удар копьём. Похоже, она умела обращаться со своим оружием.

Глава 4. Похороны и роды.

Олежа. Жива. Иордический остров. Пасечноя́рь.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбили ногой. Сразу потянуло сквозняком, и Олежа наморщил нос.

— Дорогой брат, ради богини! Почему ты ещё здесь?! — с порога закричала княжна Яна.

— Прости, Олежа, я не хотел её пропускать, — чуть не плача взвыл Нико́ля, судя по звуку, ворвавшийся в комнату вслед за княжной.

Олежа повернулся на бок в сторону гостей, не собираясь вставать с подушек:

— Потому что ещё зима, Яна. Прикрой дверь, Николя, да не расстраивайся. Что уж с ней поделать?

— Княже, — простонал Николя, — а мне-то внутри остаться или снаружи?

Олежа неопределённо повёл плечом.

Сестра, звонко щёлкая каблуками по полу, мерила шагами комнату.

— Сколько ты ещё планируешь валяться? Весна уже родилась! Кюна издала указ начать медовую догля́дню седмицу назад. И что мы видим?

— Мы ничего не видим, — пробурчал Олежа.

— А почему ты до сих пор не прозрел? — снова возвысила голос Яна.

От криков княжны у Олежи зазвенело в ушах. Ему невыносимо захотелось прикрыть их, но из уважения к старшей сестре пришлось сдержаться.

— У тебя времени в обрез! — Яна шуршала пергаментом. — Ты это видел? Ах да! Ты же у нас слепой! Ну, так я тебе зачитаю!

Олежа подумал: «Не пора ли спрятаться под подушкой?» Сестра нападала на него так, будто он мог как-то повлиять на своё зрение.

— Пасека Хольгрида, Иволги, Темерника, Медовые Улаи, пасека Пафнурия, — тараторила Яна. — Потом у тебя что? Явиться в Беломе́дье, пока Эрула́йн не взойдёт в зенит. Как планируешь всё успеть?

— Ты что, не видишь, что я слепой?! Не могу я в доглядню пойти, — с толикой обиды прогудел Олежа, приподнимаясь на локтях.

— Да мне плевать на твою спячку! Собирай своих чудиков и отправляйся в дорогу!

— Но как я должен идти? С палочкой?

— Да хоть пластом в телеге, но выезжай, я тебя прошу, — тон княжны стих и сменился на умоляющий.

— Пока не вернётся зрение, я никуда отсюда не выйду. — Олежа опять уронил голову на перины.

От его движения пыль, прятавшаяся в подушках, взлетела, и князь, вдохнув её носом, громко чихнул. От этого звука Яна снова взбодрилась.

— Да почему? Почему ты не можешь ехать?!

— Где ты такое видела — доглядню с лежачим князем? Пасечники нас уважать перестанут. — Олежа зевнул.

— А-а-а! Да прекратишь ты когда-нибудь переживать, кто и что о тебе подумает?! — Яна со злостью отшвырнула листок пергамента.

Вопреки её вспышке, тот мягко заскользил по воздуху и опустился на пол.

— Поглоти тебя Бездна, Олежа! Мне плевать как, но ты выполнишь всё в срок! — рявкнула она и выбежала, напоследок саданув дверью о косяк.

— Вот же кипучая женщина, — донёсся тихий голосок Николи.

Похоже, он спрятался куда-то в угол, подальше от бушующей княжны. Олежа вздохнул: его всё ещё окружала пустота, зима в этом году слишком затянулась, и князь, как никто другой, ощущал это на себе.

— Она права. Весна уже в мире Живы, а он… оно всё ещё спит. Почему, Николя? Может, ты мне скажешь?

Николя подсел на подушки.

— Я попробую, Олежа, поглядеть, в чём дело, но ничего не обещаю.

Он замычал что-то невразумительное, побулькал горлом и надолго замолчал. Олежа не знал, оцепенел ли Николя, перешёл ли в мир грёз или просто сидит молча, задумавшись о своём, но не решался спросить. Князю не хотелось показывать, что он не разбирает происходящего перед самым носом.

Они сидели в тишине, и князь изо всех сил прислушивался к дыханию друга.

— Ничего не пойму, Олежа. Может, холодно ещё слишком? А ты не пробовал попросить Анну, чтобы она разбудила зрение? — наконец пробормотал Николя.

Олежа отвернулся в угол, нащупал стенку и уткнулся в неё лбом. Князь уже не первый день обдумывал молитву богине, но как просить её о таком, не представлял, ведь Анна осуждала тот способ, которым Олежа получал своё зрение.

— Нельзя, — грустно сказал он. — Значит, ждём. Всю зиму прождали, ещё несколько дней осилим.

Николя отчего-то не уходил.

— Ты на Яну-то не обижайся, — попросил он. — Не понимает она, каково это… быть не таким, как все.

— А ты у нас будто понимаешь? — сказал Олежа и сердито прибавил: — Нечего меня жалеть! Лучше бы я никогда не знал, каково это — видеть. Тогда и тосковать не о чем было б.

— Я-то, может, и понимаю кое-что, — чуть слышно вздохнул Николя.

Олежа различил, как скрипнула входная дверь и кто-то из холопов прошаркал по полу, в каминной печи затрещала разгоревшаяся береста и по комнате потянулся лёгкий запах занявшихся дров.

— Пролежни ещё не появились, княже? — раздался ворчливый голос, и Олежа тут же признал дядьку Михайло.

— Дядь, ты что не сказал ничего? Я и не узнал тебя.

— Проверял, вдруг ты видишь уже.

— Видел бы, встал.

— Да ты, поди, и не встанешь. Полгода провалялся. Хоть бы на двор вышел, кости размял да топорики покрутил! Подумаешь, что слепой, — руки, чай, не отпали?

— Не пойду я на двор. И не проси даже. Мало я, что ли, по жизни позорюсь?

Дядя Михайло зафыркал. Олежа уткнулся в подушки. Ожидание становилось всё мучительнее. Друзья и родичи, подгонявшие князя, не помогали перенести немощь, а лишь напоминали ему, в какое беспомощное существо он превратился.

— Анна, дай мне терпения выдержать всё это! — как-то ночью взмолился Олежа.

Нельзя ему просить о пробуждении зрения, но хотя бы в такой малости, как терпение, вдруг богиня не откажет?

Разбудив Олежу, ясные лучи просочились сквозь занавески, в них кружились расплывающиеся блики. Только тот, кто знает, что значит терять зрение, может по-настоящему оценить чудеса световых переплетений. Князь проснулся словно в другом мире: ещё слабое, затуманенное зимой и городским шумом, его волшебное зрение вернулось. Сам князь остался слеп, но начал различать свет всем телом и даже больше чем телом, так, точно у него открылись тысячи незримых глаз.

Забарабанили в дверь.

— Олежа! Сегодня! Я видел! В мире грёз!

Олежа с улыбкой открыл Николе дверь, взревел, схватив друга за шиворот, и затряс его в воздухе.

— Я знаю! Знаю! Хвала Анне! Собирай наших! Выезжаем в доглядню!

Алекс. Деревня Меркитасиха.

Мгновение длилось, растягивалось и продолжалось в ледяной ночи. Пальцы замерзали, а Дэйкири всё молчала. На лице её не отражалось ни гнева, ни угрозы, но от её присутствия всё моё тело, робкое сердечко, голоса в голове съёжились и уползли под шубу, только вена, куда упиралось копьё, билась, предвкушая, что сейчас её течение оборвётся, а щёки наливались жаром стыда.

— Что ты хотел сделать?

— Проверить, что будет, — я еле выдавил ответ.

В горло как будто запихали пучок соломы.

— Ты хотел, чтобы на нас напали чужаки? Так, они бы и тебя не пощадили.

— Нет. Я не этого хотел.

— Почему бы мне не добавить твою жизнь в жертвенную чашу? Боги любят получать в дар кровь из самого сердца. — Остриё копья продавило дорожку от моей шеи к груди.

Я не верил, что она убьёт меня, но с психическими дикарями шутки плохи.

— Живой я больше полезен.

— Ну, расскажи, почему же? — Она неторопливо наклонила голову, не отводя чёрных с красным отблеском глаз. — Удиви-ка меня. Как раб ты хуже Соплежуйки, а жрёшь в три раза больше.

— У меня богатая семья. Отвезите меня в ближайший город, позвольте связаться со своими, и вам заплатят столько, сколько попросите.

— И почему ты только сейчас об этом говоришь? — Она выпрямилась, заставила меня развернуться и толкнула в спину, направляя к норе.

Теперь я не видел её лица, и стало сложнее отследить, поверила она мне или нет, поэтому решил сказать правду:

— Я надеялся, что за мной прилетят или будут искать.

— Чем докажешь, что за тебя заплатят?

Я задумался. Споткнулся на ровном месте, но был схвачен за капюшон. Выиграл время для подходящей мысли.

— Ты знаешь, кто меня нашёл? Я пришёл сюда с укулеле, это такой музыкальный инструмент, он был в чехле.

Дэйкири не двигалась и не подгоняла копьём. Слушала, позволяя мне говорить.

— И если укулеле не закинули в топку, можешь найти её и посмотреть. Она очень дорогая — сделана из блестящего дерева с золотыми струнами.

— Она твоя? Сможешь играть на ней?

— Конечно.

Убивать меня она передумала; перед входом в нору встряхнула за капюшон и предупредила:

— Я слежу за тобой, Задохлик. Ещё одна ночная вылазка — и ты станешь весенней жертвой вместе с Лилёк, — с этими словами она толкнула меня в лаз, и я едва ли не скатился с лестницы до самой земли.

Той ночью я долго не мог устроиться в запечном углу: план с амультарой провалился. Возможно, что-то ещё не даёт открываться просветам ближе к земле, а может, нужно больше времени, чтобы они открылись? Так или иначе, теперь сумасшедшая дикарка будет настороже, а я не хочу рисковать жизнью, добираясь до кристалла.

Что ж... Если она поверила, что за меня дадут выкуп, и скажет об этом взрослым, появится шанс выбраться из этой дыры и найти Наукоград, тогда мой сегодняшний поход прошёл не совсем впустую. Хорошо бы как-то выведать у бабули, не знает ли она, случайно, о заветном городе.

***

— Нет, милочек, о таком месте я не слыхала, — отвечала старушка на все расспросы.

Хотя чего я ожидал от дремучих деревенщин?

Моя помощь с бабулей сводилась к минимуму, дикарка почти всё делала сама, и мне подумалось: она таскает меня за собой только потому, что не хочет оставаться наедине со старушкой. Мы с Лилёк и бабулей пили чай, когда в уют норы пургой, сокрушающей на своём пути веники и корзины, внеслась младшая из сестёр. По её лицу и задыхающейся речи я понял — случилось нечто ужасное.

Дэйкири вскочила с подушек, едва не снеся стол, и они с сестрой бросились на улицу. Я вопросительно уставился на бабулю, но без переводчика наш разговор наткнулся на гвоздь непонимания и повис на нём, грустно свесив ножки. Лилёк распереживалась и опрокинула кружку на столешницу, по скатерти расползлось мутноватое пятно. Пришлось прибраться, после чего бабуля замахала руками, отправляя нас на свободу. Видимо, испугалась, что мы с Соплежуйкой ещё что-нибудь испортим.

Солнце окрасило засыпающее небо в бордовые цвета и, зевнув, закатилось за горизонт. Холодало. Шляться по деревне днём мне не нравилось, а от компании Лилёк не было никакого толка, к тому же, чтобы она не потерялась, приходилось тащить малявку за капюшон. Недолго думая, я решил выяснить, что же случилось у сестёр.

Пока мы добрались до дома, наступили сумерки, и из дремлющей космической тени выглянул зелёный хвост Бездны. В норе незнакомые бабы грели и таскали воду в дальние комнаты, кто-то схватил меня за воротник и потащил с дороги в запечный угол. Там стало тесновато. Я стянул шапку с себя, доху с Лилёк и недовольно посмотрел на сестёр, занявших мою спальню. Дэйкири ответила мне скучающим взглядом, старшая девочка сложила руки на груди и отвернулась в сторону, а мелкая высунула язык. На это я показал ей неприличный жест, но она, по малости лет, его не расшифровала.

Вскоре тётки убрались с кухни, и последняя, закрывая дверь, отдала сёстрами приказ на своём языке. Девочки открыли окно в потолке, холодный ветер разгулялся по дому. Посреди комнаты они затеяли что-то странное: старшие вдвоём оттащили стол к стене, а младшая скидала в сторону подушки. На освободившееся место они поставили большую бадейку, высыпали в неё муку, какие-то специи и налили воду. Младшая сестра притащила огромный обтянутый кожей бубен. Этот инструмент сразу привлёк моё внимание, и я подался к нему, но Дэйкири наступила мне на руку.

— Эй! — возмутился я.

Она не ответила и, развернувшись на пятках, выбежала из комнаты, а оставшиеся девчонки расставляли маленьких деревянных божков вокруг бадьи. Хлопнула кухонная дверь: Дэйкири вернулась, неся что-то в руках.

У меня перехватило дыхание — знакомый чехол. Она присела рядом и, хмурясь, вручила его мне. Я осторожно открыл застёжку. Укулеле оказалась живой и здоровой. Я засмеялся от восторга, осматривая её. Встретился глазами с Дэйкири — та щурилась с любопытством, изогнув бровь.

— Подыграй нам, докажи, что умеешь, но не произноси ни слова до окончания обряда. Понял, Задохлик?

— Понял, понял, Злая Девочка.

— И эту дуру не выпускай. — Она легонько пнула ногу Лилёк.

Свечи, расставленные по углам, давали неровный свет. Три фигуры замерли в центре около бадьи, окружённые деревянными идолами, послышались ритмичные удары в бубен.

Старшая сестра надела маску лисы, обвязанную разноцветными нитями, укрывшими её плечи, и запела тихим шёпотом, будто боясь потревожить высшие силы. Пальцы мои невольно поддержали ритм, а в ритуальное пение вступила средняя сестра — неожиданно звонким зазывающим кличем. Голос старшей набрал силу, его подхватила младшая, и песня троих слилась в единый призыв.

Лилёк задёргалась, но я не мог оторвать глаз от фигур, взявшихся за руки и кружившихся в хороводе демонических теней. Песня взметнулась дикой птицей, словно проникая в стены тесной норы, юбки забились чёрными флагами, подхваченные ветром. Сёстры вскинули ладони, подняли лица к потолку, и мои уши наполнил всепоглощающий зов. Каплями дождя, стучащими по металлической крыше, он поднялся из глубин груди сестёр и порывом грозовой бури раскатился по комнатам. Шерсть вздыбилась у меня на руках, а струны зазвенели в такт. Лилёк заплакала.

Всё оборвалось в одно мгновение. Страшная молитва, или заклятие, кончилась. Сёстры обратились в деревянные статуи, видимо, впали в транс. Я отлепил пальцы от укулеле, на них остались чёткие отпечатки струн. Лилёк громко всхлипнула в тишине.

Из дальних комнат отчётливо прозвучал женский крик. Оцепеневшие с поднятыми руками сёстры ожили, приобрели привычный облик и тяжело задышали. Старшая достала нож и зашептала на своём диком языке. От того, как это было похоже на голоса в моей голове, я скривился и в отвращении передёрнул плечами.

Эхом её слова повторили сёстры и протянули руки вперёд. Старшая в три резких удара разрезала ладони, и девочки соединили раненые руки, медленно опустились на колени, и кровь полилась в бадью. Втроём сёстры замешали тесто, затем молча скатали шар и, посадив его на подставку, отправили в печь.

Все замерли, не решаясь случайно спугнуть тишину. Криков из дальних комнат больше не было слышно. Лилёк вертела в руках соломенную куклу. Печь с открытой трубой остывала. Воск таял, и свечи наклонялись, будто искривлённые болезненной судорогой тела.

С треском взорвавшейся молнии распахнулась кухонная дверь: вошли три женщины. Мамаша, босая, с растрёпанными по плечам волосами, рыдала и прижимала что-то к груди, двое других поддерживали её под руки. Они направились к печке, а сёстры достали новый противень. Мать, не вытирая слёз, уложила на него неподвижное, одеревеневшее тело. Мёртвый младенец. Я закусил нижнюю губу, а дикарки открыли заслонку и поставили противень с телом ребёнка в печь.

Тишина. Три удара сердца. Женщины что-то забормотали. Сёстры сидели, склонив головы, мамаша опиралась на стену. Магический заговор прекратился. Силы покинули мать, и она сползла по стене на пол, а женщины достали противень из печи.

Визгом пилы о металл взвился вопль младенца. Ребёнок ожил! Мать протянула руки, и ей передали малыша. Взрослые засмеялись, облегчённо заговорили и, счастливые, покинули кухоньку. Сёстры, наоборот, молчаливые и скорбные, склонились над испечённым ими ритуальным хлебом.

Дэйкири и младшая сестра заревели, упав на колени, старшая спеленала хлеб в тряпицу и, прижимая его к груди, с причитаниями понесла к лазу. Младшие, обливаясь слезами, пошли за сестрой.

Что они затеяли? Я не утерпел и отправился за ними. У лаза столкнулся с отцом семейства, спешившим поприветствовать новорождённое дитя. Он не обратил на меня внимания, и я юркнул по лестнице вверх, натягивая шубу, припустил за сёстрами. Старшая, всё ещё с маской на лице, возглавляла скорбную процессию. Кто-то сзади зашлёпал по снегу: Лилёк, босая, в ночном платье, неслась по ледяной дорожке. Пришлось завернуть дурищу в мою шубу и взять на руки.

— Когда ты успела так отъесться?

Без ответа она уткнулась мне в шею сопливым носом. Вот гадость. Я перебросил её так, чтобы она слюнявила хотя бы не кожу, а одежду. Пока возился с Соплежуйкой, едва не упустил ведьмовских сестёр из виду. Тем временем они зашли в лес.

Сперва мне показалось, что среди стволов установлены очередные статуи, но дремлющие фигуры были слишком реалистичны для идолов. Одни из них неестественно вытянулись, и из их тел к небу устремились чёрные ветви, другие и вовсе приняли облик деревьев, оставив в стволах лишь лица, мягко обведённые контуром коры. Таких деревьев становилось всё больше. Да это же кладбище! Дикари, заснувшие вечным сном, окончательно срослись с землёй и пустили корни!

Откуда-то донёсся детский смешок, и мне почудилось, что из-за дальней берёзы выглянул невысокий человек, прячущий лицо под пушистым капюшоном. Незнакомец был какой-то белёсый и прозрачный. Как будто ритуал сестёр и впрямь призвал кого-то потустороннего. Незнакомец указал на нас и поманил к себе. Рядом с ним возникло ещё одно похожее существо, только повыше, и голоса обоих зашелестели, словно ветви, перебираемые ветром, дурманя и заманивая в чащу. Мои ноги сами сошли с тропы, подчиняясь, зову. Тот, что в капюшоне улыбнулся, показывая мелкие зубы, острые, словно не человечьи, а собачьи. В предвкушении они клацнули, нарушая ритм шёпота, и я вздрогнул.

Остановился, противясь чарам, и почувствовал их злость: бушуя и шепча всё громче, глотая слоги, меняя местами буквы, духи, будто голоса, вырвавшиеся из моей головы и обретшие воплощение в реальности, звали за собой. Всё закружилось перед глазами, я выпустил оттягивающую руки Лилёк, закрывая уши.

Очнулся от странного звука: Лилёк испугалась и захныкала, сидя в сугробе. Тошнота и кружение вокруг меня успокаивались, и я попытался подняться. Не вышло. Замутило. Остался на земле. Белые существа исчезли, словно их нарисовало испуганное воображение, а из-за деревьев уже показались знакомые силуэты: девочки пристроили свой хлебец и, опустив головы, шли обратно.

— Алекс, Соплежуйка, — прошептала Дэйкири, остановившись, — чего расселись?

Она постучала пальцем по виску, намекая на то, что мы с ума сошли в сугробе сидеть. Мысли возвращались в привычное состояние, которое я принимал за точку отсчёта реальности. Зря я увязался за ними: без антипсихотических средств уже начались зрительные галлюцинации, и скоро голоса вовсе меня доконают. Я подхватил Лилёк и зашагал за троицей.

— А сами-то лучше? — крикнул я вдогонку Дэйкири. — Кто только что рыдал и хоронил тесто?

— Не ори, балбес. — Она обернулась, сделав страшные глаза. — Мы жертву духам принесли, чтобы они хлеб в мир грёз забрали, а нашего брата не тронули.

***

— Как радостно, что в семье родился мальчик! — На следующий день бабуля довольно улыбалась, и глаза её прятались в смуглой глиняно-красной коже.

Младшая сестра вцепилась в бабушкин рукав и недовольно, видимо, на что-то жалуясь, заскулила на дикарском. Бабуля склонилась над ней, прислушиваясь и утешительно гладя по черноволосой макушке. Дэйкири прекратила переводить их разговор, положила голову на свои согнутые колени, исподлобья уставившись на меня.

— Что? — спросил я, изогнув бровь.

Она молчала и давила на меня немигающим взглядом.

Со стороны лаза раздались хруст и треск, будто потолок провалился. Я сжался, ожидая, что меня сейчас чем-нибудь огреет по голове, Лилёк подскочила и запищала, не понимая в чём дело, а Дэйкири пошла разобраться, что же случилось, и по её отрывистым словам я догадался, что она ругается. Бабуля заткнула уши младшей сестре, смешно округлила морщинистый ротик, и даже чёрточки её глаз раскрылись от возмущения.

— Дэйкири!.. — остальное я не понял, но это звучало так забавно, что я расхохотался.

Дэйкири, красная от досады, возвратилась в комнату и пнула меня, решив сорвать гнев, однако я увернулся, и она треснула по ножке стола, взревела и плюхнулась на подушки.

— Дэйкири! — снова бабуля.

Лицо у дикарки стало такое, будто это не девочку, а медведицу пытаются обучить светским манерам. Я хохотал так, что слёзы лились из глаз. Дэйкири швырнула в меня подушкой, но это не убавило моего злорадного счастья.

— Это тебе божье наказание, Злая Девочка. — Я уткнулся в пойманную подушку и утёр слёзы. — Замахнулась на угол, готовься и по мизинцу получать!

Как выяснилось, сгнила потолочная балка на входе в лаз, и талая вода подтопила нору. Младшая сестричка побежала за подмогой, а мы с Дэйкири остались вытирать воду. С потолка бежала чёрная от земли жижа, и от холода мигом онемели руки. Опасаясь, что мстительная дикарка опрокинет ведро мне на голову, я старался держать её в поле зрения.

— Боишься? — прищурилась она, собирая тряпкой очередную порцию грязи.

Я сощурился в ответ и напрягся, ожидая подвоха. Дэйкири дёрнулась, я хотел увернуться, но это было обманное движение, и пропитанная водой тряпка прилетела мне в лицо. Я раздражённо отбросил вонючую гадость обратно владелице, но тряпка не долетела, Дэйкири довольно ухмыльнулась и неожиданно спросила:

— Эй, Алекс. Да не дёргайся. Сколько за тебя заплатят родичи?

Я отвёл глаза и, делая вид, что отжимаю тряпку, начал соображать, какую цену назвать, чтобы это было похоже на правду и оказалось выгодно для дикарей.

— Пятьдесят золотых, — сказал я с равнодушной мордой и покосился на девчонку, чтобы увидеть её реакцию.

Брови Дэйкири чуть поднялись, затем лицо вновь стало непроницаемо-скучающим.

— Если мои кузены довезут тебя до Улья... Там сможешь подать весть своим?

Душа моя развернула незримые крылья и из грязной гнилой лужи взлетела просветлённым ангелом в небеса. Хвала Святому Господу!

— Да, это мне подходит, — буркнул я, будто и не сомневался, что выберусь отсюда.

С двойным усердием я оттирал пол, усиленно копаясь в памяти, что это за город — Улей, но уточнять не решился. Улей так Улей.

— Учти. Если попробуешь обмануть их, Задохлик, тебя расчленят на мелкие кусочки, тело твоё никогда не соберут по частям, а душа навсегда отправится плутать по двенадцати мирам, — сказала, будто выплюнула, Дэйкири, и я мысленно плюхнулся со сверкающих высот в угрюмую нору.

Вечером я слушал музыку и копался в скачанных ещё дома, на Святой Земле, файлах. Сейчас самое время установить себе какое-нибудь полезное дополнение.

Жизнь налаживалась: меня довезут до Улья, а там я попробую отыскать сведения о Наукограде, наверняка кто-нибудь слышал о нём. А если нет... Что ж, пойду дальше. Рано или поздно удастся его найти. Как избавиться от кузенов Дэйкири, подумаю в дороге, присмотрюсь, что за люди и как их обдурить. Хвала Святому Господу, злая и подозрительная дикарка с нами не поедет!

В темноте кто-то пристроился к моим ногам. Я приподнялся на локтях — Лилёк свернулась калачиком, словно кошка. Хотел накрыть её шкурой, но она закрутилась и выползла, отодвинувшись так, чтобы даже тепло моего тела не грело её.

— Ну как хочешь. — Я не стал настаивать и снова уставился в пространство, перед внутренним взором перебирая пиратские дополнения на амультару.

В папках памяти завалялось много забавных расширений, типа притяжения металла, увеличения мощности любой части тела, выдвижных колёсиков, но все эти дополнения были бесполезным набором возможностей, пока не имелось паролей от них и встроенных в тело и костюм тетраконструкций. На Святой Земле я скачал это всё на всякий случай, потому что надеялся, в Наукограде получится поэкспериментировать и вдали от законов сети сверхновых установить какое-нибудь нелегальное расширение.

Теперь же всё, что требовало техноусовершенствования тела, пришлось отбросить и запихать в отдельную папку как бесполезное. По итогу осталось всего четыре дополнения, нетребующих тетраконструкций, но всё ещё нуждающихся в кодах активации.

Лилёк обеспокоенно завозилась. Замычала и зашмыгала носом.

— Святой Господь! — я с досадой отвлёкся. — Ну что опять?

Нет ответа.

— Ночное зрение: активация, — буркнул я и недовольно уставился на Соплежуйку.

Она потеряла свою соломенную куклу, я раздражённо впихнул игрушку ей прямо в руку, но Лилёк выпустила её из пальцев, перехватила на миг, но та снова упала. Девчонка захныкала, беспорядочно шаря руками по шкуре, и вцепилась мне в ладонь.

— Глупая Соплежуйка!

Я снова подобрал куклу, сунул Лилёк, та, размазывая слёзы, прижала к себе игрушку и дёрнула меня за рукав: оказывается, ей приспичило на ручки; она устроилась у меня на коленях, уткнулась сопливым носом в подмышку и вцепилась липкими ручками в плечо. Пришлось баюкать дурёху, пока та не успокоилась. Все эти контакты с чужим ребёнком меня смущали: на Святой Земле не принято было прикасаться к кому попало, а тем более обниматься с кем-то, кроме самых близких людей.

Под моими пальцами её тело оцепенело, волосы обернулись корнями, а кожа — светлой корой. Испугавшись, что она сейчас прирастёт ко мне, я устроил заснувшую девчонку на шкурах и наконец-то вернулся к скачанным файлам.

Итак, у меня осталось четыре амультар-дополнения, которые можно попробовать установить в тело без лишних технологий. Из них я сразу отбросил «направленный взрыв» и «подводное дыхание». Взрывом от пиратской программы можно себе же в голову выстрелить, а плавать я пока не собирался. Остались дополнение «скольжение», которое устанавливалось на тетракостюм, — хотя, что это такое и как применять, я не представлял — и «добавленная сила». В описании дополнений было указано, что они требуют нескольких часов перезарядки. Ну что ж, лучше хоть что-то, чем ничего.

Дэйкири. Деревня Меркитасиха.

— Он такой милый, когда держится за мой пальчик! — воскликнула Инги, восторженно гладя по головке маленького брата, которого мать купала в корытце.

По мнению Дэйкири, ничего милого в орущем обгадившемся младенце не было, она с мечтательным вожделением покосилась в сторону выхода. Мать заметила её порыв, но неверно истолковала:

— Что, уже пора к бабушке? Жаль, тебе было бы полезно поводиться с малышом. Ну что ж, беги, мы с Инги справимся.

Дэйкири, счастливая от неожиданного спасения, подхватила юбки и шустрым ветром вылетела из комнаты.

Поутру она уже успела забежать к бабушке Томань и знала, что та не возвращалась из мира грёз. Бабушка спала уже четвёртый день, но Дэйкири решила пока не говорить об этом матери. Подобное со старушкой случалось и раньше, и девочка не хотела попусту тревожить родных. Бабушка проснётся. Не может она не проснуться, так и не познакомившись с внуком.

И так как бабушка всё ещё спала, у Дэйкири появилось время проверить ловушки на барсуков, которые уже могли начать выползать из нор.

— Дэйкири, подожди, — крикнули из кухни в тот момент, когда она уже схватилась за поручень лестницы.

«Хоть бы раз уйти незамеченной!» — Она раздражённо обернулась и уставилась на мальчишку, изображавшего нарезание корений.

— Я хочу, чтобы Лилёк поехала со мной, — сказал он едва слышно.

Дэйкири хмыкнула и скрестила руки на груди. Прозрачные глаза его смотрели испуганно.

— Я заплачу и за неё.

Дэйкири поразмыслила над предложением.

— Сколько? — сделала вид, будто заинтересована.

— Ещё двадцать. — Выражение лица Алекса едва переменилось, но Дэйкири заметила, что оно стало насмешливым, и это ей не понравилось.

— Обещаешь золотые горы за сумасшедшую? Ты либо потолком прохудился, либо пытаешься меня обдурить. — Она сплюнула и затёрла пятно, испугавшись, что мать прибьёт её за такие выходки в доме.

— Нет! А за сколько вы бы отпустили её?

«Ох уж эти вещие. — Дэйкири с трудом разбирала мимику чужеродного лица. — Слишком светлые и неправильные глаза. Непонятно, правду говорит или дурит». Глядя на Алекса, она недоумевала, как эта раса вообще выжила: хлипкий и бледный настолько, что умудрился обгореть под скудными лучами весенней Аннушки.

— Лилёк останется здесь. Нам нужна жертва. — Дэйкири развернулась так, что косички обвились вокруг шеи, и вышла прочь из норы.

Ей дела не было ни до Лилёк, ни до мальчишки, по хрустящему снегу она лёгкой лисичкой скакала прочь из деревни туда: к лесу, к искрящему льдинками воздуху, к первозданной свободе и дикой охоте.

После выхода из мира грёз барсуки должны были сохранить жирок, накопленный с осени, и Дэйкири хотела перехватить их до того, как они исхудают за скудную на припасы весну. Жирные и полусонные барсуки — богатейшая добыча, особенно в сравнении с приевшимися за зиму амбарными мышами.

Приближаясь к барсучьим норам, Дэйкири замедлила ход и крадучись пошла с подветренной стороны холма, но, к огорчению девочки, ловушки остались пусты: одна, другая, третья. Либо барсуки ещё не проснулись, либо талая вода размыла маскировку петель, и осторожные зверьки учуяли опасность.

Запах боли и стрекот сообщили Дэйкири о том, что в последнюю ловушку всё же кто-то попался. Он был ещё жив и чуял её приближение.

«Благослови Эра эту охоту!» — мысленно взмолилась девочка.

Ноздри Дэйкири раздулись, втягивая запах добычи, она ссутулилась и, довольно оскалившись, заглянула в барсучью нору: чёрный лисёнок дёргался, застряв задней ногой в петле капкана.

— Вот дура, — обругала девочка пушистую глупышку. — Зачем ты только туда полезла, сестрица?

Дэйкири дёрнула за петлю, освобождая лису, та выскочила, отбежала и, обернувшись, замерла у кустов. Девочка, разочарованная неудачей, плюхнулась в сугроб так, что ноги подлетели к небу.

— Ну что за невезение? — досадливо спросила она у лисы.

Та не ответила и скрылась за деревьями. Дэйкири откинулась в снег, маясь тяжёлыми думами: «Чтобы изменить судьбу, я должна доказать Эре, что достойна. Для этого придётся совершить великий подвиг, принести особую жертву, тогда божественный брат благословит меня стать охотником. Только какой из меня охотник? Барсуки — и те разбегаются!»

— Может, так ты хочешь сказать, что моя доля — на кухне? — спросила она у невидимого божества. — Или это испытание, где я должна проявить терпение и упорство? Подай знак, прошу! Как мне понять, верный ли путь избираю?

Дэйкири таращилась в сияющие чистотой небо так, словно на нём кто-то нарисовал ответы на все её вопросы, но знака не было. Тогда она решила обратиться к другому божественному брату, столь же близкому ей по духу:

— Эй, Ясень-Гай, давай, если на меня упадёт шишка — уйду из дома, а если нет, то... нет? — предложила она лесному божеству.

Младший божественный брат любил такие штучки, и Дэйкири замерла в надежде, что он не упустит возможности швырнуть в неё чем-нибудь.

Тишина. Молчаливый, седой от снега лес не дрогнул. Ни одна шишка поблизости не шелохнулась.

— Ну же, скажите мне!

Верить, что это и есть ответ богов, Дэйкири не хотела и всю дорогу до дома ожидала, что хоть одна шишка пролетит рядом. Боги молчали. Послышался запах дыма от топящихся печей, и впереди показалась деревня. Никакого знака. В последний раз обернулась на лес: ни шороха.

«Ясно». Наклонилась, скатала оледеневший колючий снежок и запустила им в сторону сонных стволов елей, но они, словно в насмешку, так и не кинули шишкой в ответ. Склонив голову в меховом капюшоне и волоча кончик копья по земле, Дэйкири отправилась домой.

***

Снег неумолимо наливался красным, зубы дрожали от холода, а рядом лежали уже два окровавленных тела. Дэйкири подскочила к ближайшему, развернула его за плечо и заглянула в лицо.

«Что за чушь?!» — она отпрянула.

Глаза и рот трупа заросли кожей так, что не разобрать: мужчина перед ней или женщина. Второе тело не отличалось от первого, такое же безликое и с раной на шее, только нанесённой не сзади, а сбоку под челюстью.

— Мир грёз! Что это такое? Зачем ты мне это показываешь? — без особой надежды на ответ простонала Дэйкири.

«Может, они сами друг друга поубивали? Или мир грёз хочет, чтобы я нашла их или это место на Живе?» — Дэйкири закрутила головой по сторонам, пытаясь запомнить окружение.

Вокруг густой лес, укрытый снегом, поваленная берёза, небольшое костровище и более ничего примечательного. Аннушка осветила край небосвода, но над зубчатыми, что деревянный забор, верхушками елей ещё во всей красоте сиял серебряный месяц Эрулайн. Дэйкири непроизвольно сложила руки в знаке Эры и лишь потом задумалась: «Откуда Аннушка и Эрулайн вообще взялись в мире грёз? Здесь же сроду не водилось небесных светил».

Поутру на Живе Дэйкири обежала все окрестности в поисках места убийства из сна, но не нашла ничего похожего. Это тревожило. «Почему боги и миры никогда не дают чётких указаний?» — сердилась она, подозревая, что время у неё не безгранично и в следующий раз мир грёз покажет ей уже три бездыханных тела.

Но её беспокоили и другие насущные проблемы: прошло ещё два дня, а бабушка Томань так и не проснулась. Дэйкири уже не радовалась освободившемуся времени. «А что, если бабушка ушла навсегда? Сказать родным? Или ещё не стоит?» — Незаметно для себя девочка оторвала металлическую кругляшку с рукава и обнаружила её в пальцах.

— Мы сегодня хотим познакомить бабушку Томань с младенцем, — за обедом объявила мать Эленхета.

От её слов Дэйкири хлебнула суп так быстро, что обожгла рот и сплюнула содержимое обратно в миску. Хелла заметила это и сочувственно посоветовала:

— Снег пожуй, поди, остудишь ожог.

Дэйкири нахмурилась, пытаясь понять, шутит сестра или говорит всерьёз, но всё-таки предупредила мать:

— С утра бабушка не возвращалась из мира грёз.

— Ну, так к обеду-то вернётся, наверное. Сходи, проверь, а мы позже подойдём.

Дэйкири одним глотком доела завтрак и засобиралась к Томань, не сомневаясь, что увидит всё ту же деревянную статую.

Алекс и Соплежуйка оказались заняты — после обеда отец отправил их разбирать прогнившие доски в амбаре. Пришлось идти одной. Дэйкири не хотелось этого: что она будет делать, если бабушка спит? Как сказать матери? Что, если она больше не проснётся? Ей не хотелось даже думать об этом. Всё оказалось слишком страшно и горько, а такие эмоции вовсе не подобали настоящему охотнику.

Царапая и соскабливая языком обваренную кожу нёба, Дэйкири с несчастным лицом явилась к бабушке. Та проснулась и что-то вышивала, сидя на подушках, при появлении внучки подняла голову и пожаловалась:

— Я уж решила, ты забыла про бабушку.

Дэйкири стало так легко и радостно, будто все горы Щита Мтори в один миг прекратили давить ей на сердце.

— Ты спала с утра и вот... Я решила в лес сходить, барсуков проведать, и после обеда сразу пришла, — мямлила девочка с глуповатой улыбой.

— И как они?

— Не попались.

— Спят ещё, Весна только родилась.

Дэйкири закинула пару поленьев в печь и зачиркала розжигом, но дрова отсырели и, вместо того чтобы гореть, дымили и чадили почём зря. Пришлось искать поленья с сухой корой и отдирать её ножом.

— Позже петельки поставь, авось попадутся ещё.

— Ага.

Дэйкири вздохнула, а бабушка вновь принялась за вышивку.

— Вот у меня сегодня горе-то случилось. Зуб в сухарике застрял, да так там и остался. Совсем старая уже стала... Теперь ещё и без зубов шамкать буду, — с обидой в голосе пробормотала Томань. — Рассыпаюсь, мир грёз всё сильнее отпускать не хочет…

Дэйкири с силой отскребала кору для растопки, а в душу её с каждой фразой впивались когтистые пальцы тоски.

— Не думай так, бабушка, поживёшь ещё. — Девочке захотелось обнять её, но она сдержалась и продолжила работу.

— Да кому я нужна, старая, из ума выжившая, только разваливаюсь.

Сердце Дэйкири всё больше сжималось от жалости, и на глаза наворачивались непрошеные слёзы. Как же могла она думать уйти из деревни? Бросить бабушку Томань?

— Подруга моя, Наинь — помнишь её? — уже которую неделю не заходит. Поди, не вернётся из мира грёз более. А ведь здоровая была, да и помоложе меня. Все наши уже спят вечным сном, одна я осталась на Живе.

Бабушка призадумалась и зашамкала губами.

— Дэйкири! Ты чего шмыгаешь? Расстроила я тебя? А ну-ка, иди сюда!

Дэйкири бросила из рук щепки и, опустив голову, подсела к бабушке, та обняла внучку, так стало тепло и уютно, что сдерживаемые слёзы прорвали плотину и хлынули по щекам девочки. Невозможно было поверить, что наступит тот миг, когда они не смогут вот так обняться, когда не будет ни вышивки, ни маленькой норы, ни сушёных ягод.

— Я не хочу, чтобы ты засыпала навсегда, — прохлюпала Дэйкири.

— И я не хочу, но ты же знаешь — это не в моей власти. Сколько Мать Жива сил нам ни отмерила, а всё ж придёт срок, и кончатся они. — Бабушка гладила внучку по голове.

От пролитых слёз печаль не становилась светлее, тоска так и осталась гнилой щепой торчать в сердце. Узорчатый жилет на груди бабушки промок, а Дэйкири всё думала о том, что сегодня Томань ещё здесь, а завтра или через неделю весь привычный мир может рухнуть и всё...

— Ты молодая ещё, Дэйкири, давай не горюй почём зря. О себе я и сама поплачу. Расскажи-ка, где твои друзья? Почему Алекс не пришёл? Где дурочка ваша?

Бабушка явно хотела отвлечь внучку, и ей это удалось, потому как назвать этих двоих друзьями Дэйкири не смогла, даже если б ей по одному отрубали пальцы.

— Они мне не друзья! — вскрикнула девочка.

— А кто же? — бабушка заулыбалась. — Забавные ребята, отчего не дружите?

Дэйкири отпрянула и уставилась на Томань — не спятила ли та?

— Забавные? Бабушка! Он раб! И лентяй безмерный при этом, мнит из себя самого умного, а Лилёк и вовсе с мозгами не дружит!

— И с каких пор ты стала такой зазнайкой? — Томань наморщила нос и вновь взялась за вышивку.

Дэйкири от возмущения вскочила с подушек и так яростно принялась разжигать печь, что поленья заполыхали через мгновенье, занявшись от наструганной коры. Дверь лаза распахнулась, Дэйкири услышала звуки весёлых голосов и обернулась.

— Эленхета, дорогая! — бабушка замурлыкала от умиления. — Неужто ты навестила меня с внуком?

Мать с младенцем, закутанным в тёплый платок, улыбаясь, села рядом с Томань, следом, снимая шубу, ввалились смеющаяся Хелла и тётушка Тиана.

— Скорее дайте мне его! Уже выбрали имя? — Бабушка потянулась к ребёнку, и мать бережно положила малыша в её руки.

В норе сразу стало шумно от бабской ниочёмной болтовни. Дэйкири раздражённо сдула чёлку со лба и отвернулась к печке.

— Не назвали ещё, решили подождать воли богов. Третьего дня Эрулайн будет в зените, тогда шаман подскажет предначертанное имя, — голос матери звучал устало и радостно одновременно.

Разговор перемешивался зёрнами в мешке, и Дэйкири, задумавшись, перестала разбирать его смысл. Смех и болтовня будто отрезвили её. «Опять нюни распустила! Настоящий охотник бабушке в жилетку не хнычет». Она мысленно выругалась, досадуя на себя: «Слабачка! Неженка! Если не уйду из дому, так навсегда и останусь девчонкой! Почему же боги не укажут мне дорогу?»

Глава 5. Алый снег.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

— Я сделал всё, что мог, Лилёк, прости. Они тебя не отпустят.

Её безразличное лицо не поменялось. Лилёк молчала и обводила пальцем узоры на столе. Чего ради я за неё беспокоюсь? У неё в голове пусто, она ничего не поймёт: это как если бы в жертву принесли животное. Не всех же овец мне теперь спасать.

Соплежуйка подняла голову и улыбнулась. Тёмно-серые глаза казались осмысленными. Я погладил её по макушке. Волосы Лилёк никто не мыл и не расчёсывал, потому они вихрились спутанной мочалкой. Она улеглась щекой на стол и, уставившись в одну точку, начала пускать пузыри носом.

Хотел было снова вернуться к амультар-дополлнениям: прошлой ночью я установил взламывающую программу и начал перебирать ключи к «добавленной силе», наиболее привлекательной по названию, но всё работало очень медленно и приходилось проверять коды едва ли не вручную; я провозился с ними ещё несколько часов, но, так ничего и не подобрав, вымотался и сам не заметил, как уснул. Сейчас же едва открыл программу, как был перехвачен мамашей и припряжён к готовке.

Очищая корешки неведомых растений для супа — они попадались то мелкие, то гнилые, я снова задумался о Лилёк: всё-таки, может, стоит попробовать ещё раз? Вдруг получится уговорить проклятую дикарку? В конце концов, что я теряю? Приведу умные аргументы какие-нибудь. Есть ли племени разница, выкупят Лилёк или сделают жертвой? Она, так или иначе, покинет деревню и не будет им мешаться. От принятого решения мне стало легче, и за работой я обдумал предстоящий разговор.

Перед ужином представился шанс — меня опять посадили перебирать зерно, в то время как все сёстры вертелись на кухне. Старшая грела воду, чтобы сполоснуть посуду, младшая и Дэйкири распутывали клубок пряжи. Лицо у Дэйкири, как обычно, не располагало к разговору.

— А когда праздник весны? — осторожно спросил я.

Дэйкири обернулась. Дёрнула за узел так, что нити разорвались.

— Заклинание птиц будет уже через несколько дней, если погода не испортится.

Несколько дней! В душе что-то разбилось, и, видимо, это отразилось на моём лице, потому как коварная улыбка искривила рот Дэйкири.

— А жертва на плодородие нам понадобится ближе к лету, когда начнём пахать землю. — Дикарка низко рассмеялась, скаля по-звериному острые зубы.

Вот зараза. Издевается!

— До этого ещё долго. Мы же с твоими кузенами раньше уйдём?

Мелкая сестра заинтересовалась нашим разговором и вертела головой то в мою сторону, то в сторону Дэйкири.

— Надеюсь. Чем раньше брат Эра нас от тебя избавит, тем лучше.

— Вот видишь — если и Лилёк отправится с нами, вам не придётся с ней возиться до лета!

— Это звучит прекрасно, но нет. Прекрати держаться за эту дуру. Что за глупости, зачем она тебе?

Конечно, мне не нужна Лилёк. Обуза, да.

— Но она ведь живая.

Все мои замечательные аргументы рассыпались, как зёрна по щелям в полу.

— Она ущербна.

От этого слова меня перекосило. Где, интересно, тот человек, что не имеет в себе ни одного изъяна? Что же теперь, больных и слабых ещё в люльке убивать? Голоса в голове на моей родине тоже считались неустранимым дефектом, но мы же смогли их заглушить, чтобы я мог существовать нормально.

— Стать жертвой — великая честь и самое полезное, что она сможет сделать в жизни, — сказала Дэйкири и отвернулась. — Не хочу слышать больше об этом. Я уже предлагала — либо ты, либо она, — бросила девчонка через плечо и заговорила с сестрой на своей тарабарщине.

Тупые дикарские традиции: «Великая честь»! Что же ты сама не станешь жертвой? Я так тряс сито, что доски прогнулись и едва не поломались под пальцами. Святой Господь, я сдаюсь. Сколько можно биться в стену дикарского дебилизма? Пора смириться — Лилёк не спасти, а если я буду настаивать, то, чего доброго, эти варвары передумают и не повезут меня никуда, а прирежут вместе с Соплежуйкой.

После ужина, впервые с тех пор, как я попал в эту дикую деревню, хозяева затопили норную баню. Я уже не надеялся, что племя детей Живы моется зимой. Баня оказалась маленькой, от силы двоим развернуться, и принадлежала нескольким семьям, поэтому образовалась очередь. Я мылся едва ли не последний, зато один.

Надо было искупать Лилёк, но я засмущался мыться с малявкой, наверное, зря. Ведь девчонка всё равно ничего не соображает, а так хоть будет приятно пахнуть. От мук выбора меня избавила старшая из сестёр: она сжалилась над Соплежуйкой, и вскоре та, непривычно чистая, сидела, завёрнутая в одеяло, у меня под боком.

Разморённый, я дремал, прислонившись к углу печки, мамаша в дальних комнатах пела, баюкая младенца. Сёстры сидели на подушках и по цепочке расчёсывали друг другу влажные и оттого ещё более чёрные волосы. Трещали угли в печи. С громким стуком входной двери в умиротворение нашей норы ввалились две незнакомые девицы. Сёстры обрадовались им, засмеялись, усадили гостей к столу и закрыли двери в спальные комнаты. Медовым журчанием полились разговоры, откуда ни возьмись, появилась губная гармошка, музыка переплелась с голосами и перетекла в песню.

Дэйкири не пела, она думала о чём-то очень серьёзном и хмурила брови. Вскоре девчонка пересела подальше от поющих и облокотилась о печку. Музыка мурчала переливчатыми трелями, и грёзы пытались слепить мне веки. Лилёк — та уже совсем уснула и покрылась деревянной коркой.

Моя мама говорила, если спор кажется неразрешимым, попробуй встать на место своего противника. Войди в его положение, мысли, как мыслит он.

— Послушай, Дэйкири, ведь такая жертва, как Лилёк, не понравится богам. Она же не понимает, что происходит, как зверь. Боги даже обидятся, если вы подсунете им такую жертву. Не дитя Живы, а обман какой-то.

Девчонка обернулась ко мне. Под отяжелевшими веками пролегли тени усталости, похоже, я надоел ей хуже утренней каши. Я уже отвёл взгляд, но внезапно она заговорила низким хрипловатым голосом:

— Ты веришь в судьбу, Алекс?

В неровном свете кожа её казалась обожжённой красной глиной, а губы — срезом бордового камня. В горле у меня пересохло, и я сглотнул. Мой ответ как-то повлияет на её решение? Соврать или сказать, что думаю? Что не навредит делу?

— Нет.

— М-м?

— Не верю.

— Почему?

— Если бы я верил в судьбу, то всё ещё ждал бы, пока за мной прилетят мои... мои родичи и спасут меня.

Пение стихло, и девчонки начали что-то оживлённо обсуждать. Время тянулось, медленнее засахаренного мёда… Я ждал её ответа, но Дэйкири будто заснула.

Она встряхнула головой, встала, опёршись о печь, накинула доху и, не оборачиваясь, вышла из норы.

Дэйкири. Деревня Меркитасиха.

Остывший ночной воздух, словно игривый лисёнок, холодной свежестью покусывал щёки. Дэйкири поискала взглядом Эрулайн, но небо куталось в тучах, спрятав от глаз даже Бездну. Боги сегодня определённо не хотели общаться с юной охотницей, в тишине деревни она замерла в замешательстве: «Всё-таки это очень глупая затея!»

Решимость, созревшая в ней, дрогнула, после того как закрылась дверь лаза. От страха и волнения в груди всё сжималось, а колени дрожали, но возвращаться в нору было глупо, ведь она уже вышла: «Нужно вырвать это, как расшатавшийся молочный зуб! Быстро и резко. Хуже не будет!»

Тенью на снегу она метнулась к норе старейшины, забарабанила в дверь.

— Войдите, — изнутри донёсся женский голос.

Дэйкири осторожно сунула нос в тёмный лаз и спустилась по лестнице.

— Что-то случилось, Дэйкири? — встревоженная тётушка Саяра встречала её в коридоре.

— Нет. Не то чтобы. — Дэйкири замялась и затеребила металлическую кругляшку на шапке. — Можно мне поговорить со старейшиной?

Тётушка Саяра нахмурилась, но проводила Дэйкири в комнату для общих собраний и попросила подождать. Вскоре огромным силуэтом в дверном проходе показался дядя Нуолан, он зашёл, слегка пригнувшись, и присел на подушки рядом с племянницей.

— Какие-то новости от моего брата?

— Нет. Это по поводу путешествия в Улей.

Дядя Нуолан раскурил трубку и выдохнул через нос струю золотистого дыма, от которого у Дэйкири зачесалось в горле, но она сделала усилие, чтобы не закашлять. Сейчас как никогда нужно было выглядеть по-взрослому. Старейшина молчал, и Дэйкири решилась продолжить:

— Я хорошо говорю на языке чтецов и хочу поехать в Пасечноярь вместе с Куобахом и Эрханом.

Дядя Нуолан снова выдохнул и удивлённо поднял бровь.

— Зачем это?

— Я хочу увидеть Улей, узнать, как живут чтецы. И... Я не доверяю чужаку, не хочу, чтобы он отвертелся от своего долга.

— Думаешь, твои кузены не справятся с мальчишкой? — дядя прищурил немигающие глаза.

Смотрел он хитро, но по-доброму, поэтому Дэйкири приободрилась и продолжила:

— Справятся. Но со мной им будет легче, я не стану обузой! Я уже изучила его повадки. К тому же кузены плохо говорят на ярском, и им может понадобиться переводчик.

— Это похвально — твоё желание повидать мир и помочь братьям, но ты же ухаживаешь за бабушкой Томань?

Дэйкири вздохнула.

— Я очень люблю бабушку, и мне горько оставлять её, но, думаю, Хелла и Инги присмотрят за ней. Кроме того, дорога до Улья не так длинна, мы вернёмся ещё до первых дней лета.

Старейшина вновь выдохнул густую клубящуюся тучу дыма и призадумался.

— Что ж, если отец отпустит тебя, отправляйся с братьями.

Дэйкири чуть не завопила от радости, но вовремя набрала в щёки воздуха и улыбнулась со спокойным достоинством:

— Ты поговоришь с ним?

Дядя Нуолан неопределённо кивнул, и Дэйкири поднялась с подушек, решив, что беседа окончена. Старейшина всё молчал, и она направилась к выходу, но в дверях обернулась, кое-что вспомнила и исподлобья зыркнула на всё ещё курившего дядю:

— А, ещё… Насчёт Лилёк... Мальчик предлагает заплатить и за неё.

Алекс. Деревня Меркитасиха.

Весна то пригревала, то обдувала ледяными ветрами, но день за днём солнце забирало своё у зимней ночи, и становилось теплее. Как раз в одно такое ветреное и солнечное утро, я уже привычно запихивал Лилёк в шубу, которая стала настолько ей мала, что рукава едва доходили до локтей. На убой откармливают!

Мои труды привели к успеху, и через минуту Лилёк оказалась утрамбована в доху; отвернувшись от Соплежуйки, я наткнулся на Дэйкири, пробравшуюся в наш запечный угол. Она казалась взволнованной, а в руках сжимала копьё.

— Собирай вещи и идём, — скомандовала девчонка.

Я не сразу поверил в то, что происходит. Собирать мне нечего. Укулеле давно отобрали, так что осталось только прихватить шапку. Цапнув Лилёк за капюшон, я поднялся по лазу вслед за дикаркой.

Около входа в нору оживлённо толпились деревенщины: собралась вся семья Дэйкири, и ещё несколько незнакомцев окружали небольшую повозку, запряжённую пушистым серым животным с какими-то шишками вместо рогов. Повозка состояла из частично крытой телеги и двухколёсного передка, на котором сидели два местных парня. Дэйкири указала мне в сторону телеги:

— Полезайте.

— Оба? — недоверчиво переспросил я.

Она сделала недовольную физиономию и, поджав губы, еле заметно кивнула. Не веря своему счастью, я подхватил Лилёк и запрыгнул в телегу. Внутри оказалось тесно, вместе с нами ехали мешки с припасами, какие-то шкуры и ковры, видимо, на продажу. Лёгкость и радость, наполнившие мою грудь, вылетели, как воздух из лопнувшего шарика, когда я увидел, что Дэйкири обнимается с мамашей. Святой Господь, за что? Только не говорите мне, что эта девка едет с нами!

Я злобно наблюдал за семьёй, прощавшейся с отъезжающими: улыбки, грустные объятия и напутствия. По мне-то они точно не будут горевать. И не надо. Один из парней стянул шапку и размахивал ей. Волосы его, собранные в хвост на макушке, развевались, словно чёрная лента на северном ветру. Дэйкири, ловко перепрыгнув через борт, оказалась в телеге, и наша повозка тронулась. Серый зверь затрусил по дороге. Мы с Дэйкири высунулись из телеги, провожая взглядом остающуюся в глухом снежном спокойствии деревню. Младшая из сестёр помчалась за повозкой, что-то крича и размахивая руками, она то ли плакала, то ли смеялась. Дэйкири замахала в ответ.

Горная тропа вилась вдоль реки, и вскоре поселение скрылось за исполинскими елями, расправившими плечи и спрятавшими деревню, словно титаны-хранители. Дикарка забилась под шкуры в самый угол телеги, Лилёк, не замечая тряски и дороги, баюкала соломенную куклу, я тоже вполз под крышу и угнездился в дальний от Дэйкири угол.

— Девочка, зачем ты поехала?

Она сверкнула бурыми глазёнками из-под чёлки.

— Чтобы ты дёру не дал.

Почувствовав в её голосе угрозу, я скривился в ответ.

— А как же бабуля? Кто будет за ней приглядывать?

— Сёстры. И вообще, не твоё дело, — сказала она и отвернулась, демонстрируя окончание разговора.

И вправду, какая мне разница, как там будет жить дикарская семейка? Ну и наплевать на них всех! Я снова выполз из угла и, включив музыку, стал смотреть на дорогу. Раньше, когда я жил на Святой Земле, музыка переносила меня в мечты. Теперь в голове пусто. Вдохновение не наполняло разум, а мысль оставалась приземлённой и скользила по убегающей дороге между синеющими корнями непроходимого леса.

Так прошло три дня. Ийрат — а как я недавно выяснил, именно так именовали себя дикари — прекрасно переносили холод и сооружали на ночь шалашики из еловых ветвей. Они врастали в землю, не боясь замёрзнуть. Лилёк тоже не страдала от ночной стужи. Теплокровным на ночь в нашей компании оставался только я, даже серая зверюга, засыпая, врастала корнями в землю, и мне совсем не о кого было погреться. Приходилось вить гнездо в самом центре шкур и ждать, пока они согреются от тетракостюма. Он едва справлялся с морозами, поддерживая подобие тепла в моём организме. Наконец я придумал подкидывать камни в огонь, затем палкой вытаскивать их и оборачивать в шкуры, а ночью греться о тёплые свёртки, но много камней под снегом не найдёшь, поэтому приходилось собирать коллекцию по дороге.

Хвала Святому Господу ни Дэйкири, ни её кузены не интересовались, зачем мне камни и как я сплю в гнезде. Я не имел ни малейшего понятия, как буду оправдываться, если они заметят, что я, в отличие от них, не деревенею во сне.

Братья Дэйкири почти не говорили на моём языке, но, тем не менее, оказались приветливее сестры, она же с каждым днём становилась всё мрачнее, будто вынашивала какую-то страшную тайную мысль.

Лица кузенов были насмешливыми и улыбчивыми, разговоры весёлыми. Однажды вечером братцы подтрунивали над Дэйкири, пока та готовила похлёбку на костерке. Я нашёл в повозке свою укулеле, видимо, прихваченную дикаркой, и стал тихонько подыгрывать треску огненных лепестков.

Дэйкири, помешивая варево в чане длинной, изогнутой на конце ложкой, прислушалась к музыке, лицо её в это мгновение расслабилось и стало беззаботно детским. Лилёк хотела словить огненного мотылька, взлетевшего над костром, но Дэйкири шлёпнула её ложкой по пальцам. На Живе стало так холодно, что к костру я придвинулся вплотную, едва не обжигая брови, но спина всё равно замерзала.

Спалось в эту ночь плохо. Тёплый камень прогревал пальцы на оледенелых ногах, но шкуры остывали в ту же минуту, как только я пытался в них перевернуться.

— Критически низкая температура для поддержания жизни. Тетрародонитовый костюм потребляет излишнее количество энергии, — будила меня центральная амультара, едва я успевал задремать.

Жаль, что не умею деревенеть во сне, как мои спутники, кажется, я не приспособлен для выживания на этой планете.

Снились душные мрачные сны. Дребезжащие струны и огонь, расползающийся по пальцам, змея, обвивающая дирижабль, падающие с неба люди. Я просыпался, пытался понять, где нахожусь, и нащупать знакомую печь, но рука натыкалась на холодные шкуры, и я снова засыпал.

Под утро стало жарко, и, едва рассвет просочился в моё убежище, я, злющий от недосыпа, вылез из гнезда. Через полосы сиреневых теней деревьев пробивалось лимонное, неокрепшее в своей уверенности вставать солнце. Снег в его свете отливал малиновым или даже багряным. Кузены ещё не проснулись, а Дэйкири сидела, ссутулившись, спиной ко мне и смотрела в сторону рассвета.

Я спрыгнул с повозки, потянулся, разминая ноги, девчонка напевала странную колыбельную на своём дикарском наречии, услышала меня и обернулась. От её вида у меня сердце словно покрылось ледяной коркой, а шерсть на руках поднялась дыбом. На лице девчонки от глаз до подбородка были прочерчены бурые полосы подсохшей крови. Она смотрела исподлобья и продолжала петь.

Я хотел спросить, что за бесовщина опять происходит, но Дэйкири приложила палец к губам и снова уставилась на солнце. Я приблизился и понял, что снег кажется розовым не от рассветных лучей, — всё вокруг перепачкано кровью. Обошёл девчонку сбоку и увидел два ещё не одеревеневших тела.

Убиты. Я рухнул на колени в снег, подавляя прилив тошноты, вызванный запахом смерти. Дикие звери напали? Другие аборигены? Что произошло? В поисках ответа я уставился на Дэйкири, лицо которой оставалось спокойным. Она пела и расплетала косы. Девочка наклонилась над братом, сняла украшения с его волос и надела себе на пряди у висков. Я не двигался. Взгляд упал на окровавленное копьё, лежавшее у её правой руки.

— Это ты их? — не веря собственным словам, спросил я.

Ответа не последовало, только спокойный мотив колыбельной доносился из её сомкнутых уст. Она улыбалась, впитывая мой страх. Это просто невозможно! Я ещё сплю? Что за бред? Зачем она это сделала?! Как завалила двух здоровенных парней?

— Девочка, ты спятила? — прошептал я, так и стоя на коленях.

Это был глупый и наивный вопрос, но никаких объяснений более не находилось. Глаза на её окровавленном лице смотрели со странным вызовом. Безумные глаза. Точно — сошла с ума. Песня завершилась. Теперь она убьёт и меня. Я весь сжался, готовый то ли бежать, то ли нападать. Она поднялась и стащила с себя длинную юбку, осталась в тунике и шароварах, заправленных в унты, подняла копьё и уставилась куда-то за меня.

— Что она делает? — голос Дэйкири разорвал тишину.

Лицо её при этом стало таким удивлённым, словно она увидела открывшуюся кондитерскую посреди леса. Я не выдержал и обернулся — наш ездовой четвероногий друг был уже запряжён, а Лилёк отвязывала телегу от передка. Босая и без шубки, она одарила нас озорной улыбкой.

— Эй, придурочная! — окликнула Дэйкири и сделала шаг к повозке.

Сейчас она её убьёт!

Лилёк вскочила на передок, словно на колесницу, свистнула, ударила поводьями, и пушистый зверь тронулся с места. Дэйкири размахнулась копьём, и я с перепугу дёрнул её за ногу так, что оружие воткнулось в землю, а сама девчонка повалилась в снег.

Свист Лилёк перешёл в песню, которой вторили налетевшие неведомо откуда птички с жёлтыми животами. Снова удар поводьями, серый зверь обогнул нас, перешёл на рысь и побежал вперёд. Лилёк расхохоталась звонким голосом, который подхватили птички, запрокинула голову, светлые спутанные волосы затрепали на ветру, она обернулась через плечо и с солнечной улыбкой помахала нам.

— Мне с вами не по дорожке, нужно заскочить ещё в пару мест! — эхом разлилось по утреннему лесу.

Колесница мигом скрылась за лихим поворотом дороги. Я всё ещё сидел на коленях. Понял, что пальцы вцепились в ногу Дэйкири, но не стал разжимать их, чтобы хоть как-то контролировать её. Она не обращала на это внимания и, приподнявшись на локтях, смотрела вслед Лилёк.

— Ведьма! — ругнулась дикарка. — Спёрла нашего оленя!

Дэйкири вырвала ногу и шипящей змеёй обернулась ко мне.

— А ты ещё защищал её! Признайся, ты с ней в сговоре?!

— Если бы я был с ней в сговоре, то не остался бы тут с тобой! — возмущённо вскричал я.

Дэйкири немного расслабилась, видимо, сочла мой довод правдивым и заявила:

— Ты всё равно заплатишь за неё, уговор был вывезти вас из деревни.

Я не ответил. Позабыв о том, что остался в лесу, наедине с сумасшедшей, я молча воздавал почести Лилёк. Ну и Соплежуйка! Развела нас, как последних болванов! Я восхищён...

***

Спасибо за комментарии и лайки, благодарю за поддержку!

Глава 6. Тени мертвецов.

Олежа. Пасечноярь.

Смеркалось. Налогово-ревизионный, или по-простому доглядный, отряд Олежи не успевал засветло добраться до пасеки Пафнурия. Увы, но единственным из всех чтецов, кто хоть как-то видел в темноте, был слепой князь. Осознав это, Олежа позвал дядьку Михайло:

— Что делать-то будем?

— Что, что, — заворчал дядька, — в лесу заночуем. Небось не околеем. Командуй, чтоб становились.

Олежа послушно завопил:

— Федя, Козя! Дуйте вперёд, ищите место для лагеря.

Пока искали место, разводили костёр да сооружали общую палатку, Аннушка задремала и спряталась за горизонт. Главной трудностью в ночёвке в лесу было создать тёплые условия, чтобы заснуть, ведь как только чтецы оцепенеют и обратятся в камень, холод им будет уже не страшен, а об утреннем пробуждении позаботятся дежурные. Подогреют шатёр так, чтобы, очнувшись, никто не подморозился.

Пока сооружали лагерь, Олежа вместе с дозорными Волей и Николей обходил территорию.

— Куда же вы без света собрались?! — с недовольным ворчанием догнал троицу дядька Михайло.

— Дядь, я отлично вижу в темноте. К тому же снег белый, светло.

— Тоже мне придумал! Видит он! Сегодня видишь, завтра нет, а как обратно пойдёшь, глаза-то и закроются.

— И как мне факел поможет?

Дядька Михайло фыркнул, но в этот момент Николя привлёк внимание окликом:

— Глядите! Там вон, вдалеке, белое что-то! Или мерещится?

— Не мерещится. — Олежа загривком почуял потустороннее свечение. — Идём туда! Надо проверить, вдруг бес али другой злыдень.

— Может, не стоит? — с тревогой пискнул Воля, но Олежа, никого не слушая, устремился на огонёк.

За несколько недель князь устал от доглядной рутины и невыносимо мечтал нарваться хоть на какое-нибудь приключение. К нынешнему дню его бесконечно достали проверки ульев и пересчёты медовых запасов пасечников. Олежа предпочёл бы служить где угодно: при дворе или на границах — только не ревизором, к приезду которого хозяева пасек натягивают пресные улыбки и заметают мусор по углам.

За время самой доглядни не происходило ничего интересного, кроме пары сумасшедших грабителей, напавших на отряд и явно ниспосланных самой богиней Анной в утешение скучающему князю. Поэтому с тайной надеждой на заварушку Олежа устремился к мерцающей фигуре. Существо заметило их приближение и замерло недвижным, будто стеклянным, призраком.

Похолодало — оттого ли, что Аннушка скрылась за горизонтом, или повеяло холодом иного мира. Дрожь пробежала по шее Олежи, и он невольно сделал защитный знак богини.

— Это скиталец из мира грёз, — прошептал Воля, цепляясь за рукав Олежи.

Князь раздражённо сбросил руку друга и, перехватив топор, изготовился к бою. Скиталец зеркально повторил его движение. Снег под ним не заскрипел и не провалился.

— Ах ты, дрянь потусторонняя, — сквозь зубы выдохнул князь.

— Не надо, Олежа! — крикнул кто-то, но впустую.

Незримые глаза князя видели скитальца сразу с нескольких сторон, следили за малейшим колебанием противника, и в этом было преимущество Олежи. Опустив щит, он атаковал врага. Стремительный замах топором, но скиталец вывернулся и сам поднял призрачное оружие. Удар скитальца пришёлся по щиту князя, но не застрял в нём, а прошёл насквозь, не оставляя следов. Олежа почувствовал толчок, но удержал равновесие, не споткнувшись. Скиталец не дал князю опомниться и стал теснить его серией выпадов.

Олежа сгруппировался, выкинул лишние мысли из головы. Время будто замедлилось. Призрак неспешно отвёл оружие, в развороте Олежа уклонился от его топора и, поднырнув под руку противника, нанёс смертельный удар. Он готов был поклясться, что попал по груди скитальца, но оружие прошло навылет сквозь призрачное тело.

— Тебе не ранить его! — донёсся чей-то крик.

Вместе с окликом лопнула сосредоточенность князя, и часть внимательных глаз отвлеклась на голос. В тот же миг он почувствовал удар, пришедшийся по нижней челюсти. Толчок отбросил Олежу с запрокинутой назад головой. Мир померк.

«Убит!» — мелькнула запоздалая мысль.

В ушах звенело. Грудь наполнилась воздухом, а дух не спешил покидать тело.

Кто-то перепрыгнул через Олежу и, размахивая факелом, отогнал врага.

— Княже... — Николя заглянул Олеже в лицо.

Тот рывком сел, вправляя челюсть. Призрачное оружие скитальца не причинило настоящего вреда, лишь толкнуло волной силы.

— Где он? — просипел Олежа, всё ещё ощупывая себя.

Николя развёл руками.

— За ним, бы-ы-ы-стро!

Дружинник сглотнул и с места рванулся в чащу за уже растворившимся во тьме скитальцем. Олежа поднялся. Дядя Михайло тяжело дышал, сжимая факел в руке, Воля пучил круглые глазищи и стоял, нерешительно прячась за щитом.

— Давайте-ка за Николей. А ну как догонит скитальца, а один-то не справится с ним.

Троица поспешила по лесу вслед за убегающим другом. В снегу оставались глубокие следы, и отыскать дорогу не составило труда. Долго идти не пришлось, Николя, весь белый от ужаса, выскочил наперерез.

— Они идут! — завопил он. — Бежим, княже!

Николя уже хотел обойти компанию и удрать в лес, но Олежа перехватил его за капюшон.

— Кто идёт? Говори прямо. — Насупив брови, он слегка встряхнул разведчика.

— Орда! Бесы! Скитальцы! (Скитальцы — души мертвецов, не нашедшие дороги в мир грёз, призраки.)

— Может, вернёмся, Олежа? — тихо предложил Воля.

— Одного-то еле одолели, а тут орда, — поддакнул дядя Михайло.

Олежа поскрёб в затылке.

— Верно говорите. Николька, дорогу показывай, оценим, что там за орда.

Николя тупо поглядел на предводителя, развернулся кругом и повёл, указывая дорогу. Воля застонал, но не рискнул остаться в одиночестве, и вся компания двинулась на поиски скитальцев. Спутники Олежи еле тащились, спотыкаясь о корни, притаившиеся под снегом. Это замедляло движение, но не мог ведь Олежа предупреждать их о каждой выемке под ногами. Когда отряд поднялся на небольшой пригорок, Николя указал направление внизу.

— Дальше не пойдём, княже, отсюда их видно.

Олежа опустился на колени, сосредоточившись на белых огоньках, скользящих меж деревьев. По оврагу плыли десятки туманных скитальцев с лампадками в руках, они приближались, излучая мерцание, а впереди них шло существо с красным сияющим камнем в ладонях. От небывалости происходящего горло замкнулось, будто заевшие ставни, и Олежа не мог произнести ни слова.

— Первородный! — вырвалось у кого-то из дружинников.

(Первородный — один из братьев-богов.)

Процессия приближалась, и в красном свете можно было различить неземное лицо предводителя скитальцев: его острые скулы, изогнутые как сабли брови и алеющие глаза. От него веяло сводящей зубы мощью.

— И то верно! — прошептал дядя Михайло.

Прозвучавшие звуки будто сняли оцепенение. Олежа вскочил. Стоять на пути у первородного божества и орды скитальцев он не собирался и, сорвавшись с места, завопил:

— Бежим, бежим, бежим!!!

Словно подгоняемые пожаром звери, они промчались по лесу, однако добежав до лагеря, Олежа не остановился: он всё ещё чуял орду потусторонних.

— Бежим, бежим, бежим!!! — пугал он всех своими воплями.

Не прошло и нескольких мгновений, как доглядный отряд, свернув лагерь, погрузился в сани и покатился по Меркитасихинскому тракту в поисках лучшего пристанища.

Алекс. Где-то в лесу.

Мы с Дэйкири медленно тащились по лесной дороге. Ещё бы не медленно... Ведь жадная дикарка не позволила бросить повозку с вещами, и нам пришлось впрячься в телегу вместо оленя. Ноги вязли в мягком снегу, и шагать приходилось, прикладывая вдвое больше усилий.

— Далеко до этого вашего Улья? — спросил я. — Ты вообще дорогу-то знаешь?

Дэйкири, склонив голову, молча тянула свою оглоблю. Закутанная в капюшон, она делала вид, что не слышит меня.

— Я спросил, далеко ли...

— Да я слышала! — оборвала Дэйкири. — Доехали бы недели за три. Но с нашей скоростью, верно, больше месяца кандыбать.

Ответ её звучал раздражённо, будто это из-за меня нам пришлось тащиться пешком. Я-то был уверен, что все проблемы начались ещё в деревне, в тот момент, когда дикарка села в нашу телегу, поэтому возмущённо бросил оглоблю и встал, скрестив руки.

— А за каким синим бесом ты грохнула братцев?

Почувствовав, что я не тяну телегу, она тоже остановилась и развернула ко мне всё ещё исчерченное багровыми линиями лицо. Звериный оскал исказил её рот.

— Не твоё дело.

Я сжал челюсти, не собираясь продолжать путь без адекватных объяснений, Дэйкири выдохнула облако пара и процедила сквозь зубы:

— Великая жертва и злто.

— Чего? Я не понял, ты говоришь, будто у тебя полный рот мышей.

— Мне нужно всё золото, которое ты обещал, понял? — прорычала Дэйкири.

Я едва сдержался, чтобы не отшатнуться от неё, но устоял и спросил:

— Но разве тебе не придётся разделить добычу со своими э-э-э... соплеменниками?

— Я не вернусь в Меркитасиху, — ответила Дэйкири и махнула мне, мол, поехали.

От услышанного я так обалдел, что беспрекословно подобрал оглоблю, и мы пошли вперёд. Нас окружала белая тишина. Рядом вспорхнула зимняя птица, и с ветки посыпались гроздья снега. Руки в варежках ныли, стёртые об оглоблю телеги, чувствуя, что скоро вздуются пузыри мозолей. Шли молча, а я всё обдумывал её слова: вот же алчная бабёнка!

— Зачем тебе столько денег? Разве стоят жизни людей этого несчастного золота? — я не удержался и через несколько минут снова привлёк внимание дикарки.

— Хочу другую жизнь. Свободную. Без мужей и кухни.

После этого откровения она поджала губы и ссутулилась.

— Что, думаешь теперь, я плохая?

Я не успел ответить, а Дэйкири, будто оправдываясь, заговорила быстрее:

— Эра благословил меня, указал путь! А кузены... Сами виноваты. Слабаки.

«Ты сумасшедшая, на мой взгляд, вместе со своим Эрой». Я мысленно скрипнул зубами от досады, но вслух сказал другое:

— А ты не могла позже их убить? Чтобы мы подальше на телеге уехали?

— Я же не знала, что Лилёк сопрёт нашего оленя.

Ну и дура!

— При братьях она бы не посмела. Твоя алчность погубит нас обоих в этом проклятом лесу.

Как я ненавидел её в тот момент! Можно было спокойно ехать с живыми, здоровыми братьями. Так нет же! Ей понадобились деньги, которых даже не существует!

— Может, и украла бы! Откуда тебе знать? Мы бы всё ещё ехали в телеге, если бы ты не упросил взять девчонку с собой!

На этом наш спор прервался, злые и недовольные друг другом, мы переставляли ноги по белой изнуряющей дороге. Мысль о том, что я остался наедине с чокнутой убийцей и мужененавистницей, из-за денег не пожалевшей даже братьев, навевала всё большее беспокойство. Нужно при первой возможности бежать от неё быстрее и дальше.

Прошло нескольких часов, и мы вышли на широкий тракт, спускавшийся вдоль реки. Дорога, по-видимому, часто использовалась и была наезжена. По накатанному снегу колёса телеги покатились бодрее, не застревая и не натыкаясь на корни деревьев.

Однако едва мы приноровились к быстрому темпу, Дэйкири остановилась, и от её движения телегу повело в сторону.

— Что? — Я завертелся, соображая, в чём дело.

Дэйкири вытянула руку, заставляя меня заткнуться, сняла капюшон и принюхалась.

Сначала я увидел клубящийся на дороге снег, а затем вдали яркими лепестками запестрели цветные повозки.

— Кто бы там ни ехал, помалкивай, — приказала Дэйкири и, опустив на землю свою оглоблю, вытащила из телеги копьё.

— Может, они просто проедут мимо?

Дэйкири наморщила нос:

— Чтецкие сквелихаски.

Повозки приближались, и я уже мог различить, что запряжены они огромными медведеподобными псами. Это, похоже, и были сквелихаски. Пять собак трусили по заснеженной дороге, и каждая с лёгкостью тянула за собой фургончик.

Одна из повозок вырвалась вперёд, обогнала нашу телегу и перегородила путь. Полуседой мужичок, сидевший на козлах, улыбался золотыми зубами, разглядывая нас. Ещё два фургона замерли по бокам, и два остановились за спинами, отрезая нам дорогу со всех сторон. Я обеспокоенно покосился на Дэйкири, она сжимала копьё в руках и всем видом показывала, что нас лучше не трогать.

— Чтимы близнецы, — обратился к нам мужичок с первого фургона, приподнимая широкополую шляпу.

Говорил он на ярском: то есть на языке, который я в общих чертах понимал.

— Куда путь держите, парни? Кто такие будете? — встрял в разговор другой погонщик из правого фургона.

Дэйкири раздувала ноздри, соображая, что ответить.

— Мы из Меркитасихи едем вниз по реке, — наконец пробормотала она.

Правый погонщик хохотнул, и бубенчики, пришитые к полям его шляпы, зазвенели в такт.

— На реке Меркитасихе каждая вторая деревня с таким названием, — седой погонщик с первого фургона пояснил нам веселье своего товарища. — Мальчик, ты копьецо-то убери, мы нападать не будем, — примиряюще добавил он. — Вы слышащие, с гор? Из какого племени? Не на продажу ли телегу везёте?

Как можно было растрёпанную Дэйкири принять за мальчика, я понять не мог, но, вероятно, виной тому были её кровавый раскрас и общий агрессивный вид.

— Мы ийрат чёрной лисы, а кто спрашивает? — Дэйкири и не собиралась опускать оружие.

— Я хан Погрымыть. Торговцы мы, из рода чтецов, путь держим в Прополис. Не хотите ли показать нам свой товар? А то без ездовой вам долго по дороге-то идти придётся, — пожилой погонщик блестел золотыми клыками и увещевал нас ласковым, что приторный жжёный сахар, голосом. — А мы бы купили. И вам выгода — время не потеряете, и нам приятно.

Всё же его речь меня немного успокоила. Я расслабился и выдохнул: во всяком случае, грабить и убивать нас, пока не собирались. У Дэйкири заблестели глазёнки, ей понравилось предложение торговцев, но она выдвинула своё:

— Подбросьте нас до Трутнёвки и можете забирать всю телегу за-а-а... двадцать золотых.

Погонщики переглянулись. Из остановившихся фургонов начали высовываться любопытные лица их обитателей. Седой хан поманил правого погонщика и тихо заговорил с ним о чём-то. С острого лица его собеседника не сходила ухмылка, а бубенчики весело звенели, когда он наклонял голову. Лисье лицо его и шляпа рождали ассоциации с каким-то театром: артист? Или нет, даже лучше называть его Шут?

Хан знаком руки показал, чтобы мы ждали, а Шут оглянулся и позвал кого-то из своего фургона. В ту же секунду дверца за ним открылась, и из-за неё выглянула светленькая мордашка с круглыми любопытными глазами. Девочка поправила шляпку и, прикрыв дверь, встала за спиной погонщика.

Тем временем из повозки хана выскочил шустрый юноша и, смиренно подняв руки, приблизился к нам. Дэйкири немедленно направила копьё на него.

— Мы только взглянем на товар, — успокаивающе произнёс хан.

Дэйкири не дрогнула и слегка повела бровью, разрешая парнишке подойти ближе, тот опасливо зыркнул на копьё дикарки. Он перебрал несколько шкур и задом попятился к фургончикам, видимо, решив не нервировать девчонку.

— А зачем вам в Трутнёвку, ребята? — продолжил расспросы хан.

— По делам. — Дэйкири сплюнула и исподлобья поглядела на торговца.

Он задумчиво наклонил голову, но, несмотря на грубость дикарки, продолжил:

— А кто такие будете? Как звать вас?

— Я Дэйкири, а это мой братец Алекс.

Шут недоверчиво фыркнул и уточнил:

— Не бледноват ли твой братец для горца?

— Болел много.

— Странные вы ребята, да шибко дорого за товар хотите… Спросим, что о вас наша ясновидица скажет, не мошенники ли вы, случаем? Она соврать никому не даст. — И Шут обратился к девочке, стоявшей у него за плечом: — Что думаешь, София?

София улыбалась и как-то хитро рассматривала меня из-под полей потрёпанной шляпы, я сощурился, чтобы казаться более похожим на родственника Дэйкири.

— И глаза у него светлые. Как же так могло со слышащим случиться? — Ясновидица сложила руки на груди и с насмешливым видом повернулась к Дэйкири.

— А он у нас альбинос.

Торговцы переговаривались, обсуждая цену за наши припасы, а я бестактно пялился на белобрысую Софию. Девчонка в шубке, перевязанной под грудью, и пышной юбке была похожа скорее не на торговку, а на бродячую цыганку. Бледная кожа и желтоватые, что песок северного моря волосы разительно отличали её от племени ийрат, которое уже порядочно приелось мне, и радовали глаз. Интересно, нас покормят, если возьмут с собой? София заметила моё внимание и подмигнула:

— Я думала, что у альбиносов не только глаза светлые, но и волосы… А у тебя чёрные. Странно, да?

Я испуганно натянул шапку до бровей, а София продолжала закидывать нас вопросами:

— Сколько вам лет? А вы уже стали воинами своего племени?

Дэйкири сощурилась.

— Хочешь проверить?

— Ха-ха, нет.

— Слушай, Дэйкири, ты эти шкурки только с благословением Эры за семь золотых в городе продашь. Давай мы за пять купим и довезём вас, куда скажешь? — привлёк наше внимание хан.

— Проезжай своей дорогой, хан Погрымыть, с такими предложениями.

Хан сделал философскую физиономию и закивал, как ни странно, одобряя ответ.

— Но за двадцать — это грабёж! Постыдись богини!

Наконец, спорщики договорились и выдали Дэйкири мешочек с золотом, после чего она пропустила их к телеге. Я едва успел выхватить оттуда свою укулеле, а телегу уже поволокли к дальней повозке. Обойдя фургон, мы обнаружили заднюю дверь с небольшим порогом и лестницей. Внутри пахло кошачьей мочой, и духота сдавливала лёгкие. Тесно. На полу валялись матрасы и цветные тряпки, пёстрые шторы разделяли фургон на отсеки, а посередине я едва не наткнулся на железное сооружение: по-видимому, это была печка. Забился в угол, прижимая к себе чехол с укулеле, и обнаружил источник неприятного запаха: кудрявый парнишка пролил на матрас стеклянный бутылёк и, зажимая нос одной рукой, усиленно оттирал содержимое.

— Чтецы, — брезгливо сморщившись, бросила Дэйкири и уселась рядом со мной, скрестив ноги и положив копьё перед собой.

— Пресветлая Айна! — возопила тётка с двумя чёрными косами, уложенными в причёску-гнездо. — Да почисть его в снегу, пока стоим, дышать же нечем!

От этого вопля парнишка подпрыгнул, а из гнезда тёткиной причёски взлетела птица и закружила по комнатке. Хлопнула дверца со стороны погонщика, и, раздвигая шторы, внутрь зашла София, наморщила носик, но остановила Кудрявого:

— Поздно, не ходи уже. Сейчас поедем.

И действительно, фургончик дёрнулся и пришёл в движение. Я подтянул в угол ближайшую подушечку и, облокотившись на неё, устроился поудобнее. Незаметно разморённые теплом веки потяжелели. Голова гудела от запаха и духоты, но дрёма никак не переходила в сон. В конце концов, торговцы выкинули матрас на крышу, а в распахнувшуюся дверь залетела бодрящая волна свежего воздуха.

Кормили здесь не так вкусно, как в норе дикарей — никаких деликатесных мышей, только пресная каша на обед и ужин. В отличие от родичей Дэйкири, женщины и мужчины чтецов жили в одном помещении и обедали совместно. Сама же Дэйкири остерегалась таких традиций и уползала с миской в угол.

Я, наоборот, на редкость быстро преодолел свою нелюбовь к незнакомцам и пристроился поближе к печке, с любопытством вникая в быструю речь торговцев. Разобрать удавалось не все слова, и многое приходилось домысливать, но это было в тысячу раз понятнее, чем дикарская тарабарщина. Да и сами чтецы казалась какими-то более цивилизованными, в сравнении с соплеменниками Дэйкири. Кроме того, они нравились мне внешне: лица их намного больше походили на лица людей со Святой Земли, и это вселяло надежду, что мы найдём общий язык.

В дороге обитатели фургона сражались в карточную игру, правила которой я никак не мог понять. София выбыла из игры, и битва завязалась между финалистами: Длинным Дедом и Молчаливым мальчишкой. Дед вытянул ножищи так, что занял полфургона, и с дремотным спокойствием покуривал трубку, пуская дым в противника. Мальчишка хмурился и долго просчитывал комбинации перед решающим ходом. Я сгрёб сброшенные и более ненужные карты и стал разглядывать их, пытаясь понять логику игры.

Основные карты — местные божки: двенадцать братьев и сестра, с подписями и символами. Я повертел их в руках, но текст оказался нечитаем, как бы я его ни поворачивал.

— Красивые, верно? — София присела рядом.

— Да, только непонятно, как в это играть.

— Как это?! По-моему, всё очень даже понятно! Это Скальдра, хотя откуда вам, горцам, знать об этой игре? — она скорчила снисходительную гримаску. — У вас в племени, верно, рисунки только наскальные, а здесь, гляди — как живые!

Ну, до живых кое-как намалёванным картинкам было, как мне до Святой Земли, но я решил не огорчать девочку. София принялась раскладывать карточки, с вдохновением объясняя их значение:

— В зависимости от количества игроков разыгрываются боги первой и второй ступени. Главная задача — использовать способности богов так, чтобы они дали лучшую комбинацию, чем у противников. А здесь, как в жизни: в фазу ночи Эра бьёт всех, а в фазу дня — Айна. Способности богов запомнить легко. Гляди, здесь всё, как в жизни. Вот Сивий — холод, Мтори — война, Ясень-Гай — лес и так далее. Братья открывают разные возможности в сочетании с другими картами. Например, ночью Айна может победить Эру, если за неё сыграют Трик-Трак и Беер. Но это самый простой расклад. В каждой битве будет решаться перевес способностей братьев, влияния Айны, Эры и других карт-помощников. Например, кому выпадет ясновидица или сёстры Живы.

А это Ихтар — бог мира грёз. Он может усилить или ослабить сторону, за которую выступает, зависит от того, как выпадет семигранник. И ещё одна подвластная удаче карта. — София подняла глаза, хитро улыбнулась. — Брат Айлель — любовь. Он может перевернуть игру, блокируя способности богов.

— А это что? — я вытащил карту, изображавшую зелёную кляксу на фоне звёздного неба.

— Это Бездна.

Но я всё ещё хмурился, не понимая её, и Софии пришлось объяснять подробнее:

— Ну, это Ингвар — проклятый бог мира грёз, — сказала она страшным шёпотом. — Карта редко замешивается в основную колоду, потому что всё слишком усложняет. Это конец света. Когда она выпадает, разверзается Бездна, и всем богам приходится несладко.

Вокруг безостановочно галдели и смеялись. Кудрявый парниша достал забавный музыкальный инструмент треугольной формы и забренчал на нём, тётка с гнездом на голове начала запевать тягучим низким голосом.

Я смотрел в лица божков, мысленно сравнивая их с идолами в деревне Дэйкири. Будто совсем другие — идолы скалили окровавленные рты, вселяя ужас. Здесь же братьев изобразили симпатично, а сестра была нарисована с младенцем на руках и глядела с нежной улыбкой.

— А правда говорят, что горцы чтут Эру прежде сестры? — прервала мои размышления София.

Я промолчал, не зная, что ответить. В племени часто поминали имя брата, но что это могло значить, я не знал. Это плохо или как-то необычно? София насмешливо сощурилась и прикусила длинный ноготь на мизинце. В конце концов, она загадочно призналась:

— Не бойся, я тоже чту ночь прежде дня.

Скрипнули колёса о снег, повозки замедлили ход и потихоньку остановились на ночлег. Торговцы не спешили вылезать на улицу и, подобно дикарям, вить гнёзда в снегу. Неужели на Живе встречаются нормальные существа, которые не срастаются с землёй во сне?

Дэйкири оглядела устраивающихся на лежанках чтецов, скривилась и прошептала:

— Не надейся улизнуть, пока я сплю. Я отыщу тебя по запаху, где бы ты ни был.

Она втянула воздух у моего уха и выскочила на улицу. Жуткая женщина.

Я, замотавшись в приглянувшуюся штору, и прикрыл глаза. Думать ни о чём не хотелось, но нужно было продолжить подбирать коды для амультар-дополнений. Мне срочно требовалось тайное оружие против Дэйкири. До этого я всё пытался взломать дополнение с усилением, но оно не поддавалось. Что ж, надеюсь, со скольжением мне повезёт больше.

Интересно, как там Лилёк? Куда она понеслась? Может быть, к своим родным? В любом случае она не пропадёт. Но зачем малявка притворялась дурочкой? Как девчонка вообще попала в деревню дикарей? Однако тут моё внимание привлекла тишина. Стало слышно перешёптывание елей на улице. Ни всхрапов, ни сонного дыхания. Никто не шевелился. Я сглотнул и сел. «Ночное зрение: активация».

Рядом устроился Кудрявый парниша. Я вгляделся в его лицо: ничего не изменилось, только он стал совершенно недвижим и не дышал, а волосы его точёными прядями разметались по лежанке.

— Святой Господь! — вырвалось у меня.

Кудрявый обратился в сизый, где-то гладкий, где-то потрескавшийся, камень.

***

В первые дни разбушевались настолько холодные ветра, что все путешественники отсиживались внутри фургончиков, и только менялись погонщики собак. Сейчас на козлах сидели Кудрявый и Молчун, а Длинный Дед и Шут совместно обкуривали наш передвижной дом. Когда задымление достигло предела, Дэйкири начала безостановочно чихать, морща нос, как недовольная лисица.

— А ну, пошли вон со своими трубками! — забушевала Гнездотётка, и её птица с криками закружилась по комнатке.

— Апчхи! Апчхи! — тоненько чихала Дэйкири. — Прекрати ржать! Апчхи! — Она с силой ткнула меня в бок.

— Может, помочь? Носик изнутри почесать? — Я потянулся к её лицу с самыми «добрыми» намерениями.

— Я тебе сейчас кое-что другое почешу! — Она в испуге закрыла лицо рукой. — Совсем сдурел!

Тётке всё же удалось выпихнуть Шута на балкончик, и она принялась за Деда, но он, сопротивляясь, вцепился пальцами в матрас и упёрся ногами в стену.

— Никакого уважения к старшим! Открой окно, если воздуха свежего не хватает! — верещал Дед.

Звеня бубенчиками, Шут сунул острый нос в фургончик.

— Что за несправедливость! Давайте-ка, вы помёрзнете на свежем воздухе, а мы пока покурим!

Тётка испустила яростный вопль, и её птица бросилась на Шута, заставляя того ретироваться.

Холода затягивались, и я коротал дни, думая о своём. Чем, интересно, мама сейчас занимается? Добралась ли до Наукограда или осталась дома? Знает ли, что я выжил? Может быть, отправилась на мои поиски? Лучше бы она осталась на Святой Земле, там хотя бы нет безумной погоды и нескончаемых ёлок. И главное — там нет маньячки Дэйкири, которая не отлипает от меня ни на секунду и даже провожает в туалет.

Но наконец-то погода смилостивилась и в окошко заглянули по-весеннему тёплые лучи солнца. Парнишки из нашей повозки через балкончик перебрались на крышу, София, подхватив пышную юбку, полезла за ними. Доски зашатались, но не прогнулись, по крыше затопали. Я высунулся на балкончик — посмотреть, как они там устроились, замёрз, нацепил шапку с дурацкими украшениями и тоже полез наверх. Для удобства туда вела лестница, а сама крыша была огорожена невысокими перилами. Конечно, Дэйкири не собиралась выпускать меня из виду и вскарабкалась следом.

Фургончик ехал неторопливо; вдоль дороги нависали ветви, одевшие снежные варежки, громко дышали сквелихаски. Я обернулся и выпучил глаза:

— А это кто?!

Сверху стало видно, что за последней повозкой идут, прикованные цепью друг к другу, дети Живы, полураздетые, в подранной одежонке, едва переставляющие ноги от холода.

— Это рабы. На континент везём, там новый рудник и спрос хороший, — бросил Кудрявый и вальяжно развалился, опираясь на бортики фургона.

Какая же дикая планета... Рабства на Святой Земле никогда не было, и я в очередной раз убедился в первобытности местных нравов. Спасибо, что нас к ним же не приковали. А почему нет? И шкурки наши купили, и самих бы продали: одна выгода.

— Они всю дорогу так идут? Но тут же очень холодно.

У Дэйкири изогнулась бровь. «Хочешь к ним?» — прочёл я в её взгляде и заткнулся.

— На ночь им разводят костёр и кормят. Мы хорошо с ними обращаемся, — вступилась София. — Многие едут в последнем фургоне. Идут те, кто не влез. В этот раз нам кучу народу удалось купить за Щитом Мтори, а весна нынче ранняя, хвала Айне, тепло идти, почти никто не помер в дороге.

София сделала знак у груди и обратила его к солнцу.

— Хвала кому?! Ты, верно, хотела сказать Анне? — Дэйкири недоверчиво зыркнула на Софию.

— Нет, я сказала Айне. — Та скрестила руки и выдвинула нижнюю челюсть вперёд.

— Богиню зовут Анна! Нет такого имени — Айна.

Молчун с любопытством прислушивался к начинающемуся спору, а Кудрявый, пригревшись на солнышке, прикрыл глаза и улыбнулся, будто не обращая внимания на заварушку.

— Только невежды зовут её Анна. Просвещённые дети Живы знают истинное имя богини, — невозмутимо ответила София.

— Что за бред! Моему племени сотни лет, мы недаром зовёмся слышащими и...

Религиозный спор затягивался, и я отвернулся от них, взгляд невольно зацепился за шляпу Шута, тот, будто почувствовав, обернулся. На облучке он сидел высоко, и голова его маячила на одном уровне с нами.

— А это тогда на небе как называется?! — Дэйкири гневно махнула рукой в сторону солнца.

— Айна. Как ещё это можно назвать?

— Это Аннушка! Неграмотные чтецы, вы вообще исковеркали все традиции!

— Видимо, до ваших гор, дорогуша, сведения доходят, как песни до глухого. А я каждый год бываю на материке и знаю имя первородной богини.

Звенели, перебираемые ветром, бубенчики на шляпе Шута. Его треугольный рот кривился в насмешливой улыбке.

— С чего ты взяла, что я девчонка? — Дэйкири стало обидно за свою маскировку.

— Подметила характе́рные признаки в твоих, хоть и весьма диких, манерах. Похоже, у вас в племени не принято изучать основы поведения в приличном обществе.

— Нашлась тут леди «приличного общества»! — зарычала Дэйкири и схватила Софию за волосы.

Та не оплошала и вывернулась. Молчун встрял между ними и распихал по разным углам. Жаль. Я только понадеялся, что будет зрелищная драка.

— А может, ты ещё и Эру Эриком зовёшь? — возмутилась из своего угла нахохлившаяся София.

Я встретился с сочувствующим взглядом Шута.

— Алекс, а у вас как называют богиню? — неожиданно спросил он.

— У кого это у нас?

— Но я же вижу — ты не с гор, — его лисья морда изобразила улыбку. — Понять не могу только — откуда?

Я не ответил, испугавшись брякнуть лишнего: вдруг он знает, как выглядят вещие птицы и здесь моё прикрытие не сработает. Подтверждая эту мысль, Шут ухмыльнулся:

— Глаза такие светлые только у водяных да летучих детей Живы встречал, а у тех, кто по суше ходит, они в цвет земли да деревьев. — Он выдержал многозначительную паузу и сложил брови домиком.

Но я засунул язык подальше в глотку, и Шуту не осталось ничего иного, как обиженно махнуть рукой.

— Не хочешь, не говори, раз такой секрет. Ну, так всё-таки Анна или Айна?

— Я вообще не верю в богов и никак их не называю.

Шут призадумался:

— А вот Айна на небе и месяц Эрулайн тебе не доказательство существования богов?

— Это звезда, вокруг которой Жива вращается, и спутник планеты, — сказал я и сжал губы, поздно спохватившись, что увлёкся и чересчур умничаю для деревенского парня.

В тревоге глянул на Шута. Тонкие губы его кривились, добавляя морщинок на немолодом лице.

— Передам при встрече.

— Кому им? Что передашь?

— Богам, конечно. Что их нет, а это звезда и спутник в небе.

Я не понял, смеётся Шут, или говорит всерьёз, но в голову мне пришла мысль, что торговец, объездивший полмира, может знать о пункте моего назначения, и невзначай полюбопытствовал:

— Ты когда-нибудь слышал о таком месте... называется Наукоград?

— Может, и слышал да сам не встречал.

— Не знаешь, где он находится? — спросил я с надеждой.

— Понятия не имею, у Софии справься, она у нас всеведущая.

Я покосился на встрёпанную, всё ещё ругающуюся с Дэйкири Софию и решил повременить с вопросами.

Ночью я проснулся оттого, что кто-то вышел из фургона, хлопнув входной дверью. В этом не было ничего странного, но вышедший не возвращался, а я ворочался и не мог заснуть по причине того, что мне тоже приспичило «выйти». Одеваться и тащиться в ледяную ночь совершенно не хотелось, но нужда не оставила выбора. С грустью покинув тёплое одеяло, я выскользнул наружу. Далеко не пошёл, пристроился к соседнему дереву и услышал песню. Показалось? Я потряс головой, не понимая, реально ли услышанное или же это бубнит в моём разуме, но у звука оказалось направление, и я пошёл на голос. Прокравшись за кустами, увидел, что между деревьями кто-то сидит прямо на снегу.

Прислонившись к стволу, я прислушался. Решил было, что это Дэйкири, ведь в её натуре сидеть на земле и петь невразумительные песни, но, присмотревшись, узнал шляпу девушки.

Голос сорвался, и София повернула освещённое месяцем лицо. Я, не дыша, чтобы не выдать своего присутствия прижался к сосне.

— Не прячься, Алекс, я знаю, что ты здесь, — задорно сказала она, не смущаясь того, что её обнаружили.

Скрываться не имело смысла, и я отклеился от ствола.

— Тебя не учили, что подглядывать нехорошо? — Она взвилась с земли и подскочила ко мне.

От неожиданности я отпрянул и наткнулся на ствол сосны.

— Я не подглядывал, просто мимо шёл.

Она сощурилась и опасно приблизила лицо, всматриваясь в глаза, рука её упёрлась в дерево у моей головы.

— А ты почему не в мире грёз?

— Бессонница. — Я самоуверенно улыбнулся. — Лучше расскажи, почему сама не спишь?

София отодвинулась и прикусила ноготок на мизинце.

— Эрулайн взошёл. Я молилась.

— О чём же?

Лицо её было загадочным, будто она познала секрет мироздания.

— Три зенита назад, — прошептала она, — в ночь перед рождением Весны, я узрела будущее.

Я мысленно перевёл их исчисление времени на своё и подумал, что это случилось, перед тем как я прилетел на Живу.

— И что ты увидела?

— Я увидела, как Айна совершит предательство, и…— тут София закрыла себе рот ладонью. — Ах! Мне нельзя говорить об этом обычным людям, но нужно предупредить Эру, поэтому теперь я молюсь каждую ночь, но он мне не отвечает.

Меня это почему-то не удивило, а София перевела взгляд на месяц, над которым взошла одна звезда, и добавила:

— Впрочем, что я тебе говорю, ты же у нас не веришь в богов.

— Откуда знаешь?

— Я многое знаю, — она улыбнулась краем губ. — Думай что хочешь, но у меня дар.

— Какой же? Подслушивать?

— А у тебя — подглядывать, — фыркнула София. — О пресветлая Айна, что это?! — она вскричала так, что у меня сердце замерло, и я закрутился в поисках опасности.

Задрав до колен юбку, София поковыляла через сугробы к прогалине, чернеющей за соснами. По следам я поскакал за ней.

— Что ты увидела?

Она остановилась на чёрной земле и обернулась ко мне с таким восторгом на лице, будто нашла кем-то припрятанный пирожок, а не протаявшую тропинку в лесу.

— Здесь промчалась Весна!

Я непонимающе поднял бровь, ступая на землю.

— Видишь это? Дорога — она растаяла!

— Здесь всего лишь была тропинка, по которой часто ходили.

— Какой ты недоверчивый! Идём! Дорога свежая, догоним её! После встречи с Весной ты не усомнишься в существовании богов! — сказала София и, хлюпая сапогами по грязи, припустила по чёрной дороге.

На ходу обернулась и, придерживая шляпу, крикнула:

— Не бойся! Ну же!

Ещё чего. Бояться мне тут нечего. Не желая отстать от девчонки, я побежал за ней.

Вскоре мы сбавили шаг, и София преградила путь рукой, приказав шёпотом:

— Тише, мы близко. Охотник из тебя, как из коровы! Шумишь, что стадо.

— Будто ты у нас таракан бесшумный! — возмутился я.

София открыла рот, чтобы обидеться на таракана, но в этот момент за сплетёнными лапами елей показался белый огонёк. Пригибаясь, мы, словно мотыльки, летящие на одинокий свет, протиснулись между елями. Сначала до нас дошёл странный жужжащий звук, будто муха очнулась от спячки и забилась в окно. София присела на корточки, а я облокотился на сосну подле неё. На открывшемся пространстве призрачная девушка неспешно наматывала светящиеся волосы на деревья, сплетая из них узоры, похожие на макраме или ловцы снов. Длиннющие волосы её, развешенные по ветвям, будто сопли гигантской лягушки, образовывали огромную серебряную паутину посреди леса.

— Что это? — Я склонился к уху Софии.

Из закрытого рта призрака доносилась грустная песня, которая сливалась с жужжанием кружившихся над волосами мушек. Призрачная девушка в лёгком платье покачивалась и пританцовывала, завязывая узлы, будто не замечала мороза.

София повернула нос в мою сторону и зашевелила им.

— А ты пахнешь лучше, чем большинство мужчин.

Я отпрянул.

— Просто пытаюсь мыться иногда.

София поглядела на меня из-под шляпы и пробормотала что-то типа:

— Это нам нравится.

Но её заглушила монотонная колыбельная призрака.

— Похожа на скиталицу, — сказала София чуть громче и шагнула на свет. — Эй, сударыня!

Призрачная девушка не ответила, я с опаской приблизился и встал за Софией. Скиталица не замечала нашего присутствия. София подмигнула мне и украдкой дотронулась до светящихся прядей. Тут же она оцепенела, превратившись в каменную статую.

Я отшатнулся от волос. Помахал перед лицом Софии. Нет реакции. Девочка провалилась в каменный сон. Я огляделся и только сейчас заметил, что не одна София попалась в магические сети: вокруг скиталицы стояли окаменевшие и одеревеневшие статуи зверей и детей Живы, они, обмотанные волосами, напоминали попавших в паутину насекомых.

— Чтоб вас бесы в Бездну утащили, — выругался я.

Но на меня-то не должна действовать эта дрянь! Я-то не имею склонности становиться деревом или камнем. Но надо как-то разбудить Софию. Убить скиталицу? Или разрубить волосы? Может, просто поговорить с призраком? Опасаясь, что промедление будет стоить Софии жизни, я пролез между прядями, всё же стараясь не касаться их. Как только очутился внутри кокона, скиталица обернулась и, заметив меня, принялась пробираться ближе через волосяную паутину. Она остановилась и белые, словно выцветшие, радужки глаз вперились в нарушителя её уединения.

— Привет, — пролепетал я.

— Зачем ты пришёл? — девушка вытянула шею, как мне показалось, с какой-то затаённой надеждой.

— Там моя подруга… попалась в ваши волосы. Она оцепенела. Вы не могли бы её отпустить?

Услышав это, скиталица поникла плечами.

— Я никого не держу. Просто отодвинь её от защитного круга.

Я облегчённо рассмеялся. Так просто!

— Ну, я пойду тогда?

Она кивнула. Я уже пригнулся, чтобы проползти под натянутой прядью, когда она окликнула меня:

— Подожди. Можешь остаться хоть ненадолго? Я так давно не видела людей.

Я остановился и отчего-то подумал, что не слишком спешу, пожал плечами и полез обратно. Скорбное лицо её просветлело, разгладилась хмурая морщина на лбу, а щёки и губы порозовели, будто налившись жизнью. Она вручила мне прядь волос и, натягивая её на себя, стала плести новый узор.

— Как ты живёшь тут совсем одна? Я бы, наверное, сошёл с ума.

Скиталица печально улыбнулась.

— Знаешь, почему люди боятся одиночества? Полного, всеобъемлющего, когда их не ищут, когда они никому не нужны? Потому что так они становятся мёртвыми. Когда о человеке не думает совсем никто, его как будто нет. Он — призрак. Живой мертвец. Как я...

— Но это ужасно. Зачем же так жить?

— Иногда нет выбора, — она села на снег, продолжая вязать узелки. — Тогда, чтобы не сойти с ума… Я пою. Песню Памяти. Хочешь, и тебя научу? С ней ты всегда будешь помнить, что не один.

Она запела. Я слушал и не понимал ни слова. Жужжание снаружи кокона отвлекало.

— Пой. Пой со мной, иначе не запомнишь.

Песня выворачивала наизнанку мозг. В её мотиве не было ни одного законченного смысла. Как будто сплошные, ничем не заполненные дыры в предложениях на незнакомом языке.

Я силился повторить эту бессмыслицу, но слова путались, руки незаметно для меня начали плести узлы из волос, а в голове замелькали обрывочные образы. Снежная пустыня. Старуха с ребёнком. Дикая безвозвратная печаль об ушедших годах, столетиях, по прежнему миру, по прежней жизни, по детству, по чужому отцу и чужой матери. Люди, погибающие каждый день и каждый час, от старости и болезни. Одиночество и страх принесённых в жертву. Их юность, их красота и утекающая жизнь. Кладбище вросших в землю ийрат, духи, манящие в лес и обречённость новорождённой Весны.

— Запомнил? — голос скиталицы вывел меня из забытья.

Сколько времени прошло? Я не заметил, что сам сижу на снегу, доплетаю свой ловец снов, а из глаз льются слёзы. О чём же таком я думал?

— Спой её, когда будет одиноко. Тогда ты всё поймёшь. Не забудь.

Статуя Софии стояла рядом и держалась за прядь. Я оттолкнул её от волос, и девочка тут же отмерла. Я едва успел обрадоваться, а она, не заметив того, что с ней произошло, снова потянулась к волосам.

— Нет уж. Не будем её тревожить. — Я перехватил Софию за руку и потащил прочь.

Мы молчали, пока не вернулись на подтаявшую тропу. Моё сознание как будто раздвоилось: тело шагало здесь, по дороге, а разум был ещё там, на поляне.

— А ты не верил! — звонким смехом София разбила купол моих мыслей. — Я видела твоё испуганное лицо!

— Я не испугался! — проворчал я, надеясь скрыть своё рассеянное состояние.

— О! Коне-ечно! Мужики, говорят, вообще ничего не боятся! — язвительно протянула София и запульнула снежком мне в голову.

Я остолбенел. Снежок сполз по лицу. Я протёр глаза. София с хохотом припустила прочь. Это был вызов! Я тут же скатал несколько снарядов и пошёл в атаку.

После битвы снежками мы, красные и задыхающиеся от беготни, всё-таки доползли до фургонов. Я напоследок макнул Софию в сугроб, и по её лицу стекал растаявший снег, она в отместку запихала снежок мне за шиворот, и я до сих пор ощущал его колючий холод на шее.

Я поймал себя на мысли, что не хочется заходить внутрь и расставаться с Софией.

— Там, в лесу, это было то, что ты искала? Не похоже на Весну.

— Да... Это была не Весна, но кто-то волшебный! Ты видел, как светились её волосы?

— Видел, но что тут волшебного? Просто сумасшедшая женщина в лесу.

— Сумасшедшая женщина в лесу — это твоя сестра! — София засмеялась.

Я недоумённо заморгал, пытаясь понять, откуда у меня могла взяться сестра.

— Ну, Дэйкири! Когда мы вас нашли, она сказала, ты её брат. Забыл?

— А, ну да. — Спаси Святой Господь от такой сестры. — А ты тоже заметила, что она не в ладу с собой?

— Конечно! Она следит за всеми. И особенно за тобой. — София покосилась на меня. — Это как-то странно, не правда ли?

Сегодняшний вечер отличался от всего, что со мной происходило на Живе. Песня скиталицы очистила от всего мрака, что скопился за долгое время, и я забыл о том, что нахожусь в чужом мире. Напоминание о Дэйкири, которая следит за мной и даже, быть может, делает это прямо сейчас, ощутилось как гнилая вишня в сахарном варенье.

— Она страдает навязчивыми идеями, бедняжка. — Я изобразил сочувственную улыбку и шагнул в фургон.

Глава 7. «Добрые» пророчества.

Алекс. Где-то в лесу.

— Дры-ынь, — зазвенела струна, и Кудрявый заиграл драматичную мелодию на своём древнем музыкальном инструменте.

Этим вечером в нашу повозку набилась куча народу из остальных фургончиков. Вмиг комнатка наполнилась толкотнёй и разговорами, похоже, намечался какой-то праздник. Снова звякнула струна, и гул собравшихся скомкался, затих в предвкушении чего-то таинственного. Кое-как все уместились на подушках, освободив пространство у дальней двери. По комнате пролетел еле заметный шелест, вмиг погасли все свечи, кроме одной в руках Гнездотётки. Дэйкири, устроившая нору в покрывалах рядом со мной, встрепенулась и высунулась поглядеть на происходящее.

— Готовы к спектаклю? — весело спросил Кудрявый.

В ответ раздались аплодисменты, и, как только они стихли, Гнездотётка заговорила:

— Во мраке ночи древнее божество Кхолунхир пожирает живые души, погружая их в пучину страхов. — Вслед за этими словами птица на её голове подняла крылья, и тень от них приняла облик странного существа. — Светоносная Айна явилась в его логово, дабы сразить чудовище и очистить Живу от его оскверняющего присутствия.

— Анна, — тихо поправила Дэйкири.

В круг света шагнула девушка с распущенными волосами, вооружённая серпом.

— Кто это здесь? Неужели те самые близнецы, о которых молва идёт по всему миру? Ха-ха! Я вижу перед собой только маленькую девочку. — Страшная тень на стене превратилась в Шута, восседавшего на полатях.

— Ты ошибаешься. Я — высшее божество Живы. Её первородное дитя, душа и сила. Я пришла прогнать тебя в бездну, тварь! — Девушка подняла лицо, искажённое тенями, с вызовом глянув на Шута.

Тот, меланхолично сдвинув шляпу на нос, раскуривал трубку.

— Тебе не победить сам ужас, дитя, ибо я вечен и вездесущ в отличие от тебя. — Тени от дыма заклубились по стенам, создавая причудливые очертания.

Я приблизил изображение, разглядывая девушку, игравшую богиню. Голос я узнал, но внешне она была совсем не похожа на себя, казалась взрослее и намного красивее. Но всё-таки это была София, с изменёнными гримом чертами лица.

— Сразись со мной в честном бою! — крикнула она.

( Комикс по этой сцене в дополнительных материалах, где собраны и другие мифы)

— Научилась бы оружие сначала держать, — ворчала Дэйкири. — Как курица неуклюжая.

— По-моему, она неплохо играет, — сказал я, не отрываясь от лица Софии.

— Ха-ха-ха, девочка! Честный бой? — Шут, изображавший божество страхов, захохотал. — Ну что ж, раз ты сама так просишь! — И огромная бестелесная тень понеслась к богине.

В комнате стало душно. София начала прыгать в танце теней и изворачиваться от хватающих её пальцев.

— Протри Эра мои глаза! Да ты никак запал на эту шалашовку, — презрительно пробормотала Дэйкири.

Я проигнорировал это замечание. София рубанула серпом по призрачной руке и побежала через весь фургон мимо зрителей. Тень Кхолунхира, развернув тело, поползла за ней по стене.

Растрёпанная София белой змейкой извивалась в танце, и я, засмотревшись на неё, не заметил, как на сцене появилось ещё одно действующее лицо. Откуда-то сверху спрыгнул парень в маске и начал кидать в Шута подушками. Зрители засвистели и захлопали. Стало так жарко, что волосы на голове у меня взмокли. Музыка ускорилась, в неё вплелись новые ритмы, не принадлежащие реальности.

— Храти… с-с-с, — просвистело в голове.

В глазах потемнело, одежда сдавила грудную клетку, не давая вздохнуть. Я начал щипать себя за шею и щёки.

— К-кх-х-а-арт... лтон, — тревожный ритм сливался с музыкой, разрывая мою голову тысячей звуков.

Всё закружилось, но, хвала Святому Господу, дверь была близко. Я толкнул её рукой и вывалился наружу. Морозный воздух обжёг слипшуюся гортань, и я смог нормально вздохнуть. Вытер взмокший лоб. Безумный ритм в голове затихал. Я облокотился о дерево и сполз по нему в сугроб, восстанавливая дыхание и изгоняя остатки паники. Всё нормально, просто слишком много людей.

Хлопнула дверь, и кто-то вышел из фургона. Я подумал, что это Дэйкири, и приподнял голову. О нет! Хотел было вскочить, но решил, что от этого моё положение станет ещё глупей, и остался на земле, делая вид, что присел отдохнуть специально.

— Ты чего сидишь тут? — спросила София.

— Да так, жарко стало.

Девочка принялась вытирать снегом лицо, смывая грим.

— А что, концерт уже окончен?

— Ага.

— И чем дело кончилось?

София усиленно тёрла глаза, и краска чёрными потёками размазывалась по лицу.

— Айна выманила Кхолунхира из пещеры, и Эра напал на него, обрушив свод. Ну, это по легенде, а у нас подушки были. Я смыла?

— Нет, вот тут на щеках ещё.

— Близнецы разбили Кхолунхира на маленькие части. Так древнее божество было повержено, но он вечен и вездесущ, и частицы его умчались во все уголки мира. Спрятались в пещерах, лесах и сердцах детей Живы, ибо страхи нельзя уничтожить навсегда, — отвечала она заученными фразами. — Когда-нибудь они разрастутся, напитаются и Кхолунхиру удастся вновь собрать себя воедино. Вот такая история. Я отмылась?

— И в чём мораль? — Я потянулся к её виску, чтобы стереть остатки грима, но, смутившись, отдёрнул руку.

— Это что? — София зачерпнула ещё снега и растёрла по всей щеке.

— Ну, о чём история? В чём вывод?

Кожа её покраснела, раздражённая колючками снега.

— Нет вывода. Это рассказ о том, как страх явился из Бездны и поселился на Живе. Вот у тебя есть страх? Чего боишься больше всего?

Я помолчал, раздумывая, в чём мне было бы наименее стыдно признаться.

— Боюсь с ума сойти.

Она засмеялась:

— Ещё сильнее?

Я нахмурился. Она шутит, или по мне, правда, уже что-то заметно?

С шумом весёлых разговоров отворилась дверь, и Дэйкири, сжимая копьё, скользнула на улицу.

— Ну а ты чего боишься? — спросил я, обращаясь к Софии и недовольно глядя ей за спину.

— Твоей сестры, — прошептала девочка, не замечая присутствия Дэйкири. — Вот кто действительно сумасшедший.

Я ухмыльнулся. Дикарка недовольно пошевелила носом.

— Что, неужели так удобно в сугробе? — София прислонилась к дереву спиной.

— Конечно!

Не хотелось, чтобы образовалось молчание и она ушла, поэтому я экстренно придумывал, как продолжить разговор:

— Как вышло, что ты путешествуешь с работорговцами?

Тьфу, не мог сказать просто «с торговцами»? Но София не обратила внимания на оговорку.

— Хан Погрымыть — мой дядя, а я его талисман.

— Приносишь удачу или что-то вроде того?

Дэйкири закатила глаза и сделала вид, что её тошнит от наших разговоров.

— Я же говорила — у меня дар, я ведаю то, что скрыто. — София выпучила и без того большие глазищи и продолжила таинственным голосом: — Вижу, если ты просидишь на земле ещё немного, то простудишься.

На этом она вскочила и, встряхнув плащ, запрыгнула в фургончик. Я поднялся.

— Она мне не нравится, — сказала Дэйкири, проводив Софию хмурым взглядом.

Я молча скривился. Как будто тебе вообще кто-то нравится.

— Да мне не нравятся чтецы в целом, но у этой девицы... Думаю, у неё действительно дар. Она всегда такая лукавая, будто знает обо мне больше чем нужно.

Я зевнул:

— Какой ещё дар? Давай без суеверий. Она всего лишь изображает из себя загадочную ясновидицу.

— Как она узнала, что я девочка? Ты ей сказал?

Мы остановились у входа. Я уже подмерзал, но ответил:

— Нет, но она же умная, а это очевидно.

— В чём очевидно?

— У тебя волосы длинные.

— И что? Они у многих длинные, а заплела я их по-мужски и сняла юбки.

Я присмотрелся к Дэйкири. Ну, может, и да, у многих мужиков здесь длинные волосы.

— Но ты всё равно похожа на девчонку, не надо тут никакого загадочного дара, чтобы понять.

***

Я копался в кодах амультар-дополнений, когда фургончик остановился. Внутри поднялись суета и беготня, заставившие меня вылезти из-под одеяла, оглядеться и растерянно спросить у Дэйкири:

— В чём дело?

Молчун и Кудрявый вытаскивали сундук из-под полок, Длинный Дед размахивал руками и орал настолько невразумительно, что нельзя было понять ни слова. Видимо, он пытался командовать процессом выгрузки, но только мешал, потому что Молчун запнулся о его ногу и наехал углом сундука себе на пальцы. Парень зашипел от боли, обернулся, но Дед к тому моменту уже ретировался на улицу.

Дэйкири выглянула в окошко.

— Ни в чём. В деревню приехали.

Остановка обещала быть долгой, и я выбрался на прогулку. Небо сковало тучами, и его серость смешалась с горизонтом в один бесформенный комок. Оказалось, мы въехали в чтецкую деревеньку, чтобы поторговать с местными и пополнить припасы. Называлась деревня не очень оригинально — Меркитасиха. Дома в ней удивляли своей нормальностью — это были почти приличные жилища из камня и в несколько этажей. А я-то уже решил, что на Живе все обитают в норах.

Фургоны выстроились полукругом, и со всех сторон столпились местные жители вперемешку с торговцами. Кто-то залез на крышу и подыгрывал на губной гармошке, народ рассматривал товары, ругался и обменивался новостями.

В толпу я не полез, решил обойти фургоны с другой стороны. С раздражением заметил, что Дэйкири, словно надоедливый насморк, прилепилась ко мне.

На лестнице крайнего фургона я обнаружил интересную картину: София с повязкой на глазах водила пальцами по ладони деревенской девицы, рядом сидел Шут и взимал плату за услуги. Вокруг них собралось немало чтецов, но любопытство победило мою брезгливость к толкучке, и я протиснулся к фургону.

Шут подмигнул мне и скомандовал деревенским:

— Хей, потише! Грёзы тишину любят, давайте-ка не мешайте ясновидению.

Я запрыгнул через перила и пристроился на ступеньке за спиной Шута, Дэйкири встала с другой стороны.

— Милая Хелег, твоя болезнь излечима. По весне набери трав у болота, с жёлтыми цветами, отвари с сахаром и пей по ложке дважды в день. — София стянула повязку и пожала руку девице.

Та восхищённо уставилась на «ясновидицу».

— Сударыня София, а можно ли ещё один вопрос?

Шут демонстративно кашлянул и потряс мешочком.

— Вопрос монетку просит.

Я поднял бровь и озадаченно посмотрел на Шута, который аккуратно запихивал в мешочек кругляш девицы.

— Подрабатываем. Чему удивляешься? — ответил тот на мой незаданный вопрос.

София надела повязку на лицо и глотнула что-то из фляжки. Побарабанила пальцами по поручню, затянулась из трубки Шута. К моему удивлению, тело ясновидицы начало каменеть: оцепенели ступни, щиколотки, колени.

— Спрашивай, — приказал Шут, когда София обратилась в камень едва ли не до пояса.

— За кого мне выйти? За Лидарика из Беломедья или…

Я не дослушал — мне все эти спецэффекты с повязкой и оцепенением показались чрезмерным шарлатанством — и шёпотом возмутился:

— Что за очередной концерт? Вы же их дурите!

— Тщ! — Шут поднял брови. — У Софии дар богов! У нас самые правдивые предсказания на всех островах! Мы взимаем справедливую плату.

Тем временем первую девицу оттеснили от Софии, и её место заняла следующая клиентка.

— Твой сын должен пойти в ученики к кузнецу. Сам Сколот вручил ему мастерство обращения с металлом.

— Какой дар? Да она же на ходу всё придумывает, — мрачно буркнул я, втайне восхищаясь актёрскими талантами «ясновидицы». — Тоже мне гадалка. А они ей верят. Нажрётся та девица жёлтых цветочков и помрёт. София даже не сказала названия!

— Прекрати клиентуру распугивать! — прошипел Шут. — Сколько тебе, еретику неверующему, объяснять? — и умышленно громко объявил: — Боги одарили Софию связью с духами. Не видишь? Она наполовину в мире грёз, а там много чего наперёд написано. — Морда Шута была настолько хитрой в этот момент, что поверить услышанному я не мог.

— Она накурилась из твоей трубочки, вот и видит, чего не должна.

София закончила следующие гадание. Ноги её снова ожили, она вытянула их и повернулась к нам, приподняв повязку с одного глаза.

— Алекс, ты что, сомневаешься в моих способностях?

— А как докажешь, что не врёшь?

Она хмыкнула:

— Хочешь, тебе предскажу? Я сейчас побегу, а ты не сможешь меня догнать и удержать дольше пяти счётов. Рискнёшь проверить? — С этими словами она поднялась, и, спрыгнув с лестницы, нырнула между столпившимися чтецами.

Это был вызов. Я прищурился: шустрая девчонка петляла в толпе, одной рукой придерживая шляпу, другой приподняв юбки. Ошибкой Софии было выскочить на открытое пространство, где я тотчас же догнал её и повалил на землю. Мы покатились по снежной глади под гору, щёки разгорелись от бега и холода, но лица смеялись. Мы затормозили, только когда застряли в сугробе. София зажмурилась от летящего во все стороны снега, а я держал её за шубку, прижимая к земле.

— Раз, два... — начал считать, предвкушая победу.

Но София распахнула смешливые глаза, приблизила лицо и поцеловала меня. От удивления я разжал руки, и она шустрой змейкой вывернулась, с хохотом вскочила на ноги и, встряхнув юбками, помчалась прочь.

Принимая поражение, я остался лежать в сугробе. Очередная уловка и наглый выход за рамки допустимых тактильных контактов!

Кто-то опустился рядом, я повернул голову и узнал меховую жилетку Дэйкири. Вот без кого я точно бы обошёлся.

— Я тоже ей не доверяю. А ты чего красный такой? Не смог девчонку удержать? Это всё потому, что ты тоже повёлся на эти её хитрости.

Я не ответил и отвернулся. Губы всё ещё чувствовали поцелуй, а лицо не спешило остывать. Кажется, хитрость Софии оказалась не столь ужаса, как я подумал сперва.

— Если у неё дар — это плохо. Она может слишком много знать. А если нет, то...

— Тебя вообще никто не спрашивал, — я резко оборвал её и поднялся из сугроба.

Не собираясь выслушивать мнение чокнутой дикарки, я, не оборачиваясь, отправился к фургонам. София с завязанными глазами уже общалась со следующим чтецом. Я, встрёпанный и поверженный, остановился в конце очереди. Шут, заметив меня, весело оскалился и призывно похлопал по ступенькам, приглашая вернуться. Пока я лез через перила, увидел, как Дэйкири, опустив голову и волоча копьё по земле, идёт к фургону мимо толпы. Не сказав ни слова, она облокотилась на перила возле меня. От этой девчонки не избавиться.

— Кажется, ты проиграл, — Шут довольно хихикнул.

Я молча кусал губы, не собираясь оправдываться тем, что София провернула обманный манёвр. Ладно же. Я пойду другим путём.

— Хорошо. Если у тебя дар, может, и мне погадаешь? — обратился я к спине Софии.

— Хочешь что-то спросить? О суженой? — Она сидела вполоборота, повязка скрывала глаза, а на лице сверкала улыбка.

— Нет, о другом.

— Так и быть. — Она вернулась к клиенту. — Нет, вам не привиделось. Медведь, которого вы повстречали, необычный. Это был чтец в зверином обличии.

София отпустила руку мужичка и повернулась ко мне лицом, вновь прихлебнула из фляжки и сощурилась.

— Ну что ж, спрашивай. — Надела повязку и протянула мне открытые ладони.

Я скептически покосился на Шута, который замер, с любопытством нависая над Софией.

— Как мне найти Наукоград? — Я осторожно взял её руки в свои.

Пальцы были тонкими и холодными. Они спокойно легли мне в ладони, и тело Софии вновь начало цепенеть снизу вверх. На губах девочки порхала улыбка. Окаменение добралось до пояса и приостановилось. Её пальцы острыми коготками впились мне в кожу, углы губ опустились. Она отняла руки и сняла повязку.

— Я не знаю, где такое место. Его не так легко найти. — Лицо ясновидицы утратило привычную хитринку и стало растерянным.

— Не может быть, — с нескрываемым сарказмом бросил я. — Это всё? Где же твой хвалёный дар?

София глянула на Шута, он вопросительно развёл руками.

— Я видела другое… Белая стрела поразит тебя в грудь и принесёт погибель. — Каменное оцепенение сходило с её ног.

— М-м. Спасибо, и что это значит?

— Понятия не имею. Думаешь, в мире грёз все символы и причины написаны? — раздражённо отмахнулась София и вновь уставилась на Шута. — Отойдём ненадолго?

Шут улыбнулся, помог ей подняться, и они скрылись в фургоне, захлопнув за собой дверь.

— Зря ты дал ей себя прочитать. — Дэйкири перебирала пальцами украшения в волосах. — Теперь она поняла, что ты не ийрат и не мой брат. И боги знают, как она это использует.

— То, что я тебе не брат, у меня, знаешь ли, на лице написано. — Я спрыгнул со ступенек к Дэйкири. — Неужели ты ей поверила?

— А что они тогда побежали обсуждать? У неё лицо поменялось, когда она тебя за руки взяла. Клянусь Эрой, бесовка что-то узнала.

— Ерунда, она ничего путного мне не напророчила. Что ещё за белая стрела? — Я сделал вид, что вовсе не обеспокоен подозрениями дикарки.

Дэйкири ковыряла ногтем перила.

— Не знаю, может, не напрямую сказано. Любовь, предательство или что-то такое. Пойдём отсюда, а?

Я оглянулся на фургончик, но София и Шут не выходили. Народ, столпившийся в ожидании прорицаний, бухтел и потихоньку разбредался. Что же случилось? Уж слишком резко поменялся ход беседы. Что узнала София? Работорговцы наконец-то подсчитали денежки и поняли, что выгоднее продать бесхозных детей ийрат в этой же деревеньке, чем везти их до Трутнёвки? Или у меня просто паранойя?

— Идём, — согласился я.

— Про какой такой Наукоград ты у всех расспрашиваешь? Я не понимаю, ты что, не знаешь, где твой дом? — Дэйкири потянуло на разговоры, и мне это не понравилось.

— Мы на корабле летели в Наукоград, он где-то на островах, но где, я без понятия.

— Так, может, вернуть тебя туда, откуда ты вылетел? — Дэйкири процарапывала кончиком копья дорожку в снегу.

— Может. Не знаю. Попробую сначала из города связаться со своими.

— Как?

— По почте.

— Это что?

— Вот же тёмная деревня! Письмо напишу.

Каменная Меркитасиха оказалась большим посёлком: кольями торчали высокие заборы, дома ссутулившимися великанами нависали над обрывом реки. Мы пошлялись по ближайшим улицам. Я ожидал, что торговцы вот-вот набросятся на нас, накинут мешок на головы и закуют в кандалы, но ничего не происходило. Мы вернулись к фургонам.

Короткий весенний день покатился ко сну, и торговцы засобирались в дорогу. Шут с Длинным Дедом сидели на облучке нашего фургона и с мечтательным видом дымили трубками. Дэйкири запрыгнула в фургончик, а меня окликнули откуда-то сбоку:

— Эй, Алекс. — София с надвинутой на лицо шляпой отлепилась от стены фургона. — Мне нужно кое-что сказать тебе.

Я настороженно замер. Заманит в ловушку или?

— Давай же, доверься мне, — шепнула она и поспешила, петляя между повозками и собаками к каменным домам.

— Что ты хотела? — Ускоряя шаг, я еле поспевал за ней.

— Это про Наукоград.

София остановилась. Вокруг никого. Никакой засады работорговцев.

— Что же? — я обошёл её, желая заглянуть в лицо.

— Прорицание.

Она приблизилась и зажала мне нос и рот странно пахнущей тряпицей. Я дёрнулся, делая невольный вдох, и отбросил её руку.

«Что за?» — хотел было спросить, но горло сдавили мягкие щупальца с противным мятным привкусом. Я опёрся на плечо Софии, её тёмно-серые глаза были распахнуты, будто она сама удивилась тому, что сотворила.

— Всё, что ищешь, будет мертво и разрушено. Сейчас лучше поспи, — шепнула она мне в ухо.

Мятная дрёма поглощала тело, ноги расслабились, хватка на плече Софии разжалась. Мысль цеплялась за корни ленивой неги, ползущей от кончиков пальцев. Мир уменьшился до круглых глаз Софии, затем всё потемнело, и последний ориентир растворился в меховом омуте забытья.

Глава 8. У неё была тайна.

Олежа. Пасека Пафнурия.

— Что это у вас тут? В бочке крыса утопилась? — Олежа склонился над открытой бадьёй с мёдом и, брезгливо скривив рот, повернул голову в сторону Пафнурия, хозяина пасеки.

— Ах! Не может быть, клянусь Анной! Вы, верно, обознались! У нас и крыс-то не водится! — Хозяин засуетился под взглядом мёртвых княжеских глаз.

Олежа привык к тому, как начинали волноваться окружающие, когда понимали, что слепого не так уж легко обдурить. Добродушно ухмыляясь, он ждал, что скажет Пафнурий, тот подскочил к бочке и недоверчиво уставился на замершую, будто в янтаре, крысу.

— Это какой-то недогляд! Подлог! Конкуренты подкинули! Мы с пасечником Миколаем тяжбу ведём, так он мне мстит! Хочет перед вами в дурном свете выставить.

Олежа нахмурился: думалось в погребе тяжело. После бегства от скитальцев доглядному отряду так и не удалось вздремнуть, они шли всю ночь и только к утру добрались до пасеки. Энергия Живы постепенно иссякала в венах Олежи, и он чувствовал сводящую оцепенением усталость. Запахи, ползущие от бочек, медовыми сетями опутывали мысли. Нужно было что-то решать. То ли Миколай озорничает, то ли хозяин Пафнурий не следит за чистотой в своих погребах.

— Давайте-ка Миколая сюда призовём. Пусть ответ нам даст, его ли рук дело.

— Так он в жизни не признается! — Хозяин наконец-то сообразил, что пора вылавливать крысу из бочки.

Крыса сопротивлялась вылавливанию и изворотливо выскакивала из черпака. Олежа заворожённо следил за крысиным скольжением. Похоже, что зверюга преставилась в бочке не дольше трёх дней, потому как тело её ещё не сковало оцепенение мира грёз.

— А всё же нужно послать за Миколаем. Разобраться, кто крысу подкинул.

— Хорошо, хорошо, вы пока не изволите ли отведать другие наши сорта? Без крыс, которые.

Олежа изволил. Его провели в соседнюю комнатку и усадили за приземистый стол. Хозяин откупоривал бочонки и, демонстрируя их чистоту, приговаривал:

— Вот у нас новый сорт — орехового дерева. Вот луговой медок, из долины клеверной. Вот из горных цветов, бирюзовый сорт. Вы видите? Нет? Ну, хоть почуете. — Он наполнял черпаком деревянные плошки и в рядочек выставлял их перед Олежей.

Князь расплывался в медовых мыслях. Ореховый сорт, луговой... Во рту накапливалась слюна. За спиной Олежи тенью на краю зрения вошёл дядя Михайло, но к столу не присоединился, а остался у входа. Олежа, уже не думая ни о чём, дегустировал мёд. Солёный приморский, гречишный, малиновый и сорт из дивных цветов с вершины Мтори...

— Вот какие понравятся, возьмёте с собой. Не отказывайтесь — это подарок! — хлопотал добродушный хозяин. — А медовуху-то с клюковкой нашу пробовали?

Так, за плошкой и стаканом, время незаметно сматывалось с катушки в Бездну.

— Вы за соседом-то послали? — вспомнил Олежа в перерыве между крапивной медовушкой и яровой.

— А приболел сосед, просил прощения, — грустно сказал Пафнурий. — Ещё с сотами медок хотели вам предложить.

К обеду князь Олежа и его дружина покинули пасеку доброжелательного Пафнурия с санями, гружёнными не только оброком, но и тремя подарочными бочками медовухи. Мрачные ели по сторонам дороги всё ещё дремали, склонив головы в студёном зимнем сне. Сани, запряжённые сквелихаски Ульгадой, скользили по оледенелой после оттепели дороге. Доглядный отряд завершал первый весенний смотр пасечноярских медовых хозяйств. Пасека Пафнурия была последней в списке смотра на этот полумесяц, и это означало небольшой отдых в княжеской деревне Беломедье — до следующего начала медовой доглядни.

Николя оживлённо обсуждал с Федей и Козей, какого из божественных братьев они встретили вчера в лесу.

— Клянусь Анной, это был сам братец Эра! И глаза у него горели красным! Будто бес из самой Бездны.

— Куда он их вёл? Вот в чём вопрос, — задумчиво отвечал Козя.

— А интересно, Анна знает, чем её братец по ночам в лесу занимается? — спросил Федя.

— Это был не Эра, — Воля поспешил разочаровать компанию. — По-моему, больше похож на Айлеля.

— Ой, ну с чего ты взял, Воля? — возмутился Федя, которому хотелось верить, что их отряд повстречал не кого иного, как самого тёмного брата.

Олежа прекратил вслушиваться, каждое движение давалось ему с трудом — бессонные ночи всегда были для князя сложным испытанием. Казалось, на следующем шаге ноги начнут цепенеть, и он окаменеет прямо на ходу.

— Олежа, — дядя Михайло тихонько окликнул князя, выводя его из забытья. — Ты зачем взятку-то принял? У нас что, мёда мало? Неправильная какая-то доглядня получается.

— Ты о чём, дядька? — также понижая голос, с непониманием спросил Олежа.

— Так крысу хозяин просмотрел, а мы медовухи взяли и всё с рук ему спустили. А если у него во всех бочонках крысы искупались? Что, если он на крышках экономит, за порядком не следит? — дядя развёл ручищами. — А если туда не крыса, а отрава какая насыплется?

— Дя-ядька, — Олежа снисходительно улыбнулся. — Но он же сказал, что его подставили. Хозяин — честный чтец, ещё и мёдом нас угостил.

Дядя Михайло хмыкнул и запустил пальцы в гнездо кучерявой бороды. Хотел что-то сказать, но тут Ульгада стрекотнула ушами, остановилась и повернула к елям величественную голову. Доглядный отряд замер. Погонщик Володя попытался сдвинуть собаку с места, но та упёрлась мощными лапами в землю.

— Учуяла, что? — пробормотал дядя Михайло.

Олежа уже схватился за рукоять топорика. Насторожился и, памятуя о прошлой ночи, торопливо ощупывал магическим зрением пространство вокруг.

Ели в испуге отдёрнули лапы за миг до того, как из-за них на дорогу выскочил безрогий олень, сверкая безумными глазами. Он оказался запряжён в небольшую повозку, которой правила простоволосая девчонка.

— Хей-хей! — крикнула она, и олень, сделав крутой вираж, повернул перед сквелихаски и припустил вперёд по дороге.

Девчонка обернулась, залилась искристым смехом и помахала замершему отряду. Спустя пять ударов сердца сумасшедшая повозка исчезла за пригорком, и Олежа вспомнил, что можно бы и убрать топорик. Дядя Михайло опустил щит и сделал освящающий знак Анны.

— Чего только в лесу не встретишь. Никак Весна на пороге.

Олежа повторил его жест. Поразмыслив, наложил знак Эры вслед весёлой погонщице. И ещё раз очистился знаком Анны.

Алекс. Бесы знают где.

— Подъём! — вслед за этими словами я почувствовал удар под рёбра и, скрючившись от внезапной боли, открыл глаза.

Живой. Лежу на спине. Какое-то полутёмное помещение. Руки нащупали холодный каменный пол.

— Ты спал? Отвечай! — надо мной возвышалась Дэйкири.

— Я не знаю. Да, наверное. Она меня чем-то отравила. — Мысленно восстанавливая последние события, я приподнялся на локтях.

— Что произошло? Почему мы здесь? Где торговцы?

Но Дэйкири не собиралась отвечать, она присела и с силой запрокинула мне голову назад. Я попытался сопротивляться, но тело всё ещё пребывало в мятной неге и легко поддалось под руками дикарки.

— Ты что такое, парень? Ты не уходишь в мир грёз? Всегда так спишь? — кривые зубы её сверкнули в оскале.

Я не отвечал.

— Оглох? Ты спал?

И тут до меня дошло. Она поняла, что я не меняю форму во время сна.

— Скажи, Алекс, что ты такое? Никакой ты не вещий. Ты не с Живы? Ты оттуда? Из других земель, да? — Она всё сильнее давила мне на горло.

— Пусти, — процедил я сквозь зубы.

— Говори.

— Да, я не отсюда. Со Святой Земли.

— Я так и подумала! Все существа на Живе цепенеют, когда уходят в мир грёз, кроме чужаков, — зашипела она и, отдёрнув руку, плюхнулась на пол.

Ссутулилась, будто съёжилась и отползала в угол, брезгливо вытирая ладонь о меховую жилетку. Я ощупал шею. Уже думал — она меня придушит. Огляделся, пытаясь понять, где мы очутились: небольшая комната с низко нависающим утёсом потолка, за спиной вместо стены — частокол металлической решётки. Клетка.

Извернувшись, попробовал вылезти через прутья, но голова не протиснулась, не давая просочиться на свободу. Мятная дрёма разжимала хватку, и к телу возвращалась подвижность. Что же произошло? Я приподнялся, опираясь на прутья. Дэйкири сидела, скрестив ноги и опустив голову.

— Это твоя возлюбленная София продала тебя служителям, — будто читая мои мысли, прошептала дикарка. — Она раскусила, что ты чужак.

— Что ты несёшь? Кому продала? Где мы?

— Под святилищем Эры. Торгаши сдали тебя под стражу и уехали.

Я запрокинул голову, желая удобнее устроиться на решётке.

— Меня? А тебя?

— А я-то что? Обычная, местная, кому нужна?

В недобром молчании повисли минуты. Я, не скрываясь, поглядел время на внутренней стороне запястья: красные цифры показывали семь вечера. Похоже, мы здесь надолго. С грустью вспомнилось, что укулеле осталась в фургончике. Проклятые работорговцы. Но почему София так поступила? Не могла же она действительно узнать, что я не с Живы, во время ясновидения. Что пошло не так? Стыд и непонимание ежом сжимались в моём горле.

— А я говорила: не стоит ей доверять, — хрипло и самодовольно сказала Дэйкири и сплюнула.

Бесовская девица. Я молчал, размышляя, где же ошибся и чем заслужил предательство Софии, но не находил достойной причины. Думаю, всё намного прозаичнее: торговцы продали нас, никому не нужных детей, получили куш, наши товары и уехали, а про Софию Дэйкири всё придумала, чтобы оклеветать её.

— Молчишь? Сын драной собаки. С твоим появлением моя жизнь рухнула в Бездну, — со злостью произнесла дикарка.

— Чего?! — от возмущения я едва не прикусил язык. — Это я, что ли, заставлял тебя уезжать из деревни?! Да если бы ты не убила братьев, мы бы уже подъезжали к Улью, а не торчали в этой дыре.

— Ты лгал мне с самого начала! Я поверила, что за тебя заплатят! Иначе никогда бы не ушла из Меркитасихи! Ты использовал нас, чтобы выбраться! И вытащил свою полудурочную подружку!

— О! Умей признавать ошибки, Дэйкири! Это было твоё решение — уехать. Это ты хотела сбежать, бросила умирающую бабулю и свою семью только потому, что хотела несчастных деньжат! Твоя алчность тебя и сгубила.

Она зарычала:

— Ну, ты и тва-арь.

— Я жил с тобой в одном доме месяц. Как ты могла не заметить, что я не ухожу в мир грёз? Ты и не хотела этого видеть. Тебя устраивал мой обман.

— Я над тобой дежурить должна была?

— Ты сама виновата в своих бедах, дикарка. Ты и твоя жадность! Не хотела она делиться с братьями. Вот и получай! Помолись своему богу, может, он вытащит тебя из этого дерьма? Ты же привыкла полагаться на других и сваливать ответственность.

Она вскочила. Я подтянул колени к груди, ожидая удара.

— Что ж посмотрим, кто из нас в большем дерьме. Не удивлюсь, если служители принесут тебя в жертву на вторую весну.

— Так говоришь, будто сама не сидишь за решёткой.

— Я слышала, ты не веришь в богов, проклятый еретик, а зря. Эра никогда не оставит меня, — с этими словами она округлила спину и свесила руки к земле.

Её тело начало уменьшаться: ладони, достигнув пола, изогнулись звериными лапами, лицо стало треугольным, нос вытянулся, а уши поднялись к макушке. Чёрная лиса расправила небольшие крылья и сложила их за спиной; оранжевые глаза с узкими, что хвоинка, зрачками, встретились с моими.

Она отвернулась, и изящное тело с лёгкостью скользнуло между прутьями. Я моргнул и постучал себя по виску, испугавшись, не глючит ли зрение, но Дэйкири в обличии крылатой лисы уже находилась по ту сторону решётки.

— Подожди, Дэйкири, не бросай меня здесь, — взмолился я, одурев от происходящего. — Прости, я... я не знал, что такое возможно!

Однако лиса не ответила, махнула хвостом и побежала наверх.

Я остался один.

Мозг вспухал от избытка мыслей. Что за магия? А может, в Дэйкири тоже встроена амультара? Или их гигантская амультара в деревне так на неё повлияла? Здесь все так умеют или только Дэйкири? Или всё её племя? А ведь они все называли себя ийрат чёрной лисы. Понятно, почему норы... Поглоти их Бездна! А где ещё жить племени лисиц?

В голову назойливо постучалась следующая догадка: если дикарка способна превратиться в лису, то и София вполне может иметь дар предвидения, о котором все говорили. Что, если во время гадания она действительно поняла, что я чужак? Получается, я сам раскрыл ей карты.

У меня разболелась голова. Вот же бездонная Бездна! А я, как надменный идиот, мнил себя самым умным, ничего не зная об этом мире. С чего ради я решил, что здесь будут те же законы природы, что и на Святой Земле? Высокомерный дурак. Ввязался в игру, не зная правил, и теперь сижу в клетке, как подыхающая птичка.

Когда совсем стемнело, мне принесли какую-то гадостную похлёбку.

— Извините, зачем я здесь?

Но моя слабая попытка заговорить с охранником не привела к успеху, он не ответил, и вскоре я остался наедине с собой.

Дэйкири права — я сам попросил Софию погадать и невольно открыл ей своё происхождение. Идиот. Всё полетело к бесам. Я снова был заперт, только не в норе, а в настоящей тюрьме. Мне никогда не увидеть дом, маму, да и вообще нормальную жизнь, а я-то думал, хуже уже не будет.

Меня тошнило. Есть не хотелось, и я отодвинул миску. Как можно думать о еде, когда неизвестно, что будет завтра? Какая же дурацкая ситуация. Почему Дэйкири не показывала лисьи суперспособности? Я бы раньше усомнился в своих мозгах.

Холодало. В подвале пахло сыростью и землёй. В углу я заметил какие-то тряпки, закутался и попытался уснуть.

Ненавижу одиночество. Что там советовала скиталица? Петь песню Памяти? Только какие песни, когда тебя вот-вот одолеют голоса?

— Кт. Ри…тчк.

Журчанием закапали в ушах их шёпоты. Вздох, ветер дыхания. Я перевернулся на живот и зажал уши. Голоса защёлкали, словно забились о стекло невидимые насекомые.

— Замолчите! — закричал я на них.

Но без толку, он и не слушались, чувствуя мой страх, питались им и затапливали сознание.

Дэйкири. Меркитасиха-2.

Когда всё становилось плохо, Дэйкири искала утешения в природе. Несмотря на то что Весна начала свой бег, лес всё ещё дремал, окутанный белым покрывалом мира грёз, деревья и звери спали зимним сном.

Дэйкири рухнула коленями в снег, задрала голову к звёздам.

— Брат Эра! Великий! Помоги мне! Укажи дорогу, — шептала она, размазывая слёзы по лицу.

После того как София отравила Алекса, Дэйкири поняла, что пора уносить ноги. Она мало интересовала торговцев, поэтому с лёгкостью забрала вещи из фургона и сбежала. Теперь девочка нашарила припрятанное в елях копьё и, расцарапав лезвием руку, начертала на белой коре руну Эры.

— Беер, царь над зверьми, сестра твоя по крови взывает к тебе! Дай мне силы одолеть грядущее. — Рядом на стволе появился знак Беера.

— Ясень-Гай, защити мою душу, укрой меж ветвей. — Начертала последний символ и отступила.

Сверху хрустнуло, и к ногам Дэйкири покатилась шишка.

— Очень смешно, Ясень-Гай! Когда я уже ушла из деревни и разрушила свою жизнь! — возмущённо вскрикнула охотница.

Фыркнула, подняла шишку и улыбнулась. Тревога, рывшая в сердце сквозную нору, выползла прочь. «Боги со мной, всё будет хорошо. Ясень наконец-то ответил». Тоска отступила, и Дэйкири зашуршала вокруг в поисках чего-то съедобного: обнаружила зарытые в сугробе орехи бельчаги. Этого было недостаточно для того, чтобы наесться, но возвращаться в деревню девочка не собиралась. Проверила свои скудные пожитки: золото и драгоценный инструмент Задохлика — на месте.

«И чего я расклеилась? Пятнадцать золотых, конечно, не семьдесят, но неплохое начало. Продам музыкальную штуку и стану вовсе богатой».

Девочка свила себе гнездо в лапнике и с успокоенной душой погрузилась в сон. Блуждая по миру грёз, Дэйкири столкнулась с бабушкой Томань.

— Совсем зазналась, внученька. Отчего бабушку не навещаешь?

— Я… я не зазналась, — мямлила Дэйкири невразумительно. — Просто работаю много, маме помочь надо было, и барсуки опять же. А ещё этот… обманщик!

— Присядь-ка, что случилось? — Бабушка постучала по бревну, на котором сидела. — Да расскажи, где ты? Куда забралась? Никак не могу найти тебя.

— Всё не так, бабушка! Я несчастна здесь, на свободе, а он меня обманул, забрал все деньги, и я не могу вернуться домой. — Дэйкири всхлипнула и уткнулась в уютное бабушкино плечо.

Она очнулась от лучей Аннушки, пробивающихся сквозь ветви. Утро не облегчило вчерашних бед: блуждания по миру грёз осели в душе щемящими воспоминаниями. Взаправду всё было или привиделось? «Наверное, бабушка знает, что я не вернусь. Скорее всего, они уже обнаружили тела кузенов» — девочка лежала под елью, и ей не хотелось вставать. Зачем шевелиться? Зачем что-то делать, если все трепыхания приводят к провалу? Она сглупила. Поверила чужаку.

Аннушка поднялась ещё выше, в животе заурчало от голода. С неохотой Дэйкири выползла из гнёздышка, прикрыла свои сокровища лапником и потрусила к деревне. Неправильная Меркитасиха с каменными уродливыми домами, словно севшая на забор ворона, серым пятном взгромоздилась над рекой: большая деревня, унылая и грязная. Всё было чужим и отвратительным.

Всклокоченный пёс подбежал к Дэйкири и обнюхал её.

— Кыш! — Девочка замахнулась кулаком.

Пёс отскочил.

— Трусливая шавка.

«Нужно найти амбар или что-то в этом роде. Где у пасечников водятся мыши?» — размышляла Дэйкири, тенью скользя между домами.

Алекс. Под святилищем Эры.

Что за несправедливость? Почему сумасшедшая братоубийца гуляет на свободе, а я вынужден подыхать в этой ледяной пещере?

Я старался не двигаться. Давно сбился со счёта времени. Несколько раз удалось поспать. Кто-то приносил еду, но голоса не отпускали меня. Новым звуком среди их неразборчивого шёпота стало предупреждение центральной амультары:

— Критический уровень стресса. Вам необходимо принять транквилизатор Igt 4. Истощение организма более семидесяти процентов. Обезвоживание организма.

Я открыл глаза.

— Ничего не хочу. Отвали. Мне и без тебя очень шумно.

В ответ, словно невидимые крылья бабочки разрезали мой воспалённый мозг.

— Психическая нестабильность превышает среднее значение. Примите транквилизатор Igt 4.

— Заткнись!

— С кем это ты говоришь? Э-эй!

В переборе голосов я не сразу сообразил, что слова доносятся снаружи.

— Чего тебе? — прошептал я и сам едва расслышал.

— Пожрать есть чего?

— Там миска у решётки.

— Что за чудеса?! Ты находишься наедине с едой, и она всё ещё не тронута?

Дэйкири лисой просочилась сквозь прутья, принюхалась, уселась, сложив крылья, и снова стала девчонкой.

— Признайся, она отравлена?

— Понятия не имею.

Невидимая сетка, сдавливающая грудь, расслабилась, и я задышал ровнее. Шёпоты стихли, испугавшись Дэйкири.

— Отчего же не ешь?

— Меня тошнит. Бери, если хочешь, мне наплевать.

Дэйкири, довольная моим позволением, принялась лакать прямо из миски.

— Оставлю тебе немного, а то скоро с голоду помрёшь.

«С чего такая доброта от алчной психички?» — хотел сказать я, но шевелить пересохшим языком оказалось слишком большим усилием.

Дэйкири ушла так же тихо, как и появилась. Время растягивалось и длилось. Я лежал в бездумной тишине.

— Критический уровень стресса...

— Ладно! Поглоти тебя Бездна! — Я поднялся на локтях и пополз к оставленной миске.

Ненавижу одиночество! Ненавижу этот мир! На Святой Земле я почти никогда не был один. Вокруг всегда были сверхновые. А здесь: тишина, нет лекарств, и только голоса. А теперь я лишился и последней радости в жизни — еды! Баланда оказалась настолько безвкусной, что есть её было вовсе не интересно.

— Критический уровень стресса, — твердила амультара.

— Я знаю, прекрати!

— Алекс, у тебя с головой не всё в порядке, да? — По моему локтю постучали.

Еле соображая, я уставился на свою руку, где сменилась дата. Сделал вывод, что наступил следующий день, тогда возник справедливый вопрос:

— Почему ты всё ещё здесь, Дэйкири?

— Пожрать есть?

— Ты на свободе. Повкуснее еды не нашлось?

— Не хочу, чтобы чтецы знали, что я обитаю около их деревни, а сырые мыши уже в горло не лезут. Знаешь, как приедается?

— Ешь, если хочешь.

Всё-таки я был рад ей. Чтобы задержать дикарку и хоть ненадолго оттянуть встречу с психозом, я спросил:

— И всё-таки чего ты ждёшь? Почему не уходишь?

— Я ещё не решила, куда пойти.

— Домой?

— Ну, скажи, как племя примет убийцу-неудачницу?

— И твоё племя это не одобряет? Тогда зачем ты их убила?

— Доедать будешь, Задохлик? А то бабушка укоряет меня, что я не кормлю тебя.

— Ты с ней виделась? Оставь.

— Ну... В мире грёз. Передавала тебе привет.

— А-а, очень мило. — Я уткнулся лбом в пол. — Ну и как она?

— Всё ищет меня, спрашивает, где я. Сама жива, здорова... Пока что.

— Да она нас с тобой переживёт ещё.

— Ну, тебя-то точно. — Дэйкири шмыгнула носом. — Как ты отдыхаешь, я не понимаю, не цепенея? Ты же скоро из сил выбьешься и помрёшь.

— Сплю и всё. Нормально отдыхаю.

— Но у тебя сердце не отдыхает! Я видела, ты дышал во сне! Ты переходишь в мир грёз?

Я рассматривал вытертый серый камень пола, пытаясь понять её вопрос. Между трещинками забились пыль и мелкая грязь.

— Ты имеешь в виду, вижу ли сны? Представь себе — отлично вижу. И не надо говорить со мной так, будто я ненормальный. По-моему, это ваш способ сна — несусветная дикость. Как это работает? Когда вы умираете, тоже цепенеете? А как тогда мы ели мышей, и почему твои братья не окаменели?

Дэйкири расхохоталась.

— У вас там совсем другая жизнь, да? Это же так очевидно! Когда спишь, твоя душа в мире грёз. От старости или болезни энергия Живы в тело поступает хуже, и, в конце концов, душа не возвращается. А если убить существо, когда оно не спит, душа не сразу попадает в мир грёз, и, пока она ищет туда дорогу, тело не цепенеет и можно его съесть.

— И долго оно цепенеет?

— Ну… несколько дней.

— Значит, ты убила братьев, когда они уже вернулись из мира грёз?

— Конечно. Мне нужна была их кровь, — сказала Дэйкири и облокотилась о решётку, вытянув ноги.

— Ты сумасшедшая, да?

— Ой! Кто бы говорил.

— Я нормальный, только бывает шумновато в голове.

— Я не сумасшедшая! — голос Дэйкири звучал обиженно. — Мне нужна была настоящая жертва. Ведь я задумала серьёзную вещь, а Эра не помог бы без платы... И да, братья мешали мне получить весь выкуп за тебя.

— Подожди-ка, какую серьёзную вещь ты задумала?

— Стать охотником. Уйти из Меркитасихи.

— Ну, так ты ушла. Чего торчишь за решёткой?

— А-а я…— Дэйкири зажевала ответ.

Засопела недовольно, подбирая слова, но ничего не придумала и жидким металлом ввинтилась между решётками, в процессе обращаясь лисой.

Ушла.

Вдалеке капала вода, разбиваясь о камни. Тик-так.

Какая обидчивая дикарка оказалась! Подумаешь, спросил... Поди, сама не знает, чего хочет, вот и застряла в очередной Муртасихе. Дурёха…

Пока мозги соображали, я решил, что самое время подобрать ключ к амультар-дополнению: открыть направленный взрыв. Подорвать тут всё и не страдать. Ага. И взрывом разнесёт мне голову или завалит под камнями. Нет, спасибо. Хорошо бы подобрать ключ к физическому усилению.

— Неверный пароль, проверьте код дополнения. Обратитесь в техническую поддержку. — Перед глазами мигал отказ в доступе.

— Вот же бесовская дрянь!

Ответ повторялся из раза в раз. Прошло несколько дней с нашей последней встречи с Дэйкири, и я решил, что она покинула деревню. Но нет.

— Опять ругаешься сам с собой? — гаркнула девчонка мне в ухо.

— Нравится моя тюрьма что ли? Такое приятное местечко, тёплое, сухое, а главное, кормят вкусно.

— Да, поесть осталось?

— Не-а.

— Ты что, распробовал баланду? — с унынием в голосе спросила Дэйкири и плюхнулась рядом со мной. — Серьёзно, с кем ты говоришь?

Я не ответил и уставился в потолок. Почему она не ушла? Малявка не знает, куда податься: чудесный мир приключений за границей родной деревни вовсе не такой привлекательный?

Могу ли я её использовать? Билет на свободу сам приходит ко мне, а я выпускаю его из рук. Пора уже менять тактику и дружить с местными, если хочу выжить на этой бесовской Живе.

— Если останешься, поделюсь следующей порцией. — Я посмотрел ей в лицо и осторожно улыбнулся.

В ответ Дэйкири тоже улыбнулась краешком рта. В этот миг я впервые подумал, что она не самое ужасное существо во всех одиннадцати мирах, а значит, с ней всё-таки можно договориться. Видимо, в голове Дэйкири крутились схожие мысли, и она спросила:

— Ты типа разведчик, да? Куда вы летели на том корабле?

— Я никто. Не переживай. Мы направлялись в Наукоград — это такое поселение наших на Живе.

— И ты ищешь его, да? София сказала, что его не найти.

— Угу.

Дэйкири замолчала, а я поудобнее устроился на тряпках. Глаза устали таращиться в темноту, и я, прикрыв их, незаметно задремал в тишине притаившихся голосов.

Когда проснулся, обнаружил, что нет ни Дэйкири, ни еды в миске. Засранка, спёрла мой обед!

Удивительно, но через несколько часов она появилась и притащила лесных орехов.

— Бабушка велела тебя накормить, — буркнула она, высыпая орехи через решётку.

— Бабуля Томань? Это так твоя совесть называется?

Дэйкири мрачно взглянула на меня.

— Скучаешь по ней, Дэйкири? Зачем ты ушла из дома? Сидела бы в норке и радовалась.

— Не знаю я. Каждый раз к ней заходишь, и сердце останавливается, уснула ли навсегда? Я была слабачкой, не могла видеть, как бабушка собиралась в мир грёз. — Опустив голову, Дэйкири сжимала рукой решётку. — Мне нужно было сделаться сильнее, выше этого, ведь я хотела стать охотником. А бабушка… никогда бы не поняла моего желания! И я сбежала, но теперь она нашла меня в мире грёз, и всё спрашивает, где я. А я уже не могу вернуться после всего этого!

Дэйкири мучает совесть? Обалдеть. Мне даже стало жаль её: маленькая одинокая девочка натворила непоправимых бед в попытке повзрослеть, но в глубине души всё ещё мечтала вернуться в родной дом.

— Боишься смерти близкого? Это не слабость, глупая. Привязанность к любимым никогда не помешает стать тем, кем ты хочешь.

— А если они осудят?

— Ну, это уже их выбор, на их совести.

Дэйкири не отвечала и крутила металлические кругляшки на рукаве, видимо, жалея о прорвавшейся откровенности.

— Орехи ешь, — в конце концов, проворчала она.

— Слушай, раз ты всё равно застряла и не уходишь ни домой, ни на свободу, может, поможешь мне добраться до Наукограда? — Я подполз к решётке и заглянул ей под чёлку.

— Это тот город, который никто не ведает где?

— Угу.

Я подумал, что в самом деле мало знаю об этом мире, и если у меня будет такой проводник, как Дэйкири, шанс найти Наукоград хотя бы появится. Осталось лишь убедить её помочь. Что ж, попробую на этот раз быть честным.

— Я не вещий, но меня правда ждёт мама, и поверь, она вознаградит тебя, если ты поможешь мне. Мы найдём как отблагодарить. Я клянусь! Только помоги отыскать его, один я не справлюсь.

— Ты один и выбраться-то не сможешь, — она подняла брови. — После всего вранья, как мне доверять тебе?

— Прости... Я не хотел, чтобы ты рушила свою жизнь, я вообще не знал, что ты пойдёшь со мной. Я только хотел вернуться домой. И...

— Ладно.

Я-то рассчитывал на очередные три недели уговоров и не поверил ушам.

— Ты вытащишь меня?

— Только слушай меня впредь, когда я тебе говорю, что не стоит доверять случайным бабам. Они тебя дурят, как медвежонка неразумного.

Я закатил глаза.

— Да, с Софией вышел прокол, но она казалась такой... — Я заметил, как Дэйкири скривилась. — Но с Лилёк-то обманулся не только я.

— О, я всё ещё думаю, что с Лилёк у тебя сговор. Жди здесь, — скомандовала Дэйкири и бесшумной лисой унеслась в темноту.

Я даже не успел толком вообразить, как будет прекрасно оказаться на свободе, когда Дэйкири прискакала обратно и начала перебирать связку ключей, подыскивая нужный.

— Там никто не охраняет?

— А что тебя охранять, полудохлого? — Замок щёлкнул, и дверь открылась. — Разве что в мир грёз убежишь.

Выйти из подвала было несложно — мы поднялись по лестнице и оказались в складском помещении. Дэйкири шмякнула связку ключей на полку и кивнула в сторону незаметной двери в углу, первая она помчалась по коридору, показывая дорогу. С силой девчонка пнула следующую дверь, ведущую на улицу, и влетела в чтеца, стоявшего снаружи. От столкновения он рухнул на спину, полотно синего балахона взметнулось в воздух, а Дэйкири покатилась кубарем в сторону.

Сияющий снег ослепил меня, и я выскочил на свободу, прикрывая глаза. Споткнулся о служителя и качнулся в сторону. Чтец снова упал. Молодое лицо его исказилось, усики задрожали, и он громко заверещал. От этих звуков я испугался и дёрнул край балахона, запутывая служителя в его же одежде.

— Бежим, Алекс! — Дэйкири вскочила и потянула меня за руку, призывая следовать за ней.

Служитель поднялся на четвереньки. Зачерпнув снега, я швырнул скатанный комок ему в лицо и, не оглядываясь, припустил за девчонкой. Опасаясь привлечь внимание всех деревенских собак, мы затаились в чьём-то курятнике и решили дождаться сумерек.

— Где ты собралась ночевать? Ты знаешь, что на холоде я не оцепенею, а просто сдохну?

— Какой нежный, что девица, — пробормотала Дэйкири и повела носом, — Ну, не плачь. Яйца хочешь? Могу дать.

Я не сразу понял, про какие именно яйца она говорит и, заранее обидевшись, молча уселся на пол, разгоняя квохчущих птиц. Пахло прелой травой и теплом. Дэйкири шуршала в сене и, поднимая курочек, обшаривала насесты, в поисках чего-то.

Глава 9. Ловим медведя.

Алекс. Река Меркитасиха.

Проваливаясь по колено в снег, Дэйкири пёрла через лес в только ей известном направлении. Оказалось, она стащила из фургона торговцев мою укулеле. Обрадовавшись, я хотел забрать её, на что дикарка заявила:

— Это мой залог.

Жадная девчонка не доверила мне ни копья, ни чехла с укулеле, ни мешка с припасами и сама тащила все вещи — ну и пусть тащит, мне же легче.

Обходными путями мы вышли на дорогу, по которой ехали с работорговцами, где на открытом пространстве нашему взору предстало истыканное иглами тысячи звёзд небо. Дэйкири восторженно уставилась на месяц, повисший над дорогой, и прижала торец ладони к груди, воздавая почести своему богу. Я вздохнул, ожидая, пока кончится языческий приступ. Девчонка стянула капюшон, взъерошив взмокшие волосы.

— Что ты на меня, как на дурочку, вечно смотришь? — Она на ходу забросила за спину заплечник и пошла вперёд, опираясь на копьё.

Я не ответил, лишь изобразил загадочную улыбку, качнувшись на пятках, и зашагал по дороге. Есть ли толк объяснять дурочке, что она дурочка?

Несмотря на то что солнце давно село, было не холодно. Воздух пах чем-то особенным, по-весеннему тёплым, а по небу вдогонку за нами змеилась Бездна. Я расслабился и вообразил, будто возвращаюсь по вечерним улицам домой на Святой Земле. То же небо, та же Бездна, только звёзды и неправильный месяц портили картину.

— Заснул, что ли?

Ну да, и вездесущая дикарка тоже не вписывалась в мои мечты. Я недовольно поглядел на Дэйкири, та ухмыльнулась.

— О чём замечтался? О сушёной морковке, поди? Ну, мне расскажи.

— Вспоминаю свой замечательный дом на Святой Земле.

— «Святая Земля», — передразнила Дэйкири противным голосочком. — А боги-то у вас есть?

— У нас единый бог — Святой Господь, — с превосходством заявил я, хоть и не отличался особой религиозностью.

Дэйкири сложила губы, пародируя недовольную утку.

— Наши братья-боги — не хуже твоего Святоши. А сами-то вы кто?

— Кто «кто»?

— Ну как вы себя называете?

— Мы Святые сверхновые творения.

Дэйкири то ли зафыркала, то ли захрюкала.

— А чегой-то у вас всё «святое» такое? С каких радостей так засветились?

Я посмотрел на девчонку, как на всплывшую из унитаза фекалию.

— Потому что на Святой Земле могут жить только сверхновые, созданные Святым Господом — венец его творения. Мы превыше всех других созданий.

— Ой, не знала, что тут до меня венец творения снизошёл, простите, сударь Алекс, не признала сразу. — Она начала раскланиваться. — Уж больно вы невзрачны на первый взгляд.

Невесомыми мягкими лапами тучи заслонили рогатый месяц. Потемнело. Я мысленно отдал приказ включить ночное зрение, заметив это, Дэйкири сплюнула.

— Бесов чужак.

Она достала из заплечника тоненькую палочку и подожгла её, забормотав что-то на языке ийрат. На мой взгляд, от палочки не было никакого толка: вместо того чтобы светить, она дымилась, распространяя отвратительный запах. Дэйкири медленно и плавно нарисовала в воздухе несколько знаков. Символы выстроились в заклинание и повисли на нитке дыма.

— Ты что делаешь? — Я замахал руками, разгоняя навязчивый дым.

— Не хочу, чтобы ты украл мою душу. — Она принялась отмахивать дым обратно в мою сторону.

В носу зачесалось, и я отчаянно зачихал ядрёно-перечным дымом.

— Святой Господь! С чего ради мне нужна твоя душа? — сквозь слёзы, отворачиваясь, выдавил я.

— У тебя глаза как-то неприятно засветились. Я так считаю: это не к добру.

— Это амультары светятся в глазах, дурында!

Дэйкири не торопилась убирать палочку.

— Алекс! Амультара — это огромный кристалл, как он может быть у тебя в глазах?

— У меня очень маленькие. Это технологии называется, дремучая Девочка.

Она нахмурилась, но опустила палочку. Призадумалась, что-то вспомнила и хихикнула:

— А зачем ты хотел спереть амультару из деревни? Тоже решил себе в глаза вставить?

— Я хотел убрать её, думал, что откроются просветы в другие миры и я смогу вернуться на Святую Землю.

Дэйкири оскалилась в улыбке.

— Дурачок! Ещё меня дремучей обзываешь. Если бы это так работало, к нам бы каждый день Задохлики в гости захаживали! Амультары установлены в каждом городе и деревне, они связаны и создают сеть над всей Живой землёй. И если одну убрать, просветы начнут открываться только далеко в небе, ведь другие амультары никуда не делись.

Я засунул руки в карманы и призадумался над её словами. В каждом городе такая каменюка? Да это же богатейшая планета одиннадцати миров!

— А всегда у вас был этот барьер из амультар?

— Нет… Когда-то просветы были постоянно открыты во все одиннадцать миров, — односложно ответила Дэйкири, явно устав от разговора.

Поднявшийся ветер зазвенел кругляшками на моей шапке, сдул противный дымок и перебрал волосы Дэйкири, ударяя деревянные украшения в косичках. Я поёжился, представляя перспективу: не найду Наукоград, придётся обойти весь мир, каждый город и деревню, уничтожая амультары, чтобы вернуться домой. Какая-то идея цеплялась за шестерёнки мыслей, но пока не могла встать в механизм и заставить его работать.

Ночная дорога казалась нескончаемой — я устал идти по полумягкой снежной поверхности. Под разрыхлённым колёсами снегом скрывался лёд, и ноги то и дело подворачивались. В очередной раз поскользнувшись и выругавшись, я спросил у дикарки:

— Далеко ещё до этой деревни?

— А я почём знаю? — Дэйкири опёрлась на копьё, глаза её слипались. — Я тебе карта, что ли?

Я застонал. Поспать этой ночью не придётся — дикарка не знает, куда идёт... Впрочем, чего я ждал? Она, верно, думает, что её боги ведут или ещё что-то в этом роде.

Вернулся к своим мыслям: сеть амультар. Как логично! Соединить все амультары и создать нерушимый барьер. Конечно! Именно поэтому на Живу так сложно попасть. Все камни связаны невидимыми нитями, точно так же, как и в моём теле, где маленькие амультары нейросетью соединяются с центром. Без центральной амультары в моей груди ничего бы не работало… А что, если предположить...

— Ты знаешь, где находится самая большая амультара?

Дэйкири уставилась на меня, будто удивилась, что я ещё не разучился разговаривать.

— Полночи прошло, ты всё ещё об этом думаешь?

— Давай, сосредоточься, Дэйкири. Есть на Живе самая большая амультара? Может, у какого-то короля?

Она склонила голову и спрятала глаза под чёлку.

— Конечно, есть. Самое священное место на Живе, святилище близнецов — Колыбель. Там и установлена самая великая амультара.

Угадал. Есть такое место! От восторга я захлебнулся северным воздухом и закашлялся, выплёвывая ветер.

— Не помирай, Задохлик.

— Почём знаешь, что она там есть?

— Ну… Это все знают. Есть же легенда такая… О том, как близнецы защитили амультарами наш мир, а самую большую установили на Великой горе, там, где спит богиня Жива. Чтобы сердце Живы всегда оставалось самым защищённым местом от... таких, как ты.

— Замечательно! Расскажи-ка, что за святилище? Где эта гора?

Дэйкири нахмурилась, но всё же решила раскрыть и без того всем известную информацию.

— Говорят, в первое святилище сами боги спускаются с горы и творят всякие чудеса, исполняют желания. Сотни паломников со всего света едут туда, чтобы обратиться к ним с заветными просьбами. Но это ерунда, — Дэйкири хмыкнула. — Я считаю, боги отлично говорят с нами отовсюду, просто чтецы вовсе разучились молиться и слышать. Вот и докучают братьям напрямую. Но гора далеко, за морем. Без корабля не добраться до неё.

Дэйкири замолкла, я тем временем экстренно обдумывал новую идею: казалось, это авантюра…

Может, на Живе амультары вовсе не зависят от единого центра? Однако найти святилище на горе в тысячу раз проще, чем неизвестно где спрятанный Наукоград. Вырубить центральную амультару и, если повезёт и откроются просветы во все миры, смыться к Бездне с этой замшелой планетки.

Я не успел додумать детали плана, потому что Дэйкири схватила меня за доху, призывая остановиться. Я поднял глаза: на дороге стояло неведомое чудовище, заслонявшее собой бледнеющее небо. Две оранжевые точки глаз не мигая смотрели в нашу сторону. Холод словно перелился по руке Дэйкири в мою грудь и сжал лёгкие ледяным оцепенением.

— Что это? — пискнул я.

Тень шатнулась вперёд, и силуэт её чётко очертил свет месяца. Дэйкири выпустила меня и расслабилась.

— Фуф. Это всего лишь медведь. Они мирные, не нападают первыми.

И, уже обращаясь к зверюге, сказала:

— Благословят тебя близнецы, мы просто мимо идём, ты же пропустишь нас?

Чудовище плавной дымкой шагнуло из-под еловых теней. Волосы на моих руках поднялась дыбом, когда я увидел с десяток распахнутых глаз, смотрящих со шкуры медведя. Фокусировка изображения болталась и не могла замереть на чудовище.

— Ого! Да это тысячеглазый, очень редкий зверь, — непонятно чему обрадовалась Дэйкири.

Медведь вздыбил шерсть, и все его бесчисленные глазищи впились в нас расширенными зрачками.

— А если он голодный? — прошептал я.

— Да не-ет. Не нападают они без причины, да и мясо не любят, — с меньшей уверенностью ответила дикарка.

Зверь, не отводя взгляда, по дуге двинулся к нам. Из горла медведя вырвалось рычание, словно загудел сам лес, угрожая путникам, потревожившим его сон.

— Дэйкири! Ау! — В панике я сдавил её ладонь.

Дэйкири громко сглотнула.

— Поглоти тебя Бездна! Он решил нас сожрать. — Побелевшими руками девочка медленно выставила копьё навстречу тысячеглазому.

Медведя наше грозное оружие не испугало, и он сделал ещё один неспешный скользящий шаг.

— Чтимы первородные и двуединые, — сипло зашептала Дэйкири. — Защити, пресветлая Анна, помоги сестре своей, спаси от происков Бездны.

Чудовище приближалось, а дикарка словно оцепенела и только таращилась на него, бормоча молитву.

— Ты же лисица, сделай что-нибудь! — зашипел я и укусил её за ухо, чтобы она наконец очнулась.

Сработало, Дэйкири впихнула мне в руки копьё и рюкзак.

— Беги в лес и не останавливайся!

Толкнула меня в сторону с дороги и рванулась прямо к медведю, на ходу оборачиваясь лисой. Раскрылись чёрные крылья, и лисица закружилась над головой чудовища. Как только она отвлекла зверя, я помчался прочь. Сугробы цеплялись за ноги, словно не хотели отпускать добычу хозяина зверей. Кровь билась в висках так, что я ничего не слышал, но остановка равнялась смерти.

Внезапно лес просветлел, и я кубарем скатился с обрыва на лёд, укрытый саваном снега. Спотыкаясь, добежал до середины реки и только тогда оглянулся. Синий в предрассветной дымке лес хранил молчание. За деревьями возвышался горный щит Мтори. Исполинские ели не подавали виду, что где-то среди их ветвей маленькая лисичка сражается с ужасным чудовищем. Лёд подо мной подозрительно хрустнул, и я ускорился, опасаясь непреднамеренного купания.

Почувствовал облегчение, только когда очутился на другой стороне реки. Она, хоть и замёрзшая, казалась мне непреодолимым препятствием на пути медведя.

Дэйкири стояла, опираясь на ствол дерева и тяжело дышала. Я чуть копьё не выронил:

— Откуда ты здесь взялась? Как ты меня обогнала?

Она не ответила, а лишь махнула рукой и пошла вперёд, приглашая следовать за ней.

— Где медведь, Дэйкири? Скажи, что ты его грохнула.

— Голыми руками?

— Да я от тебя уже чего угодно жду, — пробормотал я, задыхаясь и еле поспевая за ней.

Ночной холодный воздух всё ещё горел в моих лёгких, затрудня дыхание.

— Я увела его в сторону, но он может учуять нас. — Дэйкири то и дело оборачивалась, прислушиваясь к сонному лесу.

— Что ему надо? Что это за монстр? Ты же сказала, он мирный!

— Я не знаю! Может, и вправду голодный...

— Я, может, тоже голодный, и что теперь? На прохожих кидаться?

Дэйкири отмахнулась от меня, как от болезного на голову.

— Наверное, подранок... Мстит двуногим…

Брови её сошлись у переносицы от напряжения.

— Но это очень странно! Он нас как врагов воспринял, а не добычу.

— Может, мы на его территорию вошли? — предположил я.

— Мы же не другой медведь. Тут дело в чём-то ещё. Вспомни, выглядел он неважно: в проплешинах и шерсть свалялась. Чуть ли не пена изо рта.

— Бешеный медведь?

— Тщ, — вдруг шикнула Дэйкири и пригнулась, ведя носом по сторонам.

Я тоже принюхался, но ничего не почувствовал. Прислонился к дереву вслед за дикаркой, та сделала страшные глаза и указала ими в сторону. Чёрным пятном посреди белой реки туша медведя трусила в нашу сторону. Он надвигался, как медленный, но неизбежный поезд на человека, привязанного к рельсам. От этого тоскливого приближения опасности у меня заныло в животе, и я с надеждой покосился на девчонку.

— Он не отвяжется?

Она вздохнула.

— Давай иди вдоль берега, я догоню тебя.

Я послушался. На правой стороне реки солнце подтопило снег, и он образовал твёрдую корку, которая держалась под моим весом.

Оглянулся: лисичка кружила над головой тысячеглазого, дразня его. Чудище поднялось на задние ноги и, выросшее в два раза, цапнуло лису за лапу. Я зажмурился, представив, что Дэйкири осталась без ноги.

Открыл один глаз. Лиса всё так же кружилась над зверем, а он, стоя на задних лапах, силился схватить вертлявую добычу. Дэйкири пролетела между ушами медведя, он потянулся за ней. Неловко оступился и, как взорванная у подножья башня, начал заваливаться назад. Лёд под ним надломился, и зверь с рёвом, разнёсшимся по округе, провалился в воду. Не дожидаясь развязки, я отправился дальше.

Вскоре лиса догнала меня и, мягко приземлившись на лапы, побежала рядом.

— Он утонул?

— Я как-то не стала проверять, что с ним случилось, — проворчала Дэйкири, вновь перевернувшись девочкой.

— Он же откусил тебе ногу? — Я недоверчиво оглядел её конечности.

Дэйкири не прихрамывала и, по всей видимости, нога осталась на месте.

— Я же сказала тебе идти, а не пялиться на то, что я буду делать с медведем! — оскалилась она.

Я закатил глаза и отвалил с расспросами, поняв, что разговорчивая Дэйкири исчерпалась и на её место вернулась Злая Девочка.

— А не боишься, что я украду твои вещи и укулеле? — с надеждой, что она заберёт всё обратно, спустя минуту уточнил я.

Ответом мне стало раздражённое сопение.

Чутьё Дэйкири, как она утверждала, вело нас к деревне. Солнце уже давно поднялось над елями, ноги мои отказывались передвигаться, и я каждый раз уговаривал их сделать ещё шажок.

В животе тоскливо бурчало, и я заныл, надеясь разжалобить дикарку:

— Далеко ещё? Так ку-ушать хочется.

— Тебе всегда хочется. Далеко.

В конце концов Дэйкири поймала нам мышь полёвку.

— Охотник из тебя так себе, если честно, — заметил я, брезгливо отворачиваясь от предложенного перекуса.

Дэйкири скорчила рожицу и запихала сырую мышь себе в рот, только хвостик остался торчать. Меня чуть не стошнило от отвращения. Святой Господь! С кем я связался! А дикарка, довольная эффектом, с притворным наслаждением втянула хвост и проглотила добычу.

— Не хочешь мышь, значит, не такой уж и голодный.

Когда я вовсе отчаялся встретить живых людей в бесконечном мире деревьев, наконец-то почуял запах дыма и чего-то безумно вкусного. Через несколько минут и сама деревня пасечноярских чтецов выглянула из-за елей.

Вблизи она оказалась неожиданно симпатичной: деревянные домики, украшенные резными наличниками, напоминали иллюстрации в старинных детских книжках. Даже вечно недовольная Дэйкири отметила прелесть деревеньки:

— Что за чудеса! Дома чтецов бывают не совсем уродливыми?

— Ты что на них ворчишь? Свою Муртасиху видела вообще?

— Ну, во-первых, Меркитасиху, а во-вторых, она прекрасна, потому как близка с природой и у нас нет этих гигантских строений, загородивших полнеба.

Я хмыкнул: по сравнению с городами на Святой Земле, домики чтецов выглядели ничтожно крошечными. Деревня оказалась больше всех виденных мной на Живе. Значительную часть её огораживал забор, и получалась деревня внутри деревни. Я рассмотрел это, приближая фокусировку, пока Дэйкири выбирала жилище для ночлега. Делала она это неспешно, принюхиваясь и приглядываясь — то дом был чересчур роскошный, то развалюха, то слишком высокий, то расположен плохо, но больше всего ей не угодили деревенские собаки. Лисе они не нравились, и такие участки мы обходили далеко по окраине.

— Я не обедал уже несколько дней!

— Сам виноват! Ты отказываешься от всего.

— У меня горе.

Дэйкири подняла брови и одновременно сделала скучающие глаза.

— И какое же? Предала возлюбленная?

— Нет, я застрял в бесконечном лесу в компании самого злобного существа.

Дэйкири зевнула и указала в сторону от деревни:

— Ладно. Вон там, за ёлочками, отличный домик. Говорить буду я, — предупредила она, когда мы подошли и смело постучалась в избушку.

Послышались тяжёлые шаги, дверь отворилась, и нас накрыло тенью гигантского существа. Я мужественно отступил за спину дикарки, предоставляя ей слово.

— Благословят близнецы первородные твой дом, — сорвавшимся голосочком просипела Дэйкири.

Огромный мужик опустил голову и с удивлением обнаружил нас где-то в районе пояса. Присмотрелся и пробасил:

— Чтима пресветлая Анна. Чего надо, детишки?

Дэйкири растерянно теребила свой рукав, будто позабыла, ради чего мы пришли. Квадратный мужик тем временем засунул руки в тёмную кучерявую бороду и, приподняв брови, разглядывал нас. Я ткнул Дэйкири в бок, придавая ей уверенности.

— Мы неместные, ищем, где бы заночевать, — пискнула она. — У нас есть деньги, мы расплатимся.

Мужик фыркнул, помолчал, прищуривавшись, и махнул рукой, приглашая нас внутрь.

— Проходите давайте. Скажешь тоже! Деньги себе оставь, малой.

Мы не настаивали на оплате и, счастливые, проникли в домик. В нос просочился терпкий запах древних брёвен и отсыревших ковров. Поднялись по лестнице и вслед за хозяином шагнули в полутёмную избу.

— Есть будете? Пока не готовил, могу хлеба предложить.

Я, почти не жуя, проглотил свою краюшку и рухнул на подушки в предложенный нам угол за печкой. Деревянный пол обрадовал меня больше любой перины. Стульев и кроватей здесь не водилось, как и в норе Дэйкири, но от усталости я ничего не замечал: стянул шапку, расстегнул доху и обнял подушку, показавшуюся мягчайшим облачком.

Проснулся от чудесного запаха: что-то жареное и невероятно вкусное разбудило меня, тихонько пробравшись в нос. Я повернулся и упёрся лбом в неласковое лицо Дэйкири. Девчонка не спала, но лежала рядом с недовольной, как всегда, мордой:

— У меня две новости: плохая и ещё хуже.

— Ох, и тебе с добрым утром.

— Тогда три: первая — ещё всё тот же вечер.

Дикарка прикрыла чёрные мутноватые глаза, лицо её выражало скучающее спокойствие, и я решил, что ужасные новости не так и страшны.

— Ты поспала?

— Не-а. — Она тоже уселась и подтянула колени к груди.

— Ну, давай, что там у тебя?

— Ты очень громко спишь! Сопишь, дышишь, едва ли не хрюкаешь! Твоё счастье, если он этого не услышал. — Дэйкири за печку, видимо, подразумевая хозяина дома.

Я закатил глаза.

— Сам-то себя не будишь?

— Святой Господь! — возмущённо зашипел я. — Я сплю, как все нормальные люди! Это ты превращаешься ночью в бревнище!

И осёкся, заподозрив, что получилось как-то двусмысленно, но Дэйкири, ничего не заметив, принялась ворчать:

— Сам ты бревнище!

— Ладно, что ещё?

Она поджала губы и, скорчив гримасу, заявила:

— Здесь всё насквозь провоняло медведем.

— И что?

— Тем самым тысячеглазым медведем, которого мы встретили ночью.

— И что это значит? Наш мишка — ручная зверюшка этого мужика?

Дэйкири многозначительно молчала.

Я сглотнул.

— Да брось, Дэйкири! Кто держит в доме медведя? Он же дикий. Сама ведь сказала. Ну что ты молчишь? Или держат чтецы медведей? Ну, тогда что плохого здесь? Не натравит же он его на нас?

— Всё сказал? Можно я теперь?

Я кивнул.

— Никто не держит медведя дома, если он не дрессированный, конечно. А тот, что мы видели — больной. Какая ему дрессировка? Значит, его либо насильно здесь держали, либо этот мужик и есть медведь.

— Как ты, что ли? Перевёртыш?

Лицо Дэйкири вновь стало скучающим: мол, вот тебе новости, а дальше сам разбирайся. Я тихонько подполз к углу печи и, вытянув шею, стал следить за мужиком. Тот сидел на подушках и, склонившись над столом, шелушил чеснок от кожуры. Несмотря на пугающие размеры, он выглядел спокойным, и я недоверчиво покосился на Дэйкири.

— И что, по-твоему, он нас съест?

— Он не совсем, как я, — сказала Дэйкири, подползая ко мне. — Мы на равных с лисой в любом обличии. Мы ийрат. А здесь чтец подавляет медведя, их души не соединены. Сейчас чтец полностью контролирует себя, да... но как только Эрулайн взойдёт в зенит, он перевернётся в медведя, который ненавидит двуногих, и тогда он нас порвёт, как и собирался прошлой ночью.

— Давай выгоним его на улицу в этот момент, проблема-то? Запрёмся в доме, — я вопросительно поднял брови.

Дэйкири пожала плечами.

— Да, лишь бы подгадать время.

В дверь снаружи забарабанили, и мы испуганно прижались к печке.

— Не заперто, — пробухтел мужик.

На улице разгулялись ветра, и сквозняк протянулся холодными нитями через весь дом, я поёжился, укрываясь шубой. Распахнулась внутренняя дверь, и в комнату, склонив голову перед дверным косяком, ввалился ещё один персонаж.

— Это кого ещё бесы принесли? — Дэйкири из-под чёлки уставилась на вошедшего.

— Чтима пресветлая, дядь Михайло. — Детинушка с красной от мороза физиономией улыбнулся и стянул шапку-ушанку.

— И братья её, — приветствовал хозяин дома. — Олежа, как раз к ужину.

Олежа стянул тулупчик, едва не поскользнувшись на ровном месте, и уселся к столу возле окна. Дядя Михайло тут же извлёк с полки кувшинчик и разлил его на две кружки. Тут он заметил наши торчащие из-за печки головы и спохватился, обращаясь к детинушке:

— Не серчай, Олежа, у меня гости сегодня, два горца. — И поманил нас поближе.

Потупившись, мы опасливо вылезли из угла и подсели к столу. Олежа напряжённо сжимал в руках кружку. Я покосился на Дэйкири — она демонстративно замигала. Я кивнул, согласившись с её мнением: парниша был немногим старше меня, но высокий и широкоплечий, со светлыми длинными кудрями, будто нарочно уложенными во встрёпанную причёску. Он был из тех ребят, что всегда первыми привлекают внимание девчонок, однако его глаза, бесцельно смотревшие в пространство, оказались абсолютно слепы. Он криво улыбнулся и шмыгнул большим покрасневшим носом.

— Откуда вы, ребята? — спросил он.

Я промолчал, ожидая, что Дэйкири заговорит, но та тупо таращилась на Олежу.

— Из Муртасихи, — тихонько буркнул я и уселся на подушку, подвернув ноги.

На этом Олежа потерял к нам интерес и занялся дегустацией жидкости в своей кружке. Дядя Михайло тем временем колдовал над поджаренной курочкой, запихивая в неё чеснок.

Я вызвался помочь, рассчитывая перехватить что-нибудь вкусненькое, однако воровать еду не пришлось, потому что через пять минут всё запеклось, и дядя Михайло вручил мне стопку глиняных тарелок. По моим ощущениям, я не ел около года, и жареная курица, приправленная чесноком и квашеной капустой, выглядела настолько восхитительно, что перед ней меркли все сладости Святой Земли.

За ужином Олежа о чём-то вяло переговаривался с дядей, но меня это не интересовало. Как вообще можно отвлекаться на разговоры в присутствии такой благословенной еды?

Вскоре сосуд с загадочным напитком лишился своего содержимого, Олежа потряс его, грустно прислушиваясь к пустому звуку.

— Малой, сгоняй в подпол, притащи кувшинчик с медовухой, — обратился дядя Михайло к Дэйкири.

Девчонка поднялась и с растерянным лицом отправилась на поиски подпола. Меня разморило и, прихватив подушку, я облокотился о печку.

— Не пора? — встрепенулся Олежа.

— Ещё рано, — ответил дядя Михайло.

Разговор между гостем и хозяином не клеился, Олежа будто о чём-то грустил или очень устал, в дрёме прислонившись виском к оконной раме. Дядя Михайло клевал носом, свесив тёмную голову на богатырской шее.

— Пасечноярские чтецы! — ворчала Дэйкири, вернувшаяся из подвала. Она бухнула кувшин на стол и подсела ко мне. — Не погреб, а целый хмельной склад.

Мужички оживились при появлении медовухи, и дядя Михайло принялся откупоривать пробку изогнутым ножом. Дэйкири прилегла мне на плечо, будто поудобнее устраиваясь.

— Я решила нашу проблему. Там внизу отличный погреб, — зашептала дикарка мне в ухо. — Когда допьют этот кувшин, пойдёшь туда, сделаешь вид, будто уронил что-нибудь, дядя Михайло спустится, а ты запри его снаружи. Там есть щеколда, а главное — прочная дверь.

— А ты что делать будешь? — так же тихо спросил я.

— Отвлеку слепошарого, — она повела бровями в сторону Олежи.

Время текло, будто мёд, медленно и вязко. Я периодически одёргивал себя, чтобы не заснуть, и толкал в бок девчонку, когда та начинала деревенеть.

Олежа что-то хрипло и настойчиво доказывал дяде, но речь пасечников путалась в голове и требовала дополнительного напряжения мозгов, а тратить силы ещё и на это казалось полной ерундой.

— Эй, малые, не притащите нам ещё кувшинчик? — окликнул дядя Михайло рокочущим басом, выводя меня из сновидений.

Легонько шлёпнув Дэйкири по щеке, я вскочил и без труда нашёл спуск в подвал: внизу пахло смолой и прохладой, подполье ветвилось на несколько запертых комнат. Я нашёл ту, что была открыта, и активировал ночное зрение.

Вокруг стояли деревянные стеллажи с мёдом, я выбрал бочонок поувесистей и шарахнул его об пол. К моему удивлению, бочонок не разбился, а отпрыгнул от досок и покатился по направлению к выходу. Я перепугался грохота и помчался его ловить.

Едва успел схватить бочонок и спрятаться за распахнутую наружу дверь, как лестница заскрипела и прогнулась под тяжёлыми шагами. Кто-то зашёл в подвал и спустился в комнату с медовухой. В темноте я скорее начал закрывать дверь, не разглядев, кто пришёл на шум. Дверь не поддалась, я запаниковал и изо всех сил толкнул её плечом, упёршись ногами в стену, наконец она скрипнула и захлопнулась. Накинув металлическую щеколду на петлю, я победно улыбнулся.

Дверь содрогнулась от глухого удара, и я отпрыгнул, казалось, что она вот-вот распахнётся, но щеколда держала надёжно, и, не дожидаясь повторного удара, вместе с бочонком я побежал наверх. Замедлился у комнаты, отдышался и сделал вид, будто ничего не произошло. На кухне с облегчением увидел всё так же сидевшего у окна Олежу — значит, я хотя бы запер того, кого нужно.

Дэйкири сидела спиной и когда обернулась, сердце у меня потяжелело: глаза девчонки выражали ужас. Я поставил бочонок перед Олежей, тот даже не пошевелился.

— Две новости. — Дэйкири оттащила меня в сторону, всё так же отсвечивая испуганным взглядом.

— Пожалуйста, с хорошей, — шёпотом взмолился я.

— Не было слышно, как ты всё там крушил. Мне пришлось сказать дяде Михайло, что снизу доносится шум. Отличная дверь, не пропустит ни звука!

— Но это же хорошо. — Я зыркнул на Олежу, не заметил ли тот отсутствия хозяина дома.

— Очень хорошо, — зашипела Дэйкири. — Только вот медведь — это Олежа, а не дядя Михайло.

Я втянул воздух.

— Бездновы бесы! С чего ты взяла?

— Он мне сам сказал.

— Так и сказал?

Дэйкири пожала плечами.

— То есть я запер не того?

— Давай дядя пока там посидит, ему так безопасней будет.

— Угу, нам-то что делать?

— Нужно провести ритуал и соединить душу медведя и Олежи. — Дэйкири кусала губу и, не переставая, теребила кругляшки на рукаве. — Только уже поздно. Он пьян в Бездну. Эра, может, и оценит его кудахтанье, но Беер не поймёт такого неуважения.

Я с досадой постучал пальцем по виску. Какие ритуалы? У нас сейчас будет пьяный медведь, а ты собралась богам помолиться?

— Это бы сработало! Чтецы совсем довели медведя! Я уверена, из-за них он и озлобился! — возмутилась Дэйкири на мой неозвученный вопрос.

— Пьяный медведь, — пробормотал я, уже не слушая её. — Нужно напоить его так, чтобы он вырубился. Если он одеревенеет, то не сможет превратиться, да?

— Это не перебьёт зов Эрулайна.

Дэйкири помолчала, прикусив губу, а потом рванулась к Олеже, раскупоривая свежий бочонок и наливая содержимое в его кружку.

— Развлекай его, я кое-что поищу в их запасах, попробуем уговорить медведя поспать, — приказала дикарка и бросила меня один на один с Олежей.

— Ну, рассказывай, как ты докатился до жизни такой? — протянул я, не зная о чём говорить с незнакомым медведем.

Я облокотился на столешницу и подставил до краёв наполненную кружку ему под руку. Слепой и пьяный, Олежа, удивительным образом не пролив ни капли, поднёс её ко рту. Отхлебнул.

— Где дядя Михайло? Он следит за временем?

— Конечно, следит, отошёл ненадолго. Да ты не переживай, — улыбался я, забывая, что собеседник не видит моего лица.

Голова Олежи потяжелела, и он едва не стукнулся лбом о столешницу, дёрнулся и стал придерживать её двумя руками.

— Осторожней, ты чего? — перепугался я.

— Нашла, — шепнула Дэйкири, возникшая за моей спиной.

— Какие вы хорошие ребята. — Олежа шмыгнул носом и едва не расплакался, пытаясь разлечься на столешнице.

— Что же ты не пьёшь? — Дэйкири мизинчиком подпихнула кружку разнюнившемуся детинушке.

От его неровного дыхания колыхались огоньки свечей.

— Что ты нашла? — уже не таясь, спросил я.

Всё равно Олежа был настолько пьян, что вряд ли понял бы наш разговор. Он сквозь слёзы бубнил о чём-то своём:

— Я проснулся с утра, понимаете, а у меня на губах кровь! Кровь, понимаете? — сказал он надрывно и сделал глоток. — Это значит, медведь кого-то убил. Он дикий, страшный зверь! Я пытался уйти в лес, чтобы никого не…

— Храни Анна, только ногу поцарапал. — Дэйкири похлопала его по плечу, подбадривая на дальнейшее распитие медовухи. — Это сон-трава для старых или тех, кто мается бессонницей, чтобы быстрее попасть в мир грёз. Сложность в том, что придётся предложить её медведю, а не Олеже. Но это мои проблемы.

— А за каким бесом мы тогда Олежу мёдом накачиваем?

— Да так, для душевного успокоения.

Олежа горько всхлипнул и спрятал лицо в ковше огромных ладоней. Плечи его тряслись, а Дэйкири, не решаясь утешать парнишку, с надеждой посмотрела на меня.

— Ты поймёшь, когда начнёшь превращаться? — Я ударил кружкой о его кружку, вынуждая выпить ещё глоток.

— Конечно, пойму! Проклятый Эра позовёт меня, и этот зов... — Олежа сжал челюсти так, что вздулись вены на висках. — От этого зова никуда не деться, нельзя ему сопротивляться. Он пронзает всё, всю твою душу, и тебя больше нет.

Дэйкири слушала, поглядывая в окно на восходящий месяц.

— Это сама мать Жива призывает тебя, не только Эра, — прошептала она.

Я тоже посмотрел в окно. Темнота. Видны отражения свечей и желтоватые призраки наших лиц, подсвеченные снизу и напоминавшие причудливые резные маски. Здесь, в компании лисы и медведя, в маленьком домике посреди снежного леса, на странной чужой земле, поверить в присутствие богов было не так уж сложно.

Кто мы? Лишь муравьишки, маленькие огонёчки, затерянные в белой пустыне. Наши дела столь ничтожны, по сравнению с бесконечностью звёзд, с бескрайней Бездной и хитрым двуглавым месяцем.

Пока я размышлял о вечном, Дэйкири подливала Олеже медовуху. Когда тот поднялся, чтобы избавиться от лишней жидкости, оказалась выпита добрая половина бочонка. Детинушка споткнулся, взмахнул руками и, придав себе равновесия, в чём был, в том и выпал головой вперёд во входную дверь.

Дэйкири вскрикнула и бросилась за ним. Понимая, что одна девочка не справится со здоровенным парнишкой, я, схватив доху, выбежал следом. Распахнув входную дверь, я замер на крылечке, так и не надев шубу на второе плечо: на полянке перед домом бурый медведь и девочка кружились с тенями под светом серебряного полумесяца.

Дэйкири прыгала по полянке и пыталась успокоить зверя:

— Тише, тише, малыш. Я не обижу тебя. Позволь помочь?

Олежа так размахивал лапами, что ей пришлось перевернуться лисичкой, чтобы уворачиваться быстрее. Казалось, это только больше раздразнило тысячеглазого. Он взревел и, шатаясь, поднялся на задние лапы. В полёте Дэйкири рухнула в снег и завалилась на спину, подставляя незащищённый живот. Я вцепился ногтями в перила, предугадывая удар медвежьей лапы.

Зверь, возвышаясь над лисичкой, растерянно тряхнул головой. Опустился к Дэйкири, обнюхивая её. Беззащитная, она лежала, не дрогнув, пока зверь тыкался в неё носом. Так и не двигаясь, лиса превратилась в девочку. Что-то тихо забормотала, медленно протянула ему раскрытую ладонь. Мне показалось, что сейчас зверь щёлкнет огромными зубищами и откусит ей руку, но он слизнул что-то с неё, через мгновение зашатался и рухнул на землю огромной тушей, чёрной, что грозовая туча.

Всё замерло. Тишина леса будто заткнула мне уши мягкой снежной ватой. Дэйкири наступила медведю на голову и, взбежав по холму его спины, уселась на возвышающейся заднице.

— Неужто спит? — раздалось у меня над головой.

Я подпрыгнул и в ужасе обернулся на не пойми откуда взявшегося дядю Михайло: он как-то освободился и теперь хмуро взирал на нас из-под кудрявых бровей.

Я вставил-таки руку в рукав и, подбежав к Дэйкири, крикнул:

— Уснул?

Тысячеглазый спал, постепенно обращаясь в камень. Дэйкири соскользнула с горки его спины.

— Да! — довольно взвизгнула она.

Я постучал медведя по каменному носу. Дядя Михайло настороженно обходил Олежу вокруг.

— Как вы это сделали? Долго он проспит?

— До утра-то точно. — Дэйкири кривозубо ухмылялась, радуясь своей победе.

— Надо занести его в дом! Ведь замёрзнет, соколик!

На этом мужик попытался сдвинуть каменного медведя, но заскользил, перебирая ногами на одном месте. Дэйкири фыркнула.

— Чтецы, — презрительно вырвалось у неё. — Ну что с ним будет-то? До утра не замёрзнет, а там сам проснётся и прибежит.

Дядя Михайло посуетился, побегал вокруг медведя ещё немного, но всё же махнул рукой и, раздосадованный, обратился к нам:

— Малые, а ну-ка в дом, быстро. Ещё вас простудить не хватало.

Глава 10. Долгожданные встречи.

Алекс. Беломедье.

Хлопнула дверь. Потянуло сквозняком. Спросонья я спрятал голову под одеяло, спасаясь от утреннего морозца, но холод успел пробраться в нос, заставляя чихать, и развеял дрёму.

— Будьте здоровы, — глухо донеслось откуда-то из-за печки.

Удивившись странному пожеланию, я не придумал, что сказать, и прикинулся спящим. На Святой земле в ответ на чихание вежливо сделали бы вид, что не заметили неконтролируемых телесных проявлений. Но тут я вспомнил, что притворяться спящим в мире, где спят камнями и брёвнами, крайне глупо, приоткрыл одеяло и уткнулся в деревянную Дэйкири.

— Святой Господь, — невольно вырвалось от неожиданности.

Лицо её оставалось спокойной, недвижной корой. Я постучал девчонке по лбу.

— Тук-тук, — эхом отдалось в пустой голове.

— Спишь?

Ответа не последовало.

Я учуял несравненный сладковатый запах готовящейся каши. Уже собрался вылезти из запечного угла без дикарки, когда деревяха-Дэйкири задышала. Зрелище ужасало своей естественностью: то, что минуту назад было бревном, ожило, кора растянулась в мягкую кожу, веки задрожали, и на меня уставились чёрные недовольные глазюхи.

— Чего пялишься, земляшка? — скрипучим, словно старый пень, голосом спросила она.

— Если дом будет гореть, то ты всё проспишь и сгоришь вместе с ним, — обрадовал я её.

Дэйкири громко шмыгнула носом и высморкала паука, успевшего обосноваться в её ноздре.

— Поэтому мы, слышащие, и не живём в деревянных домах.

Ну и гадость! Я проводил взглядом удирающего паучка.

— Кто? Я думал, ты ийрат?

— Конечно. Мы из племени ийрат, но все на Живе, кто переходит в мир грёз деревьями — слышащие. Каменюки — чтецы. Видчуватцы спят глиной и так далее.

Я мало что понял из этого объяснения и, отвлёкшись, направился на запах каши. Дядя Михайло едва успел плюхнуть вязкую смесь в наши тарелки, когда дверь отворилась: Олежа учуял, что без него раздают еду, и поспешил прийти в себя.

— Княже! Проснулся наконец! — восторженно завопил дядя Михайло и замахал деревянной плошкой, призывая к столу.

Дэйкири забулькала, и из её рта брызнула каша, словно струя из порвавшегося душа. Я осуждающе выпучил на неё глаза: как можно так бездарно растрачивать еду?! Но она не обратила на меня внимания и всё ещё сиплым спросонья шёпотом спросила у дяди Михайло:

— Князь?! Это князь?

— Ну конечно. — Из-под кучерявой бороды дядьки показалась довольная улыбка.

Услышав незнакомый термин, я подкрутил уши в ожидании чего-то интересного. Предмет разговора тем временем плескался в бадейке с водой, не подозревая об оживлении за столом. При своей слепоте двигался он очень уверенно.

— Какого княжества? — Дэйкири всё так же круглыми глазами глядела то на Олежу, то на дядю Михайло.

— Пасечноярского, вестимо.

Дикарка будто что-то поняла и уважительно закивала, я не выдержал так и не ставшей понятней тайны и, схватив девчонку за руку, вытащил её в сенки. Она недовольно выдернула пятерню из моих пальцев.

— Что?

— Что это значит? Это какой-то знатный человек?

— Ну конечно! Самый знатный после кюнг-яра. — Дэйкири скорчила снисходительную мордочку, досадуя на мою непросвещённость.

Но я продолжал морщить лоб, не имея представления о здешних титулах, поэтому ей пришлось пояснить:

— Он сын правителя этих земель.

— Типа принца, что ли? — наконец сообразил я.

— Ну, можешь и так называть.

— Ё-моё, если это князь, то кто тогда его дядя?

Я недоумённо оглядел деревянный домик. Конечно, по сравнению с норой, это богатые хоромы, но до королевского дворца... далековато.

— Понятия не имею, — сказала дикарка и юркнула обратно в тёплую кухню.

Олежа уже сидел за столом, поджав ноги, и уплетал кашу, полностью увлёкшись процессом.

— Ну, рассказывайте, вы-то кто такие будете? — спросил дядя Михайло, облокотившись на стол и всматриваясь в нас жгучим, словно сверло, взглядом.

Удивительно, что он это спросил уже после того, как мы провели ночь в его доме. Олежа тоже заинтересовался и даже отставил миску в ожидании нашего ответа.

Я покосился на Дэйкири, надеясь, что она представится, но та, отчего-то смутившись, склонила голову и затеребила кругляшки на рукавах. Догадавшись, что с красноречием у дикарки на сегодня покончено, я ответил:

— Мы обычные дети из племени ийрат. Я Алекс, а это Дэйкири. — Реакции не последовало, и я продолжил: — Мы шли в Наукоград и отстали от нашей семьи. — Глянул на Дэйкири, опасаясь возражений, но она лишь подняла брови, разрешая мне врать дальше. Я сделал вдох и осторожно спросил: — Да, вы, кстати, знаете, где это место — Наукоград?

Дядька со слепым князем равнодушно пожали плечами, по-видимому, им ни о чём не говорило название города. Что ж, нужно было убедиться. Я огорчённо прикусил губу, вспоминая свой новый план, который был столь же неисполним, как и первый.

— Ясно. Лучше расскажи, как ты это сделал? — перебил Олежа мои размышления, обратившись к девчонке.

Та ответила нервным подёргиванием ноздрей, так и не выдавив ни звука. С чего эта скромность? Я раздражённо пихнул её в бок.

— Я всего лишь заставил тебя уснуть, — прошептала наша неустрашимая охотница.

— Это здорово! Нам раньше не удавалось такого! Медведь совершенно неуправляем. — Князь благосклонно улыбнулся.

Дэйкири, ободрённая его словами, продолжила уверенней:

— А что он у тебя такой злющий?

— А какой должен быть?

— Медведи — мирные звери, вообще-то. Ты, поди, его не выгуливаешь? — Дэйкири слегка оскалилась.

— Выгуливаю, — прогудел князь, не ожидавший её нападения.

Дядя Михайло принёс с кухни поднос с плюшками и через стол метнул одну князю, слепой схватил её в полёте и запихал за щёку. У меня отпала челюсть.

— Так ты… Как ты… ты что-то видишь?

— Ха-ха. Вижу, и получше тебя! — сказал Олежа.

Мёртвые глаза смотрели прямо мне в лицо, а губы самодовольно улыбались.

«Что за ерунда?» — мысленно спросил я у Дэйкири.

Она хмурилась всё сильнее и, наконец, вскрикнула:

— Ну, ты и сволочь!

Ложка со звоном ударилась о тарелку. Дядя Михайло едва не облился кипятком из чайника. Я в восторге затаил дыхание, предчувствуя грозовую вспышку.

— Ты смотришь глазами медведя! Используешь его как… как домашнюю скотину, вместо того чтобы объединить с ним душу!

Дядя Михайло уже замахнулся ложкой, намереваясь треснуть нахалку по лбу, но Олежа плавно крутанул головой, хрустнув шеей — дал дяде знак, что сам разберётся, и спросил, презрительно раздув ноздри:

— Объединить душу со зверем? Как лесной дикарь? Ни за что. Я никогда не принесу клятв паскудному братцу Эре.

Дэйкири прищурилась. Кто-то покусился на её обожаемое божество.

— Да никак ты поклонник богиньки?

— Я не предам пресветлую. Анна осуждает объединение со зверьми и путь служителей Эры.

— Ах, значит, тиранить тысячеглазого она позволяет?! Держать его на цепи, как шавку?!

— А об этом нигде не сказано!

После этой фразы Дэйкири вовсе забыла о границах приличий и начала горячо доказывать, что «богинька», да и Олежа вместе с ней, «чистоплюйные лицемеры», а Эра намного круче сестры, и служить ему — это честь, потому как он хотя бы по совести судит всех детей Живы. И бла-бла-бла. Я не слушал: Дэйкири только дай поспорить на тему религии. Она же у нас самая умная и всезнающая.

Я размышлял об амультаре: получится ли выключить её? Или уничтожить? Как? Но это второй вопрос. Как добраться — вот первый.

— Ну, если не хочешь объединиться с ним, так хоть бы отпустил на свободу в мир грёз! — орала Дэйкири.

Дядя Михайло едва успевал вертеть головой, следя за спорщиками.

— И что я, дурак — остаться слепым булыжником?

— Совести у тебя нет! Кровопийца!

Однако отбивался Олежа как-то слабо, с каждым обвинительным словом Дэйкири он будто съёживался, пряча голову в плечи.

Я вернулся к своим мыслям. С Дэйкири путешествовать не так ужасно, как казалось поначалу, но девчонка из деревни не знает мира, на пару нам не добраться до Великой горы, не переплыть море. Значит, требуется команда. И желательно с кораблём. Я задумчиво поглядел на князя. Нужно попробовать. Во всяком случае, что мне терять?

— А что, Олежа, серьёзно всё видишь? — встрял я в их перепалку.

— Вижу. — Князь обрадовался смене темы и заговорил почти с облегчением: — И тебя вижу, и братца твоего, и всё, что за печью спрятано. Глаз у медведя зна-аешь как много!

— И как тебе? Нравится всё? Удобно?

— Конечно, неудобно. — Детинушка махнул рукой, едва не снеся тарелку с кашей. — Я зимой слепну, как он в спячку впадает, а летом Эрулайн его волю выше моей на зенит ставит. И всё, спасайся кто может. И ещё эти шуточки его постоянные! Я бы всё отдал, чтобы без него нормально жить.

— А что же ты у богов зрение до сих пор не попросил?

— В смысле? — Лицо князя сделалось до простоватости недоумённым, и я ехидно улыбнулся краем рта, чуя запах верного направления.

— Говорят, на Великой горе боги слышат просящих и исполняют любые желания, — сказал я загадочным голосом. — И исцеляют больных.

— Об этом знаю, вестимо, но я не могу туда добраться.

— Почему же?

Но ответил мне ворчливый дядя Михайло:

— Больше полумесяца хода, а это значит, Эрулайн в зените застанет нас в море, и медведь либо всех сожрёт, либо потопит ладью.

Тут я с превосходством взглянул на обоих.

— Но у нас есть специалист, который за разумную плату отправится с вами и поможет медведю без происшествий переплыть море, — я указал на Дэйкири.

Олежа взбодрился.

— Сколько ты хочешь, чтобы дойти со мной до Великой горы? Я не пожалею золота! — горячо произнёс он.

Не веря, что эта идея сработала, я злорадно подумал: вот они, дремучие дети Живы! Готовы рвануть бесы знают куда в наивной погоне за богами.

Дядька демонстративно закашлялся, предупреждая Олежу о необдуманных тратах, но я уже знал, что можно задирать цену, ведь выбора-то у них нет, князь отдаст любые деньги, чтобы избавиться от медведя. Дэйкири молча глядела на меня.

— Давай так. Путешествие может затянуться... Море, погода, знаешь ли. Так что оплату ежедневно — золотой в день.

— Согласен!

Дядя Михайло осуждающе покачал бородой, но не возразил.

— Еда и проживание для двоих за ваш счёт, — только и успел вставить я, когда Дэйкири с грохотом вскочила на ноги и потащила меня в сенки.

— Что ты задумал, умник? — зашипела она, схватив меня за воротник.

— Тихо ты, помочь мишке всего-то.

— Медведю да. Помочь надо бы. Но ты же хотел искать Наукоград, с чего тебе приспичило на Великую гору?

Я улыбнулся, изображая невинность. Проклятую девчонку нелегко провести, но возможно:

— Ты же сама сказала, на горе боги исполняют желания. Я помолюсь богине или всем братьям, чтобы они вернули меня домой. Открыть просвет — что для них сложного? Смогут они это исполнить?

— Ты же не веришь в богов!

— И что, не помогут они мне от этого? — И с честной горечью добавил: — Знаешь, я понятия не имею, как искать Наукоград. У меня нет выбора.

Дэйкири отстранилась и расслабилась.

— Да, пожалуй, они могут это исполнить. Не знаю, как братья отнесутся к молитве иноземца… Но Анна любит чужаков, наверное, поможет тебе.

Я улыбнулся ещё шире. Как у них всё просто! На волшебной горе сидит добрая фея и по щелчку исполняет желания всяких проходимцев. Но тут Дэйкири вспомнила о своей алчности и строго сказала:

— Всё золото мне. Ты семьдесят должен, так что тебе плата не полагается.

Я не стал спорить.

— Да забирай всё, мне ваше золотишко на Святой Земле без надобности.

Дэйкири понравились эти слова, она по-хитрому сощурилась и спросила:

— Мы теперь команда, так?

— Типа того.

Дверь внутренней комнаты распахнулась, и Олежа, уже одетый в шубку и смешную ушастую шапку, скомандовал:

— Так, мелкотня, одевайтесь и идём за мной. Нужно отправить пару писем.

Я было воспротивился выходу на улицу, но смурной дядя Михайло согласно затряс бородой и тоже начал одеваться, не оставляя возможности отсидеться в домике.

Не прошло и двух минут, как мы, упакованные в дохи, вприпрыжку неслись за князем. Здоровенный парень делал шаг, в который укладывалось два наших, замыкал шествие неторопливый дядя Михайло.

Олежа провёл нас сквозь внутренние ворота деревни, и мы, очутившись в центре, прошествовали в трёхэтажный терем. Увидев такую громадину, Дэйкири начала недовольно плеваться и бурчать:

— Как тут можно услышать богов, когда живёшь в такой дылде?

— У нас на Святой Земле есть дома в пятьдесят этажей и больше, — похвастался я.

— Что с вас взять, бестолковые еретики, — не восхитилась девчонка.

Пока Олежа, склонившись над низенькой столешницей, что-то старательно выписывал, выпучив слепые глаза, высокая сударушка с припудренными щеками угощала нас чаем за отдельным столиком.

— Письменность, как погляжу, у вас изобрели, а с табуретками почему не вышло? — Я с досадой плюхнулся на пол перед столом.

— Лучше скушай ватрушечку, Алекс, чем ерунду городить, — предложила Дэйкири, усаживаясь поудобнее и расправляя шаровары на коленях.

Ватрушку я скушал, но «городить ерунду» перестать не мог:

— Так, дядя Михайло, а вы, значит, тоже князь?

Мужичок отвлёкся на меня, и чай, который он в это время наливал, выплеснулся за бортики кружки.

— Я? — ничего не замечая, уточнил дядя Михайло.

Чай со сладковатым ягодным запахом растекался по столу. Я не мог смотреть на растрату напитка и пальцем направил носик чайника кверху, прекращая водоразлив.

— Олежа — сын кюнга, а вы — дядя Олежи. Значит, ваш брат — кюнг, и отец ваш был кюнгом. Тогда вы кто?

Дядя Михайло наконец поставил глиняный чайник на стол и отмахнулся.

— Я не дядя ему. Так, приглядываю, чтоб не натворил чего, служу помаленьку.

— Вот, дядька, отправь это матушке: о том, что мы на весеннюю доглядню не пойдём, а это деду Юралею, пускай ладью готовит, — пробасил Олежа, бухнув письма в свежеразлитый чай.

Я, округлив глаза, смотрел на бумажки, мгновенно впитавшие воду, но Олежа, ничего не заметив, самодовольно потянулся. Дядя Михайло со вздохом отлепил письма друг от друга и, потрясая ими, молча оценил ущерб, нанесённый расплывшимся буквам.

***

— Княже, к нам в Беломедье гости пожаловали! Пропускать или прочь гнать? — Со стуком в комнату ворвался парнишка, по виду ещё один слуга.

— Как? Уже? Только с утра ведь гонца послал. Ну, так веди на двор, сам их встречу, — скомандовал Олежа и поднялся из-за обеденного стола.

Парнишка выскочил прочь, а князь кивнул нам.

— Вы тоже вставайте. Дружина моя пожаловала, из самой столицы примчалась. Идёмте, представлю вас.

Я раздражённо одевался, не понимая, как отряд Олежи умудрился примчаться из самой столицы, до которой мы планировали ехать целую неделю, за полдня.

Ворота княжеского двора распахнулись, разрешая мои вопросы. Вовнутрь вкатились три пары саней, запряжённых малихаски. Внешне эти собаки были похожи на сквелихаски, но в размере уступали им в несколько раз, а погоняли их служители храма Эры, которых я узнал по тёмно-синим накидкам.

Дэйкири, успевшая встать по правую руку Олежи, обернулась и сделала предостерегающий жест. Не успев выйти из дверей, я сполз вдоль косяка, понадеявшись, что меня не заметят за резными перилами крыльца.

— Чтимы близнецы, князь Олег, — слегка склонив голову, произнёс старший служитель.

— Вы не мои дружинники, — недобрым и будто одеревеневшим голосом произнёс Олежа, не сходя с места.

А я почувствовал, что не в силах сглотнуть, потому что язык будто прилип к нёбу. Среди гостей я узнал недовольное лицо молодого служителя со встопорщенными усами, которого мы с Дэйкири чуть не растоптали при побеге из храма.

Еле разбирая разговор, доносившийся будто со дна металлического таза, я услышал следующее:

— Мы ищем беглеца, князь. Опасный чужак из иных земель сбежал из-под стражи. Узнать его легко: глаза у него светлые, словно небо, волосы вопреки этому тёмные. Он был с сообщником. Это два мальчика, притворяющиеся горцами. Видели у тебя в деревне таких? — спросил старший служитель, и в интонации его звенел осенний лёд.

Я мысленно взмолился, чтобы Олежа не выдал нас. Дэйкири ненавязчиво скручивала волосы в женские косы и одёргивала пониже рубаху, пытаясь изменить образ.

— Служители Эры, — степенно вымолвил князь. — Как же вы допустили, что дети чужаков сбежали от вас? Неужто ваш бог не помог вам?

— Мы почитаем всех богов, княже, но над чужаком нет их власти.

— Чего же вы ждёте от меня? Что я словлю ваших иноземцев?

Говоривший служитель смешался от мрачного вида Олежи и сменил тон на более угодливый.

— Мы лишь хотели предупредить тебя, княже. Если увидишь таких детей, будь осторожен.

— Чем же они могут быть опасны мне? — напыщенно спросил Олежа.

— Ясновидица сказала, что они принесут беду на Живу. Опасность грозит не только тебе.

— Если я замечу таких, обязательно вам сообщу, — согласился Олежа и указал гостям на выход.

Служители не стали спорить и, бурча под нос недобрые вещи, покинули двор. Холопы поспешно заперли за гостями ворота, видимо, чтобы у тех не возникло желания вернуться. Олежа задумчиво облокотился на перила крыльца. Дэйкири, казавшаяся совсем маленькой, по сравнению с по-богатырски здоровенным князем, обернулась, предлагая мне выйти из укрытия.

— Спасибо, Олежа, — тихо сказал я, приблизившись к ним.

— За что же? — удивился тот, оборачиваясь ко мне.

Я едва доставал ему до груди, поэтому князь слегка пригнулся, чтобы расслышать, но в этот миг Дэйкири наступила мне на ногу, и, вместо того чтобы выразить благодарность за то, что меня не выдали, я пискнул:

— За всё!

Олежа покивал и отвернулся. Слепые глаза скрылись под кудрями:

— Как можно было упустить чужака, если опасный такой?

«Что происходит, Дэйкири?» — я скорчил вопросительную гримасу.

В ответ она постучала по виску и одними губами произнесла два слова, смысл которых мне не удалось уловить.

— Далеко им не уйти, впрочем, — продолжил князь.

— Конечно. С такими-то приметами, — поддакнула Дэйкири.

— Верно, у нас на Живе чужака в два счёта узнают! Поймают рано или поздно. Эх! Я бы точно не проглядел, со своей-то тысячей глаз!

— И правда! Чужак, поди, ещё страшный, как синий бес, — закивала девчонка, с хитрым видом улыбаясь мне.

***

— Хип-хип, скорее, скорее! — каюры криком подхлёстывали собачьи упряжки.

Малихаски, запряжённые в лёгкие нарты, неслись по лесной дороге, в ушах вспыхнул пронзительный свист, подгонявший собак, и слился с ветром. Хохоча, Олежа промчался мимо наших с Дэйкири саней:

— Догоняйте, малявки!

Дикарка в испуге вцепилась ногтями мне в руку.

— Князь чересчур зазнался. — Я согласно кивнул управлявшему нашей упряжкой каюру.

Парень усмехнулся и засвистел собакам. Рысь сменилась галопом, и я схватился за поручни так, что пальцы побелели от напряжения. Ветер, ударивший в лицо, смешался со снегом, брызжущим из-под лап малихаски, спицы солнечных лучей пробились сквозь облака, заставив сощуриться. Дэйкири больше не боялась. Смеясь, она что-то закричала Олеже, когда мы обогнали его нарты.

В таких развлечениях есть своя дремучая прелесть. Холодный воздух выбивал из глаз слёзы, но я улыбался и, обернувшись, махал рукой отставшему князю. Упряжка дяди Михайло и вовсе держалась далеко позади, не ввязываясь в наши игры. Лес мелькал, размазываясь в единое пятно.

Целую неделю мы торчали в Беломедье, ожидая ответов на княжеские подмоченные письма. Никакая дружина так и не объявилась, впрочем, князь обещал ладью — как я понял, это будет корабль, который перенесёт нас через море. И команду, с которой мы встретимся уже в порту. Заняться в княжеской деревне было совершенно нечем, и я подолгу оставался один, из-за чего у меня возобновились приступы слуховых припадков. Дэйкири носилась по лесам и возвращалась к вечеру, только тогда голоса оставляли меня в покое. Прибегала она счастливая, но уже к ночи грустнела, объясняя это тем, что в мире грёз она постоянно встречает бабушку.

— Я боюсь, что она решила не возвращаться на Живу. Так там и осталась, — как-то созналась Дэйкири, после чего прикусила обе губы и замкнулась в себе.

Я пытался её утешить.

— Не хорони ты её раньше времени! Это тебя совесть мучает за то, что сбежала.

Но Дэйкири раздражённо разъяснила:

— Мир грёз, Алекс, — это не выдумки! И не совесть. Я вправду вижу там бабушку Томань.

Через несколько часов прибыли в Прополис. Каюры доставили нашу компанию к окраинам города и, не став въезжать в него, повернули обратно. Пришлось покинуть нарты и тащить все вещи. Дэйкири расслабилась настолько, что сбросила на меня заплечник и укулеле, оставив себе лишь копьё.

Олежа достал из саней щит, подвесил на пояс топор и, сунув под мышку шлем, весело зашагал налегке. Дядя Михайло вытащил целый мешок чего-то гремящего и, согнувшись под его тяжестью, не бодрой черепашкой пополз за князем. Припекало солнце, и тёплый весенний ветер гладил наши обшарпанные зимой щёки. Весна набирала силу, напоминая миру, что её время пришло. Город встретил нас серым замшелым камнем домов и тошнотворным рыбным запахом.

— И это Прополис?! — возмутился я. — С чего название такое сладенькое? Судя по аромату, здесь пчёлы — не мёд, а что-то коричневое производят.

— Именно то самое они здесь и производят. — Дэйкири смачно харкнула, попав в скачущую по дороге птичку. — Только пасечники побольше пчёл и запах от них соответствует размерам.

Дядя Михайло не выдержал такого оскорбления города и встал на его защиту:

— Мёд производим, мёдом торгуем. Оттого и название медовое. А что запах — так это в Прополисе рыбный промысел ещё развит. И нечего тут на отходы намекать!

От тяжести несомой ноши лицо его покраснело, а шаг стал неровным. Предлагать свою помощь я, впрочем, не спешил, но поинтересовался:

— А чего это вы в мешочке тащите? Не костюмы на бал, случайно?

— Слышь, умник мелкий! Подмогнуть не хочешь? — угрожающе заворчал дядя Михайло.

Я улыбнулся и затряс головой. Он со вздохом оглядел мои невпечатляющие габариты и сказал:

— Аннушка тебя явно силушкой обделила. Отдыхай, что уж. Котелки я несу, посуду. У этих олухов вечно ни плошки, ни поварёшки не водится. Одежда княжеская, опять же. То-сё на всякий случай.

На причале пахло солью, водорослями и сырыми подгнивающими досками.

— Это что за корыто? — вырвалось у меня, когда Олежа с гордостью указал нам на «корабль».

К счастью, князя отвлекли, и он не услышал моего замечания. Наш медведь радостно здоровался с бородатыми мужиками, грузившими в ладью припасы. Олежа запрыгнул в судно, пришвартованное к деревянному причалу, и оно зашаталось под его весом.

Я так и остался стоять на мостках оглушённым сковородкой бараном, безмолвно взирая на деревянное чудо. Нет, я, конечно, не ожидал увидеть на Живе лайнер с амультаровым двигателем, но рассчитывал хотя бы на двухпалубный галеон. Ладья оказалась маленьким судёнышком. Длинная и узкая, с высоко поднятыми носом и кормой, она могла вместить от силы тридцать пассажиров.

— Что замерли, горцы? — ехидно спросил дядя Михайло, с грохотом волоча по мосткам свой мешок.

Слова у меня закончились. Это что за лодка? Мы через море плывём или порыбачить на озеро на ней выходим? Борта ладьи ощетинились круглыми щитами, а посередине судна возвышалась единственная мачта. Я растерянно оглядел порт, но все суда, стоявшие в нём, походили на «это» и другого транспорта не наблюдалось.

— Ох и дурацкая была идея плыть через море, — сказала Дэйкири, озвучивая мои мысли. — Как я буду спать на лодке? Между мной и землёй будет толща воды, я же не смогу соединиться с энергией Живы.

— Будешь спать, как доска — на доске, — проворчал я и, вспомнив, во что превращаются чтецы во время сна, добавил: — А вот как эти мореходы окаменеют, так мы сразу ко дну и пойдём. Святой Господь! Они ещё и псину с собой взяли.

Огромная сквелихаски, занимающая четверть ладьи, зевнула, обнажив ряды острых зубов. Дэйкири громко сглотнула.

— Эй, мелкие! Сюда! — позвал Олежа.

Не оставляя выбора, князь вынудил нас подняться на борт. Внутри ладья показалась чуть больше, чем снаружи, но всё ещё не внушала доверия. Палуба шаталась от любого движения. Святой Господь, какая палуба? Это деревянный тазик с бортиками! Прошмыгнув мимо двух моряков, втаскивавших мешок дяди Михайло, мы предстали перед Олежей.

— Вот, моя находка — Дэйкири, — с самодовольной мордой сказал Олежа, представляя нас дедульке, сидевшему на скамье. — Он хоть и мелкий, но творит чудеса.

— А это кто? — Дед изогнул бровь и вперился в меня единственным глазом.

Что за команда слепцов?! Далеко ли мы с ними уплывём?

— Братец его, Алекс, — с этими словами Олежа хлопнул меня по плечу так, что коленки слегка подогнулись.

— Сводный? — Дед внимательно изучал моё лицо.

У меня возникли подозрения, что одноглазый капитан видит нас намного лучше, чем тысячеглазый князь.

Олежа будто впервые нас разглядел и удивлённо спросил:

— И то верно! Как-то вы не похожи, правда, что ли, сводные?

— А я альбинос, — ответил я, натягивая шапку на глаза.

Добродушный князь удовлетворённо кивнул и представил нам дедульку:

— А это капитан «Лучезарной» — дед Юралей.

Дед прищурился:

— Что ж, команда набралась приличная, считай, двадцать пять голов. А! — воскликнул он и вскинул указательный палец. — Забыл совсем. Олежа, у нас пассажир лишний.

— Чего-о? — удивился князь.

Но дед не ответил и поднялся. Роста капитан оказался настолько небольшого, что едва доходил Олеже до локтя. Он с хрустом потянулся и повёл нас к корме. Около каждой уключины под весло располагались ящики-скамейки для гребцов, и капитан остановился у крайних.

— Уж не сердись, не могли мы не взять её. Эй, сударыня, вы где? — позвал он кого-то.

Между двумя скамьями поднялась сонная голова. «Сударыня» вытерла рукавом слюни, размазанные по щеке, и зевнула.

— О не-е-ет. — Дэйкири шлёпнула себя ладонью по лбу. — Только не ты!

— Лилёк?! — взвыл я, не в силах сдержать удивления.

Лилёк поправила встопорщенную шевелюру и, бессмысленно моргая, уставилась на меня. Губы её растянулись в счастливой улыбке, и она вскочила с воплем:

— Братец!

С размаху прыгнула на меня всем весом и повалила на палубу.

— Это что за девица? — услышал я вопрос Олежи сквозь удушающие объятия Лилёк.

— Это Лилёк, Бездна её поглоти, — прокомментировала Дэйкири.

— Это, Олежка, сударыня Весна нас почтила, сама Лиле, — наставительно поправил дед Юралей.

— А-а, а вы её откуда знаете? — пробасил Олежа, будто что-то понял.

— Не верьте ей! Никакая это не Лиле! — ворчливо сказала Дэйкири. — С чего бы Лиле рождаться на севере и идти на юг, когда она ходит с юга на север? А это — прохвостка из нашей деревни.

Я уселся и отодвинул от себя выросшую до гигантских размеров Лилёк. Мы будто лет пять не виделись. Ещё месяц назад её можно было таскать на руках, а сейчас она была ниже меня разве что на голову и выглядела как минимум подростком, но никак не пятилетним ребёнком.

— Она украла нашего оленя! — Дикарка нависла растрёпанной вороной над сударыней Весной. — Где мой олень, Лилёк!?

— Ой, ну не тащить же его за море. — Лилёк всплеснула руками и, будто не замечая Дэйкири, обернулась ко мне. — Алекс, как я скучала.

Она умильно глядела на меня и снова протягивала руки для объятий.

— Ты бросила меня в лесу с сумасшедшей, — злым шёпотом ответил я.

— Ой, я знала, что вы с ней подружитесь!

Олежа откашлялся, привлекая внимание.

— Лилёк, вы, позвольте узнать, кто и куда направляетесь?

— С вами. — Она одарила Олежу невиннейшей улыбкой. — На континент направляюсь. Я Весна, княже, подвезёшь меня на своей ладье?

Дэйкири, стиснув зубы, уставилась на Олежу и, бешено поднимая брови, намекала на то, что ему в уши задувают пургу. Лицо князя из тупого непонимания просветлело, будто его коснулось утреннее солнышко, и озарилось улыбкой.

— Конечно! Сударыня, это честь для нас! С Весной-то авось не потонем!

— О, Анна, что за тупой медведь? — еле слышно простонала Дэйкири.

— Эй, княже, не к тебе ли пожаловали, да со свитой? — Дед Юралей отвлёк наше внимание от Лилёк и перенёс его на вновь прибывших.

— Княжна Алина! — вскричал Олежа и, позабыв про нас, ломанулся к подошедшей на причал девушке.

Я вытянул шею и увидел, что княжна, высокая, словно богиня, вышедшая из волн, улыбнулась ему нежно и любяще. Медно-рыжие волосы Алины россыпью косичек развевались на морском ветру, глаза щурились, прикрываясь пушистыми золотыми ресницами.

— Слушай сюда, Лилёк. Знай, что я не верю ни одному твоему слову, — злой голос Дэйкири около уха снёс дивное видение в Бездну и вернул на грешную Живу. — Не знаю, за каким синим бесом тебя понесло с нами на континент, но я слежу за тобой. Больше ты меня не обманешь.

Лилёк изображала непорочность.

— А то что?

— Расскажу всем, кто ты есть.

— Ой! Напугала Эру винишком, — засмеялась Лилёк и подмигнула мне, как бы говоря: «Послушай-ка, что она сморозила!»

Я держал мысли при себе, потому что никакого мнения по поводу личности Лилёк так и не сложил и вообще начал сомневаться, правильно ли перевёл значение слова «весна»? На Святой Земле это время года, но никак не девочка. Почему же и дед Юралей, и Олежа применяют это название к мелкой? Кроме того, меня смущала скорость, с которой она взрослеет. Может, она не одна? Если это не Лилёк, а её старшая сестра? Банда Лильков... Только этого не хватало.

Через ладью, распихивая мореходов, к нам протискивался дядя Михайло.

— Олежа сказал, эта тоже с вами? — Он занял место напротив и, открыв ящик-скамейку, стал складывать в него вещи. — И отчего вас, мелких, становится всё больше и больше? Ей мы платить не будем.

Дэйкири, не обращая внимания на ворчание дядьки, последовала его примеру и заняла скамейку около лежбища Лилёк. Я же озадачился вопросом, как буду выживать холодной ночью в открытом море на неотапливаемом корабле. Никак. Я же не умею цепенеть. На тетракостюм надежды минимум.

— Не бойся, братец, со мной не замёрзнешь, — сказала Лилёк, словно прочитав мои мысли.

— Что-то ты не похожа на печку, — вздохнул я и подполз к ящику дяди Михайло, пока тот отвлёкся, вытащил из него цветное покрывало и, решив, что для начала сойдёт, украдкой запихал в свою скамью.

— Ну и гадость. — Дэйкири изобразила, что её тошнит.

Я проследил за взглядом дикарки: Олежа и княжна Алина мило прощались, держась за руки. Прекрасную княжну, к моей странной досаде, вовсе не смущала слепота князя.

Но вмиг мне стало не до них. Посреди ладьи моряки натягивали тент и завершали погрузку. Ещё несколько минут, и мы отправимся в погибельное мореплавание. Мысли становились всё пессимистичней. Зная моё везение, всё пойдёт не так: шторм, дождь, снегопад — всё что угодно будет ждать нас в море. Но какой у меня был выбор? Команда заняла свои места, и Олежа, распрощавшись с рыжей княжной, поднялся на борт «Лучезарной».

— Стойте, — вскрикнула Дэйкири и пронзительным свистом промчалась по палубе к носу ладьи.

Неужели передумала плыть?

Но когда Дэйкири перепрыгнула с борта на причал, я увидел сидящую на мостках сморщенную, что сушёная косточка абрикоса, бабулю Томань.

— В чём дело? — окликнул Олежа, но ветер снёс его слова.

Я подошёл к носу ладьи, пытаясь рассмотреть, что происходит.

— Это наша бабушка, погоди минутку, — с этими словами я решил повторить прыжок дикарки и полез на планширь.

Дэйкири рыдала без стеснения, уткнувшись в грудь бабули. Я нерешительно потоптался, выжидая, когда она успокоится. Это обилие эмоций застало меня врасплох, ведь к этому моменту я уже уверился, что душевные чувства дикарке недоступны.

Но меня беспокоил ещё один вопрос: какого синего беса тут происходит? Бабуля едва передвигалась по норе — как она оказалась на причале Прополиса? Томань, утешавшая внучку, подняла голову и как-то недобро махнула мне рукой, Дэйкири очнулась и заговорила с бабулей на своём языке.

Я оглянулся на ладью: Олежа ждал наших действий, команда мореходов обеспокоенно переговаривалась, княжна Алина, окружённая свитой из пяти чтецов, так и застыла на мостках, вслушиваясь в незнакомую речь. Краем глаза я заметил, что на причал, грохоча о доски колёсами, въезжают цветные повозки, запряжённые сквелихаски.

Наконец ийрат о чём-то договорились, и Дэйкири, не обращая внимания на припухшие веки и шмыгающий нос, подскочила ко мне.

— Бабушка хочет плыть с нами. Скажи Олеже, что без неё я не поеду!

Она вцепилась мне в рукав и умоляюще заглянула в глаза.

— Ты с ума сошла?! Как она поедет? Она же не ходок. Ладно, море, а после? На руках её нести?

— Но до порта она добралась же.

— Каким бесом её сюда принесло?

— Она обернулась лисой — так её ноги ходят — и бежала по нашему следу. Она не хочет, чтобы я оставалась одна. Алекс, я не могу бабушку тут бросить, пожалуйста, возьмём её с собой!

— Разве ты не от них всех сбежала из деревни? Она знает, кто ты есть. Всё потеряет смысл! — возмутился я.

— Да, я хотела найти глупую свободу ото всех, но не знала, что бегу от себя! Поверь, без родных стало только хуже. — В чёрных глазах опять заблестели слёзы. Они скапливались на ресницах и текли по щекам. — Пожалуйста, если я снова её брошу, то никогда себе не прощу.

Из-за плеча Дэйкири я сердито уставился на бабулю.

— Если помрёт в дороге — не моя вина.

Я отцепил руки Дэйкири и, обернувшись к князю, крикнул:

— Бабуля с нами. Не возьмёшь — мы никуда не едем.

Князь пожал плечами — ему вообще всё было безразлично, по-моему. Олежа кивнул двум ближайшим морякам, те немедля поднялись с ладьи, в четыре руки подхватили лёгонькую старушку и внесли на борт «Лучезарной».

Пока они переносили Томань, я обернулся на повозки, остановившиеся на причале. Слишком знакомые повозки. Я прикусил сухие губы. Что за место сбора? Приблизил изображение: на козлах одного из фургонов сидел Шут, чью широкополую шляпу с бубенчиками невозможно было не узнать, через мгновенье из того же фургончика на землю спрыгнула лёгкая фигурка Софии. Шут что-то сказал ей и ткнул пальцем в нашу сторону. Она обернулась, будто всматриваясь. Не став мешкать, я заскочил на ладью. Сбрендившим ураганом промчался к корме, не зная, то ли спрятаться между скамейками, то ли залезть внутрь.

— Никак друзья твои приехали? — подначил дядя Михайло.

— Торговцы, — выдохнул я, в панике тряся Дэйкири, которая усаживала бабулю Томань около Лилёк.

Все три женщины испуганно слушали меня, не понимая причин паники.

— Алина! — прощально заорал Олежа, салютуя топориком.

Команда налегла на вёсла.

Дэйкири поднялась над кормой, чтобы разглядеть торговцев. Решив, что, раз мы отплываем, так легко меня не догонят, я последовал её примеру.

Ладья выполнила разворот, а княжна, стоявшая на мостках, развела руки в стороны и закричала, призывая волю богини. По телу Алины снизу вверх поползло каменное оцепенение, и она наполовину перешла в мир грёз. За спиной княжны по причалу неслась маленькая светловолосая девчонка в потёртой шляпе. На краю мостка она остановилась, и её глаза, полные узнавания и ужаса, встретились с моими. Я улыбнулся и, делая вид, что мне совершенно безразлична наша встреча, помахал ей. София даже не старалась изобразить дружелюбие. Губы её шевелились — она явно призывала Эру уронить что-нибудь тяжёлое на мою голову.

— Эй, София! — в ответ на это заорала Дэйкири.

И сделала руками такой неприличный жест, что бабуля возмущённо одёрнула её со скамейки.

— Дэйкири!

Я нервно хихикнул — сумасшедшая дикарка имеет своё очарование.

От проклятий Софии небо потемнело. Солнце затянулось чёрными щупальцами туч, но в этот момент княжна Алина полоснула себя по руке крохотным ножом, и её кровь брызгами ударилась о волны, благословляя нашу дорогу. Она сняла с запястья браслет из драгоценных камней, бросила его в воду, затем взмахнула руками и дунула так, что ветер наполнил парус безудержной силой стихии и подхватил «Лучезарную», унося её прочь от берега.

Я сполз по борту, наполненный лёгкостью от отступившего страха. Моряки взревели, приветствуя ветер, а Лилёк прыгала и радостно кричала им в такт:

— Хей, хей!

— Кто эта княжна? — спросил я у дяди Михайло.

Увиденное мне не понравилось: что ещё за волшебство? Тучи Софии, ветер Алины и перевёртыши. Либо тут серьёзно повсюду какая-то магия, либо на Живе всё-таки используют энергию амультары не только как барьер?

— Невеста нашего князя, — ответил дядя Михайло. — Известная чудесница, одарена самой Анной.

— Жаль, что мы её с собой не взяли.

— Мы и так с собой полсела твоего взяли, — дядька кивнул на бабулю и Лилёк. — Хватит с нас всяких баб.

Глава 11. Работа для Весны.

Дэйкири. Море Бальнавир. На ладье.

— «Я уже взрослая», — передразнила бабушка Томань. — Тоже мне! Это в тринадцать-то лет! Кто тебе сказал этакую ерунду?

— Хелла, — выдавила Дэйкири, с трудом поворачивая тяжёлую голову к бабушке.

— Когда Эра разум раздавал, Хелла, видать, не в ту очередь встала! И ты хороша, нашла кого слушать!

— И мама, — добавила юная охотница и отвернулась к морю в новом приступе тошноты.

— Скажешь тоже! Не могла Эленхета всерьёз такое сказать! — бабушка замялась на мгновение и ворчливо закончила: — Как бы то ни было, Дэйкири, наворотила ты дел!

Бесконечная качка дышащего бугорками волн моря доконала Дэйкири уже через несколько часов после выхода из порта Прополиса. Её тошнило. В неминуемую гибель среди морской бездны она уверовала в тот момент, когда берег Иордического острова растворился в туманной дымке. С тех пор минуло уже два мучительных дня.

Девочка руками и ногами вцепилась в брус, окаймлявший край борта, и каждое мгновение ожидала, что случайная волна ледяным языком слижет её тело в царство Данаи.

«Я стану отличной жертвой во славу Сварги. А почему бы и нет? Тогда бог ветров возьмёт ладью под опеку и доставит команду в целости до континента: одна маленькая девочка за тридцать спасённых душ. К тому же бестолковая. Изгнанница рода. Зачем ждать, когда морская царица заберёт меня? Лучше самой прыгнуть в пучину».

Но побелевшее пальцы не разжимались. Соль волны брызнула в лицо и очистила разум от безысходных мыслей.

— Каких дел бабушка? Сам Эра благословил меня уйти из дома.

— Как же, позволь спросить? — В отличие от Дэйкири, бабушка Томань переносила качку так спокойно, словно родилась на ладье.

При взгляде на команду у Дэйкири складывалось впечатление, что море ненавидит только её. Даже Алекс, уставившись в пространство, водил глазами, будто читая что-то невидимое, и не обращал внимания на колышущиеся за бортом волны. Лилёк — та вовсе оцепенела и дрыхла, завалившись между ящиками.

— В тот день, когда корабль чужаков рухнул с небес, Эра стал посылать мне видения в мире грёз. Это были сны о том, что ему нужна жертва. Я просила, и он дал мне шанс уйти в другую жизнь, доказать, на что я способна.

— Это было совпадение! — всплеснула руками Томань.

— Зря ты за мной пошла! — зло ответила Дэйкири, она была уже не рада, что бабушка нашла её и увязалась через море.

Девочка стиснула зубы так, что заныли скулы, она должна была сама пройти свой путь. Сама, без помощи доказать Эре, что способна быть воином и охотником, что способна справиться с любыми проблемами.

Бабушка тяжело вздохнула.

— О пресветлая, услышу твои слова! Да ты хотя бы понимаешь, что натворила, Дэйкири? У тебя нет больше ни семьи, ни дома. Ты убила кузенов. Племя такое не простит!

— Я и не собиралась возвращаться! Если бы я была мальчишкой, меня бы чествовали за победу над двумя противниками и за то, что я принесла Эре такую жертву. Я бы стала воином племени, а не изгоем!

— Но ты не воин племени, ты девочка! Эра не примет жертву от тебя, от женщины. Это был доблестный бой, Дэйкири?

Девочка прикусила губу. Раздула ноздри.

— Он принял. Я слышала.

— Что бы там ни было, я не позволю тебе, глупышка, остаться одной, — голос Томань стал обиженным. — Могла бы и поделиться с бабушкой своей затеей.

— Чтобы ты меня отговорила?

— Поучила бы уму-разуму. Хочешь быть охотницей — что же, будь, не постыдно, и я — молодая по лесу носилась. Но ты мнишь себя воином! Совсем честь потеряла, вон как вырядилась, где твои юбки? Почему у тебя мужские бусы в волосах? За кого ты себя выдаёшь?

Девочка отвернулась. Она знала ответ, но объяснять его бабушке не было смысла. С её появлением прошлое догнало Дэйкири, напомнило, кто она есть, оттрепало за волосы, натыкав носом в то, что она не воин, а девчонка, и никакие бусины в волосах и мужская одежда этого не изменят. И так обидно стало на душе, что злые слёзы замутили глаза.

«Слабачка! Глупая девчонка!» — обругала она себя.

«Хочешь быть воином, так будь им. А они не хнычут. Начни, наконец, менять свою суть! Стань тем, кем хочешь стать!» — будто чужой голос произнёс в её голове.

От этой мысли злая улыбка проступила на лице Дэйкири. Слёзы высохли.

— Эра дал мне шанс, благословил мою жертву. Теперь я могу стать, кем захочу, если докажу, на что способна.

Бабушка Томань, скрючив ноги, сидела между ящиками, куталась от ветра в покрывало и недовольно поглядывала на внучку.

— Одну я тебя не оставлю. Девочка среди чтецких мужчин! Срамота! А если случится что? — Она нахмурилась, и кожа на лбу сморщилась в грозную складку между бровями. — Будешь под присмотром доказывать, что собралась.

Чёрные глаза ийрат пересеклись, словно серпы, соскользнувшие с жертвенной плоти.

— Ты же в мир грёз собиралась?

— Теперь подождёт мир грёз. Мне ещё тебя, непутёвую, в жизни устроить придётся, — проворчала бабушка Томань.

Дэйкири, устыдившись своих слов, уткнулась лбом в край борта и тихим, уже смягчившимся голосом спросила:

— Ладно… Как там мама?

Алекс. Море Бальнавир.

— Код доступа подтверждён.

Сердце захлебнулось кровью от волнения и начало отстукивать в районе висков, а глаза забегали по строчкам видимого только мне описания составляющих амультар-дополнения.

— Невероятно! — вырвалось изо рта.

Но почему именно это дополнение? Из тех, что у меня были, его я откладывал дольше всех из-за непредсказуемости побочных эффектов. Тысячу раз пробовал подобрать код к добавленной силе, но ничего не выходило, а вот ключ к направленному взрыву подошёл с первого раза!

— Подтвердите согласие, и «направленный взрыв» установится в ваши глазные амультары.

А, да и бесы с ним! Хоть что-то! Лучше иметь такое оружие, чем вовсе ничего.

— Подтверждаю.

— Начинается установка.

Возник вращающийся кружок загрузки, он крутился и крутился, будто в замедлившемся времени. Неужели не установится? Разволновавшись, я до крови прокусил нижнюю губу.

Кружок крутился. Я откинулся на скамью, над нами нависало блёклое небо, затянутое серой сметаной туч. Масса облаков будто застряла, и даже ветру не удавалось сдвинуть её с места.

— Требуется перезагрузка, — наконец прозвучало в голове.

— Перезагружай, — нерешительно согласился я и провалился в темноту.

Прерывисто вздохнул и очнулся, как показалось, в то же мгновение. Эта дура умудрилась перезагрузить не только себя, но и всего меня! Не успел я обеспокоиться тем, насколько безгранично моим сознанием управляет центральная амультара, как она произнесла:

— Дополнение «направленный взрыв» установлено. Время накопления заряда — двадцать два часа. Для активации выберите мишень.

Перед внутренним взором появилось кольцо прицела, и я закрутил глазными яблоками, то приближая, то отдаляя фокусировку — безумно хотелось испытать приобретение. Мысль о том, что пиратское дополнение может взорвать мне голову и вообще не стоит этого делать посреди моря, спряталась в недра разума.

Но при попытке активировать взрыв передо мной засветилось оповещение:

«Заряд не накоплен. Приступить к накоплению заряда?»

— Да.

Неожиданно я ощутил прилив ликования. У меня есть оружие! Если на Великой горе не удастся снять центральную амультару с источника энергии, то я смогу уничтожить её взрывом, и просветы откроются. Я перелез через скамью к бабуле, которая о чём-то разговаривала с Дэйкири. Дикарка, впрочем, её не слушала, а лежала на планшире, свесившись головой за борт.

— Всё ещё тошнит? — я кивнул в сторону девчонки.

Бабуля развела руками.

— А меньше кушать надо! — крикнул я дикарке.

— Два дня уже не ем! Мне не дожить до континента, — простонала она, поворачиваясь и поднимая глаза, в которых чёрными волнами плескалось страдание.

Вопреки окружающей серости, моё настроение сияло радужным светом. У меня был план, как вернуться домой, было оружие, и если я не утону, то теперь ни один засов меня не удержит!

Захотелось поделиться своим счастьем и как-то отвлечь Дэйкири от мучений. Я достал укулеле из чехла, проверил, как натянуты струны. Лилёк ожила при первых звуках музыки, неуверенно улыбаясь, она уселась между скамейками и, разминая руки, сбрасывала сонное оцепенение.

В глазах дикарки появилось желание жить, и она заинтересованно повернула одно ухо в мою сторону. Пальцы забегали по струнам, наигрывая весёлую мелодию:

В дирижабле я летел

Да в окошечко смотрел.

Глядь: внизу девчонки!

Гуляют три сестрёнки.

Средняя сестрица мне

Вдруг запала в сердце,

Схомутала молодца,

Аж покинул небеса!

У-у-у-у-х-х-х!

Но девчоночки вблизи —

Не стихотворение.

На дикарском языке

Не вышли объяснения.

Опа-опа,

Из зубов ограда!

Не понравился я им,

Вот така досада!

Убегал я от сестёр,

Выпив валерьянку.

Подцепил не милую —

Злую грубиянку.

У-у-у-у-х-х-х!

Лилёк захлопала в ладоши.

— Ой, ну не так всё было! — расфыркалась Дэйкири, пряча улыбку.

— Медовуху будете? — предложил кто-то подсевший на мою скамью.

Оказалось, это был бородатый карлик, радушно протягивающий кружку. Дэйкири с отвращением высунула язык, а Лилёк, наоборот, вожделенно протянула руки.

— Нет уж! — Я шлёпнул её по ладони. — Тебе месяц назад и пяти лет не было, детям не наливают.

Чтобы не обижать гномика, бабуля Томань вежливо взяла чашу и, по-звериному сунув в неё язык, принялась лакать напиток. Гномик озадаченно поскрёб в затылке и покосился на меня, я пожал плечами: что дикарка, что её бабка отчудачивали вещи и похуже. Наверное, превращение в лису не оставалось без последствий и в их примитивных мозгах что-то путалось.

На звуки укулеле, к моему неудовольствию, стал подтягиваться скучающий народ: сам капитан, дед Юралей, подсел к бабуле Томань и неожиданно вручил ей ожерелье из ракушек. Гномик услужливо подливал медовухи разрумянившейся от мужского внимания бабуле. Мне оставалось только безмолвно удивляться. Лилёк, встретившись со мной взглядом, подмигнула и хихикнула, прикрывая рот рукой. Даже сквелихаски при звуках музыки стрекотнула ушами и развернулась в нашу сторону всем телом, отчего ладья наклонилась набок и едва не черпанула морской воды. Дядя Михайло, сидевший у подобия камина и нарезавший овощи, — и тот поднял хмурую голову и вытянул шею, прислушиваясь к происходящему.

— Сыграй нам «Песнь о сотворении мира», — потребовал белобрысый тощий парень.

— Да, давай, хоть поорем, а то чё так без толку бренчишь? — согласно зевнул его дубликат, судя по сходству — брат-близнец.

Впрочем, выглядели они оба весьма безразличными, словно зашли проверить, смогу ли я сделать этот унылый день ещё скучнее или не смогу. Исподлобья я зло посмотрел на дрыщеватых братцев, которых ветер не сдувал с ладьи лишь немыслимым чудом, но не успел отшить наглецов, потому что дед Юралей гаркнул:

— А ну, брысь по местам, бездельники, из-за вас «Лучезарную» уже на корму перевешивает.

Братья-меланхолики нехотя отступили, а дядя Михайло, насупившись, уткнулся в свой котелок. Сам Юралей не спешил покидать нашу компанию, похоже, ему просто не понравилось появление других возможных претендентов на бабулю Томань. Подтверждая мою догадку, дед скомандовал гному:

— Тимоша, сходи-ка, спроси у Олежи, отобедать не хочет ли пораньше?

Гномик Тимоша недовольно крякнул, но перечить капитану не осмелился и оставил позиции около бабули. А Юралей на пальцах принялся в чём-то объясняться с уже захмелевшей от медовухи бабулей Томань. Кажется, Дэйкири снова стошнило в море. Когда она обернулась, на глазах её выступали болезненные слёзы.

— Знаешь, что за песню они просили? — окликнул я её.

— Знаю, но пасечники наверняка и её переврали. — Девчонка харкнула за борт.

Но даже это привычное действие не превратило её в самоуверенную дикарку, которой она была на суше. Сейчас Дэйкири больше походила на промокшую и отжатую в стиральном барабане болезненную лисицу, и чтобы хоть как-то оживить её, я предложил:

— Может, расскажешь, как это было, раз уж знаешь правдивую историю?

Дэйкири улыбнулась кривозубым ртом, и на бледновато-жёлтом лице её проступил румянец:

— Внемли же, невежественный чужак! Давным-давно на перепутье тысяч миров из звёздного света родилась Жива. Небесная пуповина вскормила её и одарила способностью пробуждать земли, что спят в темноте мира грёз…

Я тронул струны в такт её напевному голосу, и счастливая Лилёк бесшумно хлопала, переводя взгляд то на меня, то на Дэйкири.

— Мир Живы — чист и непорочен. Не было в нём страха, войн и смерти. Пока Ингвар, второй бог мира грёз, не решил поискать в мире подвох. Взрезал он ткань Вселенной и открыл Бездну, из которой потекла зелёная тьма. — Дэйкири замолчала, выдерживая артистичную паузу.

Она позабыла о своих невзгодах и тошноте, уселась на край борта и разводила руками, показывая, как Жива боролась с Бездной и создала первородных близнецов.

— Вдохнула богиня в Эру и Анну свою звёздную силу и наказала им защищать новорождённую землю от происков Бездны. Сама она присела отдохнуть и задремала, обратившись Великой горой, и спит до сего дня.

Дэйкири знала эту сказку наизусть, у неё выходило складно и без запинки:

— Процветал мир Живы, покуда брат с сестрой не разделились на две стороны, как ночь и день, что никогда не ходят вместе. Отреклась Анна от брата своего, и оттого ослабли силы амультар, угасли молитвы чтецов, оглохли уши слышащих, потеряли голоса вещие, а боги, что скитались средь земель Живы, заперлись на Великой горе.

Дэйкири замолчала, знаменуя конец истории.

— Ерунда какая, — возмутился дед Юралей. — Не Анна виной разрыву! Эра — прохвост известный! Натворил опять своих чёрных делишек, зря его не прогнали с небесного престола!

— За Эрой сила и ум! — Дэйкири с готовностью вступила в спор. — Без него вы бы в пещерах дикарями жили!

Я фыркнул. Далеко ли ушла нора от пещеры?

— Эра — покровитель убийц и пьяниц! А сам известный плут и блудень. Он пытался продать сестру чужаку! Учу-хану! А почитают его только бесы, шаманы ночи и перевёртыши! Магия их и кровь нечисты, как и молитвы к чёрному богу.

Дэйкири обомлела от оскорблений, посыпавшихся в её сторону. Олежа, пришедший выяснить насчёт обеда, уселся на краешек скамьи, опасаясь перебивать спорщиков. Дикарка набрала в грудь воздуха и выпалила:

— А Анна слабачка! Ни на что не способна без Эры! Остальные братья её жалеют и терпят только потому, что она девчонка! Если бы не Эра, нас давно бы захватили чужаки из других миров, — с этими словами она припечатала меня взглядом к скамейке. — Анна, может, и добренькая, но одной улыбочкой не удержишь весь мир.

— Тут ты не прав, Дэйкири, — прогудел Олежа, но аргументов не нашёл.

Дед Юралей пришёл ему на помощь:

— Если бы Анна с братьями спустили Эру с поводка, он бы в каждого из нас амультару запихал, а весь мир превратил в бордель. А Аннушка сильна своей чистотой и мудростью.

Дэйкири зарычала, а Лилёк обернулась ко мне с восторженной улыбкой и влюблённым взглядом.

— Братец Алекс! Ты у меня такой талантливый!

От этого заявления я едва не выронил укулеле на доски палубы, смутился и перехватил её покрепче.

— К твоему сведению, мы с тобой не родственники.

— Сыграй ещё, братец! — Всю лишнюю информацию Лилёк пропускала мимо ушей.

Ей совершенно не было дела до баталии, разыгравшейся между Дэйкири и капитаном.

Дикарка со злым, раскрасневшимся лицом бушевала, как голодная армия, а дед Юралей отгораживался стеной ворчания, но не сдавал позиций. Очередной религиозный спор был прерван решительным Олежей: князь крутил головой, не успевая уловить смысл разговора, и в досаде треснул кулаком по скамье.

— Тихо! Так! Дэйкири, ты неправ. Анна — честь и доброта нашего мира. Эра — тьма и разрушение. И нечего тут спорить. Дед Юралей, пошли направление проверим.

Довольный присуждённой победой, капитан поправил смешную беретку с ушами и гордо удалился на нос ладьи вместе с Олежей. Дэйкири осталось только обиженно раздувать ноздри.

— Тупой медведь! Совершенно меня не слушает! — С досады она едва не выпала за борт.

***

Дни в нашем морском походе сливались в серу кашу, которая давно протухла на нижней полке холодильника. Лилёк и бабуля Томань подолгу спали в мире грёз, Олежа один раз превратился в медведя, но был до полусмерти накачан сон-травой и никого не побеспокоил, огромной тушей проспав превращение в мире грёз. Да ещё как-то ночью сквелихаски проголодалась, разгрызла мешки с припасами и слупила добрую четверть нашей еды. У Дяди Михайло осталась только премерзкая перлушка, и исключительно ей нам предстояло питаться до самого берега.

Настроение Дэйкири стало ещё хуже, чем было на суше, хотя раньше это казалось невозможным. Угрюмая и злая, она сидела в обнимку с деревянным ведром, которое ей подарил дед Юралей, и дремала, пытаясь по примеру бабули как можно дольше оставаться в оцепенении.

Вот так посреди ладьи, набитой народом, я остался в одиночестве и лежал, глядя в тучи, одолеваемый шёпотами и неразборчивыми голосами в голове. Как-то ранним утром, когда рассвет едва зарождался на краю моря, я вылез из-под одеял, больше не в силах слушать тошнотворные шелесты. Меня окружали спящие: каменные и деревянные статуи — бодрствовали только моряки, следившие за направлением. Я переступил через Лилёк, Дэйкири спала, прислонившись к скамейке. Не удержался и надел ей на голову ведро, к её счастью, пустое.

Зябкий утренний ветер вовсе не по-весеннему забрался под доху. Под его порывами звенели дикарские украшения на шапке, которую я натянул едва ли не до носа. Заполз на край борта и, цепляясь за канаты, свесил ноги между закреплёнными снаружи щитами. Центральная амультара бубнила, предупреждая о перегрузках, и так надоела мне, что я отключил её на время.

Вдали над волнами засверкал и открылся золотой просвет, однако добраться до него и проверить, в какой из десяти миров он ведёт, не представлялось возможным — уж слишком высоко он появился. В досаде я отвернулся от него и уставился в колышущуюся бездну. Голоса в голове как будто стали чётче, слились с морем в единый ритм, и я подумал, что слышу, как поёт вода. Непроизвольно напел этот мотив, состоявший не из слов, а скорее из отдельных слогов и букв, но оборвал себя, заметив, как громадная волна появилась из-за тумана, возвысилась к небу и разбилась о борт, качнув «Лучезарную» своим ударом. Я вжался в натянутый канат, закрываясь от брызг. Пеной от высокой волны на планшире осталась женщина, она расправила платье и повернула ко мне полупрозрачное лицо.

— Чтимы близнецы, зачем ты призвал меня?

Я молча таращился на это существо, полностью состоящее из воды: одежда и волосы женщины струились пузырями морской пены и скатывались с бортов.

Она рассмеялась, и брызги от её волос попали мне на лицо.

— Испугался? Али не понимаешь?

Она повторила вопрос ещё на нескольких языках, а мне стало стыдно за эмоциональную перегрузку, и я улыбнулся одними губами, делая вид, что общаюсь с водой каждый день.

— Здравствуйте, э-э-э… Я нормально. Вам позвать кого-нибудь? Может, капитана или князя? — Я обернулся, обшаривая глазами палубу, но поблизости были только моряки, имён которых я не знал, и, к моему огорчению, они не оборачивались и не замечали утренней гостьи.

Она непонимающе заморгала.

— Позвать? Не-ет, мне не нужен никто. Это же ты меня позвал, так чего хотел? — Она улыбнулась жемчужными зубами, заправила пенные кудри за ухо и закрепила морским цветком выбившуюся прядь. — Я — Даная, не узнал?

Я молча пялился на просвечивающую через её тело ладью. Даная щёлкнула пальцами у моего носа.

— Но я вас не звал!

— А слышала, что звал, иначе чего же я пришла?

Даная повеселела, глядя на мою поглупевшую физиономию, и пена забурлила на её голове, орошая брызгами палубу.

— Шаманишь, значит, тут без толку, ну, да я не в обиде. О! — Она хлопнула в ладоши и повернулась, рассматривая деревянные фигуры. — Да вы везёте саму Весну на материк!

Я бросил взгляд в то место, где спала Лилёк. Вздохнул:

— Везём... Что-то.

— А куда путь держите?

— Куда Лилёк — понятия не имею... А мы — в храм какой-то...

— О! Хорошее дело! С богами поговорить?

— Вроде того. — Я вспомнил об Олеже и добавил: — С Анной пообщаться хотим.

— Ах! Замечательно! Передай и ей привет, если встретишь! Только вот... Её нет дома.

— В смысле?

— Ну, не видишь что ли: Аннушка на небе с каждым днём всё тусклее? Весна уже, а она еле греет.

Я поглядел в сторону восходящего солнца, пытаясь понять, правда ли оно тусклее, чем обычно:

— И что это значит?

Даная пожала плечами и брызнула шуршащим песочным смехом, прижав ко рту кулачок. Какая-то истеричная она немного.

— Нет её дома, погулять, может, ушла, или заболела. Что же ты обвиняешь меня? Я не нянька, не приглядываю за ней. — Она фыркнула и соскользнула в воду, слившись с ней воедино.

Я склонился над волнами, пытаясь разглядеть чудодивное существо, но Даная исчезла. Меня схватили за капюшон и отдёрнули назад.

— Осторожно! Свалишься же!

Я недовольно обернулся на подошедшего — усатый витязь выпустил меня и тоже выглянул за борт. От резкого движения у него, похоже, вступило в спину, потому как он схватился за поясницу и прокряхтел:

— Потерял что?

Я не ответил. Может, привиделось всё же?

— Знаешь, кто такая Даная?

— Душа морей? — будто сомневаясь, спросил витязь.

— М-м… — неопределённо согласился я. — Кажется, тут была только что.

Витязь бросил ещё один настороженный взгляд на воду и со вздохом уселся на ближайшую скамью.

— Ох, не нравится мне это. Медведи, скитальцы, мореплавания, сейчас ещё и Даная. Устал я от чудес. Не к такому готовился, когда в доглядный отряд к Олеже шёл. С этакой жизнью ни дома, ни семьи не заведёшь, в итоге и помрёшь без вести.

— Во дурак! — встрял в разговор узкоглазый дружинник, поднявший сонную голову из-за ящиков. — У меня в городе жена осталась, две любовницы и сын! Воля, ну скажи ради богини, куда как не в поход мне от них свинтить?

— Спи-ка дальше, Боталыч, — раздражённо ответил первый витязь.

Боталыч зевнул и скрылся за ящиками. Воля осуждающе покачал головой и вздохнул так печально, будто на его плечи давила вся тяжесть морских глубин. Несмотря на то, что лицо его было юным, сам он казался дедком, охающим и уставшим от жизни, мысленно я назначил имя витязю — Молодой дедушка.

С другой стороны от нас высунулась ещё одна физиономия.

— Николя-я-я... — расстроенно начал Молодой дедушка и, смутившись моего присутствия, оборвал себя на полуслове.

Но Николя закивал и подбодрил парня:

— Не тушуйся, Воля. Расскажи, какое горюшко у тебя?

Молодой дедушка что-то забормотал под нос, Николя сочувственно поддакивал. Я не слушал. Солнце поднималось над морем, согревая воздух и пробуждая команду к жизни. Мир наполнился разговорами, захлопал развёрнутый парус под порывом весеннего ветра, даже захотелось снять шапку и почувствовать его тёплые пальцы в своих волосах. Тут же замёрзли уши и засопливил нос, но никогда я так не радовался теплу, как после ледяной зимы на Живе.

Бам! Это Дэйкири стукнулась ведром о борт.

Я расхохотался, а она, красная от гнева, со злющим лицом сняла с головы ведро.

— Это твои штучки, Алекс! — завопила девочка и вскочила с намерением напялить ведро на меня.

Я увернулся и спрятался за бабулю, та тоже проснулась и, блаженно прищурившись, затянулась трубкой. Дэйкири засопела и принялась обходить бабулю. Я закружился в другую сторону.

— Кыш, кыш, — зафыркала бабуля, разгоняя нас, будто надоедливую мошкару.

Но уже к полудню моё прекрасное настроение улетучилось, как проглоченное мороженое, — от него остались только насморк и саднящее чувство в горле. Из головы не шли слова Данаи, она сказала, что Анны нет дома. Ну и что это меняет? Значит, поход затеян зря? По-хорошему предупредить бы Олежу. Но как я без него доберусь до горы? Нет уж. Путешествие и так с самого начала не имело смысла. Богини не существует! А так поможем хотя бы мне.

Однако, вспомнив переливающуюся на солнце морскую волну, принявшую обличие женщины, я подумал, что существование богини не так уж и невозможно. Но откуда Данае знать, что там, на горе? А если Анна уже вернётся, когда мы доберёмся?

Да нет никакой богини и не было! А о чём Олежа не узнает, то его и не расстроит.

Варево дяди Михайло тянулось вязкой безвкусицей во рту, а вокруг разговаривали о какой-то зубной ерунде.

— Эта мягкая щёточка будет прочищать твой рот, — с важным видом доказывал юноша с щёгольскими усами и длинной волоснёй, собранной в косу.

В руках он вертел ёршик на деревянной палке.

— Это в рот пихать? Тоня, никак тебе Эра эту мысль подсказал? — ужаснулся гном Тимоша.

— Лучше в задницу себе засунь этот очиститель, глядишь, веселее станет, — посоветовал Боталыч.

Тоня обиженно отвернулся от ехидных товарищей и пошёл искать утешения у Николи, сидевшего поодаль с закрытыми глазами. Нижняя половина тела витязя пребывала в каменном оцепенении мира грёз. Николя очнулся, что-то восхищённо воскликнул, и они принялись обсуждать новейшую «зубную щётку». Я бы не отказался от такой, будь она раза в четыре поменьше, этой же щёткой можно было прочищать унитазы.

— Это кто был? — шёпотом спросила Дэйкири у подсевшего Олежи.

— Наш лекарь, — самодовольно сказал князь.

Я хмыкнул:

— Зубной?

Олежа поскрёб небритый подбородок.

— Ну, может, и зубной.

— А это на корабле единственный врач? — с подозрением поинтересовался я.

— Конечно! Где я тебе двоих добуду?

— А раны он шить умеет, если что? — Дэйкири учуяла мою мысль и слегка встревожилась.

— Тоня, раны шить умеешь? — окликнул Олежа.

Лекарь обернулся через плечо и скорчил недовольную рожицу.

— Чего ради? Зуб — не орган, цирюльник — не лекарь, — ехидно сообщил Боталыч.

— Он нас не спасёт, если что, верно? — спросила Дэйкири у Олежи.

— Да что может случиться? Не переживай, па-арень.

— Ну, не знаю... Медведь покусает?

Олежа снисходительно покачал кучерявой головой.

— Да, от медведя не спасёт. Глупенький, так ты не лезь к медведю, он и не нападёт, поди.

Дэйкири посмотрела на него, как на дурачка.

— Вообще-то, я про тебя.

— А при чём тут?.. А-а-а.

Я слушал вполуха, размышляя о своём. На что я надеюсь в святилище? Что амультара стоит на самом видном месте? Даже если отыщу и уничтожу её, точно ли просветы начнут открываться повсюду? Однако тревога привела лишь к тому, что к вечеру голова взорвалась болью прорезавшихся голосов, и меня приплющило к скамье. Невозможно было даже присесть или слегка оторвать голову от лежанки, потому наутро я очнулся в той же позе: тело будто примёрзло и не хотело шевелиться, слюна, стёкшая по щеке на доску, застыла сосулькой. Похоже, что вчера меня выключило от перегрузки.

— Эй! Олежка! А ну, не лезь! Ну, куда?! — пробился чей-то вопль через моё покрывало.

Святой Господь, почему же так холодно? Я свернулся калачиком, пытаясь согреться.

— Ну как? Крепкий?

— Крепкий!

— Помилуй и защити, пресветлая Анна!

Я спрятал уши под шапку. Почему так шумно? Что за базар поутру?!

— Слезай давай, дед!

— А выдержит?

— Вы-ыдержит.

— Эра, ты услышал мои молитвы? — я различил голос Дэйкири.

После этого уже не смог сдержать любопытства и вылез из-под покрывала. В чём тут дело? Все, кто проснулся от каменного сна, столпились у левого борта и галдели так, будто князь объявил им внеплановую выдачу зарплаты.

Дэйкири свисала на канатах и вместе со всеми пялилась на что-то внизу. Мне показалось странным, что одновременно было слишком шумно из-за гомона и слишком тихо — не слышно привычного плеска волн. Сели на мель? Я подскочил к Дэйкири и уставился на воду за бортом: море замёрзло.

— Так не бывает! — возмутился я и прыгнул на лёд, чтобы удостовериться в его прочности.

Сделал я это, не будь дурак, не первый — князь и капитан уже расхаживали по застывшей воде, сквелихаски бегала вокруг ладьи и обнюхивала подозрительную поверхность. Если лёд выдержал огромную псицу, значит, не обвалится и подо мной.

Лёд был твёрдым, и я отбил пятки, а после приземления с трудом разогнул колени, но, сделав вид, что всё так и задумывалось, обернулся к Дэйкири, которая вытягивала шею, но ещё не решалась спуститься.

— Струсила?

На это предположение она оскалилась и прыгнула вниз, бухнулась на колени и принялась неистово благодарить Эру за ниспосланную ей твёрдую «землю» под ногами. Самые любопытные мореходы посыпали следом за ней.

Я не разделял радости девчонки. Докуда дотягивался взгляд, море покрывала прочная ледяная пелена, а «Лучезарная», слегка наклонившись на один бок, застряла во льдах. Всё это грозило нашему путешествию неминуемой задержкой.

— Княже! Провалишься же! — Дядя Михайло возмущённо тряс поварёшкой, не спеша сходить с палубы.

— Не, дядь Михайло, он прочно схватился, — довольно проорал Олежа, ударяя одной ногой по льду.

Дед Юралей с насупленными бровями молча обходил ладью, Олежа с тупой счастливой рожей бежал за ним. Я решил узнать, надолго ли это замороженное явление, и догнал командующую парочку.

— И часто тут такое?

— Никогда, — буркнул капитан.

— В смысле?

— Бальнавир не замерзает ни зимой, ни летом. — Дед Юралей остановился и, скрестив руки, строго посмотрел на нас с Олежей.

Тот, наконец, снял дурацкую улыбочку с лица и со всхлипом втянул воздух.

— Это Сивий разгневался на нас?

— Похоже…

Слепой князь вздохнул и невнятно проговорил:

— Придётся ждать, пока растает… Что делать-то?

— А если придётся ждать неделями? У нас припасов не хватит. Твоя Ульгада ещё жрёт как не в себя.

Чтецы призадумались.

— Нужна жертва богам, — наконец тихо промолвил дед Юралей, обращаясь к Олеже.

— И что предлагаешь? Кого-то из команды? Нет уж! Своих ребят я не отдам, — встал в позу наш благородный князь.

Кто же тогда? Чья жизнь станет глупой ненужной жертвой? Мысли мухами стучались о стенки черепа. Кто здесь самый лишний? Я или бабуля? Дэйкири им нужна, её не тронут. Или снова Лилёк? Её уже хотели сделать жертвой этим ненасытным, жаждущим крови богам, но нет, скорее всё-таки мы с бабулей. Плохо.

— Позовите Лилёк, — громко сказал я.

Дед и князь растерянно замерли, а я без всякой уверенности завопил:

— Лилё-ё-ё-к!

Команда начала передавать мой призыв. Вскоре с борта свесилась недовольная и растрёпанная голова малявки.

— Чего надо?

Она протёрла глаза и зевнула. Здесь все, в том числе и душа морей Даная, твердят, что это не самая обычная девочка. Сейчас и проверим. Я развёл руками, показывая ледяное безобразие.

— Сделай что-нибудь, сударыня Весна!

— Ох, охолонись, Алекс, она не Весна. — Дэйкири, невесть откуда появившаяся рядом со мной, закатила глаза. — Ладно Тупой медведь поверил, но ты-то куда?

Лилёк растерянно оглядела застывшее море и обращённые к ней лица, легко спрыгнула на лёд и топнула босой ножкой по замёрзшей воде.

— Куда Даная смотрит, ё-моё?

И пошла навстречу солнцу. Я побежал за ней.

— Ты пешком пойдёшь?! Лилёк!

Она остановилась, её длинные волосы поднялись, будто их раздул невидимый ветер.

— Тут пригодятся мои помощники.

Лилёк сделала глубокий вдох и свистнула. С порывом ветра, влившимся в её свист, вокруг закружились белые прозрачные искры птиц.

— На ладью! Все! — скомандовала девочка.

Никто не стал мешкать. Мореходы неотрывно следили за сударыней Весной и, как только она отдала приказ, полезли на судёнышко, словно испуганные коты.

Олежа схватил нас с Дэйкири за воротники и одним богатырским движением закинул на нос корабля, за нами через борт перемахнула Ульгада. Я, прикусив губу, ждал, что же произойдёт. Дэйкири молчала, очарованная зрелищем светящихся птиц.

— Защити Анна, благослови Сварга, — тихо шептали за спиной.

— Эге-гей! — закричала Лилёк.

Этот звук, словно молния в ледяной пустыне, ударился об лёд. Трещина побежала от носа «Лучезарной» к ногам девчонки.

Не оглядываясь, Лилёк помчалась вперёд. Босая девчонка в белом платьице неслась по льду, а он трескался вслед за ударами её ступней. Трещина обогнала девочку, и порыв ветра подбросил маленькое тельце в воздух. Вихрь встряхнул Лилёк и подвесил на нос ладьи.

— Кто это смеет вставать у меня на пути? — весело кричала Лилёк. — Полный вперёд, капитан!

Ветер срывал шапки, команда заняла свои места, готовая спустить парус, а Лилёк смеялась:

— Сива, ты? Моё время пришло!

Она набрала воздух в лёгкие и запела. От её голоса у меня загудело в груди, задрожали голосовые связки. Лилёк, стоя на носу «Лучезарной», вскинула руки, словно древняя жрица. Поддаваясь её воле, океан всколыхнулся перевёрнутыми глыбами льда, освобождая дорогу. Спущенный парус затрепетал под стонами и рыданьями ветра, и ладья рванула меж вздымающихся льдин.

— Эге-гей! — взревела команда, поддаваясь вибрирующему пению Лилёк.

Я тоже орал невразумительные боевые кличи, восторженно вскрикивала Дэйкири, вцепившись в канат. Олежа угрожающе махал кулаком кому-то в небесах, а Лилёк всё пела и пела, слившись с бурей и будто став нашим парусом.

Море взметнулось дыбом за бортами ладьи, а Лилёк не затихла до тех пор, пока льды не сменились чистой морской гладью. Тогда она обернулась, озарённая солнечным ореолом, в развевающемся белом платье, и улыбнулась, птицы растворились в воздухе.

— Лиле, — благоговейно произнёс Олежа. — Ты сделала чудо!

Она не слушала, спрыгнула ко мне, взяла за руки.

— Ну, что скажешь, братец? Доволен?

Лилёк стояла вровень со мной, глаза в глаза. За это утро Весна будто повзрослела ещё на несколько лет.

— Всё ещё сомневаешься во мне, Злая Девочка? — Лилёк хлестнула Дэйкири волосами по носу. — А теперь, благородные судари, я хочу сходить в мир грёз, если вы не против.

Кто бы тут мог хоть слово вымолвить! Дядя Михайло истово осенял себя и всё вокруг знаком Анны. Так и не выпуская моих рук, Лилёк закрыла глаза и мгновенно одеревенела, а я оглянулся на Дэйкири.Она с трудом отвела взгляд от Лилёк, лицо её выражало растерянность. С губ Олежи медленно скатилась улыбка.

— Лиле назвала тебя девочкой? — нерешительно спросил он.

Слух у него, в отличие от зрения, слишком хорош. Дэйкири покраснела и убежала на корму, скрывшись из виду. Князь повернул подбородок в мою сторону, ожидая объяснений.

— Я тебя умоляю! Как можно было поверить, что она мальчик?! — с раздражением сказал я, решив, что лучшая тактика — нападение.

Олежа присел на скамеечку.

— Ты знаешь, медведь часто играет со мной в дурные шутки и закрывает некоторые из своих глаз. Но мне казалось, она одета как мужчина и в волосах знаки отличия...

Дэйкири сбросила на меня объяснения и смылась, а мне же никак не удавалось отступить, потому что руки были стиснуты деревянными ладошками Лилёк.

— А ты, случайно, не девочка? — с подозрением спросил Олежа, повесив голову.

— Нет.

— Но ты не её брат?

Я наконец-то выскользнул из лап Лилёк, едва не вывихнув большой палец. Что за внимательность некстати проснулась в нашем Тупом медведе?

— Сводный, говорил же.

Я помахал ему ручкой и поспешил сделать ноги, однако вслед мне донеслось:

— Никак не могу понять, из какого ты народа. Странно пахнешь, не по-здешнему.

— Ну, что он сказал? — Дэйкири выглянула из-за спины бабули.

— Выкинет тебя за борт, — ворчливо ответил я.

Дэйкири ссутулилась и, яростно терзая кругляшку на рукаве, спросила:

— Ты врёшь опять, да?

— Ага, куда он без тебя денется?

Дикарка еле заметно улыбнулась.

Глава 12. Дух тьмы.

Олежа. Устье реки Ольги.

— Княже, это не самое умное решение, — бухтел дядя Михайло.

Олежа упрямо сжал челюсти и промолчал в надежде на то, что от него отстанут, однако из-за спины заканючил тоненький голосишко кого-то из близнецов — Феди или Кози:

— Да, княже, мы полмесяца в море, хоть бы в кабачок забежали поесть нормально!

Олежа терпеть не мог ругаться и нарываться на конфликт, но его раздражало, что все решения, которые он принимал, в отличие от приказов его матери, кюнг-яры, всегда подвергались сомнению. Медведь в его душе почувствовал обиду хозяина и встрепенулся: «Князь я, в конце концов, или кто?»

— Федя, Козя! — рыкнул он так, что близнецы отшатнулись.

И, сам испугавшись своего голоса, мгновенно смягчился и договорил примирительно:

— Николя сказал, нам не следует заходить в город, и я ему верю. В ближайшей деревне припасы пополним и отдохнём.

Братья, всё ещё испуганные, приняли объяснения, но на дядю Михайло это не подействовало.

— Твой Николя… Никакой не медиум, а больной на голову. Почему мы слушаемся сумасшедшего?

Николя выглянул из-за ящика и подбадривающе замахал руками, Федя и Козя никуда не уходили, дети ийрат вытянули шеи, прислушиваясь к дяде Михайло, а у Олежи, как назло, не было резонных доводов. Бывало так, что он чувствовал верное решение, но объяснить его не мог, а дядя Михайло успешно выставлял его дурачком при подчинённых. Поэтому, не найдя нужных слов, князь сердито сказал:

— Моё решение — и всё тут, нечего спорить. — И, отвернувшись, направился на нос «Лучезарной».

Дэйкири. Устье реки Ольги.

Когда Олежа ушёл, Дэйкири перевела суть спора бабушке Томань.

— А который из них Николя? — спросила бабушка после объяснений Дэйкири.

— Ну, вон тот, придурковатый, — девочка указала на пасечника, сидящего с отстранённым видом и томно глядящего в облака.

Бабушка закивала, разглядывая парня.

— Ну? Думаешь, он правда медиум? — поторопила её Дэйкири.

— Чудно́й… Может, и в самом деле с миром грёз говорит.

С левой стороны ладьи сквозь туман проступил фиолетовый, вздыбленный, что гребень спящего дракона, берег материка. Очарованная зрелищем приближающейся земли, Дэйкири забралась на борт, на краю которого уже сидели Алекс и проснувшаяся от долгого сна Лилёк. «Лучезарная» прошла так близко от берега, что можно было разглядеть не только громоздящиеся друг на друге дома портового города, но и народ, снующий по причалу.

— Как теплом веет! — вздохнула сударыня Весна и блаженно улыбнулась.

— Не хочешь рассказать, кто ты такая, Лилёк? — одёрнул малявку Алекс.

Дэйкири затаила дыхание и постаралась не моргать, чтобы не выдать своего интереса в ответе девчонки.

— Чтецы говорят, что я Весна.

— И что это значит? Ты типа богиня? Или время года?

— Ха-ха. Нет. Не то, и не то. Не знаю я. — Лилёк капризно поджала губки.

— А куда же ты тогда едешь? — продолжил расспросы Алекс.

Лилёк всплеснула руками.

— Ах, братец! Сколько любопытства! Я же не спрашиваю тебя, кто ты и откуда, и главное, что собираешься делать!

Рассерженная девчонка вскочила на ноги и ухватилась на канаты.

— Ладно, ладно, ты права. Не сердись. — Чужак потянул её за рукав.

Но Лилёк не ответила, она прикрыла веки и, мгновенно погрузившись в мир грёз, так и застыла на краю борта. Дэйкири и Алекс переглянулись.

— Она слишком быстро это делает — цепенеет, верно? — заметил чужак.

— Да. После того, что она сотворила в море, я могу поверить: она и вправду Весна, — еле слышно пробормотала Дэйкири, опасаясь, что Лилёк подслушает их из мира грёз.

Ладья забрала правее и повернула за холм, скрывший заморский город своей покатой спиной. Во время манёвра все моряки взялись за вёсла. Всклокоченное талыми водами устье реки Ольги встретило путешественников отвесными берегами, на которых не росло ни одной захудалой берёзки. Дэйкири подумала, что на Иордическом острове не встретишь таких лысых и высоких склонов, сразу видно — материк. Наверное, здесь и леса другие, и жизнь по-иному устроена.

Как ни странно, морская болезнь отпустила Дэйкири, как только судно приблизилось к берегу, поэтому девочка впервые наслаждалась мягкими порывами ветра и любовалась незнакомой землёй. Она единственная из своего племени забралась так далеко от дома. Ну, исключая бабушку, конечно. Вспомнив о ней, Дэйкири обернулась и увидела, что Томань раскурила трубку и задумчиво поглядывала в её сторону. Им нужно было кое-что обсудить, и девочка решила, что сейчас подходящее время.

— Бабушка, ты знаешь, скоро мы разделимся: половина пойдёт в святилище близнецов, а половина останется на ладье. Я думаю, тебе нужно остаться, — Дэйкири старалась говорить уверенно, но в глубине души опасалась, что бабушка не согласится.

Томань пожевала губами что-то невидимое.

— Дэйкири, я хочу тебя предупредить: не стоит доверять этим мальчикам.

— Что ты имеешь в виду? Кому?

— В первую очередь ему. Его глаза светлы, но душа таит темноту, — бабушка кивнула на Алекса. — У него натура: только для себя брать и взамен не отдавать ничего.

Дэйкири фыркнула.

— А раньше он тебе нравился.

— Нравился. Пока не свёл тебя из дому.

— Ха-ха! Он?! Меня?! — Дэйкири вскрикнула так, что сидевший рядом Воля подпрыгнул и испуганно обернулся, едва не выронив книжицу из рук.

Зажав себе рот ладонью, Дэйкири намного тише произнесла:

— Меня никто не уводил. Я объясняла тебе, это было моё решение.

— Что-то пока мальчишка на нас с неба не свалился, ты не рыпалась. — Томань наморщила нос.

Дэйкири слушала её со вскипающим недовольством в душе: бабушка даже не могла поверить, что Дэйкири сама решила уйти. Что бы девочка ни говорила, она её не слышала. Томань по-своему поняла её молчание.

— Вот. Поэтому никуда тебя, глупую, одну не пущу. Ты же сама мне говорила: обманул он нас всех. Обманет и ещё раз: у него не наш разум, чужой. Кто знает, что у него там в голове затевается.

— Бабушка, но как он может быть для меня опасен? Нас теперь ничего не связывает. Платит-то мне Олежа.

— Олежа… — Бабушка повела носом, словно хотела учуять князя. — Ага. Это медведь-балбес-то?

— Да! — раздражённо согласилась Дэйкири.

Она уже десять раз всё объясняла бабушке, но та успешно пропускала мимо ушей самые важные вещи.

— Это который использует зрение медведя и держит его взаперти? Эти высокородные чтецы никого равными себе не считают. Для него и ты — дикая, что зверь лесной. Завезёт тебя куда подальше, да и бросит. Что ты одна будешь на материке делать?

Дэйкири издала вой разочарования. Упрямицу не переспорить! Она по-прежнему считает её маленькой и наивной девочкой, которую могут обдурить даже глупые мальчишки.

Алекс. Река Ольга.

Мы шли вверх по реке около недели, но с каждым днём ладья натыкалась на льды всё чаще и чаще. Окончательно мы поняли, что пришло время расстаться с нашим судёнышком, когда Ольга впала в огромное озеро, которое и вовсе не слышало о приходе весны и пребывало в сонном оледенении.

Мы высадились на правом берегу, величественная сквелихаски Ульгада первая соскочила с борта и начала носиться вокруг, как щенок, радуясь возможности размять лапы. Найдя место посуше, дядя Михайло уселся сортировать припасы. Почти всё закончилось, кроме трёх мешков перлушки, которая так приелась мне за время нашего плавания, что возникали недобрые мысли — незаметно сжечь её как-нибудь ночью.

Пока делили еду, разбирались, кто останется на ладье, кто пойдёт в Колыбель, пока уговаривали бабулю Томань остаться на «Лучезарной», а она изображала, что не понимает ни слова, начало смеркаться. Наш доблестный командир Олежа принял решение: заночевать здесь же. Несмотря на то, что лёд на Ольге уже вскрылся, по берегам всё ещё оставался снег, и я с содроганием представил очередную ночёвку в сугробах.

Однако чтецы — не такие одичалые психи, как племя Дэйкири, на берегу они соорудили большую палатку с дымоотводом, в центре которой установили походную печку и прикрутили к ней трубу. Только палатка оказалась рассчитана лишь на половину отряда, и всей команде в ней было тесновато. Лилёк наморщила нос, когда тридцать мужиков втиснулись внутрь, взмокли и разделись.

— Спасибо, я посплю на улице. И на ужин меня можно не звать, — задрав нос, заявила Дэйкири и ушла в леса.

Бабуля проводила внучку понимающим взглядом, но сама на улицу не попросилась. Мне же в палатке спалось отлично. К середине ночи чтецы окаменели, и духота выветрилась. Поутру, нехотя выпутавшись из одеяла, я обнаружил, что Лилёк, спавшая рядом со мной, исчезла.

— Лилёк, — неуверенно позвал я, ища её взглядом.

Девчонка могла всего лишь выйти погулять, но странное предчувствие кололо мне душу, словно подгнившая заноза. Перед завтраком я обежал все окрестности стоянки кругом, но Лилёк так и не нашёл. Из-за кустов, позёвывая, выползла Дэйкири.

— Не видела Лилёк? — без предисловий подскочил я к ней.

— Ты опять потерял Соплежуйку? — На лице дикарки отразилась скука. — Ну, ничего нового.

— Может, она вышла ночью и заблудилась в темноте?

— Брось ты. Она просто ушла. Ей нужно было на материк, а дальше она с нами идти не обещала.

У меня опустились руки, непрошеный стебелёк обиды пророс и уколол в сердце. Она даже не попрощалась. За эти мысли я разозлился на себя и больно укусил руку, чтобы отвлечься. Ой, ну с чего я переживаю за сумасшедшую девчонку? Ещё, чего доброго, у меня на Живе появятся друзья. Упаси Святой Господь от таких привязанностей!

— Она вернётся ещё. — Дэйкири внезапно хлопнула меня по плечу. — Побегает и опять прискачет. Как же она без своего любимого?

Я так обалдел, что даже не отбросил её руку. Дожили. Дикарка меня утешает. Вернулись в палатку. Пока Дэйкири убежала на раздачу каши, я собрал вещи. На чехле от укулеле лежал небольшой нож с зазубринами на лезвии. В нём самом я не заметил ничего особенного, но к рукоятке был прикручен живой цветочек. Я улыбнулся. Всё-таки Лилёк не смогла уйти без прощального подарка. Цветок я убрал в карман, а нож завернул в тряпицу и запихал в чехол.

Олежа. Берег реки Ольги.

— Дед, ты что, с ума сошёл? — возмутился Олежа после того, как дед Юралей во всеуслышание заявил, что тоже пойдёт в святилище близнецов.

Дядя Михайло раскашлялся, выражая своё возмущение то ли тоном Олежи, то ли решением Юралея.

— Если идёт Томань, у которой ноги не ходят, то я тем более осилю, — настаивал дед.

— А кто с ладьёй останется?

— Пашенька за главного побудет, справятся без меня несколько дней-то.

— Де-ед! Поход займёт не несколько дней! До Колыбели ещё идти и идти, а у нас с собой ни хаски, ни салазки. — Олежа схватился за голову, впрочем, слегка преувеличив их проблемы.

— Как это? Сквелихаски зря, что ли, из Прополиса волокли? Поди, и телегу взяли. Дядя Михайло вон с собой целый княжеский сервиз прихватил с печкой. Ты хочешь сказать, что до горы волоком это всё потащишь?

— О, Анна! Мы соберём телегу для вещей, но в ней ехать негде будет, а тебя я на себе волочь не стану.

— Кто кого ещё поволочёт, Олеженька. — Дед Юралей самоуверенно погрозил князю пальцем.

— А можно я вместо него на ладье останусь тогда? — Воля, помогавший дяде Михайло разобрать печку, с затаённой надеждой покосился на Олежу.

— Нет, Воля. Ты идёшь.

Воля обречённо вздохнул, принимая решение князя, а Олежа похрустел пальцами и продолжил, обращаясь к деду:

— Путь нелёгкий. Дорога снежная.

— Весна на материк уже прибыла, знать, растает скоро твоя дорога.

— И будет грязища.

— Олежа, не спорь со мной. Прояви уважение.

Князь размышлял так усиленно, что голова разболелась: у него уже имелся дядя Михайло, который оспаривал тайно или явно каждое его решение, и брать в дружину ещё одного командира у Олежи не было никакого желания.

— Дед. Я тебя возьму, конечно. Но на суше — я главный.

Дэйкири. Берег озера Шмулей.

Несмотря на то, что Дэйкири впервые за долгое время шагала по столь вожделенной земле, она не ощущала того счастья, которого ждала. Всё складывалось совсем не так, как она хотела.

Первой причиной была бабушка Томань, которая, вопреки всем препятствиям, не выпустила Дэйкири из-под присмотра. Олежкины ребятки собрали телегу и запрягли в неё сквелихаски, поэтому бабушка ехала под тентом вместе с пожитками. Юная охотница наблюдала за ней, плетясь позади телеги.

Вторую причину Дэйкири не смогла бы объяснить даже самой себе: ей то ли не нравилось безбрежное озеро, вдоль которого пролегала их дорога, то ли казался чуждым лес, состоявший не из родных елей, а из незнакомых лиственных деревьев, которые из-за всё ещё холодной погоды оставались в зимней спячке и были совершенно голыми. В таком лесу она не чувствовала себя защищённой, снег уже сошёл с обнажённых веток, и, казалось, деревья просвечивают насквозь. Вскрикнула потревоженная птица и, хлопая крыльями, пролетела над головами. И без того дёрганая, Дэйкири пригнулась.

— Что, малая, струхнула? — не без ехидства пробасил Олежа.

Дэйкири не обратила на него внимания и лишь сильнее сжала копьё. Из-за кривых силуэтов деревьев казалось, за ней следят чьи-то неприветливые, голодные глаза. Что за звери здесь водятся? Рыси? Кто уже проснулся от спячки? Дикие хануны или кто пострашнее? Охотница неотрывно следила за придорожными кустами. Дремлющая в Дэйкири лиса встрепенулась и принюхалась, зашевелила ушами. Скрипели колёса. Хлюпал снег под сапогами мужчин. Всё это отвлекало от главного. От чего?

— У-у-уть, — раздался ещё один вскрик из леса, будто кто-то бросил камень о лёд.

Но на этот раз Дэйкири не вздрогнула, лишь сжала челюсти. Неприятное место.

«Бабушка?» — мысленно позвала девочка. Томань немедленно обернулась и согласно наморщила нос, её лиса тоже чувствовала недоброе. Ковылявший рядом Алекс споткнулся и едва не навернулся на ровной дороге, Дэйкири подхватила его за капюшон и поставила на ноги. Чужак, судя по всему, не привык ходить на дальние расстояния, но сердито молчал и не хотел первым признаваться в усталости.

Ветер угрюмо завыл на просторе озера Шмулей.

«Нас пятнадцать, в конце концов. Кто нападёт на такой большой отряд?» — убеждала себя Дэйкири. Но в этом-то и крылась третья причина её беспокойства. Их отряд разделился, ладья ушла обратно по реке Ольге, а те, кто остался, не внушали Дэйкири уверенности в своей надёжности. Половина из этих пасечников вовсе не напоминали воинов: зубной врач, медиум, капитан, явно встречавший свою молодость ещё до появления Бездны, вечно пьяный коротышка и Тупой медведь во главе. Дэйкири не выдержала и поделилась своими тревогами с Алексом.

— Да… У Олежи команда каких-то чудил. — Он пожал плечами. — И ладно! Лишь бы мимо горы не промахнулись.

«И чужак туда же!» Её раздражала общая безалаберность отряда. Дружинники болтали и смеялись, как будто вышли прогуляться по околице родной деревни и совершенно не чуяли надвигающейся опасности. Из всех чтецов обеспокоился только Николя. Он, словно испуганный баран, нервно тряс головой и косился по сторонам при каждом странном звуке. Лиса в душе Дэйкири оскалилась в улыбке: он чует, один из всех глухих чтецов. И вправду медиум, только воин из него никакой. Сразу видно — трусишка. Вон как руки дрожат… «Помоги, Эра…Среди этих «вояк» ты — моя единственная опора».

К вечеру волнение лисы усилилось. Они не обсуждали этого с бабушкой, так как обе чувствовали тревогу, которую не могли описать словами. Дэйкири сомневалась, стоит ли предупредить Олежу. Но что она может ему сказать?

Обернувшись лисой, девочка втайне от всех облетела место стоянки, но лес не выдавал присутствия опасных зверей или других детей Живы. В округе не было ничьих следов, даже не слышалось переклички птиц, ничего не говорило о чужом присутствии, но неправильность холодного леса не давала покоя охотнице.

Мгла опускалась стремительно. Чтобы не дымить в палатке, большой костёр развели снаружи. Пасечники сгрудились у огня и, усталые, грелись, поджидая ужин. Прищурившись, Дэйкири рассматривала ссутулившиеся, расслабленные силуэты: мужчины сидели молча, лишь изредка переговариваясь, дурное влияние этого места наконец затронуло и их души. Дэйкири присела между Алексом и Томань.

— Нашла что-то? — тихо спросила бабушка.

— Ничего.

Охотница сидела, пытаясь всем телом ощутить, откуда исходит опасность. Чернота за кругом костра сгустилась ещё сильнее. Скрипнул котелок на огне. От звука Николя вскочил и вскрикнул:

— Он близко, княже!

Олежа встревоженно обернулся, порыв ветра ударил сзади и мгновенно задул костёр. Дэйкири пригнулась, облокотившись на Алекса.

— А-а! — закричал кто-то.

— Не двигаться! — прозвучал приказ Олежи. — Замрите, и Ночной кошмар нас не заметит.

Отряд словно оцепенел. Холод, сдерживаемый куполом тепла от огня, схлопнулся, окружая путешественников.

— Что за бесовщина? — прошептал Алекс в самое ухо Дэйкири.

— Тщ, — шикнула на них бабушка Томань.

Зрение лисы мгновенно привыкло к темноте, и Дэйкири увидела намного больше, чем при свете костра. Только их враг по-прежнему оставался неразличим. Она поглядела на Олежу. Тысячеглазый, в отличие от них всех, явно знал, куда смотреть.

Облачком пара вырвалось дыхание из сомкнутых губ. Охотница еле заметным движением перехватила копьё. Дэйкири слышала об этом монстре. Ночной кошмар считался мелким духом и славился тем, что морочил одиноких путников, раздувался от их испуга и съедал жертв. Бытовало мнение, что он не трогает детей Живы, если те успели оцепенеть, ведь монстра интересуют души, а у спящих они, как известно, в мире грёз, поэтому Олежа и приказал не двигаться, чтобы обмануть духа.

Холод надвигающегося ужаса вздыбил шерсть на загривке девочки, и по телу разбежались иголочки мурашек. Сама непроницаемая тьма вышла к ним на поляну. Его появление почуяли все. Дэйкири на зубах ощутила вкус страха окружавших её мужчин. Она уже настолько привыкла к темноте, что видела их лица. Здоровенный Володя крутил глазными яблоками во все стороны, ожидая нападения, трусливая шавка Ульгада прижалась к земле и закрыла лапами морду, Николя так и стоял, трясясь, словно тощая берёзка на ветру, обездвиженный приказом князя, Олежа безмятежно дремал, склонив голову.

«Чтецы… — раздражённо подумала Дэйкири. — Так и будут сидеть, ожидая, когда Ночной кошмар их пожрёт. Со страхом нужно бороться не так!»

И Дэйкири знала как, она ждала, когда пожиратель ужаса приблизится. Эра любит смелых, и вот он, её шанс показать свою доблесть в деле — в одиночку совершить что-то стоящее.

Силуэт Ночного кошмара бесформенно клубился, словно состоял из тумана, но красная нить, сверкавшая на его шее, указывала на точное положение духа. Он приближался к дружинникам, их недвижность не обманула его. Дэйкири снова взглянула на Олежу, видимо, он решил так ничего и не делать. Тогда она поднялась и со всей силы метнула копьё в чудовище.

Алекс. Стоянка на озере Шмулей.

Копьё Дэйкири попало точно в тело Ночного кошмара и пролетело через него, не причинив никакого вреда, однако монстр теперь не мог не обратить на нас внимания. Он вытянул шею, принимая обличие змеи, и понёсся к Дэйкири. Сумасшедшая дикарка, вместо того чтобы увернуться, прыгнула ему навстречу, расправляя крылья и в полёте обращаясь в лису.

Будто издалека я услышал ругательства и восклицания чтецов, а затем приказ Олежи:

— Стена из щитов! В круг! Огня, Николя!

Витязи выстроились полукругом, и мы с бабулей оказались за их спинами. Ночной кошмар подбросил лисичку в воздух, будто играя, и отшвырнул с дороги. Томань вскрикнула и, перекинувшись лисой, скользнула из-за спин воителей.

Рядом со мной Николя судорожно пытался высечь искры, но огонь не занимался. Сквелихаски зарычала и, прижимая уши, попятилась к палатке. Николя не мог попасть камнем о камень. Ночной кошмар, изогнув свою аморфную шею, спикировал сверху, обойдя стену щитов, и проглотил медиума безразмерной пастью. Дядя Михайло ударил духа топориком, но поздно. Я, от ужаса не в силах подняться на ноги, как раненая каракатица, отполз от того места, где только что стоял Николя. От медиума не осталось и следа. Смерть промчалась в трёх сантиметрах от моего носа.

Место Николи занял Молодой дедушка и трясущимися руками стал чиркать огнивом. Дружина Олежи учла прошлые ошибки и накрыла его щитами и сверху.

— Воля! Не бойся! Тогда он не сможет тебя сожрать! — проорал дед Юралей.

— Легко сказать! Анна, помоги мне, дай огня, пожалуйста, озари своим светом, — молился Воля, и под его пальцами искра, сорвавшаяся с огнива, подожгла кору дерева, но тут же была потушена ледяным порывом ветра.

Я откатился из-под ног витязей и включил ночное зрение, чтобы хоть как-то ориентироваться в происходящем. Отполз вбок и прижался к палатке.

Ночной кошмар не смог добраться до ощетинившейся щитами дружины и избрал новую тактику: он неспешно стлался между деревьями, обтягивая поляну светящийся красной нитью. Дэйкири и Томань не было видно. Дёргающимся прицелом я сфокусировался на предполагаемой голове чудовища, раздумывая, не пора ли активировать направленный взрыв. Останавливало только то, что у меня лишь один заряд и его нужно беречь на самый крайний случай.

— Оставь, Воля! Он не даст нам разжечь огонь, — крикнул Олежа.

Дружина перестроилась и, рассредоточившись, набросилась на монстра с разных сторон. Дух заметался ещё быстрее, запутывая меж деревьев красную нить и желая отрезать витязей друг от друга. Чёрная лисичка прыгнула на него сверху и была вновь повержена оземь.

— Проклятье, Дэйкири! Куда ты лезешь? — Я прикусил губу, соображая, что делать.

Пространство поляны сужалось, изрезанное красной нитью, я приблизил фокусировку к её источнику, который начинался на шее чудовища. Несмотря на то, что он пытался обвязать нас этой штукой, мне показалось, что дух и сам пленник красного поводка. Его свечение было очень похоже на сияние амультары.

Проследив направление алой линии, я обнаружил, что она идёт вглубь леса. Недолго думая, прополз под уже натянутой нитью и побежал в противоположную сторону от Ночного кошмара, туда, куда вёл его поводок.

Нить петляла и тянулась через лес, я уже задыхался от бега, а источника, из которого она появлялась, всё не было видно. Однако чем дальше я уходил от чудовища, тем теплее становилось вокруг. Наконец, взобравшись на небольшой холм, я увидел установленную на столбе чашу, под которой сиял кристалл амультары, из него-то и выходила красная нить, державшая на цепи Ночной кошмар.

Взобраться по столбу не удалось, но амультару нужно было отключить. Не знаю, как это поможет, но воины Олежи хотя бы смогут разбежаться в разные стороны. Я задрал голову, навёл прицел и отдал приказ направленному взрыву:

— Стреляй.

Вспышка озарила лес, подсветила каждую веточку и каждый сугроб. В ушах зазвенело, а перед глазами поплыли круги. Амультара была разбита, красная нить исчезла, а по снегу бурым пятном разлилась кровь из жертвенной чаши.

Олежа. Стоянка на озере Шмулей.

Светящийся красный барьер сужался, заставляя дружину теснее сходиться друг к другу. Они уже едва не наступали в погасший костёр.

Олежа чётче, чем ему хотелось, видел, что ночное сражение обречено. Ночной кошмар намеревался связать их красной ниткой, обездвижить и сожрать уже не рыпающихся. И ему это удалось бы. Но бесов выродок не рассчитал длины своей ниточки, она издала странный звенящий звук, натянулась и лопнула.

— Да поможет нам Анна! — взревел Олежа, почувствовав слабину врага. — Клином!

Возглавляя пятёрку, Олежа помчался на призрачного противника, замахиваясь топорами. Ночной кошмар отступил под их натиском, растерявшись из-за утраты своей нитки. Он вытянулся вверх и подобрал расползшиеся по поляне щупальца.

— Есть! — радостно воскликнул кто-то. — Княже! Огонь есть!

— Скорее доставайте огонейку!

— Фас, Ульгада, — скомандовал Олежа, заприметив подкрадывающуюся к противнику собаку. Она повела ушами и прыгнула на Ночной кошмар, целясь в сердцевину клубящейся тьмы.

Алекс. В лесу у озера Шмулей.

Сквозь ночь я различил мечущиеся огоньки нашего лагеря. Запыхавшись, прислонился к дереву, в изумлении наблюдая, как витязи расправляются с Ночным кошмаром. Федя и Козя прикрывали щитами Боталыча, который обливал стрелы горючей жижей, поджигал их и с невероятной скоростью выпускал в чудовище. Огонь действовал как горячий нож, прорезающий масло, от стрел в теле духа появлялись незарастающие прорехи.

Команда действовала так слаженно, что казалось, они всю жизнь отрабатывали битвы с Ночными кошмарами. Пока две лисички кружились над клыкастой головой призрака, витязи с горящим оружием распределились по поляне и одновременно ударили по телу противника.

Монстр не издавал ни звука, а наоборот, будто глушил всё, что происходило вокруг. Под ударами витязей он распался на несколько змеящихся частей, расползся по поляне и, как не убиваемая гидра, стал собираться воедино с противоположной стороны.

Олежа кувырком вкатился в середину сгущающегося тумана и, не поднимаясь с колен, развеял его несколькими закрученными движениями огненных лезвий. Тут же костёр высоко вспыхнул, и по утоптанному снегу в стороны разметались тени сражавшихся. Остатки Ночного кошмара разлетелись врассыпную. Чёрными полосами раздробленный дух заскакал между деревьями, растворяясь в темноте.

Звуки вернулись, будто сорвало с ушей меховую шапку. Треск поленьев слился с прерывистым дыханием дружины, костёр разгорелся так сильно, что жар его доходил даже до меня, стоявшего поодаль за деревьями. Князь медленно поднялся на ноги и опустил оружие, бойцы последовали его примеру.

— Кажись, ушёл, — отметил дед Юралей.

Витязи оглядывались и подтягивались к костру.

— Дэйкири! — неожиданно хрипло позвал Олежа.

Вид его был под стать голосу. Я только сейчас заметил, что шлем князя — без прорезей для глаз, да и зачем они ему? Встрёпанный и хищно ссутулившийся, с чёрными от копоти топорами в руках, он казался озлобленным вороном. Маленькая лисичка шлёпнулась напротив всех и перекинулась в девочку; вторая лиса чуть плавнее присела слева от неё, но не спешила обращаться в бабулю.

— Перевёртыши, — сплюнул кто-то.

— Бездновы отродья.

Боталыч скрестил руки на груди, дед Юралей хмурился, кто-то снова поднял оружие. Витязи угрожающими великанами нависали над девочкой, а Дэйкири, казалось, уменьшилась в размерах и смотрела на них снизу вверх круглыми забитыми глазами. Что за дикость? Я разозлился так, что неожиданно для самого себя вступил в освещённый круг и загородил спиной девчонку.

— Что-то не так, Олежа? Будто ты не знал, кто они такие? — Я уставился на князя исподлобья.

Олежа стоял спиной к огню. От контрастных теней, лёгших на его шлем, я не мог разобрать выражения лица князя.

— Всё так, малой, — неторопливо сказал он и поднял руку, призывая витязей прислушаться.

— Да, ребята, это лисы, но они часть отряда, хотите вы того или нет. И они вместе с нами идут до святилища, а кому это не по нраву, ступайте в порт Учалай, возвращайтесь на ладью и ждите там, — говорил он спокойно и без угрозы, но от последней фразы чтецы смутились.

Никто не спешил убегать в порт, мужчины молча переглядывались и, устыдившись, отводили глаза. Олежа выждал, пока в головах дружины созреет принятие его воли, и обратился к нам:

— Алекс. Я твою сестру по другому вопросу позвал, так что подвинься-ка.

Я злобно смотрел на него и не собирался подчиняться по первому требованию, но Дэйкири сама вылезла из-за моего плеча.

— Дэйкири, — продолжил слепой князь, — а с тобой мы заключили договор, по которому ты вроде как стала частью отряда. Так скажи мне: ты часть? Или сама по себе?

— Часть, — прошептала девочка.

— А если часть, тогда почему своевольничаешь? Приказ не трогаться с места был? Был. Так, изволь подчиняться, потому как твоя оплошность может стоить другим жизни.

Я, насупившись, покосился на дикарку, она застыла испуганная и еле заметно перебирала кругляшки на курточке.

— Простите, — низким, едва слышным голосом сказала девочка.

Олежа расслабил плечи и обратился к команде:

— Идём к костру, почтим душу Николи, чтобы она добралась до мира грёз, попросим богов принять нашу жертву.

Витязи расселись у огня и затянули тихую молитвенную песнь. Мы с Дэйкири, чувствуя себя провинившимися детишками, которых отругал строгий папочка, не решились присоединиться к отряду. Лисица-бабуля села напротив нас, недовольно помахивая хвостом.

— Что ей нужно? — шёпотом спросил я у Дэйкири.

Та встряхнулась, будто ото сна, и, на минуту задумавшись, ответила:

— Хочет, чтобы мы присоединились к остальным. — И добавила с каким-то привизгиванием, обращаясь к бабуле: — Я не пойду ни за что к ним!

На этом она плюхнулась на землю и отвернулась, скрестив ноги и руки. Я подвис, разглядывая причудливые тени, которые отбрасывали фигуры у костра: они змеились, будто щупальца Ночного кошмара, напоминая о недавних событиях, и казалось, вот-вот вцепятся в ногу. Я вздрогнул и всё-таки отступил от них подальше.

— Эй, Алекс, — позвала меня бабуля, обратившись собой.

Она сидела на снегу, поджав ноги, и улыбалась по-старчески сухими губами. Я не ожидал её оклика, ведь с того момента, как мы сели на ладью, она ни разу не заговаривала со мной, будто на что-то обидевшись. Но сейчас бабуля требовательно потыкала внучку в бок и заговорила на языке ийрат. Дэйкири нехотя перевела:

— Всё-таки в душе ты лучше, чем кажешься.

— А-а? — Я не понял, что она имела в виду, но на всякий случай сказал: — Ну… спасибо.

Бабушка Томань довольно кивнула и принялась громко чихать, привлекая внимание чтецов. Они оглянулись, увидели старушку, сидящую на земле, Олежа, спохватившись, что позабыл о бабуле, тут же отправил Федю и Козю помочь ей перебраться к огню.

Глава 13. Зов Весны.

Олежа. Стоянка на озере Шмулей.

Олежа долго крутился на лежанке, поворачиваясь с боку на бок: сонное оцепенение никак не хотело забирать его в мир грёз. Князь терзал себя думами о Николе: отчего такая несправедливость? Почему именно он? Почему Ночной кошмар забрал лучшего из них?! За что? Может, он хотел полакомиться самой чистой душой? А может, это совпадение и дух всего лишь решил уничтожить того, кого послали разжечь огонь?

Не стоило просить Николю, надо было подумать головой и спрятать медиума от монстра. Поздно. Его друг навсегда потерян и, верно, плутает по бездорожью мира грёз, или же его дух и вовсе растворился в туманном теле Ночного кошмара.

Однако впечатления вчерашнего вечера смазало, будто протёрли тряпкой пыль с замутнённого окошка после того, как князь проснулся. Он нервно хихикнул, ведь пришедшее в голову сравнение с окошком было точно противоположно тому, что произошло на самом деле: перед ним открылось беспросветное ничто.

Медведь не проснулся сегодня. Чтобы не поддаться первому паническому порыву, князь осторожно ощупал поверхность под рукой: ощутил материал грубоватой ткани лежака, пальцы наткнулись на рукоять топорика, шлем.

«Вот удружил! Никак это Эровы шуточки!» — думал Олежа, сетуя на медведя.

Князь сжал зубы, вцепился руками в топор и решил: если не подавать виду, никто и не заметит, что он сегодня ослеп.

Это оказалось не так легко сделать, поскольку с непривычки Олежа дважды наткнулся на своих же ребят, выбираясь из палатки. Вежливо извинился и очутился на улице. На открытом пространстве ориентироваться оказалось ещё сложнее: запахи, разговоры, шум собиравшихся в дорогу дружинников налетели на него со всех сторон.

Князь зашатался от этого наплыва неразберихи и едва устоял на ногах.

— Олежа, ты здоров ли? — откуда-то снизу спросил дядя Михайло.

— Нормально, — буркнул Олежа, подавляя желание опуститься на землю и ощупывать дорогу ползком.

Среди общей многоголосицы выделил тяжёлое дыхание сквелихаски Ульгады и пошёл на звук — единственным, кто не заподозрил бы его в немочи, была любимая собака. Князь схватился за недоуздок на морде Ульгады с намерением не расставаться с ней, пока медведь не проснётся.

Алекс. Озеро Шмулей.

Наша дорога вилась вдоль замёрзшего озера. Весна сюда ещё не добралась, и льды лежали, словно опрокинутое зеркало, присыпанное снегом. После ночного происшествия и потери товарища пасечники шагали непривычно присмиревшие: стихли обычные смех и болтовня. Хмурые и настороженные, они выглядели как настоящие воины.

Несмотря на то, что после вчерашней ночи я невольно зауважал чтецов, они не отвечали мне взаимностью, вернее, не мне. Мы с Дэйкири шли рядом с телегой, в которой сидела бабуля Томань, а вокруг образовалось пустое пространство. Если ещё вчера на нас не обращали внимания или пытались разговорить, задавая дурацкие вопросы, то сегодня неприязненно обходили стороной.

Не знаю, что им не нравилось больше: религия Дэйкири, то, что она лиса, или её вчерашнее нарушение приказа. В общем, из-за выкрутасов дикарки досталось и мне. Саму Дэйкири тоже мучило её положение, она ссутулилась и шла, упёршись взглядом в грязный снег дороги.

— Любишь перлушку, Дэйкири? — я решил немного развеселить девчонку.

Дэйкири высунула язык с такой кислой физиономией, как будто в рот ей попало сразу два лимона, да ещё и без сахара.

— А её у нас три мешка, — обрадовал я её. — И ничего другого дядя Михайло не купит, пока всё не съедим.

— Я счастлива.

— Но, если мы уничтожим перлушку, — я заговорщически понизил голос, — пасечникам придётся закупиться нормальной едой в какой-нибудь деревне.

Дэйкири оживилась от этой идеи. Она оглянулась по сторонам, не слышит ли кто, но всё ещё с сомнением сказала:

— Да они нас убьют, если мы попортим запасы. Олежа и так зол на меня, будто я ущипнула его за любимый бочок.

Я хихикнул, представив, как дикарка щиплет князя то за правый, то за левый бок, а Дэйкири продолжала протестовать:

— И совсем необязательно, что взамен испорченной перлушки они не купят другую перлушку.

Солнышко пригревало, я подставил ему замёрзший нос и блаженно прищурился.

— Ты как хочешь, а я сегодня пойду и уничтожу запасы. Я уже не могу есть эту гадость. От неё не то что зубы — кишки слипаются.

Дэйкири спрятала голову в плечи, потом вытянула шею, как черепаха из панциря — её явно разрывало между желанием напакостить ночью и страхом Олежиного гнева.

— Но как? Как ты собрался её уничтожить?

— Сжечь или зарыть в сугробах, так, чтобы не откопали.

Дэйкири тихонько взвыла:

— Но так они точно поймут, что кто-то сделал это намеренно.

Я пожал плечами.

— Ты предлагаешь что-то другое?

— Да. Есть идея. Если перлушку очистить от чешуи, она через несколько часов замёрзнет на холоде, так никто не подумает, что это мы её испортили. Решат, что сразу такая попалась.

— Что, каждую перлушку очищать? Но это же очень долго, — протянул я с сомнением.

Перлушка хоть и была достаточно крупной представительницей бобовых, но по размеру не превышала ноготь большого пальца.

— По-другому я не согласна. Если перлушка исчезнет, пасечники, наверняка, подумают на нас.

***

— А куда шелуху девать? — перепугалась Дэйкири, уже открывшая один из мешков с перлушкой.

— В костёр, конечно. Не глупи.

Чтобы припасы не промёрзли ночью, дядя Михайло оставил телегу возле огня и заботливо накрыл тентом. Сквелихаски Ульгада спала каменным сном около повозки. Мы бочком подкрались к телеге и с неподсвеченной стороны заползли внутрь. Я приподнял краешек тента, который был ближе к костру, так, чтобы в телегу поднималось больше тепла, но нас не могли заметить снаружи. Работы предстояло много и первое время мы пугались каждого шороха, ожидая, что сейчас под тент ворвутся дежурные по лагерю и обнаружат негодных хулиганов, но никто не приходил. Потихоньку мы расслабились, и дело пошло быстрее.

— Ты всегда была лисой? Родилась такой?

— Не всегда, конечно. Моё племя испокон веков хранит верность Эре и передаёт секрет превращения в ийрат, который пасечники, как ты слышал, считают чем-то недостойным, — шёпотом ответила Дэйкири.

— Это какой секрет?

— Чтобы стать ийрат, нужно объявить об этом решении богам, найти своего зверя и убить его. Провести ритуал слияния душ и, если боги примут твою жертву, навсегда превратиться в перевёртыша.

— И ты так сделала? Убила лису? — вытаращился на неё я.

— Когда была маленькая.

Понятно, почему у неё психика поехала. Сначала лиса, потом братья. Дальше хуже. Однако вслух я этого не сказал.

— Что смотришь на меня опять, как на сумасшедшую? Я же не всех лис убила, а только ту, которая моя по духу. Теперь мы одно целое, и обе стали сильнее.

Я скривился: лисьи мозги определённо оставили след в голове Дэйкири — что-то звериное было во всём образе жизни ийрат.

— А с Олежей что же случилось? — вспомнил я про князя.

Но в этот момент тент колыхнулся, и Дэйкири застыла на полуслове. В наше гнездо заглянула удивлённая лисья морда.

— Бабушка… — простонала Дэйкири.

Лиса проскользнула в повозку и перекинулась в бабулю. Я улыбнулся и показал ей большой палец, но Томань лишь отмахнулась от меня и вопросительно воззрилась на внучку. Дэйкири спрятала руки с перлушкой за спину и оправдывающимся голосом забормотала объяснения на своём языке. Я ожидал, что сейчас-то нас и погонят баиньки, но, выслушав Дэйкири, бабуля Томань сама взялась за шелушение перлушки.

— И что всё-таки произошло с князем? — через некоторое время напомнил я свой вопрос.

— То же самое. Не знаю, сделал ли он это случайно или специально, но Олеже удалось убить тысячеглазого. Душа медведя не ушла в мир грёз, а поселилась в князе, он начал ритуал, но не закончил. Сейчас они в одном теле пребывают отдельно друг от друга, потому что Олежа так и не объединил свой разум со зверем. Он не признаёт его, а медведь всё больше злится из-за этого.

— Как у вас сложно всё… — протянул я. — А если червяка убьёшь, что, червяком станешь?

— Только если попросишь благословения богов, и это будет душевно подходящий тебе червяк, — расхохоталась Дэйкири. — А что, ты, поди, когда за решёткой в святилище сидел, не отказался бы и червяком побыть, чтобы выбраться?

Я всерьёз призадумался над её словами, представляя, как вырываюсь на свободу, прогрызая толщу земли.

Мы успели очистить целый мешок, когда услышали скрип досок телеги. На неё кто-то залез. Этот кто-то был тяжёлый и неуклюжий, он облокотился на тент, и тот прогнулся под его весом, едва не задавив Дэйкири. Бабуля и внучка выпучили на меня раскосые глаза так, будто я мог помешать происходящему. Я развёл руками. Что тут сделаешь? Может, он уйдёт?

Наш гость явно искал что-то снаружи, он шарил под мешками и перетаскивал их с места на место. В конце концов, приподнял тент и засунул голову внутрь.

— Опа! — только и выдал дед Юралей, обводя компанию единственным глазом.

Дэйкири хлюпнула носом. Томань изящно помахала ему пальчиками. Дед крякнул и целиком забрался в телегу.

— Чем занимаемся, молодёжь? И вы, многоуважаемая Томань?

— Дела делаем. Княжеские, — твёрдо сказал я. — А вы чего искали?

— Так и я по делам. Княжеским, — обрадовался дед Юралей. — Фляжку с медовухой не находили?

Никаких фляг мы не находили, поэтому дружно пожали плечами и вернулись к своему тёмному делу. Дед Юралей пригрелся в нашей компании, решил никуда не уходить и тоже взялся чистить перлушку. Вчетвером мы мигом перебрали ещё один мешок.

Тихо переговариваясь за работой, мы не заметили, как дед всё-таки нашёл заветную фляжку и вылакал её до половины. Когда он запел про чёрные глаза бабули Томань, сохранять маскировку стало сложнее.

— Кто здесь шуршит, я не пойму? — пробасили снаружи.

Олежа сорвал наш полог. Бабуля Томань и Дэйкири запаниковали и, превратившись в лисичек, с разных сторон вылетели из-под тента. Мы с дедом Юралеем не были столь расторопны и остались молча взирать на князя.

Олежа покрутил головой, будто принюхиваясь, ощупал руками пол телеги. Вёл он себя странно, будто не замечал нас, но вот его ладонь наткнулась на раскатившуюся перлушку, и князь спросил с угрозой в голосе:

— Что это вы здесь делаете, м?

Я вжался спиной в стенку телеги и не дышал, Олежа ещё раз ощупал доски перед собой. Всё больше казалось, что он нас не замечает. Не знаю, что случилось с его тысячей глаз, но он определённо не видел, кто перед ним и что происходит. Олежа уже готов был уйти, но дед Юралей не выдержал и брякнул:

— Перлушку очищаем.

Олежа повернул голову на звук.

— Чего?

— Я и сам не понял чего. Вот он, поди, знает, — капитан указал на меня.

— Кто? — спросил Олежа.

Я отчаянно затряс головой, умоляя деда замолкнуть, Юралей непонимающе поднял бровь, но на всякий случай сказал:

— Да… никто.

Олежа всем весом облокотился на телегу, как будто помогая себе стоять на ногах. Пьяный он, что ли?

— Но очищенная, она же испортится! Это что, бунт? Дед?

Капитан недовольно подавал мне какие-то знаки бровями. Я предпочёл их не замечать и украдкой очистил ещё одну перлушку, предоставляя возможность деду выкручиваться самому. Олежа, не дождавшись ответа капитана, залез в телегу.

— Да приелась уже вконец, — проворчал дед Юралей.

Олежа вздохнул:

— Мне, может, тоже приелась, а о том, что мы есть будем, вы подумали?

Я поджал губы. Ну, что-нибудь поедим.

— В округе ни городов, ни крупных деревень. Чем отряд-то теперь кормить? — говорил Олежа с грустным спокойствием, так что мне стало стыдно, и я украдкой вернул недочищенную перлушку в мешок. В нём оставалась где-то половина бобов.

Вот о том, что продуктовых магазинов за каждым лесочком на Живе нет, я как-то не подумал. Дед Юралей тоже устыдился и вовсе засобирался уходить.

— Я вообще за фляжкой пришёл. Ничего не знаю, никого не видел.

С этими словами он нас и покинул, а Олежа, всё ещё не замечая меня, поправил тент и завалился на спину. У меня страшно затекли ноги, но я не решался пошевелиться, чтобы не привлечь внимание слепого. Так бы и заночевал на месте преступления, если бы Олежа не задремал, пригревшись под тентом, и, как только он окаменел, я подложил мешок с перлушкой ему под бок и сбежал в общий шатёр.

***

Солнце набирало силу, и погода улучшалась с каждым днём, однако дорога становилась всё сложнее, и уже через пару часов ходьбы по талому снегу у меня загудели ноги, но прослыть слабаком и первым проситься в телегу мне не хотелось.

Бабуля Томань обернулась к нам из повозки с обиженной мордочкой и на что-то пожаловалась Дэйкири.

— У неё зуб заболел, — перевела девочка.

— Для этого у нас специальный врач есть, сходи к нему.

Дэйкири затравленно покрутила головой, разыскивая Стоматолога:

— Он не пойдёт, если я его позову. Они теперь меня боятся.

Пришлось самому идти к лекарю. Он не испугался ийрат и как только услышал, что нуждаются в его помощи, с самым серьёзным лицом взобрался в телегу и выудил из мешка устрашающего вида щипцы. Бабуля Томань опасливо отодвинулась подальше.

— Может, посмотришь сначала, что там? — испуганно спросил я, глядя на жуткое орудие в руках врача.

— Может, не будешь учить меня, как делать мою работу? — парировал он и строгим взглядом приказал Томань открыть рот.

Всё закончилось быстро. Уже через минуту врач подарил побледневшей Дэйкири зуб её бабушки, а Томань, придерживая челюсть одной рукой, другой накладывала знаки Эры на спину Стоматолога, то ли благодаря, то ли проклиная его.

Парень убрал щипцы и спрыгнул с телеги.

— Ты бы хоть помыл их, — вякнул я ему вслед, но был проигнорирован.

Дэйкири разглядывала бабушкин зуб и помалкивала под впечатлением от операции, однако не прошло и получаса, как у неё, у самой заболел клык.

— Позови Тоню, а? — жалобно попросила она.

Врач явился нахохлившийся и раздражённый. Одним махом он запрыгнул в телегу и приказал:

— Девочка, сюда иди. И ты, мальчик, тоже.

— А у меня всё в порядке! — Я закрыл рот руками.

— Давай полезай в телегу, говорю. Вы меня сколько ещё гонять туда-сюда будете?

Я послушался, а суровый Стоматолог закусил свою длинную косу и полез в пасть Дэйкири.

— Всего лишь молочный шатается, — резюмировал он и дёрнул зуб пальцами.

Дэйкири вскрикнула и схватилась за челюсть, провожая глазами утраченное сокровище.

— Ты что творишь? — пропищала она. — Ну и шатался бы ещё. Что рвать-то сразу?

— Открывай рот, — скомандовал Тоня, обращаясь ко мне.

Я в панике затряс головой — этот парень опасен даже без щипцов, и спрятался за бабулю. Тоня нахмурился, но догонять меня не захотел и остался сидеть на припасах, не торопясь возвращаться к пешим соратникам. Мы с Дэйкири переглянулись и решили последовать его примеру: распихав пожитки, довольные растянулись между мешками.

Дядя Михайло вскоре нарушил нашу идиллию и с ворчанием залез в телегу.

— Расселись тут. Всю поклажу перепортили.

Он открывал мешки с перлушкой, шарился в них и откладывал прочь, не переставая ругаться.

— Чем только телегу не набили.

Когда он второй раз согнал меня с места, проверяя, на чём лежу, я всё-таки поинтересовался:

— Что-то не так?

— Да. Два мешка с перлушкой попортились за ночь. Что за ерунда? Других-то нет у меня.

— А это Олежа в телеге спал. Он, поди, знает, что случилось, — перевалил вину на князя шагавший рядом дед Юралей и подмигнул мне.

В разведку этого капитана я ни за что бы не взял. Вот почему ему не молчалось? У Олежи отвисла челюсть:

— Дед. У тебя совесть есть?

Капитан пожал плечами, посвистывая под нос. Князь вздохнул и честно развёл руками:

— Я ничего не видел той ночью. А кто перлушку сортировал на ладье?

— Это Николя делил, — без малейшего зазрения совести заявил капитан.

— Тьфу ты. — Дядя Михайло в досаде шлёпнул себя ладонью по лбу.

Томань утешительно погладила его по рукаву. Найдя в бабуле сочувствующее лицо, дядя Михайло пожаловался:

— До Оленёвки ещё три дня хода! Что жрать-то будем? А я говорил в порту закупиться, так нет же! Нам Николя запретил, потом два мешка перемёрзшей перлушки в дорогу взял и в мир грёз смылся. И всё! С кого теперь спрашивать?

Эту тираду Дэйкири, всё ещё придерживающая больную щеку, перевела бабушке в двух словах. Томань будто вовсе позабыла, кто повинен в уничтожении припасов. Она философски набила трубку и ответила на языке ийрат:

— Всё поправимо, с другой стороны на беду посмотри, да подумай, что нам сделать?

И уже от себя Дэйкири добавила:

— Охотиться?

Дядя Михайло хмурился и натужно перебирал мозгами.

— Нет, девочка, звери в спячке. Это только дикие лисы мышами питаются.

Дэйкири обиженно фыркнула.

— Готовить вы их не умеете, бестолковые чтецы.

— Олежа! Надо карту, пересмотреть маршрут бы немножко.

Здоровяк с разбегу плюхнулся в телегу. Доски под ним затрещали так, что я напрягся, ожидая, что они вот-вот надломятся, но обошлось, однако хаски остановилась и обернулась с мрачным выражением морды, не собираясь везти перегруженную телегу.

— Ладно, Ульгада, не ворчи! Я слезу и буду рядом бежать, — добродушно пробасил Олежа.

Подтверждая свои слова, он спрыгнул и, на ходу разворачивая карту, пошёл боком. Тут же поскользнулся и завалился носом в сугроб.

— Ой! — вскрикнула Дэйкири.

— Стой! — скомандовал дядя Михайло сквелихаски, а мы с Дэйкири свесились с телеги, проверяя, жив ли князь.

Он с глупой улыбкой отсалютовал нам, показывая, что всё так и было задумано. Карта вылетела у него из рук и пропала из виду.

— Когда он сядет на пасечноярский престол, страна рухнет, — прокомментировала Дэйкири, ни к кому не обращаясь.

— Не должен сесть-то. — сказал Дядя Михайло.

— Это почему?

— Так он не наследник же. По женской линии престол передаётся, а у него две сестры.

В ответ Дэйкири расхохоталась:

— Правда?! Пасечноярью управляют женщины? Что за бред?! Как вас только элигейцы не захватили ещё?

— А как иначе? На небесном престоле первая богиня — Анна. Так и на нашей земле властвует кюна.

Дэйкири чуть не подавилась слюной.

— Но Анна не… Да она как украшение у них на небесном престоле сидит!

— Как-то ты о женщинах предвзято судишь, — заметил я.

Олежа и дядя Михайло вытащили карту из-под телеги, потыкали в неё пальцами, что-то решили и на ближайшей развилке повернули отряд вправо от озера.

Дорога становилась менее наезженной и всё более ветвилась на узкие лесные тропы, поэтому Олеже то и дело приходилось сверяться с картой. Только в глубоких сумерках наш усталый отряд наткнулся на крохотную деревушку. В свете факелов показались убогие землянки, а навстречу вылетела стайка мелкорослых собак, но, увидев исполинскую хаски, они, пятясь задом, ретировались к домам. Навстречу непрошеным гостям вышли несколько местных мужичков, недобро сжимая в руках вилы и кочерги. Дэйкири потянула меня за куртку и необычно возбуждённо сказала:

— Гляди-ка! Это не чтецы! Это мои собратья — слышащие!

— Очередные пни с глазами? — Я не разделял её радости.

— У них должно быть нормальное капище! Хоть помолюсь богам подобающим образом. — Девчонка, счастливая от встречи с соплеменниками, соскользнула с телеги и исчезла в темноте.

— Дэйкири! — воскликнула бабуля Томань и почему-то недовольно уставилась на меня, то ли обвиняя в непоседливости внучки, то ли ожидая, что я отправлюсь по ночи ловить дикарку в незнакомой деревне.

Этого я делать не собирался. Ни за что не променял бы ужин на осмотр сомнительных достопримечательностей глухой деревни, благо ужин, по всей видимости, наклёвывался: Олежа оказался знатоком иностранных языков и начал переговоры со слышащими. У меня уже голодно заворчал живот и стали подмерзать пальцы на ногах, когда он закончил. Его выступление, а точнее, денежное вознаграждение, которое дядя Михайло передал мужичкам, принесло плоды — нас проводили внутрь одной из землянок.

В густой, что переваренная сгущёнка, темноте мы спустились по лестнице. Запахло гнилью и скопившимся затхлым воздухом. В отличие от нор ийрат, местные дома не делились на женскую и мужскую половину, здесь оказалась одна общая «зала» с круглой печью посередине. Это место было одновременно и кухней, и спальней. Осклизлой и неуютной. Мы устроились вокруг печи, и я постарался отползти подальше от вымазанной глиной стены, от которой распространялся мерзкий дух сырости.

В тусклом свете лучин сами хозяева казались столь же невзрачными, как и их дом. Жили они большим семейством: на незваных гостей вылезли полюбоваться и старики, и малые дети. Все какие-то грязные. Шмыгающие сопливые ребятишки напомнили мне Лилёк, какой она была в Меркитасихе. Один мелкий шкет просочился между мной и бабулей Томань, я брезгливо подвинулся поближе к Молодому дедушке, чтобы, упаси Святой Господь, не прикоснуться к заморышу.

Дружина притихла, настороженно оглядывая слышащих, один Олежа вёл степенные разговоры со взрослыми представителями деревни. Его общение оказалось продуктивным: женщины поставили на печь огромный казан с незнакомой крупой, который вскоре приятно забулькал.

Еда и тянущееся от печи тепло постепенно расслабили отряд. Гном Тимоша уже что-то разливал всем желающим, на языке жестов знакомясь с аборигенами.

— Чью медовуху транжиришь, Тимоша? — разворчался дядя Михайло.

— Моя, моя личная, не переживай.

— И сколько ты на ладье припёр медовухи… «личной»? — продолжал возмущаться завхоз.

Входная дверь хлопнула, и от этого грохота я слегка подпрыгнул, бабуля Томань вытянула шею, а разговоры стихли. Ссутулившись, словно хищная птица, в комнату зашла Дэйкири. В наступившей тишине все ощутили пелену злобы, которую она распространяла вокруг себя. Не глядя ни на кого из-под хмурых бровей, девочка опустилась между мной и бабулей, так что мелкий шкет только и успел увернуться в сторону.

Я, не понимая, почему настроение подруги столь кардинально изменилось, смотрел на неё, ожидая объяснений. Точнее, все ожидали, потому что молчание в комнате затягивалось.

Дэйкири подняла голову и, обнаружив, что ей удалось привлечь общее внимание, втянула ноздрями воздух и заговорила, едва не срываясь на крик:

— Я не ожидала такого от родичей! Вы хуже чтецов, клянусь Эрой! Ещё и зовётесь слышащими! Когда вы так низко пали? Где ваша амультара, где жертвенная чаша?! Вы не смеете зваться детьми Живы! Где деревья для закликания птиц?! Вы вообще их закликали?!

Я смотрел на лицо Олежи, и мне становилось смешно: уши князя опускались всё ниже от воплей Дэйкири, а лицо удлинялось. Томань, наоборот, втягивала шею, воображая себя улиткой и надеясь укрыться в панцире, а гном Тимоша так и застыл с протянутой в руке фляжкой.

Хозяева хоть и ни слова не поняли, заметили тон дикарки и, встревоженно переглядываясь, спрашивали у князя, в чём дело. Добродушная рожа Олежи постепенно смурнела, и в фигуре его появилась та холодная ярость, которую мы впервые увидели в ночь сражения с Ночным кошмаром.

— Дэйкир-р-ри, — сквозь зубы выдавил он одно-единственное слово, магическим образом заставившее её заткнуться.

Олежа улыбнулся и быстро объяснил хозяевам, в чём дело. Как ни странно, местные не обиделись, а лишь облегчённо замахали руками.

— Они давно позабыли, как зазывать Весну. Говорят, сама как-нибудь к ним заглянет, — переводил Олежа слова одного из мужичков.

— Сама? — чуть поспокойнее спросила Дэйкири, глядя в пол и перебирая украшения на рукавах. — Закликать надо было зенит назад. И когда она к вам придёт? Летом? Как можно так жить?

В ответ на это мужичок лишь потянулся и зевнул, мол, как-то живём — ни плохо, ни хорошо.

— А амультара? — напомнила Дэйкири.

— Её у них украли.

Я хмыкнул. Что тут удивительного? Богатство стоит посреди деревни, никому не нужное и неохраняемое, однако на остальных отсутствие амультары произвело более гнетущий эффект. Витязи встревожились. Дед Юралей недовольно крякнул, а Олежа скомандовал:

— Володя, Васька, вы в дозоре, раз такое дело.

— Я не понял. Вы не боитесь жить без защиты? — после того как два витязя покинули нас, влез в разговор строгий Стоматолог Тоня. — На вас, поди, чудовища из других миров вылазят?

Ответом ему было философское:

— Да ходят помаленьку всякие иные, да не больше, чем везде. Просветы чаще в небе ж открываются, редко у земли-то. Великая амультара и нас, забытых, бережёт.

— А если синие бесы на летучих конях на вас из просвета выскочат, что делать будете? Они же орда, вырежут вас до единого, — продолжил нагнетать Тоня.

— Пока не было, — передавал Олежа слова мужичка.

Дэйкири мрачно бубнила, переводя бабуле обстановку, а я пытался понять, почему поднялась тревога: ну, откроется просвет внезапно и что? Не стоит же там армия пришельцев, чтобы сразу в него прыгнуть и всех на Живе на куски порубить. Даже если и к синим бесам откроется, не побегут же они в неизвестность всё крушить — ломать.

О синих бесах я мало знал, потому что со Святой Землёй их мир не соприкасался. До нас только доходили слухи, что бесы — это воинственная раса, не поделившая с Живой какие-то территории.

Впрочем, с миром Живы все остальные десять миров что-то не поделили из-за её пограничного положения, ведь это единственная планета, находящаяся на пересечении всех миров и объединяющая их. Конечно, обитателям других планет хотелось пролезть на Живу, что-нибудь стащить, подглядеть, изучить или завоевать. И, похоже, чтобы защитить свои границы, единственно верным решением для местных жителей было: отгородиться ото всех сетью амультар и вовсе не допускать к себе недоброжелательных соседей.

— Хотя последние четыре зенита поселился у нас кто-то тёмный да страшный со стороны озера Шмулей. Но мы туда не ходим, оно нас не трогает, — перевёл Олежа.

Дядя Михайло и дед Юралей многозначительно переглянулись, а князь, не сопоставив два и два, грустно сказал:

— Ну, обратно на озеро мы не пойдём, и амультары у нас собой нет, так что…

— Мы можем провести обряд закликания птиц, — перебила Дэйкири.

— Да! Поможем призвать Весну, Олежа? — поддержал её Молодой дедушка.

— Я думал, это обряд для девочек, — ехидно вставил Боталыч. — А ты-то куда, Воля?

— Нужно провести обряд. Вам бы Николя подтвердил! Давайте сделаем это хотя бы ради него! — разгорячился Молодой дедушка.

— Какой ещё обряд, Дэйкири? Тебе недостаточно, что мы привезли Весну на материк? Куда ты её звать собралась? — прошипел я, опасаясь очередного промедления.

Но воодушевлённая поддержкой Воли, Дэйкири обратилась к Олеже:

— Они живут без помощи богов, давайте покажем им, как можно жить лучше: призовём птиц на рассвете и уедем! От нас не убудет.

— Они спрашивают, зачем это, — осадил её Олежа ответом местных.

Дэйкири растерялась, обратилась за помощью к бабуле и нашла её, переведя слова старушки через минуту:

— Чтобы Весна пришла к ним быстрее, и урожай поспел обильней. А ещё я хочу научить их слышать богов, потому что пока они какие-то оглохшие слышащие.

Я так и не понял, почему для Дэйкири так важно было чему-то там научить своих дальних сородичей, но чтецы поддержали идею дикарки, и местные поняли, что у них нет выбора: пришлая «родственница» заставит их участвовать в обряде.

В наш дом согнали всех желающих и нежелающих приобщиться к культуре слышащих. Бабуля Томань взялась руководить лепкой и запеканием птичек из теста, в этом ей помогали пять местных девчонок. Трое из них казались крайне не рады выпавшим обязанностям: по их лицам было понятно, что они предпочли бы поспать в мире грёз, чем заниматься ночной готовкой.

Дэйкири тем временем на лоскуты разорвала чьё-то выданное ей красное платье. Хозяйка платья взвыла от ужаса, когда дикарка кривым ножом распорола швы, похоже, женщину не предупредили о том, зачем оно понадобится в обряде.

— Что ты планируешь с этим делать? — грустно спросил я, глядя, как девчонка раскладывает полосы ткани по полу.

— Хорошо бы ещё одно платье добыть, — обратилась она к Олеже, а после ответила мне: — Нужно связать около сотни цветков и развесить на деревья.

— Сотни?! Куда тебе столько?

Но она не заметила мой вопль и ловкими пальцами связала первый цветок-бантик. Поняв, что Дэйкири не остановить в её решении, я молча взял лоскут и попытался повторить движение дикарки. Первый бантик получился кривоват, но второй вышел уже симпатичнее.

Мы бы провозились с сотней бантиков полночи, но на выручку пришёл Воля. С оханьем он подполз к нам, придерживая поясницу, за ним подсели Стоматолог и гном Тимоша. Они всё ещё опасливо косились на лису, но делали свою работу. От Тимоши, правда, оказалось больше проблем, чем помощи, так как он был уже не в трезвом уме и только запутывал лоскуты.

— Платья они тебе больше не дадут, — объявил Олежа, протягивая Дэйкири дырявую простыню.

Та скривилась, но приняла простыню и располосовала её на следующую партию лент. Князь, поразмыслив, тоже подсел к нам, и Молодой дедушка стал показывать ему, как крутить цветочки.

Бабуля Томань запустила первую партию птичек в печь. Приятно запахло сахарным печеньем, а я устал вязать бантики уже на десятой ленте, решив, что от меня будет больше толку как от гитариста. Расчехлил укулеле и заиграл тихую мелодию.

— Что-то вы еле-еле бантики вяжете, — хмыкнул дед Юралей и тоже взял себе ленточку.

Дэйкири неловко улыбнулась, оглядев собравшуюся вокруг неё компанию и удивляясь оказанной поддержке. Дед, так и не справившись с лентой, затянул заунывную песню, совершенно противоречащую моей мелодии. Чтобы избежать какофонии, пришлось подстраиваться под его романс.

— Как думаете, Ночной кошмар… Откуда он взялся? — заговорил Воля, нервно накручивая усы, в тот момент, когда дед Юралей примолк, отвлёкшись на медовуху Тимоши.

Олежа пожал плечами — он едва справлялся со своим бантиком, то поднося его к лицу, то отодвигая на вытянутую руку. Наверное, глазам медведя была непривычна такая мелкая работа.

— Может, он появился из-за того, что эти слышащие живут без амультары? Просочился из других миров?

— А то! — подтвердил дед Юралей, весело чокнувшись с Тимошей. — Видал, здоровенный какой вымахал?

— Я даже представить не мог, что они так отжираются, эти Ночные кошмары, — сказал Олежа, старательно завязывая бантик и по-детски высовывая язык.

— Он был к чему-то привязан, заметили? — спросил Стоматолог Тоня.

Я перестал играть, заинтересованный разговором.

— Не знаю, ты про красную верёвку-то? — Молодой дедушка поскрёб в затылке. — Мне показалось, он её как паук выплёвывал, чтобы нас в сети поймать.

— Да нет, она как ошейник на нём была. А если б как паутина… То, что она лопнула тогда?

— Тоня, ну кто мог привязать Ночной кошмар? И главное, зачем? — прогудел Олежа.

Тоня обиделся на общий напор и пробурчал под длинный нос:

— А я откуда знаю? Охранял, может, что-нибудь.

Дэйкири всё это время будто порывалась что-то сказать, но не решалась.

— Ты могучий воин, Олежа, — всё-таки осмелилась пискнуть девочка.

Прозвучало это быстро и немного невнятно, но брови у меня едва не спрыгнули со лба. Дикарка кого-то похвалила? Что за чудеса?

— Ась? Ага. Ну а как иначе? — Князь расплылся в самодовольной улыбке.

«Что это с тобой? Не заболела, случайно?» — мысленно спросил я у девочки.

Она завращала глазами, мол, ща всё поймёшь, а вслух произнесла:

— Но ты мог бы стать ещё сильнее, самым могучим воином на Живе.

— Это как? — разинул рот Олежа.

— Если бы принял и выпустил своего медведя, ты бы стал несокрушимым. Берсерком.

— Но я не хочу превращаться в медведя во время боя.

Дэйкири, не встретив категоричного отказа, продолжила внушение низким завораживающим голосом:

— Если медведя разозлить, он станет очень опасным, и если ты сольёшь с ним сознание, поддашься его ярости — сделаешься непобедимым. Тебе даже не придётся перевёртываться в медведя, он и так будет с тобой.

Дружинники притихли, прислушиваясь к разговору. Не знаю, насколько они были осведомлены о медвежьих особенностях своего командира, но, судя по любопытным лицам, — не особо.

— Что хорошего в ярости? — Олежа оглядел своих ребят в поисках поддержки, но они не издали ни звука, очарованные голосом Дэйкири.

— И ничего плохого. Она вместе с медведем и так пробуждается в тебе. Я видела это во время сражения, но ты заглушаешь его, боишься дарованной тебе силы.

На простодушном лице Олежи смешались и отвращение, злоба, и странная обида, но после внутренней борьбы князь вздохнул так, будто на его плечи легла вся тяжесть Вселенной.

— Может, ты отчасти и права. Только это всё не от добра, а от Эры и Беера, а мне такая сила не нужна.

И быстро, чтобы дикарка не втянула его в очередной спор, обернулся к деду Юралею и заговорил с ним о чём-то своём. Я встретился взглядом с Дэйкири — она была разочарована. Пересел к ней поближе и осторожно спросил:

— Чего ты хочешь? Он же идёт на гору, чтобы расстаться с медведем, зачем его отговаривать?

— Если Олежа обретёт зрение, то тысячеглазый освободится, но лишь в мире грёз, а я хочу, чтобы у медведя был шанс на жизнь. Хочу, чтобы он стал свободен здесь, в мире Живы. — Дэйкири дёрнула бантик так, что он едва не порвался. — Сколько лет медведь мучается, подавляемый волей князя? Он заслуживает лучшего.

— Ну а в чём выгода Олежи? Зачем ему объединяться с каким-то зверем?

— С каким-то. Ты мыслишь, как чтецы. Тысячеглазый — это не просто зверь, не только глаза. Это связь с природой и миром грёз. Могущество. Мудрость леса. Князь глупо цепляется за свою чтецкую сущность, а мог бы обладать звериной силой, но в этом пособит только Эра, а наш Тупой медведь — ярый поклонник сестры.

— Если богиня ему не поможет, как думаешь, он согласится стать таким, как ты?

— Почему это Анна ему не поможет?

Я прикусил внутреннюю сторону щеки. Меня давно подмывало с кем-то поделиться разговором с Данаей, но я не знал, кому без последствий можно открыть эту тайну. Однако, решив, что Дэйкири достойна доверия, я шёпотом произнёс:

— Когда мы были в море, ко мне явилась Даная и сказала, что Анны нет дома.

Дэйкири сдвинула брови. И так же шёпотом уточнила:

— Ты кому-то говорил?

Я отрицательно покачал головой.

— И не говори. Вдруг Даная соврала или, когда мы доберёмся до горы, Анна уже вернётся. Не стоит им попусту волноваться.

Я с облегчением улыбнулся. Конечно, богиня вернётся рано или поздно, к чему путать наших витязей? Не поворачивать же им назад после того, как одолели большую часть пути.

Бабушка Томань закончила с выпечкой и выпустила своих помощниц из цепких старушечьих лапок. Они радостно помчались к выходу, но Дэйкири остановила их окликом:

— Чтобы к рассвету явились обратно!

— Васька всех разбудит, не боись, — ответил Олежа, знаком отпуская напрягшихся девчонок.

За разговорами время пролетело незаметно, и вот уже Дэйкири побежала развешивать охапку бантиков по деревьям. До рассвета оставалось ещё несколько часов, и Олежа принял мудрое решение: всем немного поспать.

Разбудил меня необычный звук. Я вылез из-под одеяла и обнаружил, что посреди комнаты стоит один из дежурных ребят и гудит в костяной рог. От его гудения окаменевшие чтецы постепенно возвращались в мир Живы и начинали шевелиться.

— Вставайте, вставайте скорее! — Дэйкири нетерпеливо теребила пасечников.

— Мне кажется, или для закликания тебе нужны девушки? — сонно пробормотал Воля, противореча вчерашнему боевому настрою. — Зачем тебе мы?

— На местных девушек никакой надежды! Подымайтесь скорее.

Молодой дедушка отвернулся в угол, зарываясь лицом в шкуру.

— Давай, Волька, не каждый день на праздник приглашают, — проявил неожиданную энергичность Боталыч и первым выскочил на улицу.

С кряхтением и стоном Воля потянулся и тоже поплёлся к выходу.

— Алекс! И ты идёшь, — не оставляя мне возможности отсидеться в одеялке, грозно рявкнула дикарка.

На улице нас встречали противоречивые настроения: одни, в основном Олежа и Боталыч, светились таким счастьем, будто их сама богиня посетила поутру, другие, в основном Воля и местные жители, выглядели, как заспанные суслики. На грязных лицах слышащих отражалась обречённость и лишь на некоторых — малая доля любопытства. Дэйкири возглавила процессию и повела всех за околицу.

Предрассветные сумерки встретили нас зябко и по-особенному противно, край неба едва прояснился, скрытый за гущей туч. Остывший за ночь ветер немилосердно тормошил одежду, надеясь забраться под неё и утащить накопленное тепло. Поверх шапки я натянул капюшон и поглубже зарылся в доху. Непоколебимая дикарка пёрла, как зубр, не замечая холода и препятствий на своём пути.

Мы добрались до неизвестных мне деревьев, лысые ветви которых украшали наши бантики и птички. Чтецы и слышащие столпились неорганизованным сборищем, зябко переминаясь с ноги на ногу и не зная, куда встать или сесть.

Бабуля Томань умудрялась наводить суету, гоняя тащивших её Федю и Козю — она никак не могла выбрать удобное место в «зрительном зале» и помыкала близнецами, нетерпеливо дёргая их за уши.

— Олежа, скажи им, пусть девушки подойдут ко мне, а остальные… встаньте полукругом вот тут, подальше.

Деревенские выпихнули вперёд тех самых девчонок, которые помогали Томань выпекать птичек. Девчонки сопротивлялись, не выражая никакого желания участвовать в обряде.

Дэйкири потряхивала нервная дрожь, а на лице отражалось отчаяние вперемешку с паникой — не такая уж она непробиваемая, какой хочет выглядеть. Я помахал ей и показал большой палец, бабуля закричала что-то подбадривающее, а дед Юралей засвистел. Дэйкири вздохнула и обернулась в сторону солнца.

— Всем тихо! — рявкнул Олежа и без того замолкшей толпе.

— Аннушка, взойди ясная! — негромко дрожащим голосом пропела Дэйкири:

— Приодень золотой венец зари,

Пусть отступят Сивий и дни ненастные,

Сменит Лиле голосом Весны.

Деревенские девушки, не понимая ни слова, могли только растерянно повторять мотив песни, но Дэйкири хватило и этого. Услышав поддержку, она осмелела, и закликание зазвенело эхом, разлетаясь по снежному полю:

— Пробудись ото сна, лес застылый,

Треснут льды, бурная река

Бьётся кровью Живы, а талые

Льды уходят пусть в небеса!

Вы летите к нам, птицы-вестники!

Распустились цветы погасших дней,

Ты промчись, Весна-расчудесница,

На крылах зарницы лучей.

С последними словами Дэйкири золотые спицы прорвались сквозь мешковину туч, лес на окраине поляны вздохнул и залился туманом рыжеватого рассвета. Послышались восхищённые вскрики, кто-то захлопал в ладоши. В том, что солнце взошло под песню Дэйкири, не было ничего необычного, но в груди у меня будто разжёгся сияющий шарик от ощущения чуда.

— Эмоциональная перегрузка, — предупредила центральная амультара, и после её слов голоса зашелестели беспокойным шёпотом.

Я раздражённо потряс головой. Да в чём дело? Ничего же особенного не происходит.

Дэйкири обернулась к помощницам, освещённая ореолом зари и спросила:

— Слышите? Слышите их?

Девчонки в восторге закричали ей нечто невразумительное, кто-то закрыл уши руками и завертелся на месте, будто ища источник звука. Дэйкири отвернулась к солнцу и снова запела, только теперь на родном языке, местные подхватили песню в том же ритме, но на своём. Они все слышали безмолвный мотив, объединявший их, а ветер под натиском сплетённых голосов разгонял тучи с дороги солнца.

Несмотря на то, что ни одна птица не показалась над горизонтом, домой чтецы и слышащие возвращались счастливыми: они смеялись и улыбались, будто разделили общий большой секрет. Бабуля Томань, безмерно гордая внучкой, восседала на руках братьев и ехала впереди колонны, размахивая веточкой. Сама Дэйкири устала и еле тащилась позади всех. Я остановился подождать её и пошёл рядом.

— Это ничего, что птицы не прилетели?

— Ничего… Прилетят скоро, — отмахнулась дикарка, — не всё же сразу. Главное — эти заблудшие услышали!

— А что вы слышите?

— Голоса.

Я вздрогнул и в волнении спросил:

— Неразборчивые голоса?

Дэйкири прищурилась и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Мы слышим голоса богов и духов-помощников. Вполне разборчивые. А ты? Ты тоже что-то слышал?

Я пожал плечами. Странное совпадение, но вряд ли мы слышим одно и то же. Уж помощниками я свои голоса ни за что бы ни назвал. Они только терзают да мучают.

Глава 14. Пыль и кровь.

Дэйкири. У тетрародонитового рудника.

— Ты так красиво пела на закликании! — с улыбкой произнёс Васька, подсаживаясь на телегу напротив Дэйкири.

Она хмуро скривила угол рта и кивнула ему. Витязь улыбнулся ещё приветливей и протянул ей ладонь с невесть где найденным цветочком.

«Спаси, Анна! Что ему надо?!» — Дэйкири уставилась на цветок, как на никогда не виданного зверя. От напряжения у неё заболели глазные яблоки, а Васька мягко поторопил:

— Бери, бери.

Только что до слуха Дэйкири доносилась весёлая песня марширующего впереди отряда деда Юралея, а сейчас в ушах у девочки загудело так, что мелодия затихла, будто приглушённая перьевой подушкой: Дэйкири не двигалась и не отводила взгляда от цветка, не зная, как поступить. Щёки налились постыдной краснотой, а предатель Алекс, наблюдавший за ними из-за мешков, расхохотался и начал повизгивать, довольный разыгравшейся сценой.

Дэйкири уже собиралась разрешить свою проблему бегством с телеги, когда Ваське наскучило держать перед ней цветок, и он, всё столь же миленько улыбаясь, перенаправил внимание на бабушку Томань.

— Отлично выглядите! У вас сегодня новые бусы?

Бабушка Томань не растерялась и схватила цветок сухонькими пальцами, воткнула его себе в волосы и пригладила косы. Дэйкири, уязвлённая тем, что Васька так быстро потерял к ней интерес, не стала переводить его комплименты бабушке и всё же спрыгнула с телеги. Её раздражали шумные и безалаберные пасечники, и, не желая идти с ними в колонне, она свернула в придорожный лесок.

«Почему он подарил его бабушке? Может, обиделся? Ох! Ну, взяла бы сама этот дурацкий цветок! Ну, ещё чего! Не нужны мне никакие подарки от Васьки! Ещё не хватало, с поцелуями полезет!» — убеждая себя в том, что ей совершенно незачем беспокоиться о симпатиях витязя, девочка обернулась лисой и отвлеклась на проскакавшую мимо бельчагу.

Лиса подкралась к грызуну сзади, но он почуял преследование и вскарабкался по стволу ближайшей лиственницы. Дэйкири мысленно рассмеялась: «Ты думаешь, это поможет тебе сбежать?»

Она вспорхнула на ветку, на которую присела бельчага, однако сделала это слишком резко, и ветка дрогнула под её весом. Остатки зацепившегося за кору снега полетели вниз, а бельчага вывернулась из когтей лисы и перепрыгнула на соседнюю берёзку.

Дэйкири рискнула повторить её трюк, но ветка хрустнула под весом лисы, и ей пришлось спланировать ниже. Пока охотница летала вокруг дерева, бельчага скрылась из виду.

Дэйкири принюхалась и, взяв след, оставленный зверьком, поднялась вдоль ствола. Запах становился сильнее. Дэйкири почувствовала, что приближается к цели, и бросила тело в стремительный рывок, но, облетев ствол, наткнулась лишь на чагу, в которую успела свернуться зверюга, мгновенно оцепенев. С досады лиса впилась зубами в чагу в надежде оторвать её от ствола берёзы, но у неё только клыки увязли в грибе. Дэйкири пришлось признать поражение.

— Впереди дорога раздваивается! — проорал Олежа из-за деревьев.

Дэйкири прижала уши. Хоть охотник из неё и никудышный, но она хотя бы умела тихо передвигаться по лесу, в отличие от некоторых.

— Не раздваивается! — строго осадил его дед Юралей. — Не раздваивается, а наоборот, соединяется. Это мы с ответвления выходим.

— Твоя правда, дед, — сказал Олежа, и Дэйкири буквально услышала, как князь озадаченно скребёт в затылке.

Чтобы не отстать от чтецов, девочка приземлилась рядом с замыкающими колонну Федей и Козей. При её появлении братья ускорились, чтобы не идти с ней вровень. Дорога действительно соединялась с большим трактом, причём настолько наезженным, что его отсыпали мелким оранжевым камнем, который не давал появляться грязи и слякоти.

— Ух ты! Какая дорога знатная! — радовался Олежа, принюхиваясь к каменной пыли.

— У нас с самого начала была бы такая, если бы мы через порт пошли, — вставил своё слово дядя Михайло. — Это Сюдюхинский тракт называется.

По оранжевой каменной насыпи телега катилась с дребезжанием и грохотом. Дед Юралей орал весёлые песни, а дружинники вторили ему, когда вспоминали припевы. От всеобщего шума у Дэйкири заболела голова, и она погрузилась в мрачные мысли. Под ногами мелькали рыжие камни, и казалось, дорога будет длиться вечно, хотя Олежа утверждал, что судя по карте, они должны увидеть Великую гору со дня на день.

Путь пролегал по скалистой местности, бывшей для Дэйкири в новинку. Скалы торчали вдоль тракта, как растопыренные и окаменевшие пальцы гигантов, а в склонившихся над низиной утёсах девочка различала лица древних исполинов. Дэйкири подумалось, что рыжая дорога ведёт их прямо в пасть горного титана, поджидающего неосторожных путников за поворотом.

— Это предки великих чтецов, — сказала бабушка Томань, когда Дэйкири поравнялась с телегой.

С благоговением ийрат рассматривали каменных великанов: их плечи и руки давным-давно поросли соснами, и лишь отвесные лица проглядывали меж деревьями.

— Мне кажется, это сами боги уснули у ног Матери, — ответила Дэйкири и, испугавшись своих слов, сложила руки в знаке Эры.

— Вряд ли… Наши боги слишком юны, чтобы вот так спать вдоль дороги, думаю, у них есть дела повеселее.

— Но спит ведь Жива?

— Она древнее братьев, дитя моё. Жива родилась ещё до сотворения двенадцати миров, а что с ней происходило раньше, мы и представить себе не можем.

Дэйкири молчала, задумавшись над тем, что делала богиня, после того как родилась из энергии звёзд.

Они приближались к горе, и тракт оживлялся: с развилок выворачивали караваны торговцев и повозки других путешественников. Как только отряд миновал сворот на рудник, к путникам присоединились колонны рабов, подгоняемые надсмотрщиками. Почти каждая колонна волокла на ободранных плечах верёвки, привязанные к полозьям с грудами необработанной чёрной породы. Иные полозья были запряжены ётунами, чьи пушистые ноги проскальзывали по мелкому камню дороги и дробили его ещё сильнее, поднимая грязно-оранжевую пыль.

Одна из колонн поравнялась с дружиной, и из небольшого фургона, возглавлявшего процессию, высунулся добродушный мужичок в широкополой шляпе. Дэйкири он тут же напомнил хана Погрымытя, который любезно купил её телегу и подвёз их с Алексом до святилища Эры.

— Куда путь держите?! — спросил мужичок на языке пасечноярских чтецов, сразу распознав в витязях чужеземцев.

— До Колыбели идём, — с неохотой ответил обычно дружелюбный Олежа.

Мужичку явно было скучно в дороге, и он, так и не дождавшись ответного вопроса князя, затараторил сам с сильным акцентом:

— Я вот хан Паналейщик, мы с рудника Эры перегоняемся, а удобно вам в шлеме без прорезей?

Олежа прятал лицо под забралом и не отвечал, поэтому в разговор влез дядя Михайло:

— Куда, расскажи, перегоняетесь-то?

— Да под деревней Припяткой печи да мастерские по производству самых новейших в мире чудес. Туда вот руду везём, — он довольно указал на груз, который волокли его рабы.

— Каких таких новейших чудес? — удивился дед Юралей настолько, что даже прекратил петь и вперил единственный глаз в Паналейщика.

— О! Так вы их не видели ещё?! Ха-ха! — Хан в предвкушении потёр руки. — Значит, сейчас увидите! Я вам покажу.

Все закрутили головами, желая обнаружить небывалое чудо, но, не заметив ничего выдающегося в оранжевой пыли и покрытых ею рабах, дядя Михайло угрюмо спросил:

— Чего увидим-то?

Мужик поднял указательный палец и юркнул в фургон. Дэйкири ожидала, что он вот-вот вылезет и покажет им то самое чудо, но хан не появлялся. Каменная крошка оседала на языке, словно мелкий песок. Дэйкири приходилось всё время сплёвывать его оранжевой, хрустящей на зубах слюной. «Надеюсь, их Припятка раньше, чем Длань, иначе я сама превращусь в каменный мешок от этой пылищи».

Дэйкири кашляла и чихала, в то время как чтецы не обращали на пыль внимания: их каменная природа позволяла им чувствовать себя в оранжевом тумане как в своей стихии. Задохлику Алексу пылюга тоже была нипочём, разве что чихнул два раза, в то время как Дэйкири обливалась соплями и слезами. За пыльным маревом перед глазами она не сразу заметила мерную дрожь земли и оглянулась, только когда услышала восклицания пасечников и довольный вопль хана Паналейщика:

— Вот оно и чудо пожаловало!

Над толпой рабов и ётунов возвышалось каменное существо, шагавшее на двух неестественно длинных ногах. Оно в три раза превосходило рост Олежи и с лёгкостью перешагнуло через обалдевшего Тимошу. Дэйкири только и успела отскочить от неспешно опускавшейся ноги существа, когда оно проходило мимо. Сделанное из того самого чёрного камня, что везли рабы на полозьях, оно, однако, блестело как восходящая на заре звезда, а в груди у истукана светилась маленькая амультара.

— Это что за зверь такой? — Дед Юралей протёр глаз и вылупил его вслед неведомому чуду.

Дэйкири встретилась взглядом с бабушкой, та лишь пожала плечами, но тут девочка заметила, что самым ошарашенным среди отряда оказался Алекс. Лицо у него стало настолько глуповато-обалделым, что превзошло удивлением всех пасечников вместе взятых. Нижняя челюсть у чужака расслабленно отвисла, а глаза сошлись едва ли не к переносице, следя за чёрным существом. Дэйкири запрыгнула на телегу и, развеселившись, слегка шлёпнула мальчишку по щеке.

Алекс. У тетрародонитового рудника.

Щека моя онемела от затрещины, подаренной доброй рукой Дэйкири.

— А-а-а? — позабыв все слова, завопил я на дикарку.

— Ну, я подумала, что тебе поплохело. — Она блаженно прищурилась на солнышко.

— А что это было, скажи, пожалуйста? Это же робот из тетрародонита под контролем амультары?

— Чегось?

— Святой Господь! Темнота деревенская. — И я заорал мужику из фургона: — Что за руда?!

— Тетрародонит, — подтвердил он мою догадку.

— А это что за монстряка? — проорал вдогонку Боталыч.

Хан, довольный прорезавшимся к нему интересом, едва ли не всем телом вылез из окна фургончика.

— Это восставший, а оживляет его амультара, — сказал он самодовольно, будто лично участвовал в его разработке.

— Восставший? Это что значит? Откуда он восстал? — напрягся дядя Михайло.

— Ну, так называют их в народе, а почему, не знаю, но главное, что придумали их делать сам Эра с братом Сколотом! Сами боги в Припятку заявились и начали над восставшими колдовать. Медленно, но оживляют камни.

После этого торжественного заявления все загалдели разом.

— А они всё ещё там, в Припятке?! — округлив чёрные глазёнки, завопила Дэйкири, всем видом напомнив пристукнутую веником сову.

— Оживляют умерших, как Анна, что ли? — спросил кто-то сзади.

— Что-то это всё нехорошо звучит. А куда богиня смотрит? — проворчал дядя Михайло.

— А зачем они нужны, эти восставшие?

— Тьфу ты, — сплюнул Олежа.

— И много таких тут ходит?

Я зажал уши, чтобы не слышать этого галдежа. Какой кошмар. Если божественные братцы много таких монстров понаделали, то это выглядит как подготовка к войне.

— Может, заглянем в Припятку? Хотя бы ненадолго. — Дэйкири умоляющее трясла ладонями, глядя на князя.

— И правда! Хоть бы глазком на братьев посмотреть!

— А ведь на нас каменюки совсем непохожи. Как же они могут быть восставшими?

— Не пойдём мы ни в какую Припятку, — строго оборвал Олежа.

Но Дэйкири всё ещё с мольбой заглядывала ему в лицо, и князь смягчился.

— Ладно! Может, на обратном пути.

Боевые титаны с амультар-управлением. Подумать только. И где? На дикой Живе. Я даже не заметил, как свыкся с тем, что боги здесь разгуливают по земле, и мысль о том, что два божества что-то там наколдовали в соседней деревне, меня не смутила, но вот то, для чего они могли создавать истуканов, — перепугало не на шутку. Ладно, сделали ходячую гору тетрародонита, подключили к амультаре, но добавили ли они туда оружие?

На Святой Земле тетрародонит вовсю использовался для подключения амультары к нервной системе, в металлоконструкциях и, конечно, для изготовления тетракостюма. Мы применяли его в дополнениях к телу, на производствах, да и вообще во всём, так как это был единственный металл, безукоризненно взаимодействующий с амультарой.

Если первородные заставили восставших двигаться, то можно предположить, что и установили какое-нибудь стреляющие орудие. Для чего они их сделали? Усилить защиту от внешних миров? Или планируется захват соседей?

А бесы их знают! И что им на Живе не сидится? Полно земли, зачем ещё кого-то захватывать? Но если местные боги такие же дикие, как жители, чего ждать-то? Варвары с пушкой.

— Я не ведаю, для чего они их мастерят, — сознался надсмотрщик. — Пока баловство одно. Вот, ходят, дорогу патрулируют. А делают их… поговаривают, из скитальцев. Целые орды их у нас теперь по дорогам шарашатся. Со всего мира их братья отлавливают, море замораживают и по льду перегоняют, к амультаре их как-то подключают и…

— А помните, когда мы … — тихо заметил Воля, но, наткнувшись на остерегающий жест дяди Михайло, не закончил фразу.

— И как вам совесть позволяет такими грязными делами заниматься?! — копившееся в Олеже недовольство заискрилось и вспыхнуло, как огонёк в разогретой печи.

— Это какими делами? — обиделся хан.

— Возить руду на побегушках у Эры.

Я скривился и даже позабыл о своей панике: поражает лицемерие некоторых. Десяток рабов, волокших полозья, шли бок о бок с нами. Чумазые, в пыли, с изодранной одеждой и стёртыми в кровь плечами, они тащились, скованные цепями, а Олежу беспокоило только одно «грязное дело» хана: он служит не тому богу. Будто, служи они Анне, не было бы такого безобразия.

Я встретился взглядом с Дэйкири и мысленно высказал ей своё возмущение. Она согласно закатила глаза, скорее всего, по-своему истолковав моё недовольство.

— А мы-то что? — перепугался хан. — Богам перечить — не наше дело. Что ж мне? Отказать или бежать? А от богов куда убежишь? — сладким, что пыльца, голосом успокаивал он князя.

Олежа смягчил изгибающиеся в хмурой гримасе губы и пробубнил примирительно:

— И каково это, на богов работать? Сам-то ты их видел?

— А то! Сколот — здоровенный мужик, выше Эры, даром что младший брат, а Эра... — И Хан принялся врать, смешивая правду с выдумкой.

Я не слушал, засмотревшись на ещё одного каменного восставшего, прошедшего мимо нас. Сквелихаски недовольно поводила ушами в сторону гиганта, а он неторопливо двигался по дороге, перешагивая через путников, рабов и телеги.

— Какое чудесное существо! А ты ещё говоришь, что мы дикие. Сам во как вытаращился. — Дэйкири ткнула меня в бок.

Сочтя дружеским жестом её попытку сломать мне ребро, я не решился возражать. Солнышко припекало, я стянул шапку с дохой и разлёгся на мешках, греясь в весенних лучах.

— Вот. У вас-то на родине и не изобрели ничего подобного?

— Конечно, изобрели. Я ж тебе объяснял — мы высшее, продвинутое общество, в отличие от присутствующих. — Я зевнул и прикрыл один глаз.

Дэйкири хмыкнула, тоже стащила с себя шубку, свернула её валиком и подложила под голову. Она что-то бурчала по поводу зазнавшихся задохликов, когда светлое небо помрачнело. Похолодало, будто греющий землю огонёк накрыли глиняным котелком.

Сквелихаски остановилась, и телега замерла вслед за ней. Сонно и с неодобрением я поглядел на солнце: тёмным силуэтом на него наступал месяц. Чёрными пятнами зажглись над ним две звёзды. Тёплый день сменился по-вечернему синей темнотой, в тревоге замерли рабы и животные. Надсмотрщики позабыли поторапливать их, заворожённые зрелищем, творящимся в небе.

Дэйкири подскочила, будто в спину её укусил муравей, с воплем:

— Все назад! — И загородила собой Олежу, размахивая копьём.

Никто ничего не успел понять. Витязи шарахнулись от копья Дэйкири, а Олежа за её спиной скрючился, руки его удлинились, всё тело начало набухать, словно губка, впитывая разбившиеся чернила тьмы из пространства. Мгновение — и за Дэйкири возвышался медведь с десятком горящих на шкуре глаз.

Вокруг поднялся гвалт: рабы закричали, пытаясь в кандалах как можно дальше отодвинуться от зверя, сквелихаски, почуяв запах тысячеглазого, зарычала, вознамерившись дать ему взбучку. Она взбрыкнула, желая освободиться от телеги, мешающей ей ринутся в бой. Меня подбросило и ударило головой о доски, бабуля Томань подпрыгнула и выплюнула из зубов трубку.

Медведь испуганно отступил к скале. Почувствовав опору, он поднялся на задние лапы и огласил окрестности воем, пробирающим до боли в костях черепа.

Я, будто во сне, увидел, как извивающиеся щупальца теней блуждают по лицам смятенных дружинников. Тени сгущались, подпитываясь их страхом.

Мохнатые зверюги, помогавшие рабам тащить полозья, сломали упряжь и разбежались в стороны, усиливая неразбериху. Хаски, ссутулившись, развернулась к медведю и перегородила повозкой половину дороги.

— Монстр! Убейте его! — разрезал воздух чей-то вопль.

— Не трогайте его! Не смейте! Это не монстр! Он испугался! — кричала Дэйкири, наставив копьё на надсмотрщиков, схватившихся за оружие.

Дикарка сама почти обратилась в лису и представляла собой безумное зрелище: она скалила наполовину человечьи зубы в звериной удлинившейся пасти, растопырив мелкие чёрные крылья.

Охранников не успокоили слова лисы, и кто-то выстрелил в медведя из арбалета. Стрела прошла мимо, но это стало сигналом для дружинников. Воля с Тимошей, словно очнувшись, загородили щитами своего князя. Боталыч, подкатившись кувырком за щиты, натянул лук и направил его на доставших оружие надсмотрщиков.

Медведь, загнанный в угол, от шума и запаха железа испугался ещё сильнее и, не разбирая, кто защищал его, а кто нападал, взревел и ударил Волю в открытую спину. От тяжести медвежьей лапы витязь рухнул лицом в грязь и больше не поднимался, а тысячеглазый, плечом отпихнув Тимошу, помчался вперёд, сметая надсмотрщиков и дружинников. Мощными лапами он разбрасывал с дороги рабов, ломал копья охранников, когтями разрывал вставших на его пути.

— Сто-ой! — закричала Дэйкири и, окончательно перевернувшись в лису, полетела за медведем.

Запах крови смешался с пылью и завис над дорогой тёмно-багровой пеленой. Незащищённые рабы выворачивались из-под когтей монстра и в безнадёжном стремлении спастись закрывали головы ободранными руками, прячась за полозья. Дэйкири нагнала медведя и бросилась ему в морду с намерением выцарапать глаза, словно чайка, защищающая птенцов.

— Заряд накоплен. Выберите цель.

Я навёл кружок прицела на морду тысячеглазого, выжидая, когда Дэйкири хоть на секунду оторвётся от него. Один миг — и голова медведя лопнет, как чаша под амультарой, разобьётся о землю, залив дорогу кровью.

Дэйкири спикировала вниз и, рванувшись между скалами, полетела в сторону леса, медведь, опустившись на все четыре лапы, побежал за главной обидчицей.

Дэйкири. Сюдюхинский тракт.

Запутавшись в колючих ветвях, Дэйкири опустилась на землю и обнаружила, что медведь больше её не преследует. Сложив крылья и прислушавшись, лиса поняла, что Олежа где-то потерялся. Крадучись повернула в сторону дороги — не могла она давно упустить медведя, прошли-то считаные мгновения.

Светлело, и столь внезапно задремавшая Аннушка показалось на небе. На талом снегу и обнажившей чёрное тело земле отчётливо виднелись следы тысячеглазого. Они вели в сторону от дороги и в определённый момент обрывались… ничем.

— Синие бесы и проклятая Бездна, — выругалась Дэйкири, превращаясь обратно в девочку. — Как можно было потерять целую тушу медведя?

— Ах, ну конечно! — Недалеко она заметила отпечатки от сапог.

По сравнению с медвежьими следами, они казались крошечными, и сложно было поверить, что принадлежат они одному и тому же существу.

— Олежа! — позвала Дэйкири. — Княже! Отзовись.

Даже самый рассеянный охотник не сбился бы с петляющего следа Олежи: каблуки его сапог продавливали чёткий отпечаток в полусырой земле. Князь выбирал странный путь, и Дэйкири засомневалась, в своём он уме или в медведевом. Во всяком случае, шёл Олежа точно не к дороге, а в противоположную сторону, словно намеревался отсидеться в запрятанной где-то в валежнике берлоге.

Вскоре слякоть сменилась выпирающей из-под земли скалой, и девочка потеряла направление.

— Княже, выходи, — ещё раз окликнула Дэйкири.

Скалы цвета пожелтевшей кости устремлялись к небу и напоминали обломанные зубы древнего чудища. Дэйкири хотела было залезть на один из пиков, чтобы сверху поискать Олежу, но при первой же попытке камень под её руками отслоился, что сухая древесная кора.

Принюхавшись, она учуяла еле заметный запах крови. Он словно зацепился за что-то в её гортани и, прокатившись по нёбу терпкой ягодой, коснулся кончика языка. Дэйкири сглотнула слюну, а лиса в ней облизнулась и теперь точно знала, куда идти.

Князя она нашла за одним из скалистых наростов, он сидел, прижавшись спиной к камням, и могучие плечи его сотрясали рыдания. Дэйкири так и замерла, не решаясь приблизиться: слёзы такого непробиваемого Тупого медведя были для неё столь неожиданными, что даже пугали.

Чтобы не смущать парня внезапным появлением, Дэйкири ударила пяткой по валяющемуся камешку, он хрустнул и разломился на несколько частей. Олежа не поднял головы, но перестал дрожать, тогда Дэйкири решила, что можно подойти к нему.

— Эй, Олежа, — тихо сказала она, но князь не шевелился, закрыв лицо руками.

Пальцы его были в розовых разводах, а под ногтями скопилась чужая кровь.

— Ты не ранен?

Олежа не издал ни звука, лишь слегка дёрнул плечами. Решив, что, если бы с ним случилось что-то серьёзное, он бы так далеко не забрался, Дэйкири, не настаивая на ответе, присела рядом, тоже прислонившись к скале.

Казалось, князь вовсе не замечал её присутствия, но девочка подозревала, что он следит за ней невидимыми глазами медведя. Она понятия не имела, какие слова найти, чтобы его утешить: сначала Дэйкири почувствовала торжество победы, ей захотелось кричать: «Я же предупреждала! Подавляешь зверя, вот и получай по полной. Ты сам виноват, что довёл его до такого». Но теперь ей не хотелось этого говорить, князь и без того выглядел жалко. Да он и без её слов всё понимал, а соврать и сказать ему, что всё будет хорошо, она не могла.

Дэйкири не верила, что Анна поможет вернуть зрение: во-первых, как сказала Даная, её нет на Великой горе, а во-вторых, девочка сильно сомневалась в способностях богини. Вон как пасечники почитают её, превыше всех братьев. И что же богиня до сих пор не смогла помочь преданному ей князю? Не слышала его молитв? Значит, не так уж она и всесильна.

— Зря мы всё-таки затеяли идти к храму, — в конце концов, простонал Олежа. — Что произошло? Почему я перевернулся, Дэйкири?

— Полуночные волки догнали Аннушку и сомкнули челюсти на её плаще. Пока волки держали богиню, Эрулайн взошёл в зенит и обогнал сестру.

Она чуть не добавила: «Потому что брат Эра всегда сильнее Анны, когда они соревнуются на небе» — но остановила себя, подумав, что Олеже сейчас лучше услышать другое:

— Такого никто не мог предугадать. Никто не мог знать, что именно сейчас Эрулайн будет в зените и перекроет Аннушку. Не вини себя, это точно так же случилось бы, будь ты в Улье или в Беломедье.

— Я плохо помню, что произошло. — Он оторвал руки от лица и с отвращением размазал чужую кровь по ладоням. — Я кого-то убил?

— Может, и так. Только это не ты был.

— Но как мне теперь вернуться к дружине? Я стал уродом в их глазах.

«Похоже, я так живу. Уродка по жизни — вот что, значит, ты думаешь о таких, как я», — скривилась Дэйкири, но собрала все бусины сочувствия, рассыпавшиеся по дну её лисьей души, и молча сжала его ладонь.

Это сработало не так, как она хотела, и плечи князя снова затряслись в рыданиях. Тогда Дэйкири решила, что пора его рассердить, ведь нельзя плакать, когда злишься.

— Почему ты не хочешь принять медведя? Виновата твоя гордыня или верность Анне?

Но и это возымело не совсем то действие, которого она ожидала. Олежа прерывисто заговорил:

— Ты знаешь, моя мать, кюна всей Ярской земли, всегда считала меня ненужным: третий в семье, да ещё и сын, никогда не будет кюнгом, а после того, как я ослеп и убил медведя, так и подавно стал изгоем. Лишним в родном доме. Меня отослали на сбор дани. Я не живу в столице, хожу среди простолюдинов, как какой-то чиновник, и не могу быть по-настоящему полезным. Если бы мне удалось вернуть зрение… Стать нормальным. Я мог бы пригодиться своей семье.

Говорил он быстро и так откровенно, что Дэйкири было противно слушать и одновременно жаль его. Родился князем, а вынужден проживать в глухомани, чтобы никто не узнал о его недуге. Но, с другой стороны, не ей, деревенской девчонке, всё это выслушивать, она-то для него — грязная лисица из норы. И ей этот золотой сыночек ещё и жалуется на жизнь, недолюбленный, не озолочённый драгоценностями и почестями.

— Прости. Не надо было тебе этого говорить, — внезапно опомнился он.

Дэйкири криво улыбнулась, а князь поднялся и протянул ей ладонь.

— Пойдём, хватит мне прятаться.

Дэйкири не приняла руки, вскочила сама и зашагала рядом. Она не поняла, как именно заставила его ожить, но радовалась, что этот чересчур душевный разговор закончился.

— Куда вы с роднёй потом пойдёте? — уже почти прежним баском спросил Олежа. — Ну, после храма.

— Не знаю, — буркнула Дэйкири.

Однако ей тоже захотелось рассказать, что не у одного Олежи проблемы, и она продолжила:

— У меня больше нет дома, мне некуда возвращаться.

— Может, останешься с нами?

— Хочешь, чтобы я стала витязем? — улыбнулась Дэйкири, представляя себя в кольчуге чтецов.

— Нет, пожалуй. Ты будешь нашим тайным оружием: летучая убийца.

— Не слишком ли грязно для вашего благородия привести в дом такую, как я? «Уродку»?

— Но ты не уродка! — горячо запротестовал Олежа. — Ты особенная!

Дэйкири стало смешно.

— Я, значит, особенная лиса, а ты урод-медведь?

Олежа насупился, размышляя, где ошибка в его соображениях, но не успел ничего придумать, потому что из-за деревьев их заметил дядя Михайло и замахал руками.

— Олежа, хвала Анне, нашёлся! Идите скорее за мной, надо вас осмотреть!

Алекс. Стоянка возле Сюдюхинского тракта.

Стоматолог Тоня зашивал раны на спине Воли, оставленные лапой бешеного Олежи. Делал он это с самым строгим лицом и порицал всякое поползновение Молодого дедушки.

— Воля! Если ещё раз дёрнешься, я тебя к земле пришью. Да чтоб вас всех Бездна поглотила!

Воля стонал и прибавлял себе страданий, так как находился в сознании. Его держали: сзади на нём сидел грозный дед Юралей, а с боков фиксировали меланхоличные братцы Федя и Козя.

— Дайте ему палку в зубы! Ведь язык откусит парень! — раздавались вопли сочувствующих.

Я сидел, отстранившись от окружающей возни: в наспех разведённом костре блуждали странные тени. Солнце ещё не село, и в его зареве они были прозрачны, но отчётливо чужды в своём противоположном огню движении. У меня аж ногти чесались, будто от тысячи крошечных уколов, как хотелось плеснуть воды в этот неправильный костёр, только чтобы мерзкие извивающиеся тени исчезли.

В голове зашелестело, уши заполнил разнобой шёпотов, будто я остался в одиночестве, а не сидел посреди десятка дружинников. Тени начали расти и потянули ко мне свои мерзкие щупальца.

Тимоша шлёпнул котелок в центр волнующихся огненных лент, поленья заискрили, и тени тут же растворились в дыму. Я встряхнулся от наваждения. Тоня завершил работу, и Воля затих. Стоматолог отполз от раненого, и руки его затряслись, вся строгость и сосредоточенность слетела.

— Меня к такому не готовили, — пробормотал лекарь, бледнея с каждым словом.

Дед Юралей хлопнул Тоню по плечу и предложил глотнуть из фляжки. Стоматолог отказался и устало откинулся на лежанку возле огня.

Дядя Михайло поднялся и отправился искать Олежу с Дэйкири. Когда он ушёл, все затихли, и стали слышны разговоры от костров других путешественников, также устроивших стоянки вдоль тракта.

— Отчего это произошло с ним? — нарушил молчание гном Тимоша.

— Что делать-то будем, братцы? — спросили за моей спиной.

— Если кто хоть слово обвинительное брякнет Олеже, будет иметь дело со мной, — пригрозил дед Юралей. — Это не он был, а зверь дикий вырвался.

— И что нам, праздник в честь этого теперь устроить? — возмутился один из близнецов.

— Может, и устроим, — согласился дед. — Если придётся, ты у меня будешь скоморохом крутиться и колесом ходить, потому как князь наш от зверя страдает в сто раз больше, чем ты можешь вообразить.

Я отключился от их разговора. Меня больше беспокоило не душевное состояние Олежи, а встреченный чёрный робот. Первая паника после появления восставшего улеглась. Даже и с тетрародонитовыми истуканами Жива не дотягивала до уровня развития Святой Земли. Очень сомневаюсь, что они смогут всерьёз навредить моей родине. Возможно, первородные братья всего-навсего решили усилить свои границы, может, велик риск нападения недобрых соседей? Тех же синих бесов, вон как наши вояки перепугались, когда узнали, что в деревне нет амультары.

А если вспомнить легенды, которые я здесь слышал, — боги на Живе что-то типа охранников, вот и строят всякие защитные штуки. Видимо, не так уж легко жить в пограничном мире.

Я кусал губы. В этом свете идея отключить центральную амультару Живы показалась не очень хорошей, ведь барьеры ослабнут по всему миру. Звучало это как-то по-предательски. Но, с другой стороны, и пусть, местные амультары в поселениях ведь никуда не денутся. Да и кто из других миров успеет к ним забежать? Чтобы пройти через просвет, мне понадобится всего несколько секунд, я же не собираюсь уничтожать центральную амультару, потом установят её обратно, и всё включится.

Дядя Михайло привёл Дэйкири и печального Олежу. Воля уже очнулся после операции, и князь, едва заметив раненого, бросился к нему с воплем:

— Ты жив?!

Он хотел обнять друга, потом испугался, что повредит раны и, не зная, как выразить своё счастье, затряс ему руку. Дэйкири рухнула на лежанку рядом со мной.

— Хвала богам, мы скоро доберёмся до горы, и там всё закончится! — устало прошептала она.

— А если богиня не поможет?

— Если не поможет… Он будет дальше подавлять медведя, как дурак, веря в свою ложь, или, на что я очень надеюсь, прислушается к совести и проведёт ритуал.

Вечерело. От стоянок работорговцев и других путников тянуло запахом дыма и жаренного на костре мяса. Наши витязи разбили лагерь чуть в стороне от дороги и развлекали страдающего Волю да отпаивали медовухой понурого Олежу.

Утешая князя, парни и сами не забывали приложиться к хмельным запасам. От этого они всё более распалялись и мешали готовить дяде Михайло: Тимоша пытался подлить медовухи в казан, Боталыч ловко вытаскивал оттуда нарезанные овощи, а дядька стучал половником по рукам хулиганов. У костра царила атмосфера дружеского веселья и одновременно скорби. Опасаясь быть лишним в их компании, я собрался сбежать на прогулку, но меня одёрнули на полдороги:

— Эй, бард! Доставай балалайку!

Мне было как-то тоскливо, и я, сделав вид, что потерял укулеле, пересел поближе к дяде Михайло, который уже разливал плошки с ароматнейшим супом. Дед Юралей сердито доказывал Олеже, что будь капитан сам медведем, от этого получилась бы только польза: он перевозил бы на себе чтецов и бочки с медовухой. Дружинники подтрунивали над капитаном, а Тимоша завопил:

— Клянусь Анной, ты даже меня перевезти уж лет двадцать как не осилишь!

— Подержи-ка! — Дед Юралей поднялся и вручил свою кружку бабуле Томань так торжественно, будто там была медовуха, налитая самой богиней.

Затем капитан встал на четвереньки и командирским голосом рявкнул:

— А ну, полезай, бесов сын!

— Дед! Ну, куда? — простонал Олежа.

А капитан продолжал бушевать на Тимошу:

— Полезай, кому говорю!

У Тимоши не осталось выбора, и, придерживая надутое пузо, он вскарабкался верхом на деда. Вместе они уехали прочь от костра. Не было их довольно долго, и князь хотел отправиться на поиски товарищей, но, едва поднявшись на ноги, завалился на бок, бестолково размахивая руками.

— Показательная дисциплина командного состава, — прокомментировал я, и Дэйкири, притулившаяся рядом, согласно кивнула:

— Элитные княжеские войска.

— Откуда ты слово-то такое знаешь? — Улыбнулся я, волей-неволей включаясь в общее веселье, захмелевших витязей.

— От тебя, умника, понабралась. — Она высунула язык.

Пока князь валялся, разбираясь со своими конечностями, Васька втолкал мне в руки укулеле, бесцеремонно отобрав тарелку. Я был недоволен. Хоть тарелка к тому времени уже опустела, я всё ещё раздумывал, не налить ли в неё добавки.

— Играй, Алекс, а то вечно забываю, зачем мы тебя с собой через полмира везём. Ещё и ешь за троих, — сказал Васька и уселся так хитро, что вытеснил меня в сторону и занял коронное место одновременно подле Дэйкири и бабули Томань.

Я сжал зубы так, что они еле слышно хрустнули, но заиграл. Ваське, впрочем, дела не было до музыки, он отвернулся, полностью увлечённый моей подругой и её бабушкой. Дэйкири реагировала на его ухаживания как… полено. Она таращилась в костёр, не моргая и с явным желанием оцепенеть и провалиться в мир грёз.

— Вася, а ну, сгинь, — ревнивым филином возник из темноты дед Юралей.

Где-то в кустах он потерял Тимошу и явился отбивать от посягательств бабулю Томань. Вася не рискнул спорить и отступил, на прощание отправив обеим дамам воздушный поцелуй. Дэйкири, скорчив брезгливую рожицу, подползла спиной ко мне и положила на колени копьё, всей позой говоря: «Я откушу вам всё, что смогу, если посмеете приблизиться».

Чтецы вокруг пели про богов, сражения и старые времена, а я лишь подыгрывал, в душе радуясь по-семейному дружескому вечеру:

Э-э-э-эй, конь, синий как ночь, синий в звёздочках конь.

Э-э-э-эй, вот в его гриве закат заплутал среди звёзд, да и пролился вверх.

Он увезёт нас от обид в ту далёкую страну,

где никто не скажет нам, кто и в чём был виноват, кто и в чём был виноват.

Странно, как эти чумазые дикари оказались такими душевными и простыми: у них не было ни образования, ни тысячи прочитанных книг, но ни один из них не сказал ни слова укора Олеже, который в зверином приступе покалечил их товарища и навёл безумную панику на тракте.

***

спасибо за комментарии и лайки, я новичок на этом сайте, и мой уровень репутации, пока не позволяет отвечать на них, но я их вижу, и благодарю за поддержку!

Глава 15. Страх ползает и кусается.

Алекс. Центр мира. Деревня Длань.

Она возвышалась в низине, закрывая своим телом горизонт. Великая гора выступила из-за скал, поражая путников размерами и видом.

— Жива!

— Мать Жива! — восклицали пасечники, складывая руки в причудливые языческие знаки.

Они падали на колени и кланялись горе в религиозном экстазе. В миг, когда она предстала перед нами, даже я замер, очарованный немыслимым зрелищем: богиня-гора сидела, протянув в нашу сторону левую руку, а правую прижимала к груди. Её платье и волосы разметались по всей долине, образуя те самые скалы, на которых мы стояли, по ладони змеилась блестящая цепочка реки, а колени и подол обросли тёмными лесами. Окаменевшая когда-то давным-давно женщина была столь огромна, что плечи и голова её скрывались в тумане облаков.

Оглянувшись на Дэйкири, я увидел, что она стоит на коленях, а из глаз её льются слёзы и стекают по подбородку. Они капали ей на жилетку, но девчонка не замечала их.

— Святой Господь! — воскликнул я. — Что это с тобой? — И хлопнул в ладоши перед её носом.

Дэйкири часто заморгала и вышла из оцепенения.

— Чтоб тебя Беер на ужин слопал, Алекс! Мы впервые в жизни видим настоящую богиню, а у тебя никакого почтения!

— Сопли-то вытри, а то на землю капают, а это как-никак подол её платья, неудобно получается.

Дэйкири вскочила, и вправду испугавшись, что Жива разгневается за пролитые на неё слёзы. Но я поспешил утешить девчонку:

— Да не ссы! Мы ведь в Длань идём? На руке её? А там, в деревне народ, поди, в сортиры далеко-то не бегает.

Как только до Дэйкири дошло, что я сказал, она замахнулась на меня древком копья и огрела по шее. Религиозное рвение придало ей сил, и я осел у её ног, не успев увернуться.

— Алекс, язык твой — враг твой, — сказала она и подняла меня на ноги, вздёрнув за воротник.

Прозрачный воздух в низине открывал немыслимо далёкие просторы. В сравнении с величием древней богини, наш отряд казался лишь пылинками на каменистой дороге. Деревья здесь росли небольшими островками и не загораживали обзор, поэтому, едва спустившись со скал, мы сразу поняли, что впереди тракт ветвится и уходит в разные стороны.

— Нам-то куда, дядя Михайло? — спросил Олежа безжизненным, будто иссушенным на ветру голосом.

После затмения князь всё ещё выглядел уставшим и бледным. Он, всегда излучавший здоровье и безмятежность, завял, словно давно позабытый в банке цветок. Дядя Михайло полез в телегу искать карту. Для этого ему пришлось передвинуть перевязанного бинтами Волю, пересадить бабулю Томань, перерыть все мешки, чтобы, в конце концов, обнаружить карту в поясной сумке Олежи.

— Нам в Длань, там заночуем, и на следующий день подъём до святилища. Осилить должны, значит, прямо идём, — проложил он грязным ногтем маршрут по карте.

Дорога с оранжевой отсыпью плавно петляла по каменным складкам одежды богини вниз, затем повернула наверх, на её палец. Жива, казавшаяся такой близкой, когда мы стояли на склоне, приближалась слишком медленно. Солнце кренилось к закату, когда на холмах божественной ладони показалась деревня, расползшаяся до самого горизонта.

По мосту мы перешли через речушку, бегущую точно по линии жизни гигантской ладони, и оказались у каменных титанов, охранявших вход в Длань. Раскинув руки и опустившись на одно колено, они стояли вокруг всей деревни — насколько хватало приближающей мощи амультары в моих глазах.

— Да, измельчали чтецы к нашему веку, — вздохнул дед Юралей, с юношеским восторгом таращась на статуи. — То-то раньше были: богатыри!

В деревне Длань не оказалось ни стен, ни ворот, но за спинами каменных стражей у дороги пряталась небольшая будочка. Возле неё проходил досмотр, и, так как вместе с нами в деревню взъезжало ещё несколько караванов, образовалась очередь.

Как только мы прошли слишком небрежную, на мой взгляд, проверку, со всех сторон на нас налетели яркие, сверкающие парадными одеждами местные жители. Они кричали на всех языках, зазывая остановиться в их гостевом доме и предлагая провести экскурсии по их чудесной деревне.

— Благослови вас Анна! Добрый вечер! С приездом, дорогие гости! Чтимы близнецы первородные! Добро пожаловать на землю богов! — доносилось со всех сторон.

— Чтима Анна первородная! И вам не хворать! — радостно орал им дед Юралей.

— И братья её! — отвечали ему на ярском.

Дорога вела к жилым домам. Обитатели Длани встречали гостей с улыбками на лицах, с музыкой и приветственными песенками, так что нас мгновенно захватило чувство праздника. Я не заметил, как улыбаюсь, разглядывая цветные пряничные домики.

Олежа пока не согласился ни на одно предложение гостеприимных хозяев, и наш отряд неспешно катился вместе с другими паломниками по центральной улице деревни. Толпа приветствующих поредела, но мы шли, всё ещё окружённые музыкой, доносившейся с резных крылечек домов.

По дороге к площади расположились прилавки с украшениями, сладостями и разной блестящей ерундой. Олежа купил Дэйкири карамельного петушка, и та приняла его как самый изысканный подарок.

— Алекс, как здесь чудесно! — пищала девчонка, с круглыми глазами отгрызая петушку голову.

— Тебя не подменили? — пробормотал я, завистливо глядя на петушка, мне князь почему-то подарков решил не делать.

— С чего ты взял? — разгадав причину моего недовольства, она отломила петушачий хвост и протянула мне.

— Я думал, ты ненавидишь всё и всех, кроме своей Муртасихи.

— Ну не всё. И не всех. — Она осуждающе потрясла петушком.

— И что же ты не ненавидишь?

— Это место, ещё бабулю Томань, — с важным видом перечисляла Дэйкири. — Ещё иногда тебя не ненавижу.

Я выплюнул хвост петушка. Он упал в лужу, и мне стало неловко его поднимать, поэтому, жалостливо взглянув на хвост в последний раз, я приложил ладонь ко лбу Дэйкири.

— Иногда-а-а. Иногда я тебя не ненавижу. Не обольщайся. — Она раздражённо отбросила мою руку. — Да не больна я!

Вечер был безветренным и таким тёплым, что и гости, и местные жители повылазили из домов и с весёлыми разговорами гуляли по сказочным улицам.

Мы подошли к площади, в центре которой пел хор из нескольких девушек, завлекавших покупателей к самым богатым прилавкам, они закончили песню и отступили в стороны. На жердь, скрывавшуюся за спинами девушек, опустились две птицы с женскими головами, они расправили отливающие синевой крылья, по величине сравнимые лишь с орлиными, и запели райскими голосами. Прекрасные головы их венчали диадемы, а глаза светились синевой полуденного неба.

— Вот так вещие птицы выглядят, засранец. — Дэйкири толкнула меня в бок.

Я едва не упал, но сказал с лёгким высокомерием:

— Я-то знаю, как они выглядят, в отличие от вас, местные жители.

Дэйкири поджала губки и пробормотала:

— А вот так у нас поступают с мелкими лгунишками. — И дёрнула подбородком в сторону.

Я проследил за направлением и скривился.

— Всё-таки вы жуткий народ, дети Живы.

Деревянные статуи близнецов держали в руках амультару, а над ней была подвешена чья-то отрубленная голова. Нити крови тянулись из шеи в жертвенную чашу. Сказочка кончилась. Я вмиг вспомнил, где нахожусь: Жива — всегда Жива, даже и с карамельными домиками.

— Эй, мелкие, мы уже ушли, сколько вы тут на девиц пялиться собрались? Я бы тоже посмотрел, да вот невезуха — долг зовёт. — Сзади нам на плечи рухнули тяжёлые объятия Васьки.

Дэйкири дёрнулась, готовая к бегству, но Вася, поймав добычу, не собирался её отпускать. Мы обернулись и обнаружили, что дружина уходит с площади.

Отряд разместился в небольшом гостевом доме, обустроенном по чтецким традициям — с несколькими общими лежанками под потолком.

— Мы что, птицы — на насестах спать? — возмутилась Дэйкири.

— Это полати, а не насесты никакие. А полати — это очень удобно, если внизу обеденная, — разъяснил дядя Михайло.

Внизу и вправду расположились столешницы, вокруг которых мгновенно расселись витязи. Лавок, как всегда, не было, и я, уже привычно скрипя коленками, приземлился на подушку.

— О боги, как у вас только руки повернулись создать чтецов? — шептала Дэйкири. — Чур, я сплю внизу! Я, в отличие от вас, предпочитаю взаправду соединяться с энергией Живы, а не понарошку.

Её бухтение никто не слушал, потому что хозяйка принесла огромный чан с ужином. Как только она подняла крышку, из чана разлился аромат жаркого с овощами, и на несколько мгновений за столами смолкла вся болтовня, и в тишине слышался только стук ложек о миски. Хозяйка говорила на пасечноярском, но с сильным южным акцентом: половину слов она проглатывала, и я, еле научившись разбирать язык северян, снова впал в ступор, не понимая её бульканья.

— Говорит так, будто за щеками две горсти орехов прячет, — вторила моим мыслям Дэйкири.

Но тут южанка вполне разборчиво спросила:

— А вы на Изара-то не пойдёте смотреть? У нас Авдейка каждую ночь гостей водит его хлебушком покормить.

Добрая половина дружинников подняли головы от мисок и просительно уставились на Олежу. Тот сидел с безразличным лицом и чуть слышно сказал:

— Не пойдём сегодня.

Дружинники разочарованно забухтели, а Дэйкири громко спросила:

— Княже, но как так? Побывать в центре мира и на Изара не глянуть?

Похоже, у Дэйкири была сверхспособность: выбешивать Олежу, потому что при звуке её голоса он сразу нахмурился и рявкнул:

— Нет, я сказал! Сначала дело. На обратном пути развлекаться будем.

И, испугавшись образовавшейся тишины, съёжился и опустил голову.

— Кто такой этот Изар? — шёпотом обратился я к Дэйкири.

— Это хаски самой богини Анны, — так же шёпотом, опасливо поглядывая на Олежу, ответила девчонка. — Говорят, его подарили ей синие бесы, когда приходили свататься. Оттого Изар и сам синий как ночь, а богиня скачет на нём по небу, предвещая закат, и осыпает мир звёздами со шкуры Изара.

— Ого, давай сами сходим, на него посмотрим. Я всё же надеюсь, на обратном пути меня с вами уже не будет.

У Дэйкири выпучились хитрющие глазёнки, и она зашептала:

— Пойдём, пойдём, князь мне ещё обещал в Припятку зайти, небось везде-то не получится побывать.

Я кивнул. Дэйкири прикусила губу и прошептала:

— Уйдёшь, да? А если богини нет, как сказала Даная?

Я пожал плечами.

— Подожду, когда вернётся. Может, она уже дома? А другие боги не исполняют желания?

— Исполняют. — Дэйкири неожиданно хихикнула. — Но чужаков любит только Анна.

— Любит?

— Любит, любит. Потом как-нибудь легенду расскажу.

Чтецы завалились на полати, и те аж захрустели, когда мужики стали засыпать каменным сном. В деревне князь Олежа расслабился и оставил всего одного дежурного вместо двух у двери домика, поэтому мы с Дэйкири с лёгкостью выскочили через окно незамеченными.

«Ночное зрение: активация», — мысленно скомандовал я и побежал за дикаркой.

Впрочем, это было лишнее — улица сияла огнями многочисленных фонарей.

— А ты знаешь, куда идти? — крикнул я ей на ходу.

— На север, — откликнулась Дэйкири.

— Тогда ты не в ту сторону бежишь. — Я остановился, задыхаясь, и упёрся руками в коленки.

Уж компас-то в моей башке был, и как-то ориентироваться в направлении я мог.

— Поглоти тебя Бездна, что ж ты молчал? — Дэйкири вернулась ко мне и недовольно упёрла руки в бока.

Я покрутил глазами, соображая, как нам выйти с центральной улицы, по которой мы мчались, и, пройдя немного назад, юркнул между домами. Мы с Дэйкири оказались на параллельной улице, столь же широкой и освещённой, как и центральная. Несмотря на позднее время, здесь всё ещё прогуливались гости деревни.

Словно две крысы, мы перебежали через дорогу и просочились в следующий проулок, однако за домами нас ожидал тупик. С виду путь был, но лбы наши наткнулись на незримую шершавую стену.

— Что за чудодейство? — Дэйкири отпрянула от барьера и суеверно сделала знак Анны.

Я провёл рукой по стене — она была тонкая и прогибалась от прикосновения, будто ткань. Недолго думая, я с размаху ткнул пальцем в натянутое полотно, и оно прорвалось, образовав круглую дырку. Я немедленно заглянул в окошко и увидел прискорбное зрелище.

— Да никакая это не магия. Угомонись ты, — разочарованно заметил я. — Смотри.

Дэйкири прищурилась и заглянула в отверстие. Отступила, ошарашенно разглядывая натянутую, насколько хватало глаз, холстину, на которой были нарисованы красивые домики, неотличимые от тех, что стояли на центральных улицах. Их изобразили так реалистично, что с двух шагов казалось, будто вплоть до горизонта раскинулась богатая и процветающая деревня.

— Это что, всё неправда? — Дэйкири сказала это так по-детски обиженно, что я не решился на язвительный ответ в стиле: «Это ваша реальность, девочка».

Я вытащил нож, подаренный Лилёк, и прорезал в холсте полосу пошире, чтобы мы смогли пройти сквозь неё.

По ту сторону нас ожидали темнота, разваливающиеся избы и бедность: сюда не доносилось звуков гуляний и песен, не было украшений на фасадах. Редкие жители не улыбались, а, ссутулившись и ни на кого не глядя, бежали по своим делам. Я, не ожидая подвоха под ногами, споткнулся об окаменевшее тело чтеца, заснувшего прямо на дороге.

— И это знаменитая сказочная Длань?! Блеску хватило только на три улицы?! — Дэйкири презрительно разглядывала убогие халупы.

— Видимо, бюджет растащили, — согласился я.

Меня это открытие не слишком потрясло, на мой взгляд, вся Жива такая: рассыпающаяся деревня. Скорее красота центральных улиц Длани была чем-то редким здесь.

— Но нарисовать огромную картину у них денег хватило! А ведь как настоящая!

— Ну, так всё равно дешевле, чем отстраивать. Прикрыли бедноту картинкой и ладно, зато центр вылизывают.

— Лицемеры! — зло сплюнула дикарка. — Богатенькие, поди, в центре разместились и, чтобы бедняки пейзаж не портили, прикрыли их тряпочкой. Куда боги смотрят? Почему у них такая грязь под носом творится?

Я пожал плечами, местные боги — вовсе не о красоте и справедливости. Из того, что я узнал: они предпочитают кровь и жестокие ритуалы. Чего, в таком случае, от них ждать?

За последние тёплые дни снег в деревне окончательно стаял, и под ногами хлюпала жидкая грязная каша, с улиц тянулся тошнотворно-гнилостный запах отходов, под заборами кто-то шуршал мусором и пищал, сражаясь за добычу — центр мира оказался премерзким местечком.

Поплутав по деревенским трущобам, мы вышли в поле, где не было ни намёка на собачку богини.

— А как мы поймём, что это та самая хаски? — поинтересовался я.

Дэйкири пожала плечами.

— Ну… Она синяя…

Не зная направления, мы продолжили двигаться на север. Это путешествие странно напомнило то, как мы с Дэйкири тащились в Беломедье, так же не зная, куда и сколько нам идти. Однако если тогда мы увязали в сугробах, то сейчас весеннее поле больше походило на болото, где иная кочка со снегом оборачивалась ямой, и ноги проваливались по колено в воду. Прошлогодняя трава цеплялась за обувь, и каждый шаг давался сложнее предыдущего.

— Ох, зря я тебя сюда потащила. — Дэйкири обернулась, когда я в очередной раз оступился на кочке и увяз в трясине.

Опёрся на её протянутую руку, но, вместо того чтобы выбраться, споткнулся и потащил девчонку за собой. Мы оба рухнули в воду. Дэйкири очутилась по локоть в луже, лицо её так сморщилось, что стало необычайно похоже на хитрую морду лисы, которая сломала любимый зуб. Я расхохотался, сам сидя в луже и мокрый по грудь. Однако решили не возвращаться.

— Что мы, зря столько вытерпели? — подбодрил я ругающуюся на двух языках Дэйкири.

Она оборвала себя на полуслове и шикнула на меня:

— Идут! Разговоры, слышишь?

Я не слышал, но увидел огоньки факелов слева от нас.

— Подойдём поближе, — прошептала охотница и, перевернувшись в лису, поскакала по полю, перелетая ямы.

Я быстро потерял её в темноте, не помогло даже ночное зрение. Оставалось только в одиночестве пробираться на свет огоньков. Холодная одежда прилипла к телу, а намокшая куртка давила на плечи.

— Эй, приветик.

Я замер, сканируя глазами кусты.

— Хе-хе. Я здесь. Ближе, чем кажется.

Я вздрогнул — голос зазвучал прямо возле уха. Отскочил, вглядываясь в темноту, но никого не было ни за моей спиной, ни вокруг. Я вжал голову в плечи, ожидая нападения.

На пересохшие глаза набежала слеза, я нервно сморгнул. В голове застучали голоса, вторя моему волнению. Их переплетение усилило тревогу, и я опустился на колени, пытаясь спрятаться от незримого врага.

— Хе-хе. Алекс-с-с, а я тебя вижу. Страшно тебе? — шипела темнота.

Я не ответил, а лишь вцепился в рукоять ножа, подаренного Лилёк.

— Хе-хе, это тебе не поможет. Ведь я у тебя в голове, дружок.

У самой земли зажглись два красных огонька глаз, и тени-щупальца потянулись ко мне. Я со всей силы ударил по ним, по рукоятку вогнав нож в землю, но это и вправду не причинило ему вреда. Выдернул нож. Горло свело удушьем, а руки беззвучно кромсали прозрачные щупальца. Это заставило врага отдёрнуть их, но не исчезнуть.

— Ну что же ты так? Я думал, мы друзья, — забормотал он, и огоньки-глаза погасли.

— Я здесь. В голове-е-е, — спустя миг раздалось у меня над ухом. — Ты сумасшедший, сходишь с ума. Хе-хе. Даже сам не замечаешь, насколько безумен.

Я замахнулся ножом.

— От меня не избавишься. Я в тебе. Чтобы убить меня, тебе придётся убить себя, — шептал он, вторя голосам.

Я закрыл уши руками. Голоса отстукивали, точно невидимые гулкие барабаны.

— Всё ты врёшь! Они не говорили раньше со мной! Они всегда бессмысленны. Ты — не они!

— Тогда уничтожь меня, попробуй. Хе-хе.

— Что, ползком до огней идти собрался? — врезался в вакханалию в моём сознании голос Дэйкири.

Всё стихло. Я оторвал руки от ушей и воззрился на девчонку.

— Ты тут никого не видела? — Я вскочил на ноги, осознав глупость своего положения.

— Нет, ты от кого-то прячешься? — Дэйкири пригнулась и повела носом, ища врагов.

— А-а, — я махнул рукой, — наверное, показалось.

Тут же темнота подмигнула мне красным глазом, а Дэйкири, не заметив этого, затараторила:

— Это из Длани, Авдейка ведёт гостей к Изару. Айда за ними?

Проводник вёл группу по нормальной, ровной дороге, которая обходила поле стороной, но из-за того, что возвышалась на отсыпи, была сухой. Мы припустили по ней так, будто у нас отросли новые ноги, боясь упустить «туристов» из виду, и, нагнав их, пристроились чуть позади колонны. Дети Живы не заметили нас, их слепил свет собственных факелов.

Согревшись от бега, я позабыл о приступе, случившемся в поле, и с новым азартом шёл навстречу приключениям. Мы спустились с очередного холма гигантской ладони, и провожатый приказал всем затушить огни. На поле будто кто-то надел непроницаемую повязку мглы.

Ничего не происходило.

— Подойдём ближе? — предложил я Дэйкири.

Она кивнула и первая подкралась к кустам сбоку от расположившейся группы. Прохладный весенний ветер, принёсший с собой запах талой воды, пробежался по жухлой траве и погладил наши щёки. Проводник достал хлеб из-за пазухи, разломил и призывно засвистел, сунув два пальца в рот.

— Аж в ухе зазвенело, — пожаловалась Дэйкири, тряся головой.

Изар не спешил появляться.

— Может, он спит? Ночь же, что ему бегать? — предположил я.

— Иза-а-а-р! — крикнул проводник и снова свистнул.

На краю поля я заметил синий огонёк и, недоверчиво заморгав, приблизил изображение: точка светилась и стремительно приближалась, не давая разглядеть себя. Однако вскоре Изар заприметил толпу гостей и замедлился, его уже можно было видеть обычным зрением.

— У Анны какой-то уродливый пёс, если честно, — проворчала Дэйкири. — Это не ноги, а ходули кривые.

— Потому что это не пёс, деревня. — Мне удалось сфокусироваться и разглядеть Изара в деталях. — Это лошадь. А вернее, конь.

— Что за зверь?

— Ну, конь, типа ваших баранов, только повыше. В наших мирах такие не водятся, я лишь картинки видел.

А конь тем временем почуял угощение, которое принёс ему проводник, и, украдкой вытягивая шею, бочком пошёл через поле. Синяя шкура его отливала звёздами, а грива светилась золотом заходящего солнца.

— Здоровый, — выдохнул я, не сводя глаз с подошедшего Изара.

— Вот это я понимаю, чудеса большой земли! — разинула рот Дэйкири. — Да он выше любой сквелихаски!

Фокусировка позволяла разглядеть каждую изогнутую ресницу на полуприкрытом веке коня: Изар вытянул нежные губы и забрал угощение с ладони проводника.

Остальные дети Живы тоже достали свои подарки и протянули коню. Он поочерёдно принимал кусочки сахара и хлеба, разрешая себя погладить по гриве и изящной шее. В этот момент я пожалел, что мы ничего не припасли, — уж очень захотелось погладить волшебное животное.

Свист с другого конца поля заставил Изара немедленно навострить уши и повернуть голову в сторону звука. Белая фигура застыла на пригорке. Спустя секунду конь помчался к ней, забыв о лакомствах. Я немедленно увеличил изображение и увидел, что это женщина.

— Кто это? — сипло спросила Дэйкири.

— Она светится вся! — не сумев сдержать восторга, вскрикнул я. — Я почему-то не думал, что ваша богиня с рогами.

— Анна не с рогами. Что ты несёшь? Что ещё видишь? Говори немедленно!

— Она как будто из камня или мрамора, и у неё очень сердитое лицо. Наверное, нельзя было трогать её зверюшку. Даже её одежда каменная, но как будто лёгкая и развевается на ветру.

— Это не богиня. Это одна из прях. Мора или Азовка, — ничего толком не объяснив, сказала Дэйкири.

Изар подошёл к каменной деве, опустив голову, будто в поклоне, а она запрыгнула ему на спину и подтолкнула пятками вверх. Чудо-конь поднялся на дыбы, скакнул в небо и, рассыпая за собой искры голубых звёзд, побежал по воздуху, будто под ним расстилалась невидимая дорога. Совсем скоро белая и синие точки слились и исчезли в темноте облаков.

Туристы загомонили на разных языках, набросившись на провожатого: одни остались недовольны тем, что не успели погладить коня, другие требовали каких-то объяснений.

— Ну что, мелкие, когда-нибудь слушаться приказов научимся? — гаркнул Олежа нам в уши.

— Святой Господь! Помоги, пресветлая! — Мы с Дэйкири подпрыгнули.

Князь с чрезмерно раскрытыми пустыми глазами возвышался над нами, как грозное божество возмездия.

— Олеженька? А ты чего не спишь? — заискивающе пискнула Дэйкири.

— Да вот, решил узнать, куда на ночь глядя мои дорогие ийратики намылились. — Довольный нашим испугом, Олежа смягчился, улыбнулся и сразу будто уменьшился.

Он поднял нас из куста за капюшоны и подпихнул к дороге в деревню. Если князь и сердился на нас, то вся злость исчезла, едва только он заметил, что выглядим мы, как две попавшие под дождь белки.

— Да вы ещё и мокрые насквозь! Если простудитесь, бабка ваша мне уши пооткручивает.

Всем видом выражая раскаяние, мы с Дэйкири шли, понурив головы, тем временем ведя яростную мысленную беседу:

— Горе-охотница, как ты могла прошляпить великана в кустах?

— Это всё пёс Анькин уродливый — отвлёк меня.

— Так князь, наверное, из самого дома нас пасёт? Что ж ты его своим лисьим носом не учуяла?

— А ты, сверхумник со сверхзрением, куда смотрел? Почему тебя обдурил Тупой медведь?

Разозлившись, мы отвернулись друг от друга в разные стороны, а Олежа, взбодрившись от нашей прогулки, довольно пробасил:

— Не ссорьтесь, детишки, я просто умный и ловкий.

«Ты умный? Серьёзно?» — было написано на искривлённой брови Дэйкири.

— Какие мы тебе детишки? — наконец вслух возмутился я. — Ты от силы года на два старше меня!

— Да? — Княже поскрёб в затылке. — А по тебе и не скажешь. Я думал, вам лет по десять.

Дэйкири злорадно захохотала, а я отвернулся, раздувая ноздри.

— Баловать хватит. Меня и так никто не уважает, а тут вы ещё безобразите, — строго приказал Олежа. — Клянитесь, давайте: больше никакой самоволки.

— Больше никакой самоволки, — с кислыми мордами хором повторили мы.

— «Клянёмся» теперь скажите.

— Клянёмся.

На этом князь успокоился, поверив нашим, без сомнения, лживым, обещаниям, и погрузился в свои нелёгкие думы.

***

Я не мог уснуть. Полати оказались слишком тесными, и, чтобы вся команда разместилась на них, многим чтецам пришлось спать сидя, мне же никак не удавалось удобно втиснуться между каменными телами.

Как только повезло устроиться и закрыть глаза, в голову полезли навязчивые мысли: что, если чтецы проснутся раньше, чем я? Они обязательно заметят, что я не оцепенел. Встряхнул головой. Что за ерунда? Они начнут громыхать, как стадо слонов, и точно разбудят меня.

Успеем ли мы завтра подняться до Колыбели? Пойдут ли дружинники сразу чтить богов или сначала заночуют в святилище? Удастся ли мне найти амультару? А что, если она под охраной?

Я неосознанно перепроверил дополнение «направленный взрыв».

— Заряд накоплен. Выберите цель, — спокойно отвечала мне центральная амультара.

Остался последний рывок. Сутки — и я буду дома, если всё сложится удачно. Вернее, не так: сутки — и я буду дома. Ничего, не полезут на Живу армии из других миров, если просветы приоткроются на секунду. Враньё это всё и сказки-страшилки.

Нужно было выспаться, а я, крутясь с боку на бок, волновался всё больше, оттого что не выходило заснуть. В конце концов, устал ворочаться и спустился по лестнице с полатей.

Бабуля Томань и Дэйкири одеревенели на полу у стены. Старушка заснула сидя, а Дэйкири свернулась калачиком рядом. Пошарив по кастрюлям в поисках еды и ничего не найдя, я присел подле слышащих. Лица ийрат хранили деревянное спокойствие.

Куда они пойдут после того, как их служба у Олежи закончится? Если завтра всё удастся, мы больше никогда не увидимся. Пару месяцев назад это стало бы лучшим подарком в жизни, а сейчас… Мы с Дэйкири стали кем-то вроде друзей, странно будет не видеть ежедневно её хмурую физиономию.

В противоположном углу засветились две красные точки, и мерзкий хохоток вклинился в тишину:

— Хе-хе. Ну, вот мы и снова наедине. Твоя лисичка в мире грёз и не придёт на помощь, не спасёт тебя от самого себя.

Дух заскользил по доскам, вытягиваясь полупрозрачной змеёй.

— Да ты не в моей голове, Бездна тебя поглоти. — Я схватился за нож и угрожающе направил его на светящиеся глаза.

— А где же? Слышишь голосочки? Шепчут?

В голове в тот же миг зашелестели невидимые губы, а дух стал на глазах увеличиваться и походить на отожравшегося гнилой травой слизняка.

— Ты врёшь мне. В моём безумии нет ни одной осмысленной фразы, а ты выстраиваешь логичные предложения.

Он недовольно распустил щупальца и втянул их обратно.

— А что же я, по-твоему, если не плод твоей фантазии?

У меня уже имелась догадка на его счёт, поэтому я уверенно сказал:

— Ты — мелкое отродье Ночного кошмара.

Тело духа заколыхалось, и по его недовольному молчанию я понял, что угадал. В голове стало тише, голоса отдалили склизкие шелестящие губы.

— Зубочисточку свою убери, не поможет она тебе, миленький, — прошипел червяк.

— Чего тебе надо? — процедил я, помогая себе второй рукой держать дрожащий нож.

Дух свернулся в спираль.

— Я решил, что теперь с тобой дружить буду. Ты такой презабавный, вместе мы ой как повеселимся. Хе-хе.

— Какое веселье?! Ты з-зачем ко мне прицепился?

— Как зачем?! — Ночной кошмар округлил красные глазки. — Ты сам меня освободил! Теперь будем дружить, будем друг другу помогать. Ты — мне, я — тебе.

— Не нужны мне такие друзья. Лучше свали, откуда явился.

— Ах! Как же это? Нам теперь не расстаться! Ты будешь меня кормить, а я тебя за это не убью.

— Ты меня и так не убьёшь. Хотел бы, убил уже.

— Без толку тебя сейчас убивать. Надо мне отъесться сначала. А то ваши витязи всё тельце мне искромсали, видишь, какой я маленький? — жалостливо всхлипнул дух.

— И чем же, ты думаешь, я буду тебя кормить?

Ночной кошмар слепил из своего тела огромный рот с клыками и театрально захохотал:

— Страхом, конечно же. Его много в тебе. С голосочками ещё, мне нравится.

Я бросил в него кастрюлю и попал прямо в пасть. Ночной кошмар хоть и был бестелесным, но захлебнулся ей и отлетел к стене.

— Кто здесь? — Дверь приоткрылась, и в дом заглянул дежурный.

Он озарил факелом помещение, и я невольно заслонился руками от света.

— Алекс, ты, что ли? Чего буянишь, мелкий? — разворчался Тимоша.

Я распахнул глаза и огляделся. Вокруг никого: ни следа Ночного кошмара.

— Показалось мне, что шуршит кто-то, — сипло произнёс я и выскользнул за витязем, когда тот собрался закрыть дверь снаружи. — Подожди, я лучше с тобой постою.

Мы уселись на крыльце, Тимоша протянул неизменную флягу.

— Водичку будешь?

Я, не задумываясь, глотнул. И едва не выдохнул огонь из носа. Кажется, это была не водичка!

— Вот! Теперь ты мне друг. — Витязь весело пихнул меня в плечо. — А то всё нос воротил от нашей медовушки.

Я ничего не мог ему ответить, из глаз полились слёзы, а язык только-только почувствовал приторный вкус мёда. Гном Тимоша сочувственно похлопал меня по плечу, он явно скучал на дежурстве и обрадовался неожиданной компании.

— Вы с родичами, кстати, куда после похода собрались? Оставались бы с нами, у нас в команде как раз менестреля не хватает: сочинял бы баллады про наши славные деяния.

«Это какие, интересно, «деяния» у отряда Чудил? Продержаться трезвыми полтора дня?» — подумал я, но вслух спросил другое:

— А если богиня не избавит Олежу от медведя? Что вы будете делать?

— Да жить будем, как раньше жили, — пожал плечами Тимоша.

— Вас не смущает, что Олежа… такой?

Гномик глотнул из фляги и снова пожал плечами.

— А какой? Все мы не без изюминки.

Я хмыкнул, подумав, что дружина Олежи скорее царство изюма, но Тимоша продолжил мысль:

— Что медведь, что лиса — главное, чтоб душа чистая была, без умысла гнилого. Мы Олежу не за то любим, что он князь али медведь, а за то, что честный он и добрый, что за каждого из нас жизнь отдаст и не о себе в первую очередь думает, а о ребятах — вот что важно. А строгости и ума у него с годами прибавится. Пока малой Олежа-то. Всё на своих ошибках осваивать приходится, потому как никто его толком командовать да князем быть не учил.

Я прикусил губу: может, и правда Олежа не так безнадёжен, как кажется на первый взгляд? Я-то видел в нём увальня с изредка прорезающимися воинскими способностями, но ведь за что-то дружина его любит, раз идёт за ним через полмира.

Глава 16. Друг или любимый враг?

Алекс. Центр мира. Деревня Длань.

На рассвете небо очистилось, и выстроившимся в очередь паломникам открылся лик богини-матери: увенчанная тяжёлыми рогами голова её была чуть наклонена, а окаменевшие волосы сотни лет назад разметал ветер. Жива, с седой от снега макушкой, поросшая лесами, в ожерельях ручьёв и водопадов, прикрыла глаза и будто задремала, баюкая одну руку на груди. Лицо и тело её оказались настолько невероятных размеров, что каждый вмиг ощутил свою ничтожность. Для богини мы — меньше кунжутных зёрнышек, просыпавшихся на землю. Что же удивляться, если она не отвечает на ничтожные людские просьбы, знает ли она вообще о нашем существовании? Что для неё наша крошечная жизнь? Для неё, видевшей создание Вселенной и породившей целый мир.

— А она не оживёт? — Очнувшись от размышлений, я обернулся к Дэйкири и обнаружил её неистово осеняющей себя сразу всеми знаками богов.

— Она спит последнюю тысячу лет, — ответил мне кто-то из пасечников.

— А почему тысячу? А кто считал? Жива может и миллион лет так спать.

Но Дэйкири раздражённо тюкнула меня древком копья по макушке, и других ответов я не получил.

— Что? — зашипел я. — Это всего лишь вопросы, я не подвергаю сомнению её божественность, только требую чётких дат.

— Потому что тысячу лет назад появилась Бездна, Жива зашила её, как могла, но устала и заснула. Что тебе здесь не ясно?

Колонна начала подъём. Дети Живы самых разных народов собрались на оранжевой отсыпанной дороге, ведущей в гору, чтобы подняться в Колыбель богов.

— Она умерла или спит?

Дэйкири вновь замахнулась на меня древком.

— Поглоти тебя Бездна, Алекс, и твой язык! Если бы Жива умерла, были бы мы живы?

— Нет? Или да? Я не пойму, в чём у вас разница между сном и смертью? И так, и так вы погружаетесь в мир грёз.

— Так ни в чём. Пока живёт Жива. Для нас только вернуться сложно, когда энергия заканчивается, но ожить можно даже спустя сотню лет, если Анна призовёт встать на её защиту.

— А-а-а.

— Ты ничё не понял, да?

— Да-а.

— Ну, видел вокруг деревни каменные чтецы стоят? Это великие воины: защитники центра мира. Анна их призовёт, если мы будем в опасности, когда просветы, например, откроются и придут всякие чужие.

— А если Анны дома нет, кто этих мужиков пробудит?

— Ну, коль она погулять вышла… — Дэйкири поскребла подбородок. — Эра призовёт титанов. Это древние исполины, они спят под землёй. Их сложнее оживить, но можно.

Я решил, что легенды Дэйкири не должны меня беспокоить: ни титаны, ни воскресшие статуи. Я уйду из этого безумного мира, и пусть божественные близнецы пробуждают хоть саму Живу, даже не хочу вникать.

Стучали колёса повозок. От сотен ног путешественников взметнулась пыль с оранжевой насыпи, но мне она не мешала. Я не замечал ни духоты, ни тяжёлого подъёма. До храма оставалось меньше дня пути.

Олежа. Великая гора.

Аннушка перекатилась за полдень. С каждым шагом становилось всё теплее. Дружинники сняли шубы и жилеты, но всё ещё задыхались на пышущей жаром скале. Взмокшие и пыльные, они тратили на движение вверх намного больше усилий, чем если бы шли по ровной дороге, и тем не менее колонна еле двигалась.Тропа была пологой, но от этого лишь более затяжной.

Олеже натерпелось подняться в Колыбель: чем быстрее они дойдут, тем скорее закончатся его отношения с медведем. Если бы он лез напрямую, без всех этих петляний, давно уже был бы в святилище.

Миновали изгиб локтя богини. Голые сосны без снега и иголок стояли, как иссушенные чучела, вдоль дороги. Тысячеглазый чувствовал, что его время истекает, и будто чесался где-то внутри, не давая князю расслабиться. Олежа без конца поглядывал на Аннушку, опасаясь очередного затмения, — вдруг медведю снова приспичит погулять и устроить хаос среди паломников?

Бабка Томань закричала на своём языке, Ульгада повела ушами, недовольная резким звуком, и остановилась. Мелкие ийрат с двух сторон подскочили к повозке, Дэйкири перевела:

— Бабушка говорит, Воле плохо. Дайте воды скорее.

Тоня промчался мимо Олежи, в два раза быстрее сообразив, что нужна его помощь. Дядя Михайло суетился, доставая бурдюк с водой, — самая необходимая в походе вещь почему-то была завалена мешками. В голове Олежи пыльный туман смешался с мыслями.

Вчера Воле стало лучше — он смог сам сидеть за столом и упросил не оставлять его в деревне. Но пыль и жара сделали своё дело.

«Сначала Николя. Теперь Воля. Я не хочу быть виновным в их смерти. Не хочу. Почему я?» — думал Олежа, на цепенеющих ногах подходя к повозке. Князь смотрел на раненого друга. Казалось, в его теле не осталось ни одной венки, так он был бледен. На лбу Воли выступил пот, а сухие потрескавшиеся губы бормотали что-то невнятное.

Тоня уже снял бинты и заново обрабатывал рваные раны.

— У него жар. Началось воспаление.

— Бесовская зараза, — ругался дядя Михайло.

Князь глядел на следы своих когтей на опухшей спине Воли. Витязь не стонал и не дёргался, когда лекарь чистил загнившие раны, но спасительный сон в мире грёз не забирал его.

«Почему всё случилось именно так? Анна, помоги мне, избавь от мучений!» — мысленно умолял Олежа, боясь показать свой страх дружинникам. Если витязи поймут, что ему хочется разрыдаться и забиться в истерике, это будет величайшее падение.

— Зря мучаешь его, Тоня, боги уже всё решили. Если они сочли Волю слабым, значит, пора отпустить его в мир грёз, — донёсся до слуха Олежи грустный голос Дэйкири.

Её тон разозлил князя и вывел из оцепенения — девчонка уже списала Волю со счетов. «Боги уже всё решили. Это она не про Анну, верно. Воля ещё жив, значит, ничего они не решили. Да при чём здесь вообще боги?! Разве не я ответственен за его жизнь? Разве не я позвал Волю и их всех на материк?»

— Олежа! — Тоня хлопнул в ладоши у князя под носом. — Оглох, что ли? Я предлагаю вверх идти: мы большую часть пути одолели, в святилище ему быстрее помогут.

До князя голос лекаря доносился чуть слышно, будто голову его опустили под воду. Не понимая и половины слов, он кивнул. Разум Олежи застилала злость на самого себя: «Почему я не поехал один с Дэйкири? Зачем потащил друзей в такое опасное путешествие? С медведем. Мы все думаем, что дикий зверь — это шуточки, но я всегда и везде опасен для окружающих, хоть здесь, хоть дома, пока не расстанусь с ним. Если Воля и умрёт, так только из-за моей дурости».

Князь, ссутулившись, начал вытряхивать из телеги лишние вещи. Бабка Томань, почуяв, что и её сейчас ссадят, перевернулась лисой и спорхнула с повозки. Дядя Михайло, разинув рот и опустив руки, наблюдал, как всё добро оказывается в пыли на земле.

— Держи его, Тоня, — прорычал Олежа и, взяв Ульгаду за уздечку, побежал перед ней, подавая пример.

Давно мечтавший прорваться медведь восторжествовал, почуяв отчаяние хозяина, и завладел ещё одной частичкой разума князя. Он обрадовался предстоящему подъёму, ему хотелось побегать и размять лапы.

Ульгада, в свою очередь, не поверила глазам: ей предстояло бежать по горной тропе с телегой, петляя между детьми Живы и повозками, но Олежа не оставил ей выбора, и сквелихаски порысила вперёд.

Алекс. Великая гора.

В общей куче я нашёл свою укулеле и закинул её за спину. Шубу тащить с собой вовсе не хотелось, и я решил бросить её.

— Идём как шли! — проорал дед Юралей, останавливая уже собравшихся бежать за князем дружинников. — Догоним их в святилище.

Это было верное решение, потому что витязи, нагруженные припасами, выдохлись бы раньше, чем добрались до Колыбели. Олежу и телегу с раненым уже не удалось разглядеть, их местоположение угадывалось лишь по рыжему облаку пыли, поднимавшемуся за ними.

— Что с Волей? — спрашивали из задних рядов. — Он умирает? Ему хуже?

— Да жив, жив Волька, не надейтесь, — отмахнулся дед Юралей.

— Долго Олеже так не пробежать, — тихо сказал я так, чтобы услышала одна Дэйкири.

Та вместе со всеми следила за пыльным пятном, копьё её царапало камни, издавая скрежещущий звук. Бабуля Томань шлёпнула внучку по коленке крылом, требуя прекратить.

— Ой. — Дэйкири подняла копьё и пробормотала: — Олежа-то сдохнет в горку бежать, но вот медведь в нём промчится до самой Колыбели. Лишь бы он не заглушил его, как всегда.

Мы поднялись так высоко, что деревня превратилась в квадратное пятно на ладони богини. Оранжевая отсыпь слилась в единую каменную плиту, и идти по ней, да и дышать, стало легче, несмотря на разряженный воздух.

Колыбель предстала перед нами многоэтажным каменным храмом, наполовину скрытым в теле скалы. Величественное святилище вытянулось вверх, украшенное резными балконами и длинными остроконечными крышами.

Перед воротами нас приветствовали статуи двенадцати богов. Они стояли полукругом, взявшись за руки, и были выточены так искусно, что я засомневался:

— Они живые или это скульптуры?

— Просто статуи, — так же неуверенно ответила Дэйкири. — Ну, не могут же быть все наши боги чтецами?

Служители святилища, одетые в золотые цвета сестры и в синие — брата Эры, приветствовали паломников за спинами каменных богов. По винтовым лестницам нас проводили в покои, где можно было вымыться и отдохнуть перед вечерней молитвой. Предполагалось, что паломники живут в храме несколько дней, а то и недель, и дарят щедрые пожертвования святилищу, поэтому нам с бабулей и Дэйкири досталась целая спальня. Олежу обнаружили без сил валяющимся на подушках в одной из соседних комнат.

— Олеженька, — боязливо позвал дядя Михайло, — а вот и мы прибыли. Как ты, Волю доставил?

Князь, не поднимая кудрей от подушки, пошевелил рукой, подавая признаки жизни, потом пробубнил:

— Воля там, с Тоней, у служителей. Я им сказал, чтоб нам его здоровым вернули, хоть медициной, хоть молитвами.

***

Солнце наливалось предзакатной краснотой. Я сидел на балкончике, свесив ноги через перила и болтая ими над пропастью. Рядом опустилась Дэйкири. Так же просунула ноги сквозь перекладины и подставила ладони тёплым лучам. Тени удлинились и загустели, будто в них подлили синюю краску, лица наши, наоборот, светились в розово-золотом сиянии солнца.

— Здесь, наверху, можно вообразить, что мы — сами боги. — Я мечтательно поглядел на пролетавшие под нами лёгкие кудряшки облаков.

— Да. Не верится, что мы уже добрались. Так быстро.

Я кивнул.

— Если богиня услышит твою молитву, ты уйдёшь, верно?

— Ага.

Дэйкири улыбнулась и грустно сказала:

— Алекс, знаешь, у меня вовсе не много друзей и тех, кому я могу доверять и… В общем, я не хочу, чтобы ты уходил…

Я повернул к ней голову, ожидая продолжения.

— Далась тебе эта Святая Земля! Клянусь Эрой, по твоим рассказам там дико скучно. Вы живёте в коробках на головах друг у друга, и у вас всё подчинено какому-то глупому порядку, а здесь… — заговорила она быстро и иногда проглатывая слова. — Сколько ещё чудес ты не видел на Живе! Даже не представляешь, что тут творится летом! Весь лес оживает, мир грёз сближается с миром Живы, и начинается настоящая магия. Олежа заплатил мне столько денег, что нам хватит купить бродячий балаган! Мы с тобой могли бы объехать весь мир! А когда деньги закончатся, кого-нибудь ограбить. Оставайся, нам будет весело.

Дэйкири с робкой надеждой заглянула мне в лицо, а пальцы её безотчётно теребили кругляшки на рукавах. Я поглядел вниз. К моему удивлению, предложение Дэйкири не показалось глупым. Что меня ждёт на Святой Земле? Серые будни, учёба, потом ещё учёба по профессии и рутинная работа.

Я представил, как мы с Дэйкири, бросив всех, катаемся по миру и обдуриваем народ. Почему-то вспомнилась маленькая торговка София, свободная и никому ничем не обязанная. И я мог бы стать таким. Но… я честно ответил:

— Может, я и хотел бы остаться, но мне очень нужно добраться до дома. Моя мама, понимаешь, она даже не знает, что я жив. Я не могу просто так всё бросить и не встретиться с ней.

Лицо Дэйкири дрогнуло и натянуло привычно скучающую маску.

— Я знала, что не согласишься. Конечно, иначе, зачем бы ты притащился в такую даль?

Наверху забили в бубны, призывая к молитве.

— Нужно идти, — пробормотала Дэйкири.

— Подожди…

Она остановилась в движении, ухватившись за перила. Меня смутили её слова, а мысли заметались от призывного ритма бубнов, в порыве я пожал её руку и тихо сказал:

— Спасибо, без тебя я бы не выжил здесь.

***

Молитвенная зала, или, как говорят дети Живы, зала почёта богов, располагалась в одной из центральных башен, к которой вело несколько мостков и лестниц. По всем ним спешили служители вперемешку с гостями.

Мы присоединились к своей дружине и вместе прошли через створчатые двери. Залу накрывал настолько высокий свод, что купол его терялся в вышине. Закатное солнце просвечивало сквозь вытянутые витражные окна, гуляя разноцветными бликами по стенам и потолку.

Внимание сразу приковала цель моего путешествия: статуя богини Анны стояла на коленях и держала в руках амультару немыслимых размеров. Зала не нуждалась в других источниках света, настолько сильно горел кристалл. Каменный брат Эра держал жертвенную чашу над амультарой, остальные статуи братьев-богов окружали близнецов, взявшись за руки.

Молитва началась. Служители выстроились на лестницах в несколько линий, как в амфитеатре. Нижний ряд их монотонно застучал колотушками в обтянутые кожей бубны. Несколько служителей запели странную песню, от которой завибрировало в горле. Я покосился на стоящих рядом: Дэйкири хмурилась и грустила, губы Олежи надломились в напряжённую линию, на лицах остальных пасечников застыло восторженно-благостное выражение.

Я задумался о своей проблеме. Будет ли ночью открыта зала, или придётся взламывать замки? Будут ли охранять её служители? Удастся ли просто отключить кристалл или придётся взорвать? Взгляд мой невольно скользил по сводам храма и наткнулся на фреску на потолке — сестра и все одиннадцать братьев глядели вниз, будто говоря: «Ай-ай-ай, мальчик, мы знаем, что ты задумал».

К песне служителей с каждой строчкой добавлялись новые голоса, и молитва набирала силу. Удары бубнов звучали как марш. Тень скользнула по нарисованному лицу брата Эры — Ночной кошмар маской размазался по нему и подмигнул мне красным глазом.

В сильной доле музыки все, стоявшие в зале, подхватили и на разных языках запели единую молитву. Дрожь прошла по всему телу, так силён был их общий зов. Казалось, голоса молящихся отражаются в сердце и незнакомые слова сами приходят на ум. Может, и правда попросить её? Попросить богиню открыть просвет? Ночной кошмар снова зашевелился, привлекая внимание.

— Стреляй, — беззвучно произнесли губы Эры.

В голове нехорошо застучало:

— Чтр… тчк… тк.

Дух не отставал от меня.

— Богини нет. Она тебя не услышит. Она ушла. Выбора нет. Стреляй, чего ждёшь? — прошептал он мне в левое ухо.

Я дёрнулся и махнул рукой, пытаясь отогнать невидимого духа. Ритм молитвы взметнулся и стих до яростного призывного шёпота, голоса в голове испуганно шелестели, становясь всё настойчивее под влиянием Ночного кошмара.

— Слушай меня. Ты слышишь их? Ты сходишь с ума. Нужно прекратить это безумие. Иначе оно полностью поглотит тебя. Стреляй. Нужно выстрелить, — сквозь грохот пульса в ушах раздавались приказы.

— Я что, дурак — стрелять среди дня? — Я безуспешно пытался протиснуться к окошку.

Молящиеся будто вошли в транс и не замечали меня.

— Здкес-с… Уравт…

— Пусть они замолчат. Пусть прекратят. Ты теряешь над ними власть.

Резкий запах благовоний. Неимоверно душно. Вокруг толпа зомбированных детей Живы.

— Ты хочешь домой? А я хочу есть. Стреляй сейчас, — Ночной кошмар бубнил в оба уха, словно и вправду сидел в моей голове. — Они все так перепугаются. Давай. Другого шанса уже не будет. Голоса поглотят тебя. Нельзя больше оставаться здесь. Нельзя это слушать.

Тело вибрировало от ударов бубнов. Всеми силами подавляя желание рухнуть на пол, я втиснулся между Федей и Козей, за их спинами толпа становилась реже, и я сел на подоконник, прислонившись лбом к цветному стеклу.

— Рм…ктнс, — не успокаивались голоса.

— Зря сопротивляешься. Будет только хуже. — Из подоконника выползла тёмная голова Ночного кошмара.

— Ты ничего не можешь мне сделать.

Рядом с окном сидела бабуля Томань и кивала в такт молитве. Я сдавил ладонями виски, пытаясь заглушить голоса силой воли. Из носа потекла кровь. Бессмысленные звуки молитвы. Бессмысленные голоса. Изображение начало темнеть.

— Тебе пока нет. А ей могу, она так стара. Сколько в ней осталось энергии Живы? Проверим? — Дух тенью метнулся к бабуле.

Прозрачной змеёй Ночной кошмар обвился вокруг шеи Томань и подмигнул мне. Всё перед глазами двоилось и плыло, голоса парализовали болью, не давая подняться и помочь Томань. Плечи бабули задрожали, спина изогнулась, а руки потянулись к горлу.

Я зашептал:

— Нет. Что ты делаешь?

— Стреляй, — отчётливо повторил дух.

— Торн… Ктч, — безумствовали голоса.

Руки закололо, и пальцы начали неметь.

— Стреляй или я убью её, — прошептал Ночной кошмар. — Давай. Все голоса стихнут! Просветы откроются, и ты уйдёшь. Ну же.

— Выберите цель, — нежно предложила центральная амультара.

Поглоти вас всех Бездна! Из левого глаза вырвался двойной взрыв. Меня отбросило назад. Стекло в окне лопнуло и разлетелось тысячей осколков. Спина ударилась о железную раму, и мир померк.

***

Очнулся ослепшим и оглохшим. Один глаз не работал, а другой передавал невнятные световые пятна, уши заполнились ослепительным звоном. Нашарил руками пол: всё шаталось под моими ладонями, а невыносимая головная боль не позволила подняться с колен.

Я точно ослеп на один глаз. Рука, которой коснулся лица, стала липкой. Приблизил её к лицу, сквозь мутную завесу пытаясь понять, в чём дело. Сфокусировался на ладони — вся в крови. Бездновы пиратские дополнения! В ушах шумело и звенело протяжным ультразвуком. Загрохотала, распахиваясь, оконная рама, и в разбитый витраж влетел синий конь, со спины которого спрыгнула беломраморная женщина и скомандовала что-то на незнакомом языке.

Я искал взглядом амультару. Её не было. Взрывом вдребезги разбило статуи близнецов: я всё-таки попал в цель. Со стонами и криками дети Живы поднимались с пола, многих отбросило ударной волной.

За окном воздух будто вспороли ножом, и замерцал просвет, за ним ещё один и ещё. Я не успел даже дёрнуться к ним: золотые и синие пятна перегородили дорогу. Чья-то невероятно твёрдая рука схватила меня за воротник, поднимая на ноги. Эта же рука закрыла мне глаза, сузив мир до звуков и болезненных ощущений.

— Где твои сообщники? — спросил тихий холодный голос над ухом.

Я рванулся из её хватки. В ответ на моё движение к горлу прижалось холодное лезвие.

— Установите новую амультару, — скомандовала мраморная дева. — А твоя кровь первой наполнит жертвенную чашу, чужак, — сказала она, обращаясь ко мне на чистом языке Святой Земли.

Она пошла куда-то, заставляя идти следом. Из моего единственного глаза текли неудержимые слёзы. Я чувствовал, как они скапливаются под каменной ладонью и стекают вдоль носа.

— Заряд израсходован на «направленный взрыв», начать копить следующий заряд? — невозмутимо спросила центральная амультара.

Я тупо согласился.

— Кто был с ним? Кто привёл чужака в Колыбель? — громко спросила мраморная дева.

Вокруг возникла небывалая тишина, и от стен залы чётко отражались слова женщины, которые она произносила сразу на нескольких языках:

— Закройте двери. Осмотрите всех, здесь могут быть ещё чужие. Он наверняка был не один. Злоумышленник хотел открыть просветы, чтобы его сообщники напали на сердце Живы с той стороны.

Ничего не видя, я лишь по звукам мог догадываться, что происходит. Кто-то опускался на колени, кто-то доставал оружие. Каменные пальцы хищно вдавливались мне в лицо.

— Вы его привели? Кто такой будешь?

— Князь Олег из Пасечнояри, — сказал Олежа.

И я нервно дёрнулся оттого, каким странным показался его голос. Изогнутый нож слегка надрезал кожу, напоминая о себе.

— Князь, зачем ты привёл врага в наш дом?

— Клянусь Анной, я не знал, что он такое! — взмолился Олежа.

— Кто ещё с тобой? Среди вас могли быть другие его сообщники. Сожалею, но нам придётся убить вас всех.

Раздался скрежет металла о камень, и женщина промолвила:

— Замечательно. Начните наполнять чашу, нужно как можно быстрее активировать амультару.

И наклонилась ко мне:

— Ты был один? Отвечай.

Она вновь поволокла меня вперёд.

— Один, — пискнул я, едва услышав собственный голос.

— У тебя есть шанс рассказать мне всё, перед тем как твоя голова окажется в жертвенной чаше. Пока говоришь, будешь жить.

Она дёрнула меня за волосы, и под её напором я запрокинул подбородок. Изогнутое лезвие упиралось под челюсть. Ноги подкашивались, а тошнотный страх мешал соображать: я стиснул зубы, не зная, то ли умолять о прощении, то ли наплести побольше небылиц о тайном умысле и спланированной атаке на Живу.

Раздался повторный звон бьющегося стекла. Тёплый ветер коснулся мокрых щёк. Мраморная дева развернулась всем телом, и меня поволокло по инерции её движения.

— Эй, Мора, — раздался насмешливый девичий голосок. — Братца моего отпусти, пожалуйста.

— Лиле, какого братца?

— Ну, какого? Этого, конечно. Да глазки ему не зажимай, опасности нет. Закончилось у него оружие, не видишь, что ли? — веселилась Лилёк.

Мора медленно разжала пальцы, закрывавшие мне лицо, но лезвия от горла не убрала, только перехватила второй рукой за плечи. Я открыл оставшийся глаз, и передо мной предстало зрелище вооружённых копьями служителей. Копья были направлены на Олежу и его дружину, стоящую на коленях с руками за головами. Пустые глаза князя были расширены, а лицо превратилось в бледную окаменевшую скульптуру спокойствия.

Дед Юралей неодобрительно покачал головой, глянув на меня. Бабуля Томань, целая и невредимая, прошептала одними губами: «Дурак». Первое слово, сказанное ей на пасечноярском. Бабуля будто и не заметила, что едва не погибла несколько минут назад. Действительно ли Ночной кошмар мог убить её или сыграл злую шутку, пользуясь моим психозом?

На Дэйкири смотреть было тяжелее всего, да она и не хотела встречаться со мной взглядом. Тут же отвернулась. На лице её промелькнули такие обида и отчаяние, что я едва не расплакался снова. Я не хотел всего этого! За что вы на меня злитесь?

— Лиле, ты его знаешь? Прекращай свои шуточки. Кто это, кто ему помогал?

Новая великая амультара была прикреплена на место прежней. В чашу капала кровь из надрезанных ладоней служителей, заставляя кристалл разгораться. Всё кончено. Через доли секунд просветы закроются.

— Конечно, знаю. Это мой братец Алекс, — смеясь, ответила Лилёк.

— У тебя нет и не было никаких братьев, Лиле! — с холодом зазвенел голос Моры.

Я вывернул шею, чтобы посмотреть на мою сумасшедшую «сестрёнку». Лиле выросла: высокая девушка стояла босыми ногами в оконном проёме, и разбитое стекло на подоконнике ни капли её не смущало. Волосы сударыни Весны развевались золотыми змеями, противореча порывам ветра из разбитого окна. Заметив, что я гляжу на неё, она радостно помахала рукой.

— Эй, Мора, отпусти его! А я скажу тебе, где спрятана Анна.

Мраморные ногти впились мне в плечо.

— Ты ставишь жизнь первородной вровень с жизнью этого преступника?

— А чем одна жизнь важнее другой? — Лиле подмигнула мне, озаряя сияющей улыбкой.

— Лиле, говори! Айн пропала больше четырёх зенитов назад. Если ты что-то знаешь, скажи мне! Это важнее всего на свете.

— Сначала поклянись, что не причинишь ему вреда. — Лилёк упёрла руки в боки. — И этих вояк тоже отпусти, они и знать не знали ничего. Давай, не вредничай.

— Клянусь, что не причиню вреда, — прорычала Мора и убрала серп от моего горла. — Ни я, ни служители.

Однако рук не разжала, не выпуская меня из стальной хватки, но Лиле кивнула, довольная результатом и сказала:

— Первородная Анна спрятана под тенью самого древнего ужаса. Поспеши к ней, ибо на закате седьмого дня она погибнет, если не выйдет на волю.

Произнеся это, Лиле улыбнулась и прощально замахала, собираясь прыгнуть обратно в окно.

— Лиле! — Мора остановила сестру на полушаге. — Это всё?! Подожди! Айн погибнет через семь дней, а ты дуришь мне голову загадками?

Лилёк обернулась и скорчила горестную гримасу.

— Но это всё, что я могу тебе сказать, сестрёнка, — и прошептала, прижимая пальчик к губам: — Я не хочу идти против того, кто запер её! Мне ещё дорого моё бытие на Живе.

На полуцыпочках Лиле прошлась по подоконнику и крикнула напоследок:

— Ах да! Ещё подсказка, Мора: одна ты не откроешь её тюрьму, на твоём месте я бы взяла с собой всех помощников. — Она обвела рукой залу и выпрыгнула в окно.

Золотая волна волос расплескалась за ней на ветру и растворилась в воздухе.

Пальцы Моры сжали моё плечо и брезгливо оттолкнули в сторону.

— Этого заприте в переговорке и… прикуйте, чтобы не ушёл, — приказала она.

Глава 17. Пленник стремлений.

Дэйкири. Колыбель.

Служители вывели Алекса из залы. Двери за ними закрылись, по-прежнему не выпуская паломников на свободу. Мраморная дева Мора бессильно опустилась на хоровую площадку и воткнула свой серп в деревянные ступени. Никто не двигался, боясь побеспокоить небесную пряху, а она склонила рогатую голову и зарылась пальцами в волосы.

Время шло. Ничего не происходило, и служители, стоявшие поодаль от Моры, зашевелились: те, кто был ближе всего к амультаре, оказались забрызганы жертвенной кровью. Служители Эры протирали лица, а служители Анны брезгливо счищали красные пятна с золотых одежд.

Вслед за ними стали приходить в себя и остальные дети Живы: кто-то из паломников также оказался в крови, в кого-то отлетели осколки амультары, и они осторожно извлекали их из незащищённой кожи. В зале зашуршали и забубнили, приходя в себя.

Дружинники Олежи стояли слишком далеко от амультары, чтобы их зацепило взрывом, но и они потихоньку встрепенулись. Кто-то поднялся с колен, кто-то, как Дэйкири, наоборот, плюхнулся на задницу.

— Ты знала? — спросил Олежа настолько тихо, что девочка едва расслышала.

Голос князя был неестественно спокойным, и это ещё сильнее напугало Дэйкири, она затрясла головой так отчаянно, будто боялась, что ярость медведя вот-вот обрушится на неё:

— Я понятия не имела, что он вытворит, клянусь всеми богами!

Олежа со злостью сжал челюсти, а Дэйкири почувствовала себя глупой, опустошённой и обиженной. Из глаз её тут же полились слёзы, как дитя, она всхлипнула и затряслась, пряча лицо в ладонях.

— Я не знала, не знала! Он обманул меня!

Князь не стал её мучить. Может, поверил, а может, сжалился, он отвернулся и поднялся с колен. Дэйкири продолжала трястись в беззвучной истерике, и одна половина её разума ругала себя за прилюдную слабость, а другая выла, словно лиса, у которой из норы похитили детёнышей.

Слёзы обиды лились, не переставая, а жалость к себе сжимала сердце и горло: «А я поверила, что мы друзья, поверила и что получила? Я привела врага в сердце Живы. Сама! Вот дура!»

Бабушка Томань вздохнула:

— Храни нас богиня. — И неторопливо набила трубку.

«Хвала Эре, она всё ещё не сказала: «Я же говорила тебе, не доверяй мальчишкам», — между всхлипами пронеслось в голове Дэйкири. — Чужак — он и есть чужак. Способен только разрушать. Он ещё в Меркитасихе пытался уничтожить амультару, как я сразу не поняла? Как я могла повестись на его болтовню?»

Олежа. Колыбель.

Служители наполняли кровью чашу амультары, отчего кристалл светился всё сильнее. Сначала они сами надрезали ладони, а затем пригласили к жертвенной чаше всех паломников. Олежа не решался приблизиться, он, хоть и ни в чём не виновный, чувствовал себя причастным к уничтожению амультары и не хотел привлекать внимания.

— Дети Живы! — Мора подняла голову.

Олежа дёрнулся от её голоса. Разговоры в зале стихли. Слышащие, чтецы и видчуватцы замерли на полушаге, будто желая притвориться статуями.

— Как вы могли понять, первородная Айн пропала с небесного престола четыре зенита назад. Вы слышали мою сестру Лиле: на закате седьмого дня Айн погибнет, если мы не найдём её… — Мора говорила на трёх языках, но не на ярском, и Олеже пришлось быстро переводить дружине всё сказанное. — Вы слышали загадку? Кто-то понимает, что это значит?

Князь нахмурился, вспоминая, о чём болтала сударыня Весна, но он в тот момент думал совсем о другом и не мог припомнить ни слова.

— А что будет, если богиня умрёт? — крикнул кто-то из угла залы. — Аннушка не взойдёт?

Олеже эта мысль ещё не приходила в голову. «Что за глупость придумали? Анна не может умереть, она же богиня». От возмущения брови его так поднялись, что князю пришлось разгладить лоб ладонью, чтобы привести его в обычный вид, но Мора не уничтожила богохульника на месте.

— Я не знаю, что будет, — коротко сказала она. — Без Айн мир изменится. Баланс сил в природе пошатнётся, и поверьте, хорошо нам от этого точно не будет.

— Она правда умирает? Настанет вечная ночь? Мы погибнем без Аннушки? — поднялся гомон.

— Вы слышали Лиле, — Мора отвечала, не глядя ни на кого.

«Анна погибает неведомо где, запертая врагами света!» — наконец дошло до Олежи. Он не успел понять, чем это грозит лично ему, а в груди уже встрепенулся только улёгшийся гнев: Мора сидела и ничего не делала, синий конь фыркал, не подавая вида, что встревожен исчезновением хозяйки.

— Кто похитил её? — вздёрнув голову, спросил юноша, в котором Олежа по одежде и серьгам в ушах угадал элигейскую знать.

— Кто угодно. Это неважно сейчас. Помогите найти её.

— Неважно? Это бы дало наводку. А её братья? — спокойно продолжал расспросы элигеец, будто дело шло не о богине, а о дворовой девке. — Они не помогут?

— Твоё имя? — спросила мраморная дева.

— Царевич Дариан, — представился элигеец столь высокомерно, словно был самим императором.

Олежа позабыл пересказывать суть разговора дружине, и дед Юралей окликнул его, выкатывая глаз и изгибая бровь:

— Княже, мне за тебя, что ль, переводить?

— Нужно разгадать загадку, время истекает, а они треплются о ненужной ерунде, — раздражённо отмахнулся Олежа.

— Дариан, как я сказала, я не знаю, кто похитил Айн, — излишне медленно ответила мраморная дева. — К великому сожалению, нельзя исключать и её братьев, поэтому я не могу просить их нам помочь.

— А служителям ты доверяешь? А всем, кто здесь? Если кто-то захочет сообщить богам обо всём, что слышал? Среди нас те, кто привёл в Колыбель чужаков, — царевич недвусмысленно кивнул на Олежу.

— У меня уже нет выбора. Лиле поручилась за присутствующих, — Мора заговорила громче и уверенней, так, чтобы ни у кого не осталось и малости сомнения: — Мы найдём Айн, и благодарность богини озарит всех, кто помог в поисках, а ярость поразит тех, кто встал против неё.

Зала примолкла, дети Живы, потрясённые новостями, ждали, что Мора сама предложит решение, но она строго обводила собравшихся светящимися глазами, ожидая ответов от них.

— Мы поможем тебе, госпожа Мора. — Олежа ударил себя кулаком в грудь и прикусил язык, испугавшись своей внезапной наглости.

Но мраморная дева не стала вновь обвинять его в измене, она лишь слегка наклонила голову. Вокруг загомонили, все кричали, что готовы идти и спасать Анну, но через гвалт пробился остужающий общий пыл голос царевича Дариана:

— Куда идти, сначала решить нужно!

Соскочившие с мест сконфузились и притихли.

— Чё говорят? — подёргал князя за рукав дядя Михайло.

— Никто не знает, куда идти. А ты помнишь, что там за загадка-то?

В воздухе пахнуло дымом, и дядя Михайло возмущённо замахал на бесцеремонную бабку Томань. Старуха делала вид, что не разумеет его жестов, и невозмутимо пускала дымные колечки дядьке в лицо.

— Под тенью древнего ужаса она, — проворчал дядя Михайло. — Пойдём-ка тоже поглядим, что они там изучают, — указал он на сгрудившихся вокруг Моры детей Живы.

Служители принесли карту, и собравшиеся разглядывали её, высказывая самые безумные предположения:

— Может, она в Великой роще?

— Что в ней ужасного, скажи на милость?

— Ты тамошних стрекоз видел? Страшные и пучеглазые.

— Может, она в мире грёз спрятана? А где иначе? Что за место, откуда ей не освободиться?

— Она здесь, на Искристых островах, у нас есть ущелье, так и называется — Древний ужас.

— А дома-то всё проверили, может, она, где на небесном престоле заблудилась?

От болтовни у Олежи гудело в ушах: все предположения могли быть верными и одновременно ложными, ему же в голову не приходило ни единой мысли. Мора расстроенно обозрела собравшихся вокруг карты — ей тоже не нравилось ни одно соображение.

— До Искристых островов я только на Изаре успею долететь, а Лиле сказала взять всех, значит, подразумевала, что можно дойти пешком за семь дней, — наконец промолвила небесная пряха.

Дядя Михайло покачал головой.

— Вот не могла Лилька поточнее адрес выписать…

— Тогда здесь, госпожа Мора, — царевич Дариан уверенно ткнул в карту. — Скалы Страх Эры.

Мора подняла руку, призывая сборище к тишине, и кивнула царевичу.

— До него как раз ровно семь дней пешего ходу, если выступим на рассвете, а тень от скалы на закате ляжет на пещеры у подножья. Страх Эры — это змей, настолько древний, что местные зовут его Мируганд — «мировой змей». Получается, это и есть древний страх, древний ужас.

Лёгкие коготки обиды неуловимо царапнули сердце Олежи. Как всегда, не ему в башку пришла такая блистательная идея, а ведь он прекрасно знал о Страхе Эры, но даже не подумал о нём. Царевич Дариан — молодец, а князь так и останется в глазах Моры дураком, который не заметил пришельца в своём отряде.

— Что-то никогда не слышал, чтобы утёс Мируганд называли Страхом Эры, — бородатый видчуватец скрестил руки на груди.

На одежде его не было отличительных знаков, и Олеже не удалось определить, из какого он рода, но красная рожа выдавала его южное происхождение.

— Нет, он прав, — остановила видчуватца Мора. — Мируганд действительно именуют Страхом Эры, потому как считают, что божественный брат больше всего на свете боится змей. Эра убил Мируганда, и змей обратился в камень, с тех пор Эра сам превращается в змею, чтобы и дальше побеждать свой страх. Это хорошая мысль. Есть у кого-то другие идеи? Что ещё может быть древним ужасом в семи днях пути?

Но, сколько паломники и служители ни разглядывали карты, ничего более древнего или более ужасающего, чем гигантская змея, поблизости найти не смогли.

Мраморная дева, казалось, зажглась надеждой, она выпрямилась и обозрела всех сияющими глазами.

— Что ж. В таком случае на рассвете выступаем, я буду ждать вас у ворот. Нам придётся идти так быстро, как только можно, поэтому всё лишнее оставьте в святилище.

Дэйкири. Колыбель.

— Выходим на рассвете, — промурлыкал Васька над ухом Дэйкири. — Слышала?

Дэйкири, погружённая в свои мысли и ничего до этого момента не слышавшая, дёрнулась и отодвинулась от витязя. Она ругала себя на двух языках и не заметила, как все вокруг что-то решили и куда-то собрались. Васькино вторжение в её самобичевание обрубило поток жалости к себе, и она со злостью спросила:

— Куда? Зачем?

— За Анной, конечно же. — Витязь всё ещё находился в неприятной близости, и Дэйкири вскочила на ноги.

Двери наконец-то открыли, и она побежала прочь из залы. Слёзы обиженной девочки пересохли, а в лёгких, будто жар от лавы, нарастал гнев. «Ненавижу этих мужиков, — думала она. — Предатели и мрази».

Не замечая окликов, Дэйкири промчалась мимо всех и остановилась, лишь когда за ней захлопнулась дверь покоев. Сползла спиной по стене, схватила одну из многочисленных подушек, лежащих на полу комнаты, спрятала в неё лицо и заорала изо всей мочи. У девочки не было сил молиться богам, её злость и обида не находили обличия в словах.

Когда охотница успокоилась и убрала подушку от лица, заметила укулеле в чехле. Одним движением схватила её, намереваясь расколотить о стену, но в дверь постучали. С досады она разжала пальцы, и гитарка упала на подушки, издав лёгкий «треньк» струнами. Не дождавшись ответа Дэйкири, Олежа бочком протиснулся в комнату.

— На шестую ночь Эрулайн взойдёт в зенит.

Дэйкири пялилась на князя, не понимая, явился он совестить её или ругать.

— Ты будешь нужна мне. Пойдёшь с нами за Анной? — Олежа стушевался, и половина лица его неловко скривилась. — Ты пойдёшь без него с нами? Без своего… брата?

— Он никакой не брат мне, — пробормотала Дэйкири и в изнеможении опустилась на подушки. — Конечно, пойду, не оставаться же здесь.

Олежа кивнул. Руки девочки затряслись, и она заговорила, едва не срываясь в истерический плач:

— Я не с ним. Мы с ним не заодно, ты веришь мне? Он обманул меня, как и вас всех.

Олежа легонько потрепал её по спине и с сочувствием ответил:

— Верю, верю. Не переживай. Он и нам стал другом, от этого ещё больнее, но не ругай себя, он чужой, а у них другой разум, далёкий от Живы и природы… Я хочу, чтобы ты знала, мы тебя не бросим. Ты не останешься одна.

Олежа ушёл. Дэйкири чувствовала себя вычерпанной бадьёй: пустой и холодной. Разбивать гитарку ей расхотелось, впрочем, видеть её она тоже не могла.

Алекс. Переговорка.

Глаз болел и слезился. Белок не пострадал, но от перепада давления, похоже, умер зрительный нерв. Переговорная поражала своей абсурдностью: с кем в таком «чудесном» месте можно переговариваться, я не мог представить. Комната больше всего напоминала тюрьму: это была пещера, с внутренней стороны которой установили решётку, а с внешней низвергался водопад.

При каждом движении цепь грохотала, отдаваясь болью в мозгах — за лодыжку меня приковали к скале, нога то и дело затекала, и приходилось менять её положение. На мой взгляд, приковывать меня к скале было излишним, ведь выйти из переговорки я мог только в водопад, который низвергался, судя по звуку, в никуда.

Но больше всего меня волновало молчание центральной амультары: не работали ни фокусировка зрения, ни дополнения, ни связь с тетракостюмом, ни даже анализ состояния ума и здоровья. Абсолютная тишина. Такая непривычная и гнетущая. Амультары во мне как будто сдохли. Может, повредились взрывом? Но нет, после выстрела центральная же предложила мне накопить заряд…

— Поглоти тебя Бездна! — в сердцах выругался я.

Нет, такого просто не могло произойти! Центральную амультару можно было выключить только по моему приказу или если извлечь из аорты, это наверняка какой-нибудь глюк. Временная заминка, сейчас всё должно исправиться.

В струи воды снаружи ввинтилась крылатая лиса, она бросила на пол свою ношу и встряхнулась, превращаясь в девочку. Дэйкири пнула чехол с укулеле в мою сторону и развернулась обратно к водопаду.

— Дэйкири, подожди! — крикнул я, хотя понятия не имел, что теперь можно сказать.

Девочка остановилась. Значит, не всё потеряно: она же пришла, она готова выслушать. Может, удастся вновь попросить её вытащить меня из западни?

— Я не этого хотел. Вернее, не того, что она сказала, — сбивчиво заговорил я. — Я не террорист и никакой не шпион, я не готовил вторжение, я всего лишь хотел попасть домой.

Дэйкири развернулась и зашептала, присвистывая, словно ядовитая змея:

— А чего ты хотел? Чтобы просветы открылись во все одиннадцать миров? А о последствиях ты подумал?

Я затряс головой.

— Ты всегда хочешь только брать. Брать, брать и брать. Всё только тебе и ради тебя. Самовлюблённый гадёныш. Скучал по мамочке? — Дэйкири уже не шептала, а орала во весь голос, и он гудел, раскатываясь по сводам пещеры. — Да тебе начхать с Великой горы на то, что началось бы у нас, откройся сразу все просветы! На нас бы полезли и синие бесы, и вся тьма из самой Бездны, не установи служители новую амультару! — Она замолчала, но лишь для того, чтобы вздохнуть и продолжить: — И по твоей вине Мора едва не убила нас всех. Наше счастье, что Лилька втрескалась в тебя и наплела ей своих загадочек! На этот раз я не буду такой дурой и не вытащу тебя из ямы, которую ты сам себе вырыл!

Она плюнула в мою сторону с такой ненавистью, что слюна зашипела, попав на листья пещерных растений.

— Предатель! Здесь тебе самое место.

Всё это было неправдой, и её ярость не разбудила во мне раскаяния, а вызвала ответную злость:

— Явилась поглумиться? Сказать, какой я плохой? Какой есть. Ты всего лишь хочешь обелиться за мой счёт. Будто ты у нас невинная овечка. Алчная братоубийца! Ты ведь прекрасно знала, что богини нет на месте и весь поход — бессмысленный бред ради того, чтобы ты подзаработала деньжат. А теперь обвиняешь меня в обмане?

Дэйкири в прыжке перевернувшись лисой, вылетела через водопад.

Я треснул кулаком по стене и, не заметив, что разбил руку, откинулся на спину. В голове уже начали потрескивать тихие невразумительные шёпоты голосов. Тенью из стены выполз довольнющий Ночной кошмар, он отожрался в молитвенной зале в несколько раз и сгустился чёрным туманом.

— Было так весело! Друг мой, какие мы молодцы!

— Ты чуть не убил бабулю.

— Хе-хе! Да у меня силёнок бы не хватило её убить. Я всего лишь помог твоему психозу разыграть воображение и принять правильное решение. Ты всё равно собирался открыть просветы, а так хоть меня порадовал. Взрыв превзошёл все ожидания, — сверкая красными глазёнками, прошептал он. — Как эффектно! Кровь, осколки, вопли ужаса. Балдёж.

— Отвали, а. — Я прикрыл веки.

— Ой, подожди, не спи, ты ещё не видел самого прелестного в этой комнате. Смотри, смотри! — счастливо привизгивая, запищал Ночной кошмар.

Я приоткрыл оставшийся глаз: у самого водопада развернулся золотыми всполохами просвет. Через трещину в пространстве переливался другой мир: красная от засухи земля и колючий кустарник.

— Здесь не работают амультары, впрочем, ты уже заметил, — ласково шептал Ночной кошмар.

— Вот для кого переговорка. Для чужих… Очень «гостеприимно»: с решёткой и обрывом.

Я дёрнул цепь, та натянулась, не давая доползти до просвета. Ночной кошмар хихикнул и счастливо пропел, перед тем как исчезнуть в скале:

— Не буду мешать твоему одиночеству!

Глава 18. Падать или бороться?

Олежа. Колыбель.

До конца оставалось ещё шесть дней, а утренняя Аннушка, будто чувствуя скорую гибель, едва просвечивала сквозь серые валуны туч. Словно сталактиты и сталагмиты в огромной пещере, облака тянулись снизу и сверху, окружая Колыбель — пленницу их острых щупалец.

У ворот святилища Мора выстраивала отряды паломников. Олежа заметил, что число собравшихся, меньше изначально вызвавшихся в поход за Анной, но и его дружина была не в полном составе.

Воля пребывал в болезненном полубреду под присмотром служителей, с каждым часом ему становилось всё хуже, и Олежа оставлял его с чёрным предчувствием надвигающейся беды. Их теперь двенадцать вместо пятнадцати, и витязям предстояло расстаться ещё с несколькими товарищами.

Бабка Томань уже сидела в повозке, намереваясь и дальше следовать за внучкой, однако у Олежи имелись свои мысли на её счёт.

— Дед, надо бы…Чтобы кто-то остался присмотреть за Волей и Томань, — окликнул Олежа одноглазого капитана.

Дед Юралей метнул взгляд на Томань и изогнул бровь.

— Не возьмёшь, значит?

— Дорога предстоит тяжёлая.

— А если совет наш понадобится или ещё что?

Но Олежа стоял на своём, надеясь на благоразумие капитана:

— Нечего ей с нами трястись. Пойдём быстро, да и обратно уже вернёмся через двенадцать дней, глазом моргнуть не успеешь. А если есть, что советовать, лучше сейчас начинай.

Капитан поскрёб подбородок и ещё раз покосился на бабку Томань. Олежа ждал, всем телом изображая спокойствие, при этом мысленно поторапливая капитана.

— Всё правильно ты говоришь, — серьёзно согласился дед, — дорога тяжёлая, и то, правда, не в том она возрасте, чтобы по горам носиться. Что ж, останусь тогда, пригляжу за ними.

Олежа с немалым облегчением пожал капитану руку. Признаться, он боялся, что дед Юралей заупрямится и убедит взять их с собой на Мируганд.

Ссутулившаяся и злющая Дэйкири парой слов объяснила бабушке, что та остаётся, и не успела Томань возмущённо достать трубку из зубов, как Федя и Козя подхватили её под рученьки и ловко ссадили на каменный помост святилища, бережно подстелив подушечку.

— Олежа, — крикнул вслед дед Юралей, — а как же Эрулайн в зените? Не успеете ведь до Анны добраться. Что же среди леса с медведем-то делать будете? Сон трава-то кончилась!

Олежа обернулся, грустно помахал ему.

— Справимся с медведем, не боись за это.

Пасечноярские чтецы встали в колонну замыкающими.

В природе было так же погано, как и в душе Олежи: на Великой горе путников нещадно трепали северные ветра, едва не сбивая с ног, а тучи то и дело разверзались потоками дождя. В небесном буйстве стихии Олежа отчётливо увидел немыслимых размеров кольца змеи, словно сам Мируганд прознал, что паломники идут потревожить его покой, и вырвался из мира грёз в царство Живы.

С медведем всё решено: он больше никому не навредит. Олежа не позволит тысячеглазому ещё раз овладеть его разумом. Воля умирает из-за него, богиня исчезла, и неизвестно, удастся ли её спасти, — она ему не поможет. Так или иначе, Эрулайн взойдёт в зенит раньше, чем они дойдут до Мируганда, ритуал придётся провести.

Предать свет. Предать Анну. Предать всё, во что он верил и к чему стремился. Плюнуть, поклониться Бееру с Эрой и защитить всех от себя.

Олежа и без того давился горечью от принятого решения, но продолжал терзаться мыслями: «Я ничтожество. Предать свою богиню и учения наших предков! Как после этого смотреть в глаза родным?»

«А ведь у тебя есть выбор, — шептал в голове назойливый голос, принадлежавший, кажется, Дэйкири: — Ослепнуть, остаться калекой и отпустить зверя в мир грёз. Поступить самым честным образом и никого не предавать. А ведь ты мог бы это сделать, только силы духа тебе не хватает, трусливый князь».

Остаться в вечной темноте. Ненужным, бесполезным. Калекой. Беспомощным князем — это казалось ещё унизительнее. Олежа представлял, что станет обузой для друзей, и они рано или поздно бросят его: «Уж лучше предать свои убеждения».

Алекс. Переговорка.

С наступлением ночи злость улеглась и свернулась в клубок, словно побитая, раненая собака. В пещере стало холодно, а замёрзшему существу уже не так легко подогревать в себе ненависть. Стемнело. Сияли только просветы, открывающиеся у водопада.

Как и сказал Ночной кошмар, амультары в этом месте не работали. А жаль. С амультарой был хоть какой-то шанс выбраться из проклятой тюрьмы, например, я бы взорвал цепь, приковывающую меня к стене. Но верная центральная амультара умерла вместе с надеждой на свободу.

Ночное зрение не работало и приходилось прислушиваться к каждому шороху, чтобы различать, звучит он в голове или наяву. Я съёжился и залёг в углу, сжимая в руках нож, подаренный Лилёк. Никто не стал отбирать у меня оружие. Старый, с зазубринами — здесь он оказался бесполезен. Одиночество давило, как нависающие своды пещеры, злость и обида на весь мир сошли на нет и сменились раскаянием.

Зачем я только наговорил гадостей Дэйкири? Мне стало жаль её. Девчонка доверилась мне, но, после того как я снова обманул её, ни за что не вернётся на выручку. Тогда, в Меркитасихе-2, ей некуда было идти и не с кем, а теперь-то у неё не только я, но и бабуля, и целая дружина. Если и были у меня на Живе друзья, то теперь их точно не осталось. Я для них — лазутчик, едва ли не захватчик.

В тишине пещеры голоса перебирали неясные слоги и фразы. Я заглушал их, мысленно считая с нуля до бесконечности, но постоянно сбивался, не доходя до сотни. Я остался один, и винить в этом можно только себя: ни дома, ни друзей теперь не было. Вожделенные просветы открывались у водопада, дразня небывалой близостью, но я не мог до них дотянуться.

А что, если отрезать себе ступню?

Но эта идея пугала. Отрубить ногу? Одноглазый и одноногий — это уже чересчур. С другой стороны, если доберусь до дома, глаз наверняка сделают новый, а вместо ноги можно установить тетрапротез, будет даже лучше, чем раньше.

В просветах то и дело переливались тени неведомых существ. В такие минуты я не двигался и еле дышал, надеясь, что с той стороны меня не заметят, но из других миров никто не заглядывал.

Хотя чего мне трястись и бояться? Через несколько дней явится Мора, поймёт, что я бесполезный дурак, и подвесит мою голову истекать кровью в жертвенную чашу.

— Товчк… крвты… — шелестело в ушах.

Я с усилием сосредоточился на своей мысли. Всё-таки придётся отнять ногу — лучше уж нога, чем голова. Ударить резко — испугался. Мне бы не хватило сил пробить кость, и я решил пилить её медленно, но это оказалось слишком больно. Липкая кровь потекла по пальцам, а кость не поддавалась. Я посмотрел в темноту и подумал, что зря трепыхаюсь и трачу последние силы на голоса и просветы.

Всё бессмысленно.

Я устал бороться.

Нож выпал из безвольных пальцев, но я не услышал его удара о каменный пол — голоса сдавили виски растягивающей череп болью. Я поддался им, и они взорвали сознание.

Очнулся оттого, что в пещеру забрались неуверенные пальцы рассвета. Голоса никуда не ушли, я расслабился и плыл по их течению, тогда они не мучили меня болью, но безумствовали настолько, что в их неразборчивом переплетении стали слышны последовательности и ритмы.

Прошли ещё сутки — один раз стемнело и вновь посветлело, но время не имело надо мной власти. Имели значение только шёпоты: иногда один голос возвышался над другими, взлетал и разбивался. Я не сопротивлялся им, а только следовал их бескрайнему потоку.

Меня регулярно развлекал посетитель — Ночной кошмар. Сознание под гнётом голосов воспринимало его сумбурно: я не видел его, скорее ощущал изменившимся набором последовательностей шёпотов.

Ночной кошмар приходил полакомиться моей безнадёжностью, но я растворялся в голосах, и мне его присутствие становилось неинтересно. Больше раздражало то, что в ритмах шёпотов недоставало очень важных оттенков. Ещё чуть-чуть, и они могли бы звучать во всю силу. Но нет: они спотыкались и падали, будто натыкались на невидимую леску. От этой мысли я пришёл в себя и уселся.

Светло. Окружение воспринималось под туманной поволокой. Сознание неуловимо изменилось. Звуки и цвета то расходились в неясные пятна, то соединялись, фокусируясь на мельчайших крапинках и порах на листьях.

Дед Юралей. Колыбель.

Дед Юралей решил соорудить для Томань кресло-коляску, чтобы удобнее было перевозить её по святилищу. Старик спустился в вольеры для хаски и ётунов в поисках лишней или поломанной повозки.

Для кресла ему нужны были два или четыре небольших колеса, и он неспешно оглядывал закутки загонов в поисках чего-то подходящего. Малихаски радостно крутили хвостами, здороваясь с незнакомцем.

— Охранники из вас хуже, чем танцовщица из Сколота, — отмахнулся дед от приветливых мокрых носов.

За это он не очень-то уважал мелких хаски — неправильные псы. Он пришёл в их дом забрать колёса от их повозок, а они только рады.

В углу капитан заприметил что-то вроде игрушечной телеги. Согнув уставшие колени, дед присел и вытащил её из-под завала упряжей. Дверь в вольерную распахнулась, потянуло сквозняком, и дед Юралей выглянул из-за перегородки проверить, кто явился. Опираясь на косяк, в проёме показалась тёмная фигура Воли.

— О! Живой! — радостно вскричал капитан.

Но Воля не слышал его и, пошатываясь, продвигался к загонам.

— Далеко ли собрался? — строго рявкнул Юралей, отчего юнец вздрогнул, втянул голову в плечи и подслеповато прищурился, силясь разглядеть капитана в неосвещенном углу.

— Чтимы первородные братья и… — приветственно забормотал Воля, так и не узнав капитана.

— Чтимы, — проворчал дед, понимая, что придётся подняться на ноги, иначе Воля до него век не доковыляет. — Ты чё, говорю, выздоровел, что ли?

— А, капитан, это вы, — наконец признал Воля. — Да, я нормально уже.

Деду Юралею как раз удалось подняться, и он, изогнув одну бровь, наблюдал за раненым.

— Оно и видно.

— Да нормально я, неважно это. Мне срочно нужно догнать Олежу, чтобы он не натворил бед.

— Каких ещё бед?

— Князь объединится с медведем, когда Эрулайн взойдёт в зенит.

— С чего это ты взял, что он решил соединиться? Не сделает этого Олежка, не предаст он богиню.

Воля выглядел болезненно-бледным, руки его тряслись, и он остановился передохнуть, опершись о балку одного из загонов.

— Потому что думает, что убил меня. Нельзя ему объединяться со зверем, тем более теперь, когда до встречи с богиней осталось так мало.

— С чего ты взял всё это? — Дед Юралей заподозрил, что у Воли жар с бредом, и пришлёпнул ладонь ко лбу юноши.

Лоб был тёплый, но не горячее обычного. Воля бессильно закрыл глаза рукой.

— Он приходил ко мне. Сказал, медведь больше никого не тронет. У меня жар был, я не понял тогда, о чём Олежа, подумал, что Анна помогла ему. Но нет! Понимаешь, что это значит? Он либо решил отпустить медведя и ослепнуть, либо соединиться с ним. Я даже не знаю, что хуже, и то и то убьёт его душу.

Дед Юралей хмурился, вспоминая, что ему самому сказал Олежа перед отъездом.

— То, что случилось у рудника, сломало его! — не дождавшись ответа, запальчиво воскликнул Воля. — Он захочет защитить всех и не позволит себе ещё раз утратить контроль, но и ослепнуть князь не сможет. Ты же знаешь. Он слепой всю зиму даже из комнаты не выходил! Но если я скажу ему, что здоров и можно подождать, пока найдётся Анна, он одумается!

На звук их голосов из соседнего загона выглянула голова холопа, присматривающего за псами. Дед Юралей помахал ему и ткнул пальцем в Волю.

— Тщ-щ. Ты мог не так понять! Сам говоришь, что не в себе был.

— Пусть так, но лучше я лично удостоверюсь, что ошибся.

— Ну, куда ты собрался? Вчера ещё пластом лежал! Они два дня назад ушли, как ты их догонишь?

— Их много, они пешком идут. Возьму упряжку малихаски, ещё перегнать успею.

Краем глаза дед Юралей заметил наверху движение: чёрная, словно земля, по весне выбравшаяся из-под снега, лиса прокралась по потолочной балке и улеглась на неё. Рыжие глаза, не мигая, следили за капитаном.

Дед Юралей отчего-то почувствовал себя загнанным в угол ётуном. Недовольно фыркнул: не мог он отпустить еле живого Волю и бросить Томань одну в святилище, эти двое как-никак под его присмотром.

В треклятом Воле не вовремя проснулось ослиное упрямство, и, насупившись, он сделал ещё шаг в сторону закрытого загона.

— Поглоти вас всех Бездна! Но одного я тебя не отпущу! — сдался капитан.

Алекс. Переговорка.

Моя пещера — красивая тюрьма, затянутая вьюнами и ползучими цветами. Вьюн не замёрз зимой. Скала, тело самой богини, оказалась тёплой и обогревала всю Колыбель. Здесь пахло сыростью и карамельными бутонами; я попытался дотронуться до их лепестков, но они свернулись в трубочку. Цветы не дали прикоснуться к себе, но с интересом поворачивали головы, наблюдая за мной.

Голоса оттеснили мысли и свели сознание к отрешённому восприятию реальности. Я следил за жизнью насекомых: странные создания с прозрачными крыльями то и дело заглядывали в цветы, хитрый вьюн каким-то образом отличал насекомых от человека и разрешал им забраться внутрь бутонов.

— Для цветка ты слишком хорошо соображаешь, — сказал я вьюну.

— Для сверхнового ты слишком туго соображаешь, — отозвался цветок.

Я вздрогнул, не ожидая его ответа, но из сердцевины тут же вылез Ночной кошмар и захихикал:

— Поверил! Хе-хе! Ты нравишься мне всё больше и больше! Смотри: вот камень — тоже прекрасный собеседник!

Я неторопливо оглянулся на камень. Ритмы шёпотов становились всё медленнее, потом словно натянутая резинка лопнула в голове, и я и швырнул камень в духа. Тот на мгновение развеялся, затем собрался в чёрную змейку и, извиваясь, уполз в куст.

— Поглоти тебя Бездна, засранец, — крикнул я ему вслед.

Из куста немного обиженно донеслось:

— Хе-хе. Не переживай, малой, я ещё найду на тебя управу.

Я вздохнул. И за каким синим бесом эта дрянь ко мне привязалась?

В пещере всё стихло. Я словно очнулся после долгого сна, и тело вмиг напомнило о себе: саднила стёртая кандалами кожа, болела левая глазница, которая так и не показывала ничего, кроме темноты, но хотя бы перестала кровоточить и слезиться.

— Шчк шчк… ткт, — голоса вновь осторожно напомнили о себе.

Чего-то вам не хватает. Я вытянулся изо всех сил и кончиками пальцев подцепил чехол укулеле.

Солнце садилось, и в закатных лучах переливались брызги водопада. Сам воздух в этой пещере был непривычным: сладкий из-за растений, ощутимый в гортани и отсырело-влажный. Пальцы пытались собрать мелодию в знакомые аккорды, но ни одна из известных мне песен не подходила под новый ритм. Я мыслил привычными символами, и в сочетании с неразборчивыми голосами это привело лишь к тому, что разболелась голова. Мне надоело это — думать по-другому я, пока что, не научился. Снова захотелось раствориться в неге бессмыслия и лёгкого шёпотного безумия.

Дед Юралей. Сюдюхинский тракт.

— А если мы не туда свернули? Я не помню, по какой дороге мы пришли, но нам ведь не на юг, нам куда-то на север! Эта дорога ведёт на север? — на уши капитана сыпался град непрекращающихся сомнений Воли.

Бабуля Томань, сидевшая на одной колеснице с Юралеем, ловко цапнула оранжевый камушек с земли и запустила Воле в лобешник.

— За что-о-о? — Воля схватился за ушибленное место.

Но Томань лишь насмешливо покачала головой. Дед Юралей так и не выяснил, взаправду она не понимает пасечноярский язык или притворяется, что не понимает, в неведомых женских целях.

— Слушай, парень, я в этих ёлках тоже не ориентируюсь, но нам же в святилище всё чётко сказали: сначала направо, потом налево. Что ты сомневаешься каждый шаг?

Воля остановил свою колесницу. Впереди как раз была развилка.

— Так налево? Или направо? Или прямо? Тут вон ещё три тропинки в разные стороны. А я точно не помню: сначала направо или сначала налево нам.

Хаски в упряжках заскучали от вынужденной задержки и принялись заниматься чем попало: одни уселись на дорогу, у других зачесалось за ухом, третьи стали кусать друг друга за нос. «Бардак», — сердито подумал капитан.

До замечания Воли дед Юралей без лишних раздумий выбрал бы левую дорогу, но беспокойный юноша заставил и капитана сомневаться в своей памяти. Пока дед Юралей со скрипом вспоминал, что там объяснял ему служитель, Воля предложил:

— Так давайте спросим у кого-нибудь?

— Ну, сам и спрашивай, раз в мою память веры у тебя нет.

По средней дороге ехало несколько фургонов, которых тянули неспешные сквелихаски. Дед Юралей завистливо проводил их взглядом: величественные в своём спокойствии гигантские животные могли покрывать немыслимые расстояния с немалой ношей за спиной. Пока капитан одобрительно кивал фургонам вслед, Воля осмелел настолько, чтобы окликнуть последнего погонщика:

— Извините, вы на ярском понимаете?

Погонщик не ответил, но приостановил сквелихаски и кивнул. Его хитрая морда, выглянувшая из-под огромных полей шляпы с бубенчиками, не понравилась Юралею: из всех погонщиков у этого мужика он бы точно ничего спрашивать не стал.

— Чтимы первородные близнецы, — затараторил приветствие Воля.

— И братья их, — сверкнул улыбкой бубенчатый.

Сверху фургона над оградкой показались любопытные мордочки детей торговцев.

— Нам на Мируганд нужно, вы не знаете, это в какую сторону? Мы просто очень спешим, но карты у нас нет, и вот… Запутались немного… — смешав всё в кучу, сказал Воля.

— Не спеши, а то успеешь, — не без ехидства пробормотал дед Юралей.

Бабушка Томань курила трубку и поглядывала на Волю как-то неодобрительно.

— А, ну вам направо, дорогие мои! — уверенно махнул в сторону погонщик. — Самая ближайшая дорога, по ней аккурат куда надо и приедете.

После этого мужик едва прикоснулся к поводьям, и хаски затрусила вперёд за своей стаей. Воля с улыбкой облегчения кивнул спутникам, и они повернули направо.

София. Дорога на рудник.

Айна уже по-летнему жарко пригревала путников, скалистые гиганты по обеим сторонам тракта становились всё выше и причудливей — это значило, что вот-вот за поворотом покажется сворот на рудник.

— Зачем ты им соврал? — София перелезла на козлы.

Хитрый погонщик пожал плечами и ответил вопросом на вопрос:

— А ты как думаешь, ясновидица?

София ничего не думала и поэтому пробормотала:

— Поди, тебе просто взбрело в голову повеселиться.

Она вытянула шею: наконец-то долгожданный поворот. Казалось, здесь собралось ещё больше рабов и восставших, чем на всей остальной дороге.

— Ну, а куда же без веселья? Без шуточек все бы стали пресно-скучными, ты не согласна?

София уже не слышала его тихий голос, слившийся с шумом нескольких сотен ног детей Живы. Хан Погрымыть вёл свои повозки к входу в рудник, на площадку, где надсмотрщики сортировали новых рабов. Сквелихаски без труда обгоняли караваны пеших и оттесняли с дороги ётунов. Чтобы пробраться вперёд, торговцам пришлось прижаться к скале так близко, что София могла бы коснуться её рукой, но крики и шум отодвинулись в сторону, едва София увидела вход в рудник: оттуда вышли двое. Ясновидица не поверила глазам и свесилась с повозки так, что едва не свалилась наземь. Она тут же опомнилась и присела на облучок так, ровно ничего не произошло, а тем временем кто-то за её спиной воскликнул:

— Да никак это сами божественные братья!

София силилась разглядеть их лица, но глаза её подводили, она видела только тёмно-синие волосы Эры, которые, как яркий платок среди серых холстин, выделялись на фоне детей Живы. Но девочка угадала его не по волосам, в этом она была готова поклясться! Рядом с Эрой был Сколот, и София поняла это не по отличительно высокому росту, а как-то внутренне, девочка будто изначально знала, что это они.

Первое удивление сменилось возмущением: перед детьми Живы первородные братья, но никто не падает наземь. Что за ерунда? Братья о чём-то преспокойно разговаривали с надсмотрщиками, и никто, кроме приезжих, не удивлялся этому, как будто боги заходили на рудник каждый день. «Наверное, так и есть, — промелькнула догадка у Софии. — Нас не было здесь целый год, может, за это время братья стали спускаться с горы чаще?»

София нервно оглянулась на своих, но даже хан Погрымыть стоял, раззявив рот, точно получил дубиной по голове. София поспешила сложить руки в знаки Эры и Сколота, в душе опасаясь, что если сойдёт с места, то бросится кланяться братьям в ноги и знатно повеселит надсмотрщиков и торговцев. Но мысленно девочка умоляла богов подойти поближе: «Ну, пожалуйста, заговори вон с тем надсмотрщиком, я так хочу взглянуть на тебя!».

К её ужасу, Эра внял молитвам: не объясняясь с братом, он пошёл через толпу прямо к ним. Ноги девочки начали каменеть наяву. От нехватки воздуха в груди поднялся жар, и, очнувшись, София громко вздохнула. Эра не был гигантом и почти не отличался от окружающих, но девочке казалось, что он весь сияет и бурлит, наполненный звёздной энергией, а его тёмно-оливковая кожа выделялась смуглостью среди бледных после зимы детей Живы. Эра смотрел прямо на неё и шёл ни к хану Погрымытю, ни к повозкам, а именно к ней.

— София, как я рад наконец встретиться с тобой.

У Софии оцепенел не только язык, но и мозги, поэтому ответить ей не удалось, она таращилась в его синие, цвета предзакатной ночи, глаза. Юное лицо первородного казалось ей неземным, а лукавая улыбка всеведущей.

Он склонился над ней и зашептал в самое ухо:

— Твои молитвы были такими громкими, что я не мог их не услышать. — Его круглая серьга металлическим холодом прикоснулась к щеке Софии. — Благодаря твоему предсказанию мы смогли подготовиться к предательству нашей сестры. Ты большая молодец. Твой дар силён, но моего ответа ты не услышала. — Эра отстранился от Софии, и улыбка его стала ещё веселее. — Я могу поправить это!

Не дожидаясь реакции девочки, он нагнулся и слегка прикоснулся губами к её губам. В пятках у Софии что-то вспыхнуло, и энергия Живы понеслась из земли к самому её сердцу, разжигая кровь в венах и вздыбливая кожу мурашками.

Эра засмеялся:

— Ну, как тебе? Прозрела?

София обмерла: весь мир изменился, как будто расширился и вывернулся наизнанку, без входа в транс София ощущала мир грёз так близко, как никогда. Она увидела дремлющие души её родичей-скал — в прошлом они были чтецами, — услышала голос ветра. Всё ожило. Наполнилось невидимым доселе смыслом.

Гнетуще-алым сияла амультара, создавая заслон над рудником, а высоко в небе материя Живы истончилась и разорвалась узким просветом в другой мир. София не могла увидеть этого, но осознавала как данность.

— Как красиво, — прошептала девочка, разглядывая призрачные фигуры узорчатых длинноногих эспиритов, пристающих к недовольному духу куста.

— Это скоро пройдёт. Без транса вряд ли их ещё увидишь, но, если бы ты развивала свою связь с миром грёз… стала бы великим шаманом. Ведь ты — дух древней вороны, что прорицала ещё на заре мира тысячу лет назад. Теперь я могу стать твоим новым хозяином: приходи на Великую гору, сможешь войти в круг и учиться.

Видимо, растерянный вид девочки очень веселил божественного брата, потому как подвижное лицо его выдавало всё новые вариации улыбок: от насмешки до непосредственной радости.

За его спиной появился Сколот. Казалось, он намного взрослее Эры, хотя всем было известно, что близнецы — самые старшие из первородных. Суровый и бородатый Сколот кивнул Эре, и братья направились в сторону дороги. На прощание Эра обернулся и послал воздушный поцелуй Софии, через мгновение растворившись в толпе рабов и торговцев.

Хан Погрымыть со щелчком захлопнул рот, а София, сама не замечая, застыла, сложив руки в знак Эрулайн. Грязная и пыльная от долгого пути, с растрёпанными косами, она едва могла поверить в произошедшее. София смотрела туда, где видела первородных братьев в последний раз и думала, что больше никогда не будет ни есть, ни пить, лишь бы сохранить на губах прикосновение Эры.

— Вот же волокита! С девчоночкой и познакомиться не успел, а туда же! Сразу губу раскатал и целоваться полез! — над ухом раздались хихиканье и звон бубенчиков, разрушив очарование момента.

Глава 19. Песня Памяти.

Дэйкири. Дорога на Мируганд.

Более скверного времени года, чем вторая весна, Дэйкири не могла вообразить. Дорога, отсыпанная оранжевым камнем, давным-давно осталась позади, и под ботинками хлюпала растаявшая грязища. Который день приходилось постоянно пялиться под ноги, чтобы не поскользнуться и не упасть в лужу.

— Знаешь, в чём разница? Кошки сопровождают нас по своей воле. Они дикие и идут с нами, потому что хотят этого, им выгодно наше сотрудничество. А ваши хаски — рабы, которым внушена безоговорочная любовь к хозяину, — заявил царевич Дариан, восседая на своей мохнатой кошатине.

Обращался он к Олеже, но специально говорил на ярском, чтобы все чтецы поняли, о чём идёт речь. Князь делал вид, что не слышит царевича, не поднимая головы, он отрешённо чеканил каждый шаг. Дариану не понравилось, что его замечание было проигнорировано, и тоном, не терпящим возражений, он потребовал:

— Подгоните свою ленивую псицу, и мы успеем добраться до Мируганда к вечеру шестого дня, а не седьмого.

— Пожалуйста, нет, — пробормотала Дэйкири.

Но в его словах была своя правда. Девочка покосилась на исполинскую коренастую Ульгаду, которая еле плелась по слякоти. Сквелихаски не выражала ни малейшего желания ускориться, поэтому пасечники отставали от колонны, растягивая её и без того длинный хвост, в то время как изящные кошки элигейцев с лёгкостью бежали по талой дороге. Они то и дело были вынуждены останавливаться и ждать остальных путешественников.

— Будто только мы замедляем движение, — справедливо возмутился слепой князь, имея в виду еле ползущих перед ними великанов-видчуватцев, которые ещё и тащили с собой небольшую отару коз.

— Если бы пасечники поднажали и обогнали краснокожих, те бы тоже ускорились. Они не захотят уступать вам. — Царевич едва заметно улыбнулся краешком рта.

«Не поддавайся на его провокации, — мысленно внушала Дэйкири Олеже. — Ну, не-ет, пожалуйста».

Во-первых, она устала и не имела никакого желания бежать из последних сил за Анной.

Во-вторых, она мечтала наконец-то спасти медведя от Олежи, но, если они на день раньше найдут Анну, князь откажется от ритуала. А ведь он уже пообещал Дэйкири соединиться с тысячеглазым, и вовсе необязательно, что богиня тут же начнёт раздавать исполнения желаний и вернёт Олеже зрение. Значит, всё опять затянется.

Но, к ужасу девочки, Олежа остановился, будто застрял в слякоти, и Тимоша, шедший за князем, тут же вписался ему в спину. От удара крошка-витязь едва не опрокинулся, а Олежа так и стоял, не заметив столкновения. Слепые глаза его беспорядочно двигались, и, что-то решив, князь крикнул:

— Ускоримся!

Свистнул Ульгаде и повёл отряд, обходя краснокожих видчуватцев.

Дэйкири сплюнула, не сумев выразить в словах свою досаду.

Алекс. Переговорка.

Я позабыл, сколько дней провёл в пещере за водопадом. Мир менялся: вокруг светлело и темнело, но меня всё это не касалось, я позабыл про друзей, про маму, про Ночной кошмар и впервые в жизни не боялся одиночества. Я был один, но не одинок. Мне только хотелось собрать голоса в мелодию, понять, чего же недостаёт их ритму, но они, окружая меня вихрем, в последний момент ускользали из-под пальцев.

Это не злило. Казалось, всё время мира у меня в запасе, и я могу наслаждаться самим процессом поиска. Ещё чуть-чуть. Я совсем близок к цели, но нет. Всё не то. А если это пазл? Пазл, прорехи в котором нужно заполнить.

Если бы у меня были другая гитара или бубен…

Мозг вибрировал от этой нескончаемой работы, но остановиться и оторвать пальцы от струн стало невозможно — я никогда не был так близок к цели.

Ведь однажды мы уже пели очень похожую песню, безумную на первый взгляд, бессмысленную, оборванную, где было всё, кроме законченного смысла. И в том, и в этом случае нам недоставало деталей для полной картины, но что, если наложить один путаный узор на другой? Но как вспомнить ту песню?

Пристукивая по корпусу укулеле, я начал шептать слоги, представляя, как мы плели макраме из волос в лесу с призрачной скиталицей. Сосредоточившись на той ночи, я проследовал за новым ритмом, мой голос и звон струн заполнили прорехи в мелодии шёпотов.

Песня Памяти начала заплетаться в новый узор, рождаясь на ходу. Голоса обратились музыкой: никем не спетой, никем до меня не написанной. Играть её, ловить её переплетения оказалось упоительно.

— Ты какой-то скучный стал. — Из-под листьев вылез Ночной кошмар.

Почуяв его присутствие, голоса взметнулись, и я не успел перехватить их новый такт.

— Поглоти тебя Бездна! — выругался я.

— Хе-хе, я что, помешал? — язвительно спросил он, всем видом показывая обиду.

Ночной кошмар был недоволен: его давно не кормили страхами, и он сморщился, превратившись в крохотную змейку. Я огляделся, с удивлением обнаружил, что наступил вечер. Оказалось, сегодня тепло, вьюн набрал новые бутоны и распустил их, греясь под вечерним солнцем. Я не заметил этого. Святой Господь! Да я даже не заметил, как принесли еду.

— Дружок, ты что-то совсем сбрендил, мы с тобой на такое не договаривались, — бормотал Ночной кошмар.

Можно бы поесть, но меня заинтересовал новый мотив, открывшийся в Песне Памяти: голоса среагировали на духа, и я решил настроиться на новую волну, пока Ночной кошмар не уполз.

Выпучив на него глаз, я забренчал на укулеле. Объединённые с голосами ритмы выходили тревожными, с каждым полукружием узора они становились всё яростнее, в груди загудели низкие незнакомые слова. Из-под листьев вьюна выползли белые призрачные змеи, взлетели в воздух, за ними поплыли белёсые многоглазые рыбы, за ними духи цветов и трав, все они закружились и запели вместе со мной.

Одна из змей подлетела к лицу и заползла в помертвевший глаз. Память запестрела кадрами: старуха с ребёнком, кровь на снегу и тела. Не то. Следующий слайд: одиночество, кровавые жертвы и идолы. Дальше. Кладбище. Рождение ребёнка. Жизнь и смерть переплетаются, но я иду дальше. Серебряная паутина из волос, оплетающая деревья. Ещё. И вот она: душный фургон, Шут, дымящий трубкой так, что сидящие вокруг растворяются в облачных сгустках, женщина посередине комнаты отчётливо произносит:

— Во мраке ночи древнее божество… пожирает живые души, погружая их в пучину страхов. Светоносная Айна явилась в его логово, дабы сразить чудовище…

Видение померкло, но, оказалось, оттого лишь, что я выронил укулеле.

— Хе-хе, так себе из тебя менестрель, инструмент-то из рук валится. — Дух крутился вокруг меня.

Но я всё ещё был там. София. Сугроб. Финал. Они не убили его, а лишь разделили на много маленьких частей. Кого-то напоминает. Как же его звали? Как назло, я был не силён в именах, и в памяти крутилось что-то очень расплывчатое, то ли на Х, то ли на Р.

— Как тебя зовут, мелкая дрянь?

— Хе-хе. Я своё имя не дурак называть. — Он быстро пополз к кустам.

Я схватил духа за хвост и дёрнул на себя:

— Кхолунхир, верно?

Хвост тенью растаял прямо под пальцами, гадёныш вывернулся и злобно уставился на меня красными точками глаз.

— Я прав?

Он не отвечал.

— Вот тебе и хе-хе, — ухмыльнулся я и, довольный своей догадкой, продолжил: — Ты — бог страхов из пещеры, вернее, его маленькая часть, да?

— Может, и так, и что с того? — ехидненько фыркнул он.

А ничего с того. Я нахмурился: догадка была блестящей. Как там говорилось в легенде? Пожирает живые души. Как мы сразу не догадались, что Ночной кошмар и есть Кхолунхир, когда он проглотил Николю. Пожиратель страхов, всё сходилось: дух отъедается, когда пугает кого-то.

Но что же он в лесу тогда был такой огромный? На ком разожрался? Там ведь и не ходит никто, да он ещё и на цепи сидел… И тут у меня отпала челюсть.

«Под тенью… самого древнего ужаса» — так звучала загадка Лиле. Что может быть древнее бога страхов?

— А что ты делал там в лесу, на привязи? Кого охранял?

Кхолунхир решил потомить молчанием, но надолго его не хватило, и он, хихикнув, сказал:

— Её.

Затем превратился в тень юноши и прищурился.

— Знаешь, какое это было удовольствие? — затараторил он. — Окружить страхом своего врага, съесть из него всю надежду. Меня можно было и не сажать на цепь: зачем бы я ушёл от богиньки? А знаешь, как она боялась? Ей так страшно было умирать. Одной под холмом, никто из братьев ей не помог, никто не нашёл. Какая вкусная была моя месть.

Я отвлёкся на движение у водопада: в бьющие струи просунулась девичья ладонь и отодвинула воду, словно штору.

— Алекс, ты отгадал мою загадку! — пропела Лилёк и, танцующей походкой, прошла к нам. — Братец! Я так и знала, что ты у меня самый умный.

— Мы не родственники, — придушенный объятиями, выдохнул я.

От неё пахло дождём и цветами, Лиле стала старше меня лет на пять, и её округлившаяся грудь мягко упёрлась мне в щёку. «Сестрёнка» отодвинулась, блаженно улыбаясь, а меня бросило в жар. Вдруг её лицо ожесточилось, будто солнышко закрыла тень затмения.

— Они тебя приковали?! Какое варварство! Разве так можно с гостями?!

Лилёк без труда открыла кандалы на моей ноге, будто они и не были на замке, и, довольная, улыбнулась. Я потёр освободившуюся расцарапанную ногу.

Сударыня Весна заметила пещерный цветочек и отвлеклась на него. Она смеялась и нюхала лепестки, чуть ли не целиком втягивая их ноздрями. Кхолунхир, сидя на корточках, наблюдал за ней. Вскоре Весне наскучил цветок, и она, отвернувшись от него, подставила руку закатным лучам и залюбовалась тем, как свет переливается на её ладони.

Лиле смеялась:

— Как хорошо здесь! Тепло! Ой! Этот один глаз тебе очень идёт!

— Ты стала совсем большая, — отрешённо заметил я.

— Да уж. Скоро лето, — так же ответила она.

У водопада разверзся просвет: за золотыми бликами открылся вид на пустырь и высокие дома вдалеке. Святая Земля. Словно всё ещё пребывая в трансе, я поднялся и, прижимая укулеле к груди, медленно подошёл к просвету. В разрыве между мирами переливался и дрожал воздух — мой дом, только руку протянуть.

Я обернулся и вздрогнул: Кхолунхир уже стоял за спиной, Лиле так и сидела у стены, вновь поглаживая листья пещерного вьюна. От волнения у меня свело голосовые связки, и я не мог её окликнуть, но Лилёк почувствовала мой взгляд.

— Твой мир, да? Что ж, прощай, братец, — чуть улыбнулась она, но не поднялась с места.

Цветочек на вьюне интересовал её гораздо больше меня.

Я шагнул в просвет.

Дэйкири. Дорога на Мируганд.

Олежа собрал остатки сил и мчался с такой скоростью, что даже элигейцы удивлялись его прыти. У засранца открылось второе дыхание, в то время как Дэйкири еле переставляла ноги от усталости.

Да и все устали: грязные, пыльные, который день без обеда, по весенней дороге путники шли, отлично понимая, что им есть куда спешить, поэтому с непривычно грозным Олежей никто не смел спорить.

Даже Дэйкири мысленно махнула на него рукой — тупого упёртого князя не вразумить. Для него эта гонка была последним шансом остаться со своей личностью и зрением, не соединяя душу с медведем, оттого Олежа будто закусил невидимые удила и молча рвался вперёд.

На шестой день, ещё до захода Аннушки, колонна добралась до Мируганда. Мора, всю дорогу ехавшая на Изаре, сразу поскакала к скале. Несмотря на усталость, почти все путники, едва разбив лагерь, тоже побрели на утёс — искать следы богини.

Дэйкири в изнеможении рухнула на мешки с припасами, ей было плевать на Анну. В конце концов, до обозначенного Лилёк срока ещё сутки. Дэйкири не сомневалась, что полсотни мужиков справятся с поисками богиньки и без неё.

София. Дорога на Ясную Раду.

Айна окрасила небо в устало-красный и накрылась одеялом туч, готовая погрузиться в сон. Воздух дышал таким весенним теплом, что казалось, вот-вот деревья выйдут из спячки в мире грёз и распустят свежие зелёные почки. Фургоны торговцев расположились на ночлег, и София сидела на крыше своего дома, любуясь закатом. Внизу копошились друзья и родичи, занятые суетливыми повседневными делами.

Для Софии всё это стало неважно: после встречи с богами ей открылось знание, разобрать которое не хватало ума. В голову даже закрадывалась крамольная мысль о том, что в миг объединения с Живой она узнала то, о чём сам брат Эра не догадывался, иначе он не отпустил бы её, а сразу забрал на Великую гору.

Но он дал ей выбор, и девочка решила уйти прочь: поехать с торговцами в Ясную Раду, во всяком случае, пока. Пока она видит мир грёз в Живе, пока с ней то, что скрыто ото всех, она должна была уйти.

Теперь София хранила тайное знание, которым не спешила поделиться с Эрой, и сомневалась, правильно ли поступила, что тогда рассказала ему о пророчестве.

Эспириты веселились в последних лучах Айны. Они слышали далёкую мелодию и игриво кружились в её звоне. София спрыгнула с крыши, помчалась по полю пожухлой травы и с хохотом влилась в танец духов — она тоже чувствовала эту музыку, будто стала одной из расы слышащих.

Чистый в праздничной белизне змей-эспирит обвился спиралью вокруг тела Софии, признавая её за свою и отдавая место в танце. Музыка звенела, и духи в восторге кружились вместе с девочкой, София наполнилась их безмятежной лёгкостью, а её ноги порывались взлететь с ними в небо.

Ритм сорвался.

Эспириты съёжились, прижавшись к земле. София схватилась за шляпу, чтобы та не слетела в порыве тёмного ветра. Духи и провидица одновременно обратились к Айне, встревоженно глядя в её неверный свет. Мир грёз затаил дыхание.

Алекс. Святая Земля.

Золотое сияние зашевелило волосы на всём теле, духота и тепло Святой Земли непривычно врезались в ноздри. Неужели дом? Неужели всё закончилось?

— Связь восстановлена. Заряд амультары накоплен. Включаю передачу данных. Сбой сети. Требуется перезагрузка, — запестрила уведомлениями центральная амультара.

— Нет. Никакой перезагрузки, — отмахнулся я и обернулся к просвету.

Лилёк так и сидела, играя с цветами.

— Лиле, — я окликнул её.

Хотел сказать на прощание что-то хорошее, но вместо этого спросил:

— А они… они разгадали твою загадку? Спасли богиню?

— Нет, конечно, — раздражённо бросила сударыня Весна. — Я же сказала Море! Взять всех с собой… А она что? Оставила тебя здесь и ушла на Мируганд.

Кхолунхир высунул любопытную голову из просвета.

— Мируганд — это что? — спросил я.

— Мируганд — хорошая идея! Но неверная. Эта змеюка совсем в другую сторону от… от того места, — надула губки Лилёк. — Из-за них богиня погибнет.

— Да уверяю тебя, она уже погибла, — хихикнул Кхолунхир. — Когда я был у неё в последний раз, жизни там оставалось на полкрупинки.

— Но Лиле… я же разгадал загадку, так скажи им ответ. Пусть они спасут её.

— Сказать?! А к чему тогда была загадка? Если бы я хотела открыть, где Анна, я бы сразу всё рассказала.

— А ты не хотела? — возмутился я. — Ты оставишь её погибать?

Лилёк, всё так же не глядя на меня, равнодушно кивнула.

— Да у тебя совести нет!

Кхолунхир довольно захихикал, а Лилёк делала вид, что не слышит меня.

— Лиле. Нужно сказать им. Море и Олеже. Они успеют её спасти. Сколько там осталось до заката седьмого дня?

Лилёк потянулась.

— Пара часов. Алекс, им не перелететь по воздуху, там дней пять пути до… этого места.

— Издеваешься, что ли? А Мора на Изаре-то, наверно, перелетит.

— Она успеет, — Лилёк пожала плечиками. — Но я же объясняла: я не могу никому сказать, где Анна.

— Но мне же ты сказала.

— О! Кхолунхир — свидетель, я тебе ничего не говорила, ты сам догадался.

Кхолунхир тем временем целиком перешагнул просвет и, оказавшись на Святой Земле, скомандовал:

— Давай, хватит с дурочкой разговаривать, пошли уже отсюда. Я же говорю: богиня сдохла. Всё, отбой.

Я зло зыркнул в красные глазки духа — вот кого я бы стал слушать в последнюю очередь, так это его. Лиле считала лепестки на цветочке.

— Тебе безразлично, что она умирает? — возмутился я, пытаясь привлечь её внимание.

Лилёк наконец-то бросила цветок, всплеснула руками и подскочила к просвету:

— Алекс! И это ты мне говоришь?!

— А что я? Я-то тут каким боком?

— Ты разгадал мою загадку.

Я понял, что мы с ней пользуемся какой-то разной логикой, и она теперь чего-то ждёт от меня. Больше всего раздражало, что приходилось играть в её безумные игры.

— Лиле, ты хочешь, чтобы Анна погибла?

— Нет, не хочу, — пробубнила Весна.

— А почему ты не хочешь освободить её?

— Я же сказала: я не хочу идти против того, кто её запер и не раскрою его тайну.

Кхолунхир, стоявший рядом, отрастил себе пару десятков лишних глаз и с любопытством переводил их с меня на Лиле.

Я вздохнул: Дэйкири вряд ли расстроится, если Анна погибнет, сколько помню, она обожает её брата Эру, а вот Олеже придётся самому как-то разбираться с медведем. К тому же на их безумной планете со смертью Аннушки может случиться что угодно — здесь настолько всё связано, что не удивлюсь, если само солнце потухнет.

Впрочем, что я о них думаю? Для друзей меня больше не существует. Какое мне-то до них дело? Ну, погибай Анна и гори мир Живы синим пламенем, я уйду к себе и никогда больше не увижу их всех: ни Дэйкири, Олежу, ни всю его банду.

Огляделся — дом, такой желанный и долгожданный.

— И Море ты не скажешь?

— Нет.

Лиле высунула голову в просвет на Святую Землю и наморщила нос.

— Ладно. Меня ты к Море доставить можешь?

— Могу. Но туда-сюда мы не успеем уже.

— А сама ты можешь успеть к Анне?

— Могу.

— Но не полетишь?

Лиле отрицательно покачала головой. Я засопел.

— Ладно, а меня ты к Анне доставить можешь?

Сударыня Весна закатила глаза и задумалась.

— Могу доставить туда, куда попросишь.

— Поглоти тебя Бездна! — Я шагнул обратно в просвет и вышел на Живе.

— Ты уверен? — с сомнением протянула Лиле. — Ты же домой собирался? У тебя там нет срочных дел?

— Пошли отсюда. — Кхолунхир потянул меня за рукав обратно в просвет.

— Это что? Испытание какое-то? — Я отбросил его теневую лапу.

— Ты о чём? — Лиле округлила глазёхи.

Я безнадёжно обернулся на призывно переливющийся просвет. Если бы сейчас он закрылся, то мигом отрезал все мои сомнения, но он не закрывался, всё так же показывая родную планету.

Лиле вытянула шею, ожидая ответа. Святой Господь, что она хочет услышать?

— Ну, доставь меня к тому месту, где я разбил амультару у озера.

Лиле счастливо завизжала и полезла обниматься.

— Я сейчас! Мигом! Добуду повозку, только никуда не уходи! — И выскочила за водопад.

Я остался в пещере с открытым просветом. Мы с Кхолунхиром переглянулись.

— Хе-хе, Алекс. Да ты сдурел?

Я не ответил, хотя был в принципе согласен с ним.

— То есть Лиле боится того, кто заточил богиньку, а ты нет?

Я пожирал глазом просвет: вот если там сейчас кто-нибудь появится, я уйду обратно. Но никто не появлялся, и я оцепенело ждал Лилёк.

Заторможенно вспомнил, что нужно убрать укулеле в чехол. Пальцы едва слушались. Что за идиотский выбор меня заставили сделать? Лиле не появлялась целую вечность — неделя в заточении быстрее пролетела, чем эти минуты ожидания.

— Слушай, ну последний шанс смыться.

— Эй, Алекс, карета подана, — раздался весёлый зов Лиле из-за водопада.

— А-а-а, ладно, пошли, — внезапно передумал Кхолунхир. — Будет весело в любом случае.

Он первым пролетел через водопад.

Моя красивая тюрьма, дверь в мой дом, к которому я так долго шёл. Без всякой уверенности в мудрости принятого решения я подошёл к водопаду. Рука Лиле просунулась в воду и открыла проход сквозь струи.

Снаружи ждала не карета, а скорее изящная лодочка для одного-двух пассажиров, я осторожно спрыгнул на её деревянные доски. Запряжена она была тройкой зверей с конскими головами и длинными чешуйчатыми хвостами вместо задних ног.

— Это кони Сварги. Я одолжила ненадолго, в конце концов, не пожалеет ведь он их для дорогой тётушки.

— Точнее, ты их спёрла.

— Ну да. — Лиле расхохоталась и тряхнула поводьями.

Чудо-кони рванулись вперёд, и порыв ледяного ветра ударил мне в уши.

— Связь восстановлена. Заряд амультары накоплен. Включаю передачу данных. Нет сети, — снова ожила центральная амультара.

Я съёжился под боком у Лилёк и начал проверять свои настройки: направленный взрыв умудрился накопить заряд, несмотря на то, что амультара была недоступна в пещере. Мило. Вот только у меня не осталось запасных глаз.

Я выглянул за борт: далеко внизу проплывала земля, позади дремала вечным сном богиня Жива. Кхолунхир то струился тенью змеи вдоль бортов лодочки, то присаживался напротив Лиле и принимал обличие мужчины с повязкой на лице.

— Кого ты так боишься, Лилёк? — спросил я у неё, глядя на Кхолунхира.

Мужчину я не знал и предположил, что бог страхов старался ради испуга Весны, но она безмятежно улыбалась, будто не замечала его.

— Я никого не боюсь. Только вот… не хочу связываться. Не моё это дело, а мне предъявят потом, что влезла. Вот я и не лезу.

Я хмыкнул:

— Но ты влезла.

Кхолунхир согласно кивал.

— Влезла, влезла, крошка Лиле.

— Нет. Я не влезла, никто меня не видел, ничего я не делала.

— Так, а меня ты втянула, потому что не жалко, если сожрут?

— Ах! — излишне театрально вскричала Лилёк. — Но кто тебя может сожрать?

— Ну не знаю… Её брат или братья. Или кто там ещё мог запереть богиню?

— Ой, нет, очень жалко, Алекс. — Прекрасное личико сморщилось, и из глаз уже готовы были политься слезинки. — Но они не смогут тебя обидеть. Это мне ещё тут жить… на Живе, а ты уйдёшь в свой мир, там тебя никто не достанет.

— Утешила.

— Нет, правда, ты не их подданный, ну какие вопросы к тебе могут быть?

— Да что сделают, в самом деле? Ну, подумаешь, убьют, — влез Кхолунхир и канцелярским тоном спросил у Лиле: — Закон о взаимном невмешательстве двенадцати миров не забыла?

Я изогнул бровь.

— Нету такого, не выдумывай, — отмахнулась Лилёк.

— Есть, — шепнул мне Кхолунхир. — Она сумасшедшая, я бы на твоём месте с ней поосторожнее.

Я закрыл лицо руками. Поосторожнее? Да поздно уже, здесь целая планета больных на голову, я бы больше удивился кому-то здоровому.

— Ты плачешь?! — Лилёк взволнованно наклонилась ко мне.

— Нет. Просто страдаю.

Помолчали. Только сейчас обратил внимание, что уже давно не слышу шёпотов голосов. Странно. В пещере они не затыкались, несмотря на присутствие Весны и Кхолунхира.

Солнце склонялось всё ближе к земле, напоминая, что наше время истекает.

— Что нас там ждёт? — спросил я Лиле.

— Самое страшное вы уже победили. — Она указала большим пальцем на Кхолунхира, превратившегося в змею и пугавшего пролетавших мимо птиц.

Он разевал рот и ловил их в пасть, но, так как дух был очень крохотной версией себя, птицы с лёгкостью пролетали сквозь его призрачную глотку. Правда, вылетали они оттуда уже седыми.

В закатных лучах сударыня Весна стояла в небесной ладье и улыбалась миру, волосы струились за ней, будто золотой ручей.

— Отчего ты так быстро взрослеешь? — спросил я.— Это как-то связано с тем, что все считают тебя Весной?

— Определённо. Год идёт, и я расту.

— А когда наступит лето? Кем ты станешь?

— Не знаю. — Она улыбалась. — Я не знаю, кто я. Я буду взрослеть дальше, а зимой постарею и умру, но перед этим рожу себя заново.

— Как это ты родишь себя? — В голове появилась картинка, как Лилёк каким-то образом выворачивается наизнанку.

— Ой, ну да ты же видел это!

Я ошарашенно выпучил на неё живой глаз. Святой Господь, такого я бы точно не забыл!

Она расхохоталась.

— Алекс, не глупи, тогда, на щите Мтори, ночью: Я-старая шла и несла себя-младенца. Ты был первый, кого я-маленькая встретила.

— А, так это ты была! — Я с напрягом вспомнил ту безумную ночь. — Ты похорошела с тех пор.

— Ну, спасибо, дорогой братец, — фыркнула Лилёк.

— А ты помнишь свои прошлые жизни?

Она наморщила веснушчатый нос.

— Не всё. Что-то помню, что-то нет. Память играет со мной дурные шутки. Пока маленькая, я совсем ничего не помню, потом расту и вспоминаю прошлые жизни. Когда всё вспомню: глядь — опять уже старая, и так по кругу.

Мы замолчали, каждый думая о своём.

— Каково это — жить один год? — опасаясь, что вопрос может быть слишком бестактным, спросил я.

— А каково жить сто лет? Так мало, по сравнению с вечностью.

До меня постепенно дошло, что передо мной, наверное, два самых древних существа, которые могут знать все тайны Вселенной. Страх и сам круговорот времени. С Кхолунхиром говорить не хотелось, а вот к Лиле у меня тут же появилась куча вопросов:

— А ты, когда рождаешься заново, — это та же самая ты? Или это уже не ты?

— А ты с утра встаёшь тем же, кем засыпал?

— Не уверен как-то ни в чём в последнее время, — я поскрёб в затылке. — Когда ты появилась впервые? Ты живёшь вечно?

— Не знаю. Я не помню, как зарождался мир, не помню, как родились близнецы и братья-боги, но должна бы. — Лилёк зевнула.

Все эти думы, видимо, утомляли её.

— Хотя вот моя сестра Мора точно видела рождение первородных, она вроде няньки при них всех.

Я вспомнил мраморную деву с тяжёлыми кручёными рогами. Между ней и Лиле было ещё меньше родственного сходства, чем между Лиле и мной.

— Она точно твоя сестра? Настоящая?

Лиле округлила маленький ротик.

— А как иначе?! У меня три сестры! Самые настоящие. Мора, Азовка и Жива.

— Жива — твоя сестра? — скептически спросил я.— Что-то не очень ты на них похожа.

Лиле скрестила ручки на пышной груди и надула щёки.

— Не хочешь — не верь.

— Хе-хе, — раздалось из-под борта. — Не удивляйся, Алекс, дурочка и вправду их сестра. — Кхолунхир облокотился о лодку. — К их семейке, знаешь ли, больше вопросов, чем ответов.

— К тебе тоже, — покосился я на него.

— Я твой лучший друг, какие ещё вопросы? Хочешь верь, хочешь нет, — заявила наглая туманная рожа.

— Друзья у тебя… Не очень. — Лилёк брезгливо высунула язык. — Хотя Злая Девочка всё же поприятнее была, чем бог страхов.

— Она меня ненавидит теперь, — расстроенно припомнил я.

— Я тебя умоляю, у неё и друзей-то больше нет, — отмахнулась Лиле. — Извинишься — и простит. Что там… цветы и ленточки для волос подари.

— Мы о Дэйкири говорим? — уточнил я, представив ту с цветами, в розовом платьице и с ленточками в волосах.

Представить не вышло. Розовое никак не хотело прилепляться к хмурой физиономии Дэйкири. Проще Олежу вообразить в платье.

— А, ну точно. Тогда ножик. Мой не потерял, кстати?

Я похлопал по чехлу от укулеле, подарок Лилёк прятался там.

Кони Сварги нырнули мордами вниз, и лодка начала снижение.

— Подлетаем! — отрапортовал Кхолунхир.

Олежа. Скалы Страх Эры.

Мируганд был исчерчен извилистыми тропами, самые бесстрашные поселенцы жили на голове змея, в домах, возведённых с опорой лишь на скалу. Мора скакала по воздуху, заглядывая во все пещеры, даже в те, в которые обычному путнику не удалось бы забраться. Аннушка склонялась всё ниже и ниже к горизонту, но на Мируганде не было ни следа богини.

Кошки элигейцев прыгали по отвесам скалы, осыпая каменным крошевом тех, кто шёл по тропе. Путники руками прятали головы от камушков, но Олеже пыль не мешала, он закрыл обычные глаза и внимательно вглядывался в хребты зрением тысячеглазого.

Ударив копытами оземь, Изар приземлился на дорогу перед путниками. Мраморное лицо Моры застыло в тревоге.

— Её нет. Изар не чувствует хозяйку. Айн может быть в любой скрытой пещере. Не знаю, видимо, Лиле хотела, чтобы мы снесли Мируганд до основания?

Царевич Дариан свесился с кошки, прислушиваясь к словам Моры, и предложил:

— Завтра ещё весь день, мы найдём её. Сейчас смеркается, нет смысла рыскать в темноте.

Мора кивнула, но не двинулась с места, путники переглядывались: сказать, что они неправильно поняли загадку и не туда пришли, никто не решился. Элигейцы первыми направили кошек вниз с горы и покинули поисковый отряд. Для Олежи не было этого «завтра». Именно сегодня Эрулайн взойдёт в зенит, и либо они найдут богиню, либо ему придётся объединиться с медведем. Выпускать на волю зверя он больше не имел никакого права.

Мора помчалась вверх по тропе, она тоже не собиралась терять времени, самые упорные пошли за ней. И Олежа. Ещё есть время до восхода месяца, и князь не собирался просто сидеть и ждать своей участи.

Дэйкири. У подножия Страха Эры.

— Хоть бы приготовила чего, раз на гору не пошла, — ворчал дядя Михайло, вытаскивая из-под Дэйкири мешки с крупой.

Часть отряда Олежи со своим главарём всё ещё и не спустилась с Мируганда, но вредный дядя Михайло уже явился и первым делом пристал к Дэйкири.

— Нашёл кухарку, — фыркнула она.

— Ты же девочка, могла бы и состряпать что-нибудь для разнообразия.

— Я не буду заниматься бабскими делами.

— Ты никакими не занимаешься, но чисто по-дружески могла бы и подумать о голодных товарищах, — заметил дядя Михайло.

— Ла-ла-ла. — Дэйкири закрыла уши руками, игнорируя дядьку.

Смеркалось. Вернулись элигейцы на кошках. Дэйкири принялась обходить лагерь, тревожно поглядывая на небо. Олежи не было.

А если они не успеют найти Анну и до зенита спуститься с Мируганда? Нужно подняться самой, и, если Олежа перевернётся в медведя, она будет с ним.

Но, едва Дэйкири вышла на дорогу, ведущую к скале, показалась светящаяся в сумерках Мора верхом на звёздном коне. Мрачные и злые путники прошли мимо замершей на дороге девочки. Она вглядывалась в лица: не тот, не тот, не тот. Олежа шёл последним.

— Готовь ритуал, — бросил он через плечо.

— Да?! — радостно воскликнула Дэйкири и с благодарностью сложила руки в знак Эры.

— Да, — Олежа криво оскалился. — Ты, верно, рада, что Анна пропала.

Дэйкири отстала, едва не запнувшись от того, насколько злым был его голос.

— Бесовская дикарка, — бросил князь.

Слова его неожиданно сильно ударили Дэйкири по сердцу, и она сжала зубы, вспоминая его обещания: «Ты не одна, мы тебя не бросим». А как дошло до дела — «бесовская дикарка»?! Всё это — очередная ложь. Верно, у неё никогда не было и не будет друзей. Все её предают и ненавидят. Что ж, пусть так, тогда и она обойдётся с ними так же: она проведёт ритуал ради медведя, а не ради князя.

Дэйкири сглотнула обиду и крикнула ему вслед:

— До зенита приходи к реке, если уж решился.

Несмотря на жар, приливший к лицу, она почувствовала торжество: обряд состоится, а значит, ей нужно подготовиться. Тут-то Дэйкири поняла, что не слишком представляет, что делать: сама она никогда не проводила обряда соединения душ, а дома во всех ритуалах главенствовала Хелла на правах старшей сестры. Даже у бабушки Томань не спросить совета, как назло, она осталась в Колыбели.

Дэйкири попыталась вспомнить, как её собственную душу соединяли с лисьей. Был круг шаманов. Да, для ритуала нужно хотя бы три проводника.

— Будь проклята Бездна! — бурчала Дэйкири под нос.

Если бы она была дома, ей бы помогли сёстры, из них всегда получался отличный круг, но здесь… Кем же их заменить? Пасечники сидели у своего костерка, дядя Михайло разливал порции вновь прибывшим с горы. Дэйкири не любила кого-то о чём-то просить, ведь для этого ей бы пришлось заговорить с этим кем-то, а этого ей делать уж очень не хотелось.

«Кто мне не откажет помочь с ритуалом? Нужно выбрать кого-то самого безобидного. Или хотя бы того, с кем я разговаривала».

Но она почти не общалась с пасечниками. Взгляд остановился на Ваське. «Нет уж! Упаси, Анна! Только не он!»

Дэйкири скрипнула зубами. Дядя Михайло тоже не подходил, с ним она как раз разругалась. С краю компании скромно попивал чай лекарь Тоня. Дэйкири невзначай опустилась на корточки рядом с ним, набрала в лёгкие побольше воздуха и шёпотом сказала:

— Сегодня Олежа решил соединить свою душу с медведем. Мне нужна будет помощь в обряде.

Вопреки ожиданиям Дэйкири, Тоня не испугался и не сопротивлялся.

— Ладно. Скажи только, что делать.

— Мне нужно найти кого-то третьего, желательно, чтобы он знал, как проводить ритуал, — с облегчением затараторила Дэйкири.

— Но кто это может быть? — под стать Дэйкири понижая голос, спросил Тоня.

— Я надеялась, что ты кого-нибудь подскажешь.

— У нас никто таким не занимается, да и не стоит им знать. Наши начнут отговаривать князя.

— А ты не начнёшь?

— С этой неопределённой заразой в его душе давно пора разобраться, — строго ответил лекарь. — Такое двойственное состояние разрушает его изнутри, но не все пасечники это понимают. Верят, знаешь ли, в разные предрассудки.

Они призадумались. Точнее, Тоня задумался, а Дэйкири только делала вид, что размышляет, потому что к ней в гости не забегала ни одна мысль. Лекарь поднял указательный палец:

— Как думаешь, Мора поможет? Она живёт тысячу лет, уж верно, знает всё о ритуалах.

Дэйкири слабо представляла, как осмелиться попросить грозную тётушку Анны участвовать в обряде, посвящённом братцу Эре и Бееру, но выбора у них не осталось, и они с лекарем устремились на поиски мраморной девы.

Глава 20. Лики богов.

Дэйкири. У подножия Страха Эры.

В темноте найти светящуюся деву не составило труда. Мора выбрала своим пристанищем поляну вдали от шумного лагеря детей Живы. Она не спала, под тенью нагих деревьев пряха расчёсывала алую, поцелованную закатом, гриву Изара костяным гребнем. Дэйкири и Тоня переглянулись: никто не хотел первым нарушать уединение мраморной девы.

— Что вам нужно? — не оборачиваясь, спросила Мора.

Похоже, она их почуяла. От Тони оказалось мало толку, вся строгость и решительность с него слетела, едва пряха подала голос. Лекарь застрял за спиной охотницы, не собираясь открывать рот. Дэйкири захотелось пнуть Тоню, чтобы подтолкнуть к диалогу, но пока она раздумывала, поняла, что всё равно придётся говорить самой.

Как только она открыла рот, Изар поднял величавую голову и резко ударил задними копытами оземь, оттолкнулся и рванул в небо. Мора едва успела вцепиться в его гриву и только потому взлетела с ним, уже в воздухе перекидывая ногу через спину коня. Быстро превратившись в две светящиеся точки, пряха с Изаром пропали из виду.

— Куда это они? — обалдел Тоня.

— Да хоть в Бездну! — взвыла Дэйкири. — Кого нам теперь на обряд приглашать?

— Они, поди, полетают и вернутся.

Дэйкири задрала голову: Изар давным-давно слился со звёздами. Как два дурака они с Тоней стояли и пялились в небо, пока у обоих не затекли шеи — пришлось возвращаться в лагерь ни с чем.

На пути друзьям попались шатры царевича Дариана. Элигейцы, в отличие от пасечников, были слышащими и ночевали под открытым небом; шатры они соорудили лишь для снаряжения. Тоня остановился, Дэйкири бездумно встала за ним и уставилась на изящную кошку, которая потянулась и неспешно двинулась к гостям.

Тоня привлёк внимание девочки:

— Элигейцы — известные почитатели Беера, может, они знают что-то о ритуале?

Пока Дэйкири с лекарем размышляли, уже три любопытных кошки окружили их и, делая вид, что они всего лишь умываются, разлеглись вокруг.

— Я не знаю их языка, — сказала Дэйкири.

— И я.

— Придётся говорить с царевичем, а он мне не нравится, — поджала губы охотница.

— Думаешь, он не захочет помочь?

— Не знаю. Имеем ли мы право говорить царевичу другой страны о тайне Олежи?

Тоня грустно поскрёб за ухом.

— А ты без помощи справишься?

— Нет. В любом случае нужен третий.

— Давай спросим у них сначала, знают ли они, как делать ритуал? Если нет, то и не скажем про Олежу.

Дэйкири кивнула и, собравшись с духом, шагнула в сторону костра элигейцев, тут же она получила лапой по груди и была мягко отодвинута на шаг назад. Кошка не дала ей пройти. Дэйкири попробовала обогнуть её, но результат повторился.

— Постой, Дэйкири, — окликнул Тоня.

— Да пропусти же нас! — заорала девочка и заскользила ногами по грязи, пытаясь сдвинуть кошачью тушу с дороги.

Наглая морда лениво зевнула.

Их возня с кошками не привела бы к результату, если бы на шум не пришли элигейцы. Они, забавляясь, окружили гостей и продолжили наблюдать за мучениями Дэйкири.

— Нам бы поговорить с Дарианом, — взмолился Тоня, — с царевичем Дарианом, пожалуйста.

***

Царевич Дариан сидел на подушечке и мурлыкал со своей наложницей, лежавшей рядом, положив голову ему на колени. На появление чужаков в свете костра они оба не повели и ухом: гостей усадили напротив, но Дариан словно не замечал посетителей, одной рукой поглаживая кошку, а другой — накручивая на палец волосы девушки.

У Дэйкири задёргалась бровь от такого пренебрежения: он им не поможет! Почему они решили обратиться к высокомерному царевичу?

Наконец Дариан распрощался с наложницей. Она с неохотой приподнялась и, потянувшись, освободила место подле царевича.

— Зачем вы пришли? — без предисловий спросил Дариан.

Дэйкири уже хотелось встать и уйти, а не о чём-то там просить царевича, но Тоня внезапно взял инициативу на себя:

— Правда ли вы чтите Беера превыше всех богов?

— Беер помогает слышать наших кошек, — не подтверждая и не опровергая, сказал Дариан.

— А вы знаете что-нибудь о ритуале соединения души со зверем?

Дариан прекратил гладить кошку и вдруг заинтересовался гостями.

— А кто спрашивает?

— Я Тоня, это Дэйкири.

— Дэйкири, у тебя странные символы на одежде. Какого ты племени? Почему у тебя мужские знаки отличия?

Девочка затеребила кругляшку на рукаве. Какое ему дело, из какого она племени?

— Я ийрат. Победила мужчин, имею право носить их колечки, — не глядя на царевича, бросила она.

Но Дариан либо был внимательным, либо что-то знал о культуре ийрат, поэтому утвердительно сказал:

— Ты лиса. Кого же ты хочешь обратить?

— Никого не хочу. Надо.

— А к нам зачем пришли?

— Нужна помощь в ритуале, нам не хватает третьего для круга.

Дариан прищурился и соединил кончики пальцев.

— Кого обращать будем? Что за зверь?

Дэйкири и Тоня молчали.

— Вы ко мне пришли. Говорить будете? Это мне надо или вам?

— Тысячеглазый медведь, — выдавила Дэйкири.

Дариан довольно хлопнул в ладоши.

— Это слепой князь, верно? Князь — медведь?

Тоня сморщился:

— Только не говорите никому, пожалуйста.

Это звучало жалко. Дэйкири скривилась, но отступать было поздно:

— Есть у вас тот, кто знает, как провести ритуал?

Дариан постучал длинными ногтями друг о друга и сказал:

— Я помогу вам. Выбрали место?

Дэйкири и Тоня недоверчиво переглянулись.

— Ты сам придёшь? — переспросила девочка.

Тот кивнул и задумчиво запустил пальцы в шерсть дремавшей кошки. Дэйкири вовсе не понравилось, что Дариан сам вызвался помочь. Она сомневалась, что Олежа обрадуется такому свидетелю.

«Да какой обрадуется? Князь нас прибьёт за то, что рассказали царевичу! Он же у нас так трясётся о своей репутации!» — думала Дэйкири. Но какой у неё был выбор?

— А ты знаешь, как проводить обряд? — спросила она, втайне надеясь, что царевич скажет «нет» и всё-таки передумает.

— Кое-что знаю. Нам многое известно о диких зверях и ритуалах, связанных с ними и Беером. Почему ты спрашиваешь, лиса?

Дэйкири насупилась, но не хотела сознаваться в том, что сама слабо представляет правила ритуала. Царевич чуть скривил угол рта и сказал:

— Нужна будет жертва. Да не вздрагивай ты, — с лёгкой надменностью бросил он Тоне. — Возьмите козу, например, или другую скотину домашнюю.

— Но у нас нет никакой козы, — пробормотала Дэйкири.

— Что ж… Одолжите у видчуватцев, они вон с собой целое стадо гонят.

— Что значит одолжите? — сипло выдавил Тоня.

— Слушайте, ребята, это мои проблемы разве? У нас нет домашних зверей, а кошек я не отдам. Всё, — не скрывая раздражения отрезал царевич. — Куда на обряд приходить?

Алекс. Берег озера Шмулей.

— Ну, прощай, братец Алекс, я тебя доставила, куда просил, на этом всё, — излишне громко обрадовала меня Лилёк.

Мы стояли на пригорке перед тем самым холмом, где когда-то я разбил амультару. Внутрь возвышенности вела ничем не замаскированная дверь — никто и не собирался её прятать. Да и зачем? Обнаружить в этом лесу богиню можно было только случайно.

— Эй вы! Давайте улетайте. — Лилёк махала руками чудодивным коням Сварги. — Давайте! Домой, домой.

Они не слушались, и ей пришлось смачно шлёпнуть крайнего в районе задницы. Кони возмущённо хлестнули хвостами и взмыли в небо.

— И укулеле мне отдай. Я подержу пока, а то поцарапаешь в пещере, — предложила мне сударыня Весна.

Я механически передал ей инструмент.

— А нож себе оставь.

Засунул нож за пояс и спустился к входу в холм. Толкнул дверь, подёргал за железную ручку — она не открывалась.

— Лилёк, подожди! А ключа у тебя не завалялось?

Она похлопала себя по карманам платья и, вытянув губы трубочкой, печально сказала:

— Да вот, как-то не прихватила.

Я пнул дверь, затем попробовал выбить плечом. Безрезультатно. Кхолунхир присел на камушек и задумчиво скрестил ноги, наблюдая за моими усилиями, Лилёк настороженно выглядывала сверху.

— Как мне зайти? Лиле!

Она развела руками.

— Ну как? У тебя же вроде как есть. Ну эта… бдыдыщ?

Я ещё раз отчаянно пнул дверь.

— Но у меня остался только один глаз! Я не хочу больше стрелять. Помоги же мне!

Лилёк обернулась на заходящее солнце: тёмно-багровое зарево напоминало о времени.

— Мне пора, прости. Я сделала всё, что могла.

От злости я треснул кулаком по двери. В последний раз взглянул на Лиле. Пусто — негодница исчезла. Я автоматически проверил дополнение «направленный взрыв».

— Заряд накоплен. Выберите цель.

Навёл прицел на дверь.

— Эй, подожди! — подскочил Кхолунхир. — Может, не будем здесь стрелять? А то ещё разбудим этого.

Он указал в сторону: под ветвями деревьев, прислонившись спиной к холму, сидел тетрародонитовый гигант, или по-здешнему — восставший.

— Это братец Эра тут его посадил? — спросил я у Кхолунхира.

— Ну а кто ж ещё? — красные глазёхи довольного духа превратилась в щёлочки.

Я увеличил обзор и сфокусировался на восставшем: он не работал, амультары, встроенное в него, не горели, но это не значило, что они не включатся, когда, например, я открою дверь.

— Пойдём-ка отсюда, — согласился я, и мы двинулись вокруг холма.

Обнаружили ещё одного спящего истукана и тоже решили обойти стороной.

— Вот видишь. Я же говорил, что я твой друг. Я спас тебя от восставших, — гордо хвастался Кхолунхир.

— Друг указал бы, куда стрелять, чтобы войти в этот проклятый Бездной холм.

— А это без проблем! — довольно крикнул бог страхов и всосался внутрь холма.

Через несколько метров он высунул голову и замахал рукой.

— Эй, Алекс, сюда! Сюда стреляй, здесь туннель.

Я, прекрасно отдавая себе отчёт, что верю последнему засранцу всех двенадцати миров, прицелился в указанное место. У меня был единственный шанс — один заряд и один глаз.

— Точно сюда? — хмуро спросил я.

Кхолунхир вылез из холма, почесал подбородок и сказал:

— Нет, не точно. Давай сюда. — Он сдвинулся на два шага влево.

Я зарычал. Прозвучало как-то по-дэйкиревски.

— Ладно, шучу я! — переполошился Кхолунхир и вернулся на прежнее место. — Давай сюда!

Я выстрелил немедленно, надеясь, что и поганца зацепит взрывом. В голове что-то щёлкнуло, и в следующий миг, оглохший, я очнулся, лёжа в пыли. Глаз не пострадал. Я ощупал голову — всё на месте.

— Так и убить можно. — Передо мной всплыла обиженная морда Кхолунхира.

В ушах звенело, слизнув микроскопические камни с зубов, я сплюнул их в сторону. Пыль осела, как сдёрнутый тяжеловесный занавес, обнажая проход внутрь холма, — мы попали в туннель. Я включил ночное зрение, но дорога не стала яснее.

— Куда дальше?

— Ща. Найдём её по запаху. — Кхолунхир превратился в змею и пополз вперёд.

Пещера расширялась по мере нашего продвижения, но воздух становился всё более удушливым. Вряд ли здесь была достойная вентиляция. Я вспомнил что-то на тему скапливающихся в подвалах и пещерах ядовитых газов, и Кхолунхир довольно заурчал:

— Люблю ход твоих мыслей.

— Не лезь ко мне в голову.

— Мне и не надо. Вся дрянь так и крутится вокруг тебя.

Туннель привёл нас в залу, со сводов которой хищно скалились зубы сталактитов. Засмотревшись на них, я едва не споткнулся и чуть не рухнул с каменной лестницы, ведущей вниз.

Посреди залы, освещённой голубоватым светом кристаллических наростов на стенах, лежало тело: мы пришли куда нужно. Странный трепет охватил сердце, пока я спускался по лестнице. Мы нашли богиню.

Дэйкири. У подножия Страха Эры.

— Высокомерный сноб! Заставляет себя ждать. Эти знатные мальчишки один хуже другого! — ругалась Дэйкири, нещадно теребя кругляшки на рукавах.

Над Эрулайном уже взошла звезда Азовка, ещё немного и взойдёт Мора — наступит зенит, но ни Олежа, ни царевич Дариан всё ещё не явились.

— Что, если он передумал? — обеспокоенно спросил Тоня.

Он держал за рога белую козочку и поглаживал её по шее.

— Мне жаль козу, — не дождавшись ответа Дэйкири, пробормотал лекарь.

«Может, сам хочешь стать жертвой? — чуть не вырвалось у девочки. — Что за нюни?!»

Но она сдержалась: не стоило ругаться с единственным, кто явился на обряд. За прошедшие месяцы девочка убедилась, что с союзниками работать всё же проще, чем в одиночку.

— У нас нет выбора. Боги потребуют жертву.

С хрустом сквозь кусты продрался Олежа. Дэйкири скорчила пренебрежительную рожицу:

— Мы уже решили, что ты зассал.

— А он тут зачем? — князь указал на лекаря.

— Для ритуала понадобятся помощники.

Олежа не стал спорить, в его лице читались безразличие и усталость. Дэйкири втайне улыбнулась: он сдался, сломался, теперь не передумает. Медведь наконец-то займёт своё место в их общем теле, или даже… Дэйкири прикусила губу, чтобы Олежа не заметил её торжества и не подумал лишнего.

— Что мне делать? — Олежа переминался с ноги на ногу, не зная, куда приткнуться.

— Сядь пока у воды, мы ещё кое-кого ждём.

— Ты всю дружину мою пригласила? — вздохнул князь.

— Прости,— влез Тоня, — нам пришлось позвать царевича Дариана.

Кудри занавешивали лицо Олежи, и Дэйкири не могла узнать его реакцию, тем не менее она была уверена, что тысячи звериных глаз впились в неё и видят всё, что она задумала. От этого осознания стало так мерзко, что аж зачесалось во внутреннем ухе.

«Лишь бы не ушёл. Только не передумай. Только не сейчас», — про себя твердила она.

— Ясно. Я думал, падать ниже некуда. — Князь пошатнулся.

Тоня подскочил к нему и подхватил под руку.

— Проклятье! Дэйкири, он пьян.

— О не-ет! — простонала охотница. — Давай макай его в ручей.

— С ума сошла? Как я? Князя! В ручей?

Дэйкири ударила Олежу кулаком под колени, и он осел, затем она набрала полные ладошки воды и плеснула князю в лицо.

— Да макай же, Тоня! Нет времени у нас! Беер терпеть не может пьяных.

— Что вы затеяли, я не понял? — Олежа вяло тряхнул плечами.

Тоня нажал ему коленом на спину и за шиворот макнул в ручей. Вытащил, дал князю вздохнуть и макнул ещё раз.

— Что делаете? — спросил Дариан, бесшумно подкравшийся сзади.

— Чтоб тебя Эра сожрал! — вскрикнула Дэйкири. — Зачем ты кошек-то с собой притащил?!

Две огромные кошки с невинными глазами расселись рядом с царевичем.

— Моё почтение, царевич, — сказал Олежа, отфыркивая воду и пытаясь сохранить достоинство.

Тоня с испугу отпустил его, и князь, не удержав равновесия, едва не рухнул в ручей всем телом, но вовремя извернулся, опёрся на руку и ловко поднялся, будто так и задумывал. Принц Дариан улыбнулся и скомандовал:

— Ладно, хватит веселиться, пора начинать.

Алекс. Пещера Анны.

В нос ударил запах, от которого выступили слёзы и безумно захотелось сбежать наверх.

— Сдохла. Подгнивает понемногу. Я же говорил тебе, — довольно объявил Кхолунхир.

— Святой Господь, — только и пискнул я, закрывая рукавом нос и рот.

Бог страхов уже кружился над телом, словно падальщик, выискивая, чем можно полакомиться. Я оторвал подол рубахи, соорудил повязку и, закрыв ей нос, приблизился к телу по давно засохшим цветам, росшим когда-то в пещере.

И без медицинской экспертизы стало очевидно, что мы опоздали даже не на день, а где-то на месяц. Передо мной лежала не богиня, а скорее её останки. Когда-то она была прикована за руки и за ноги к полу, но одна её кисть сгнила и вывалилась из кандалов, а ступни и икры стали полупрозрачны и исчезали в пространстве. Седые волосы разметались по камням. Щека была прокушена, и омерзительная гнилая рана расползлась по лицу, и через истлевшую плоть виднелись покрытые засохшей кровью клыки.

— Может, это всё-таки не она? — глухо сквозь повязку спросил я.

— Она! Она! — Кхолунхир торжествовал. — Свершилось правосудие! Мой враг наполовину уничтожен!

Я со смесью скорби и отвращения стоял над обтянутым кожей скелетом. Сквозь лохмотья её платья торчали рёбра. Частично Анна будто иссохла, частично сгнила — воздух пещеры странно сохранил её тело.

Не зная, как быть дальше, я склонился над богиней и, чтобы удостовериться в её кончине, слегка поворотил её голову — глаза ввалились, а веки покрыла паутина тонких морщин. Шея Анны извернулась, и крепкие зубы рванули вены на моей руке.

— А-а! — Я отшатнулся от неё, взвыв от боли и испуга.

— Ах ты, дрянная девка! — зашипел Кхолунхир.

Я сидел, беспомощно зажимая разорванную руку: теперь придётся делать уколы от бешенства!

Анна хрипела и вылизывала языком зубы — моя кровь вытекала из дырки в её щеке. Меня бы стошнило, если бы было чем, настолько это отвратительно выглядело, но лишь горькая желчь ударилась в зубы.

— Воды. Пить, — чуть слышно прошептала богиня.

Я поднялся и, держась на расстоянии, подошёл к ней. К счастью, одна рука этого существа всё ещё была накрепко прикована к полу пещеры, и она не смогла бы кинуться на меня.

— Воды, — просила Анна на разных языках.

Выцветшие прозрачные глаза выражали невыносимую мольбу. Я с отвращением смотрел в её лицо: сморщенная, жалкая, гниющая в своём же дерьме, Анна была живой вопреки всему. В пещере не было ни ручья, ни лужицы. Кхолунхир исчез, видимо, удалился оплакать свою печаль. Анна дышала всё тяжелее.

Понимая, что больше напоить богиню нечем, я не придумал ничего умнее, как вытянуть руку и дать крови из разгрызенной раны стекать ей в пасть. Её язык жадно извивался, слизывая не попавшие в рот капли.

— Опасное кровотечение. Наложите жгут. Перевяжите рану, — приказала мне центральная амультара.

Я только сейчас почувствовал головокружение, кое-как перетянул вены оторванным рукавом и попросил богиню:

— Не надо больше кусаться, ладно?

Она не ответила, закрыв пересохшие глаза.

Нужно было убираться отсюда. Я подёргал цепь, державшую её руку. Крепкая. Попробовал протащить истощённую ладонь сквозь оковы — она не пролезала. Слишком узкий обруч.

— Поглоти тебя Бездна! — пробормотал я.

Как её отсюда вытаскивать?

— Руби, — прошептали стянутые морщинами губы. — Отруби её.

Я спрятал руки за спину и отчаянно затряс головой.

— Надо её отрубить. Есть чем? Нет? Возьми камень, — шептала богиня.

Но у меня было чем. С трудом соображая, я вытащил нож, подаренный Лилёк, — маленькая сударыня Весна всё предусмотрела. Трясущимися пальцами вцепился в рукоятку, Анна еле заметно кивнула.

«Бей со всей силы, так, чтобы за один удар, — прозвучала отстранённая мысль. — Ну, попробуй. Себе-то ногу ты отковырять не сумел».

Я примерился и ударил, зажмурившись. Нож завяз в кости. Я открыл глаз: крови не было. Может, её и не осталось в высохшем теле. Пришлось надавить на нож коленкой, и он наконец звякнул о камень. Пол задрожал, с потолка упал и разбился сталактит, за ним ещё один. Нужно бежать, но у Анны нет ног. Как бежать?

Богиня затихла после того, как я отрубил ей руку. Я попробовал поднять её, но, несмотря на истощение, Анна оказалась слишком тяжёлой, и никак невозможно было нести её на руках. Пришлось идти спиной назад и волочить тело по полу, перехватив под грудью.

Пещера разрушалась быстрее, чем я тащил Анну по лестнице. От падающего свода воздух заполнился каменным крошевом.

— С дороги! — завопил невесть откуда вылетевший Кхолунхир, в последний момент отталкивая меня от падающей на голову сосульки.

— Тебе ведь лучше, если нас засыплет здесь! — проорал я ему.

— У меня на тебя свои планы, — ответил поганый змей и помчался вперёд вопя. — Сюда! Сюда, живее, сверхновый, быстро бегать вам амультары не помогают?

Я сжал челюсти. Двухметровая богиня цеплялась за камни остатками ног и невыносимо отдавливала руки. Мне начало казаться, что они растянулись так, что никогда больше не станут привычного размера.

В спину ударил порыв ветра, и я обернулся навстречу свежему воздуху. Солнце село. Я оттащил Анну метра на три от входа и рухнул в изнеможении на землю. В сумраке заметил красный свет: восставший с горящей амультарой в груди. В лапищах каменный монстр сжимал вывороченное дерево. Он держал его как дубину и медленно шёл к входу в холм.

— Чтоб тебя!

В душе я надеялся, что Лилёк не ушла, а ждёт нас на поверхности, но вокруг не оказалось никого, кроме каменного истукана. Я пристроил Анну за валуном и достал своё единственное оружие: маленький нож. Притаился рядом. Может, восставший нас не заметит?

— Хвала Святому Господу, твой брат не научил их стрелять, — прошептал я Анне.

Глаза богини были закрыты, и я не знал, в сознании ли она.

С другой стороны холма к нам подступал второй восставший. Во всеобъемлющей тишине застывшего леса гулкими ударами отдавались его шаги.

— Изар. Изар, — зашептала богиня.

— Он тебя не услышит, — зло рявкнул я. — Никто нас не услышит.

Мы были одни на проклятом холме, Изар где-то за тысячу миль, вокруг ни души. У меня руки тряслись, и хотелось разрыдаться от безысходности.

— Изар! Изар, — упорно бормотала Анна.

Почва под нами пошатнулась, и то, что раньше было замшелыми валунами, оказалось гигантской каменной ладонью. Она, скрытая под землёй, вырвалась с корнями растений и сжалась.

Я едва успел стащить Анну между большим и указательным пальцами, с комьями земли и каменным крошевом мы рухнули вниз. Держа богиню одной рукой, в другой я сжимал нож и торопливо отползал от каменной пятерни гиганта, скрывшегося в холме. Рука слепо хватала воздух огромными пальцами.

Дэйкири. У подножия Страха Эры.

У Дэйкири кололо кончики мизинцев, она почти слышала приближение зенита. Лиса встрепенулась — она тоже чуяла зов, чувствовала лес, двух кошек, стороживших поляну, маленькую козочку и тысячеглазого. Медведь волновался.

Дэйкири, Дариан и Тоня встали в полукруг за спиной Олежи. Князь отвернулся лицом к ручью.

— Я посвящаю эту жертву брату Эре и брату Бееру, — командовал Дариан.

Олежа беспрекословно повторял.

— Я прошу вас душу медведя сделать равной моей, а мою душу сделать равной медведю. Соединить нас во веки веков.

— Теперь убей козу.

Лиса рванулась от запаха крови, и Дэйкири едва устояла на месте. Она прикусила пересохшие губы: теперь её черёд обращаться к богам.

— Первородный великий! Преклоняюсь пред тобой, прими нашу жертву. — Она опустила пальцы в рану на шее козы и кровью начертала знак Эры на своём лице.

Дариан и Тоня преклонили колени, и Дэйкири нанесла Эрулайн каждому на лоб. Одёрнула князя и заставила его нагнуться.

— Слышу, Эра, твой дух неиссякаемый! Прими же заблудшего в веру свою. — Вновь обмакнув руку в кровь, Дэйкири повторила знак на лице Олежи. — И да послужит он орудием против врагов твоих!

— Беер, бог зверей лесных, помоги брату своему, освободи и примири в разуме и теле! — Царевич Дариан рванул ворот на шее Олежи и нарисовал знак Беера на его груди.

Ноздри Дэйкири вибрировали от дикой бушующей силы, собравшейся на поляне: некогда было чертить Беер на остальных участниках, она оттолкнула Тоню и Дариана прочь от князя и закричала изо всей мочи:

— Явись, Эрулайн! Озари силой!

Вторая звезда зажглась над месяцем. Эрулайн взошёл в зенит. Медведь явился в то же мгновение. Чёрные крылья лисы прорвались через спину Дэйкири, однако она осталась в теле двуногой, решила, что ей ещё понадобится голос.

Дэйкири расправила крылья и взметнула их к небу.

— Обнажаем сердца пред тобой, Великий и двуединый! Чтим тебя и слышим.

Медведь повернул к ней голову — зримые и незримые глаза следили за детьми Живы. Дариан тихо запел молитвенную песнь богу зверей, Тоня, спотыкаясь в словах, вторил ему. Медведь слушал. Наконец пришло его время. Олежа признал его. Теперь решение за богами и за тысячеглазым.

Дэйкири осторожно нагнулась к жертве, зачерпнула крови и поднесла руку к морде медведя: он зашевелил носом, понюхал и фыркнул. Девочка медленно положила пальцы ему на лоб и нарисовала знак Беера и Эрулайн. Глаза медведя вспыхнули оранжевым огнём Живы, но Дэйкири не отводила руки от огромной головы.

— Теперь выбор за тобой. Соединись с душой князя или стань единственным владельцем тела. Боги будут на твоей стороне, сейчас твоя правда: убей дух князя и забирай своё навсегда, — тихо сказала она медведю на ухо.

Слегка поклонилась и возвратилась в круг. Тысячеглазый отвернулся от них, поднявшись на задние лапы, он потянулся к Эрулайну.

Дед Юралей. Берег озера Шмулей.

— Мне кажется, это озеро очень знакомым, может, мы были здесь? — размышлял Воля.

Дед Юралей помалкивал, давая возможность витязю самому сообразить, что же это за озеро. Сам-то он уже несколько дней, как догадался, что они идут вдоль озера Шмулей, а значит, торговцы подсказали им неверную дорогу, однако капитан решил, что рано или поздно им попадётся сворот в сторону Мируганд.

— Но мы же не могли тут проходить, верно? Мы же шли на гору вдоль озера Шмулей, — размышлял Воля.

— Чтоб тебе Сварга глаза продул! Это и есть озеро Шмулей, балда.

— Как же так? Мы должны были пойти по другой дороге.

— Торговец обманул нас, — проворчал дед Юралей.

Аннушка закатилась, и капитан повернул в сторону леса, насколько он помнил, где-то здесь была их прошлая стоянка, и на ней могло остаться костровище. Воля, немного смущённый осуждающим тоном капитана, беспрекословно повернул свою упряжку за ним.

Малихаски тревожились. Деду Юралею это не нравилось. Местности он не узнавал, а из-за деревьев до них доносился странный шум, будто кто-то перекидывался каменными валунами.

Всё-таки в прошлый раз они свернули где-то раньше. Дед нахмурился и поворотил упряжку на шум.

— Мы точно хотим туда? — замялся Воля.

— Хватит сомневаться во всём. Уже завёл нас, бесы знают куда.

В вечерних сумерках капитан не заметил, как деревья поредели, и путники оказались на пологих холмах: внизу бушевали двое восставших. Сначала дед Юралей подумал, что они дерутся друг с другом, но один из них забросил дубину на плечо и заковылял в обход поляны, второй, стоявший поодаль, вывернул камень из земли и зашвырнул в кого-то маленького у подножья холма.

— Это что?! — Воля спрыгнул со своей упряжки.

Собаки прижимали хвосты и трусливо подвывали, отказываясь приближаться к сражавшимся. Дед Юралей прищурил капитанский глаз.

— Наших бьють, — объявил он, узнав инопланетного мальчишку.

Воля привстал на цыпочки.

— Дед, но мы же решили, что он не наш. Чужой.

Дед скривился:

— Верно. Не наш. Мелкий подрывник.

Пока мужички размышляли, стоит, помогать Алексу или нет, Томань обратилась лисой и полетела прямиком на ближайшего восставшего.

— Вот теперь точно наших бьють! — заорал дед Юралей и, схватив боевой топор, заковылял на помощь ийрат.

— Стой! Дед! — взвыл Воля.

Он заметался, но через мгновение, позабыв обо всех ранах, уже бежал на второго восставшего, прикрываясь щитом.

Алекс. Берег озера Шмулей.

Дэйкири?! Маленькая лисичка бесстрашно бросилась в лицо восставшему, желая выковырять ему глаза. Откуда-то выпрыгнул Воля и с воплем ринулся на дальнего противника. Как будто воинственная муха бросилась биться с валуном, однако это сработало: восставший отвлёкся от меня и богини.

Друзья нашли нас. Я облегчённо осел на землю.

— Алекс, чего разлёгся? Стреляй давай или ты только амультары бить горазд?! — Дед Юралей подхватил меня за воротник.

— У меня нет больше заряда! Нечем стрелять!

— Вот же! Бесполезный вандал попался! Это что за барышня с тобой? — Дед Юралей закрыл нас своей спиной.

— Это, Бездна её поглоти, ваша богиня!

— А ты не обманываешь меня? — Дед обернулся и изогнул бровь. — Как-то пресветлая Анна мне по-другому представлялась.

Я не стал разубеждать его. Больше тревожило, что остальные витязи всё не появлялись.

— Где Олежа? Где дружина?

— На Мируганд все ушли.

— А вы тут как оказались?

— Опа! — Дед Юралей присел, уворачиваясь от пятерни гиганта из холма. — Что за штучки?

Рука будто чувствовала, где мы, и каменные пальцы обшаривали землю вокруг.

— Тащи её к упряжкам, — скомандовал капитан.

Я обернулся: упряжки на другом краю поляны. Снова поволок Анну, а она всё бормотала, призывая своего коня.

Восставший оторвал от себя лису и с силой швырнул её в сторону.

— Тома-ань! Ты жива?! — завопил дед Юралей.

Тетрародонитовый монстр заметил его и ударил дубиной по витязю. Капитан закрылся щитом, тот не сломался, но дед присел едва ли не до земли. За моей спиной просвистел булыжник и разбился о скалу. Второй восставший прекратил замечать нападки Воли и снова нацелился на нас, похоже, его интересовала только богиня.

— Крови. Дай ещё, — потребовала Анна.

— Упырица! Подождать нельзя? — Я раздражённо разжал руки, и она выпала, ударившись макушкой о землю.

— Тварь, — зашипела богиня. — Дай крови, изверг!

Я рванул повязку и надавил на локоть. Едва остановившаяся кровь снова потекла ей в пасть.

— Да повернись ты, у тебя всё через щёку выливается!

Восставший бросил в нас ещё один валун, я прикрыл голову и почувствовал, как разлетевшиеся осколки оцарапали левый бок. Камень ударил Анне в коленку, раздробив кость. Она этого не заметила — богиня присосалась к моей руке, желая выпить всё без остатка, я с силой оттащил её за волосы. Нализавшись крови, Анна приподнялась на локтях и заорала:

— Иза-а-а-а-ар!

От её вопля я рухнул в грязь. Даже восставшие пригнулись от силовой волны голоса. Я покосился на небо. Может, чудо-конь её и услышал, но крик вырвал из богини последние силы: голова Анны упала на безвольной шее, будто срезали нить, державшую её.

Ближайший восставший вбил капитана в землю по колено и двинулся к нам. Я выхватил нож. Нужно выключить гадину: взобраться по коленке до груди и разбить амультару.

Из-за облаков спикировал звёздный конь, и Мора лихим ударом серпа снесла башку тетрародонитовому гиганту. Изар развернулся в воздухе и помчался ко второму восставшему. Серп сверкнул, словно прицельно бьющая молния, ещё мгновение — и со вторым истуканом было покончено. Изар победно забил копытами в воздухе, Мора спрыгнула с него на скаку и бросилась к нам. Не ожидая ничего хорошего от мраморной девы, я оскалился и направил на неё оружие. Она не заметила меня.

— Айн, дитя моё! — вскричала Мора, бросившись к телу богини.

Она плакала, и серебряные слёзы стекали по лицу.

— Живая! Живая! — кричала мраморная дева, прижимая голову Анны к груди.

Чёрная лиса подлетела к нам и, перекинувшись в бабулю Томань, быстро начала забивать трубку, сквозь зубы ругаясь на ярском и языке ийрат.

— Я же оставила тебя на Великой горе. Как ты здесь очутился? — заметила меня Мора.

Никакого намёка на благодарность я не расслышал.

— Лилёк, — буркнул я, не вдаваясь в детали.

— Ясно. Дед! Это ваши собаки? — окликнула Мора капитана.

Тот как раз вытащил ноги из почвы, однако, оставив в земле свои сапоги.

— Наши, — прокряхтел он, дёрнув правый сапог.

К нам подошли Воля и Изар. Конь ткнулся носом — проверить свою хозяйку. Воля дышал с тяжёлым хрипом, он стянул шлем со взмокшей головы и вытер лоб, размазывая грязь по лицу.

— Вы из Олеговой дружины? — спросила Мора.

Воля кивнул. От усталости он пошатнулся и прильнул к боку коня.

— Уходите. Идите на Мируганд, там встретимся. Здесь скоро будет Эра с братьями. Поторопитесь!

Дед с причмокивающим звуком выдернул второй сапог, и троица поспешила к упряжкам. Мора подхватила Анну на руки и вскочила на Изара. Я растерянно проводил взглядом витязей и лису. Мне-то куда? С ними?

Мора протянула ладонь. Я недоверчиво попятился: в прошлый раз эта рука хотела меня удушить.

— Долго тебя ждать? — процедила она, не оставляя выбора.

Дэйкири. Подножие Страха Эры.

Внутри у Дэйкири точно оборвались вены, цепляющие сердце: тысячеглазый выбрал. Сначала она почувствовала это, а затем он подтвердил своё решение, обернувшись к ней и будто извиняясь.

«Почему?» — крутилось у неё в голове.

— Потому что он простил князя, — ответил ей царевич Дариан.

— Как?!

— Он сказал, что на месте Олега поступил бы так же.

— О чём вы говорите? — не понял Тоня.

Однако Дэйкири было не до него.

— Вы и вправду знаете язык зверей?

— Слышим.

— Я всё равно не понимаю. Он предал его! Использовал! — Дэйкири едва не заплакала от обиды, словно это её предали и использовали, а справедливость так и не восторжествовала.

— Лисичка, когда дело касается выживания, все мы боремся. Побеждает сильнейший. Тогда, много лет назад, Олег победил медведя, всё честно: тысячеглазый уважает его силу. Он выбирает быть с ним, а не против него.

Но Дэйкири не понимала этого.

— Но сейчас же Олег сдался! Можно избавиться от него!

Дариан пожал плечами и протянул ей руку.

— В умении прощать скрыты свобода и великая мудрость, лисичка.

Трое соединили ладони и запели молитву, призывая богов решить судьбы князя и тысячеглазого. Язык Дэйкири безотчётно произносил слова, пока сама она продолжала в мыслях ругаться с Дарианом. С чего высокомерный царевич дал себе право судить о том, что есть мудрость? Его послушать, так начнёшь прощать всех врагов! Это же так мудро! А если они втёрлись к тебе в доверие, а потом в очередной раз предали?

— Слышимы. Чтимы, — окончили молебен дети Живы.

Оборвалось.

Тишина.

Ладони Дэйкири были мокрыми от крови и жара. Она вцепилась в руки царевича и лекаря, не желая в этот миг оставаться одна. Они ждали решения богов.

Глава 21. Их благодарность.

Алекс. В небе.

Чтобы как можно меньше соприкасаться с Морой, я так изъёрзался на спине коня, что едва не стёр себе зад. Но хотя бы Изар оказался тёплый и шелковистый — за несколько часов полёта я замёрз, и было очень приятно греть об него ладони.

Рассвет неловко прикоснулся к краю неба, озарив протянутые крылья облаков и знаменуя окончание этого жуткого дня. За время пути мы с Морой не произнесли ни слова, и я втайне радовался этому. Она баюкала Анну, которая не подавала признаков жизни, а мне вовсе не хотелось отвечать на вопросы о том, откуда я взялся на холме и как узнал про богиню.

Мы приземлись в центре лагеря, и Мора повезла Анну к себе. Я, шатаясь на затёкших ногах, отправился искать пасечников. У подножья скал расползался туман, и палатки смутными силуэтами проступали сквозь его дремотную завесу. Лагерь представлял собой странное сборище: одеревеневшие гигантские кошки, каменные и деревянные статуи детей Живы. Видчуватцы вообще успели построить глиняные землянки и ночевали под крышей.

Кроме нескольких дежурных по лагерю, все пребывали в мире грёз. Я мечтал найти наш шатёр и тут же завалиться в него спать, но мне не повезло: у самого лагеря пасечников я наткнулся на Стоматолога, бесцельно бредущего навстречу. Я забыл, как его зовут, поэтому окликнул просто:

— Эй… привет!

Наш доктор остановился и встряхнул головой, будто только что очнулся. Всегда аккуратный и прилизанный, сейчас он выглядел неважно. Волосы растрёпаны, на лбу следы размазанной крови, а глаза настолько опухли, что превратились в щёлочки. Он даже не удивился встрече со мной.

— Чтимы, Алекс. Твоя сестра там, в лесу. Еле ноги унёс от неё.

Дэйкири не спит? Я грустно поглядел на шатёр. Похоже, придётся всё же сначала поговорить с ней.

— А что с тобой случилось? — я запоздало окликнул витязя, но Стоматолог только отмахнулся и, ссутулившись, побрёл мимо.

Святой Господь, что Дэйкири с ним сделала? Я серьёзно призадумался, хочу ли идти в лес: когда мы виделись с Дэйкири в последний раз, она была, мягко скажем, обижена. Что там советовала Лиле? Прийти с цветами? Вокруг торчал только сухой кустарник. Я решил, что им-то, скорее всего, по морде и получу, поэтому пошёл мириться без всего.

Снег в лесу ещё не везде растаял, и под ногами чмокала полусырая земля, нарушая дремлющую тишину лощин. Мимо верхом на кошке проехал какой-то незнакомец. Я уже засомневался, в верную ли сторону направляюсь, ведь Дэйкири никогда не была любительницей сборищ с парнями, но в этот момент сонные ели раздвинули ветви и пропустили медведя со всадницей. Тысячеглазый заметил меня и остановился.

Дэйкири свесилась с его загривка.

— Явился?

— Привет.

Молчание.

— Дэйкири, прости.

— Расслабься. Я решила не убивать тебя.

— Спасибо.

Я чувствовал себя погано, даже не хватило сил особо обрадоваться этому факту. За спиной медведя ели неспешно соединили лапы, словно опустили занавес в театре, и от их движения на землю посыпались прошлогодние шишки.

— Смотрю, ты приручила зверя?

— Можно и так сказать. — Она криво улыбнулась и скатилась с бока медведя.

— А Олежа? Он тут?

— Здесь, здесь он. Всё получилось, Алекс. — Дэйкири потрепала тысячеглазого по плечу. — Не хочет, пока, становиться двуногим. Может, его совесть замучила?

Последнее уже было адресовано Олеже.

— Вы что, кого-то убили? — не подумавши пошутил я, заметив, что морда медведя и лицо Дэйкири испачканы красным.

— Козу.

— Что? Серьёзно?! А его брат вам позволил? — Мне тут же вспомнилась расправа девчонки над кузенами, и я запоздало испугался, что здесь могло случиться действительно что-то страшное.

Дэйкири постучала пальцем по виску.

— Да не Козю, а козу. Балда, имена выучи. Да не смотри на меня так! Коза — это зверь такой, с рогами. Нам нужна была жертва богам.

Медведь украдкой вытирал лапы об остатки снега, но от того, что дружинник Козя не пострадал, мне вовсе не полегчало. Пережитое вчерашним вечером вновь встало перед глазами: я вспомнил иссушенную Анну, присосавшуюся к моей руке, её щёку, через которую вытекала кровь. Весь ужас и отвращение этой ночи поднялись и прорвались наружу, как будто вскрылась засохшая, но загноившаяся под коркой рана, и я закричал:

— Да хоть бы и козу! Ваши проклятые боги совсем спятили с этой жертвенной кровью! Неугомонные кровососы! Не нужна им кровь! Только чтобы амультары работали, а вы и рады друг друга почём зря убивать и их подкармливать!

Дэйкири вжалась спиной в медведя, а Олежа уселся, прижав уши.

— Что ты имеешь против наших богов? — возмутилась девчонка.

— Да почти ничего! Всего лишь психованный Эра сбил мой дирижабль и сожрал всех выживших, а бешеная Анна чуть не высосала всю кровь.

Дэйкири исподлобья следила за мной.

— Какой ты потрёпанный. К нам по подземным пещерам добирался?

Я вздохнул и удивлённо оглядел себя. И вправду, весь грязный и побитый. Руки в мелких царапинах от каменной крошки.

— Нет. Я нашёл эту вашу Анну, и вот её благодарность. — Хотел уже показать Дэйкири свою прогрызенную руку, но медведь перевернулся в Олежу и влез в разговор:

— Богиня нашлась? Где она? Она цела?

— Да тут она, Мора забрала её.

Князь, вопреки ожиданиям, не запрыгал от радости. Он поник плечами и отступил на шаг.

— Да ты опять врёшь, поди! Олежа, не слушай его. — Дэйкири тоже отчего-то забеспокоилась.

— В кои-то веки я не вру! Она была на том озере, где мы сражались с Ночным кошмаром.

— Но Лилёк сказала, что мы спасём её до заката седьмого дня! А вчера был шестой!

— Шестой? Ты уверена?

Дэйкири кивнула, а у меня сердце как будто в кипяток опустили. В запасе были сутки! Десять раз можно было сгонять за Морой, а не рисковать жизнью в компании Кхолунхира.

— Ты правда спас её?

— Лилёк меня обдурила. Я думал, вчера — последний день. Я мог бы… мог бы уйти. А ещё она спёрла укулеле и…

Похоже, выглядел я так жалко, что Дэйкири пришлось сочувственно обнять меня.

— Мы все ввязались в её игры. Ты не спросил у богини, случайно, её зовут Анна, Айн или Айна?

— Как-то не до того было.

— Жаль.

Дэйкири выпустила меня и обернулась к Олеже:

— Мы бы отсюда не успели к ней. Не волнуйся. Мы всё сделали правильно.

Слепой не отвечал. Губы его словно окаменели.

Дэйкири кивнула в сторону лагеря, и мы, устало переставляя ноги, пошли прочь из леса.

— А какая она, богиня? — спросила Дэйкири по дороге.

— Будет сниться мне в кошмарах. У неё ни рук, ни ног.

Я протёр лицо и обратился к Олеже:

— Она не помогла бы тебе вернуть зрение.

Князь не отвечал. Глаза его, и без того мёртвые, казалось, стали ещё более безжизненными.

Под тёплыми лучами рассвета на берёзках с необыкновенной скоростью надулись и раскрылись почки.

— Деревья проснулись! — Дэйкири засмеялась от радости. — Третья весна пришла!

Воздух окрасился терпким запахом сырых ветвей, наполнившихся соком, и сладким ароматом зацветших кустарников. Знаменуя рассвет обновившейся природы, счастливо запели и застрекотали птицы.

— Как у вас быстро всё!

— Когда лес не спит в мире грёз, он становится быстрым, — с гордостью за свои деревья кивнула Дэйкири.

Лагерь ожил. Дядя Михайло уже кашеварил у огня.

— Пришелец одноглазый, ты что опять припёрся? — едва приметив нас, заворчал он. — У нас амультар больше нет. Княже, почему среди нас чужой?

Но князю было плевать на меня с высокой горы, он не стал есть и молча сел поодаль от огня. Заспанные дружинники тянулись на запах еды. Мне были не рады, и я решил убраться подальше от неласковых взглядов и спрятался за Олежу.

По лагерю разнеслись призывные звуки гонга. Били в него так настойчиво, что всем пришлось отвлечься от завтрака и отправиться на звук. Мора мерно стучала ложкой о металлический таз, дети Живы сходились на призыв. В плотной толпе вокруг меня и Дэйкири образовалось пустое пространство — чтецы не хотели к нам приближаться. Мора угомонилась, только когда все путешественники собрались вокруг неё.

Тогда она выпрямилась, отбросила таз и громко объявила:

— Рада сообщить вам, что ночью мы нашли первородную Айн. Она жива и сейчас отдыхает в мире грёз.

На секунду все обмерли, а потом понеслось на разных языках:

— Как? А где же она? Покажи нам богиню!

— Айн была в заточении больше четырёх зенитов и не спала в мире грёз всё это время! — надрывая голос, перекричала толпу мраморная дева. — Она истощена и должна восстановить энергию Живы!

— Как вы нашли её? Кто заточил богиню? — орали вокруг.

Большинство возмущалось, что Анну нашли без них, нежели радовалось тому, что она жива.

— Мне доподлинно не известно, кто был в сговоре, и я, пока что, не могу доверять никому из братьев-богов. Знаю точно, что восставшие Эры охраняли её.

— Эра хотел убить её? — крикнул кто-то из пасечников.

— Я так и знал, — махнул кулаком дядя Михайло.

— Что теперь будет? — шумели вокруг.

— Что мы наделали, Дэйкири? Мы поклялись Эре в верности, — неестественно ровным голосом сказал Стоматолог.

— Тихо, Тоня. Ты-то точно никому не клялся, — шикнула Дэйкири.

Она оторвала бляшку со своего рукава и недоумённо крутила её в пальцах.

— Фуф, — Тоня выдохнул и на секунду повеселел. — Но Олежа… — он украдкой обернулся на князя.

— Ага, — подтвердила Дэйкири.

Князь стоял за нашими спинами, ссутулив плечи. Лицо его замерло, и невозможно было понять, о чём он думает.

— Поглоти нас Бездна! Что же делать? Мы теперь предатели?

— Заткнись! — Дэйкири оторвала ещё одну кругляшку с рукава. — Ничего не делать. Это ничего не значит!

Мора говорила сразу на нескольких языках, поэтому её объяснение затягивалось:

— Айн сейчас потребуется любая помощь. Она ещё не приходила в себя, и я не знаю, что произошло. Так или иначе, на небесном престоле случился раскол, если вы хотите помочь богине, приходите через неделю в Ясные горы. Благодарность Айн коснётся каждого, кто останется верен ей.

Последняя фраза возымела наибольший воодушевляющий эффект. Благодарность самой Анны было интересно заслужить каждому.

— Идите туда разными дорогами. Мы с Айн пойдём своей. Эра уже знает, что её спасли, и будет искать нас, он быстро поймёт, что мы на Мируганде. Разделимся и собьём его со следа, отправляйтесь в путь как можно скорее.

— Княже, что делать будем? Пойдём в Ясные горы? — Дядя Михайло потормошил Олежу.

Вся команда сгрудилась вокруг него, ожидая ответа. Князь молчал. Я не был уверен даже, что он слышал вопрос.

— Конечно, пойдём! Мы же не оставим в беде свою богиню! — нервно произнёс Тоня.

Ребята согласно загудели, но всё ещё ждали решения Олежи. Тот легонько кивнул и, отвернувшись ото всех, пошёл к палаткам. Дружина отправилась собираться в дорогу.

— Дед Юралей, Томань и ещё этот… Как его зовут? Должны прийти на Мируганд. Может, дождаться их? — окликнул я витязей.

— Оставим им знаки. Дойдут, поди, — буркнул Тимоша, настороженно обходя меня поодаль.

— А ты топал бы своей дорогой. Из-за тебя у нас опять будут неприятности с Морой, — сквозь зубы процедил мне на ухо ухажёр Дэйкири и, не оборачиваясь, ушёл вслед за всеми.

— Не слушай Васю. — Дэйкири пожала плечами. — Они привыкнут. Не обращай внимания. У них, у самих князь — медведь. Ну, подумаешь, ещё и пришелец в отряде.

— Идём, поговорим. — Мора возникла за нашими спинами так бесшумно, что с испуга я едва не упал.

Дэйкири она с собой не приглашала, и мне одному пришлось идти за мраморной девой. Её палатка была установлена поодаль ото всех, она шагнула в неё, подцепив меня за руку. Я отчего-то ожидал увидеть искалеченную Анну в бинтах, но богиня спала на земле, свернувшись, как древняя окаменелая улитка.

— Анна — чтец? — удивился я.

Мора присела около своей подопечной и пояснила:

— Очень близко, но Айн — первородная. Это не камень, и не дерево, и не глина. Она — суть самой Живы.

Я ничего не понял, но разъяснений просить не хотелось.

— Как ты нашёл её? — Мора достала крохотный чайник и подожгла под ним свечу. — Садись, не съем я тебя.

Она улыбнулась, мраморное лицо стало красивее, но не живее. Скорее его подвижность лишний раз привлекала внимание к тому, что она — оживший камень.

Не желая показаться испуганным, я присел возле стола.

— Ну, так как?

— Лиле сказала.

— Не смеши меня. Я знаю сестру не первый год: чтобы она передумала играть? Не верю.

Я не имел никакого желания признаваться Море, что из-за отклонений в башке у меня случился неведомый приход, который дал отгадку, и поэтому сказал:

— Ну, значит, она сделала так, чтобы я догадался.

— Почему именно ты?

— Понятия не имею.

Мора разлила чай в кружечки и пододвинула одну ко мне. Пить не хотелось. Я ещё раз глянул на Анну.

— Почему она спит?

— То место в холме… создано искусственно. Из материала, который не давал Айн соединиться с энергией Живы. Эра не просто хотел запереть сестру — это было медленное убийство. В любом другом случае Айн могла находиться в заточении годами, энергия Живы не дала бы ей погибнуть.

Мора погладила спящую по щеке.

— Сейчас она набирается сил. Моя благодарность тебе не знает границ. Ты спас мою девочку. Попроси о чём угодно.

— Можешь вернуть меня домой? Или в то место, где открываются просветы?

— Нет. Это единственное, что я тебе не позволю, и не пытайся сам добраться до переговорки. Я прикажу служителям, чтобы её охраняли от тебя.

Мне захотелось выплеснуть чай ей в лицо, и я уже потянулся к кружке, чтобы сделать это, но Мора перехватила мою руку.

— Прости. Я не могу тебя отпустить на Святую Землю после всего, что ты видел. Слишком много неясного. Сначала я должна понять, что же произошло.

Я сбросил её руку и раздражённо выскочил из палатки. «Проси о чём угодно!» Да мне ничего больше не надо!

— Вот и делай добрые дела после этого. — У моей тени открылись красные глазёхи, и показалась довольная улыбка Кхолунхира.

— Ты всё ещё здесь, засранец?! — Я наступил ему на морду.

— Эй! Но я же твой друг! — Он выполз из-под ботинка.

— Что она хотела? — Дэйкири высунулась из-за палатки.

Девчонка то ли пришла поддержать, то ли подслушать разговор.

— Мора не отпустит меня домой, пойдём отсюда.

***

Наша дружина вновь шагала по лесной дороге. Мы с Дэйкири тащились в конце колонны, подозревая, что нас не выгнали из отряда только потому, что Олежа так и не дал прямого приказа. Князь который день ни с кем не разговаривал, и дружинники опасались приставать к нему с вопросами.

Как только деревья очнулись от зимней спячки и вернулись из мира грёз, Жива преобразилась: лес оделся в ярко-зелёные платья, наполнился запахами листьев и цветов, но вместе с этим проснулись и расплодились премерзкие насекомые — клещи. Они ползали по одежде и искали, куда бы укусить неосторожного путника.

— Что ты их так боишься? — фыркнула Дэйкири, когда я с ужасом схватил на руке очередного клеща и отшвырнул куда подальше. — Ну, подумаешь — покусает. Поболит и перестанет.

— У вас на Живе межпланетные клещи! Они со всех миров заразу насобирали. Тут сразу ласты отбросишь, если такой укусит.

— Да ну… Сколько лет с ними живу, пока ни от одного укуса не загнулась.

— Дэйкири. — Стоматолог Тоня отбился от отряда и поджидал нас. — У меня вопросы.

Мы остановились напротив него. Врач присел на корточки и стал процарапывать какой-то символ на придорожном камне. Мы с Дэйкири ждали, перебрасываясь вопросительными взглядами.

— Мне не нравится Олежа, — пробубнил Тоня под длинный нос.

— Что? До сих пор молчит?

Стоматолог мрачно кивнул, продолжая царапать булыжник.

— Что ты делаешь? — простонал я, не выдержав скрипа металла о камень.

— Для Воли знаки черчу, чтобы знал, куда мы пошли. Но не уводите разговор. Мне кажется, это уже не Олежа. Он ест без аппетита, не разговаривает, не решает ничего. Просто идёт безвольно, куда ведём. Что ж мы наделали-то? Это же медведь в его обличии! Потеряли мы князя нашего!

Дэйкири равнодушно дёрнула плечом.

— Да он это. Медведь бы в лес убежал. А князя просто совесть замучила наконец. Вот и молчит.

— Совесть? При чём здесь… — начал Тоня, но Дэйкири не дала ему закончить:

— Конечно, совесть. Что медведя мучил. Сейчас-то он понял, каково ему было! Что Анну предал, и ещё что-нибудь там олежески-благородное.

— Но… Долго это ещё с ним будет?

— Очнётся. Никуда не денется, — сплюнула Дэйкири. — Пускай помолчит немного. Так и надо ему. Может, поумнеет в тишине.

Тоня поднялся и встревоженно покачал головой. Длинная коса его замоталась в разные стороны.

— Не нравится мне это всё. Боюсь, как бы вовсе не сломался Олежа. Может, поговоришь с ним? Ты ведь тоже такая… перевёртыш. Объяснишь ему что почём?

Дэйкири отмахнулась:

— Да не переживай. Не сегодня-завтра заговорит.

Глава 22. Вестник.

Назавтра Олежа нас покинул.

Я, больше не прячась под горой одеял, спал в общей палатке. Все и так были в курсе, что я чужой, и скрывать то, что я не перехожу в мир грёз, не имело смысла.

Проснулся от невразумительного шума снаружи, но не спешил выходить и пялился в потолок шатра. Что у них могло случиться? Дед Юралей с Волей наконец-то догнали отряд? Последние дни мы еле тащились, поджидая их.

По потолку ползла муха. Сколько на этой Живе всякой мелкой дряни!

— Всю жизнь проспишь. Вставай давай! — Дэйкири нависла надо мной, загораживая муху.

— Что у них там за драма? — До слуха донеслись чьи-то причитания.

— Да, Олежа ушёл в лес, — девочка скучающе пожала плечами.

— И чего?

— Валяться хватит! И покажу тебе «чего».

На улице оказалось, что от князя остались лишь медвежьи следы, которые цепочкой уходили в лес.

Причитал дядя Михайло:

— Что же я матери твоей скажу, соколик?!

Остальные дружинники, как дети, оставшиеся без отца, столпились вокруг следов и не могли решить, что делать.

— Может, он только прогуляться вышел? — рассуждал Боталыч. — Ну, подумаешь, в медведя превратился? Не в первый раз же.

Близнецы Федя и Козя, казалось, скучали и устало переглядывались.

— А что, если он навсегда решил медведем остаться? — Тимоша присел к следам и принюхался.

Чересчур бледный Тоня с мольбой уставился на нас, как только мы подошли.

— Это она довела его, — Васька обвинительно ткнул пальцем в Дэйкири.

Девчонка показала ему неприличный жест.

— Да брось ты, — одёрнул Ваську бородатый витязь, чьё имя я никак не мог запомнить.

— А что, нет, по-твоему? Она ему всю дорогу на макушку капала: «Стань медведем да стань медведем». Вот и результат.

— Ладно! Будет выть-то! — поднялся с колен дядя Михайло, словно это не он единственный «выл» из нас всех. — Давайте подождём здесь Олега. Или в лес сходим, по следам поищем.

— Давайте не разделяться только. — Тимоша глотнул из фляги. — Неохота с тысячеглазым один на один в лесу-то встречаться.

На том они и порешили: дружина отправилась на поиски, в лагере остались Братья-меланхолики да мы с Дэйкири. Меня в первую очередь интересовал завтрак, а Дэйкири считала, что медведь скоро сам нагуляется и вернётся.

Алекс. Дорога в Ясные горы.

К вечеру князь так и не вернулся. Сквелихаски выла и плакала, чувствуя потерю хозяина. Разочарованная и осиротевшая дружина рыскала по лесу весь день, но не встретила медведя. Всё же ребята решили, что рано отчаиваться и стоит поискать Олежу ещё и на следующий день.

Так прошло три дня. После ужина крохотное войско сидело у костра, грустное и растерянное.

— И что его в лес понесло? Ни Эрулайна в зените, ни затмений. С чего вдруг? — Боталыч задумчиво ковырял палочкой в углях костра.

— Гон медвежий, — предположил Васька.

— У самого, у тебя гон, — буркнул дядя Михайло, — причём нескончаемый.

Из леса донёсся призывный звук рога, кто-то из дежурных предупреждал о приходе гостей. Ребята у костра напряглись и в волнении вытянули шеи.

— Сигнал «свои». Может, Олеженька пожаловал? — дядя Михайло привстал.

Но в свете заходящего солнца на поляну выскочил не Олежа, а две упряжки малихаски.

— Бабушка! — завопила Дэйкири и первая помчалась навстречу новоприбывшим.

Счастливые, что наконец-то догнали дружину, Воля, дед Юралей и бабуля Томань присоединились к костру. Дядя Михайло тут же подсунул им тарелки с супом.

— Так! — строго изогнул бровь дед Юралей. — Что-то вы не шибко счастливые, будто дядя Михайло вас опять перлушкой протухшей потчует!

— Что значит опять? — насупился дядя Михайло.

Но капитан не слушал:

— Мы-то ждали, что вы нас тут как героев встретите, а вы что? Морды кислые, и медовухой даже и не пахнет.

— А с какой радости вы героями стали? — уточнил Тимоша и на всякий случай достал из внутреннего кармана флягу.

— Как с какой?! А кто Анну спас?! — возмущённо выпучил глаз дед Юралей.

— Да не заливай, — отмахнулся Васька.

Дед ещё сильнее выкатил глаз на витязей: у костра стало тихо. Дружинники смотрели на капитана, как на тронувшегося умом. Воля, до этого довольно улыбавшийся, мигом помрачнел и с обидой обратился ко мне:

— Ты им не сказал?

Я уставился в огонь. Что тут кому нужно было сказать? Чтобы меня похвалили или что ещё? Со мной разговаривать не хотят, а я им в чём-то должен отчитываться?

— Что не сказал? — переспросил Боталыч.

— Что он нашёл Анну, а мы её спасли, конечно! — рявкнул дед Юралей.

— А я знала, — со странным самодовольством объявила Дэйкири, сидевшая в обнимку с бабулей.

— Так это вы Аннушку нашли? — наконец дошло до Тимоши.

Брови его взлетели под самую шапку, и он радостно чокнулся фляжкой с кем-то невидимым. Все загомонили, требуя подробного рассказа от капитана: тот нахохлился под всеобщим вниманием и уже начал было в красках описывать их приключения, когда Воля осторожно спросил:

— А где Олежа?

Дружинники стушевались, словно князь исчез по их вине. Они переглядывались, никто не знал, как сказать, что Олежа потерялся.

— Ушёл он от нас, — промямлил Тоня.

— Что значит ушёл? — не поверил капитан и угрожающе затряс ложкой.

— Медведем обернулся и в лес ушёл.

— Как?

— Я так и знал. — Воля нервно накрутил длинный ус на палец.

— А как вы его отпустили-то?! — вскрикнул дед Юралей. — Дядя Михайло, ты куда смотрел?

Дядя Михайло поник кучерявой головой.

— Давно?

— Три дня. Мы уже весь лес обрыскали. Нет его, — оправдываясь, все загомонили наперебой.

— Да не мог же Олежа просто так взять, нас бросить и в леса уйти. — Дед Юралей растерянно поставил тарелку на землю и почесал в затылке.

Дружинники расстроенно молчали, сами не понимая, почему исчез их командир.

— Он не хочет быть чтецом больше. Что здесь непонятного? — резко сказала Дэйкири.

— Как это не хочет? Всегда хотел, а теперь не хочет? А как же Анна? Он и ей помогать тоже не будет? — загомонили дружинники.

Я отрешённо затачивал ветку ножом. Лично я понимал чувства Олежи — мне тоже хотелось уйти в лес и больше ни с кем не разговаривать. Чего ради что-то делать, плюхаться в молоке, когда в результате, даже если оно загустеет в масло, от него всё равно нельзя будет оттолкнуться и выпрыгнуть на волю? Оно так и останется мягким!

— Так и не хочет. Не вернётся он. И всё тут. Оставьте лучше его в покое, — перекричала гомон Дэйкири.

— Как же мы можем его оставить? Куда мы без князя-то пойдём?

— Нужно решить, что делать будем! — Дед Юралей постучал ложкой о борт тарелки, привлекая внимание.

— Можем ещё его по лесу поискать, — предложил кто-то.

— Не найдёте, — отрезала Дэйкири.

— Но не можем мы и в Пасечноярь явиться. Без князя, — пробормотал дед Юралей. — А что Анна?

— Мы не видели её. Мора сказала уходить. Идти разными путями к месту встречи. Мы туда и шли, пока Олежу не потеряли.

Дед Юралей нахмурился. За неимением другого вожака дружинники признали авторитет капитана и ждали его решения.

— Тогда ищем ещё завтра Олежу и, если нет его, идём на место встречи с богиней. Нельзя нам дома без Олежи появляться. Подождём, авось явится ещё. А если нет… То хоть богине пригодимся, неприкаянные.

***

Мы простояли на той поляне ещё несколько дней. Дружина никак не хотела верить, что князь к ним не воротится, но, в конце концов, сдались и самые упорные. То и дело оглядываясь на лес, дед Юралей и дядя Михайло повели отряд в сторону Ясных гор.

Дружина пересекала большой тракт, когда под нашей телегой что-то хрустнуло и заднее колесо откатилось в сторону. Мы с бабулей и Дэйкири как раз дремали, разморённые весенним солнцем, и от резкого наклона едва не выпали из повозки.

— Поглоти тебя Бездна! — выругался кто-то из чтецов.

— Лови его! Лови! — это уже, видимо, кричали про колесо.

Поклажа завалила меня едва ли не до головы. С раздражением спихнув с себя мешок с шатром, я переполз загородку и выбрался на дорогу.

— А меньше кушать надо-с, господин пришелец. — Надо мной возвышался дядя Михайло.

— Ваша телега на одном чуде столько проехала, — проворчал я, схватившись за ушибленный затылок.

Я как следует приложился головой, и пальцы наткнулись на выступившую кровь.

— Опять разбардачили всё, а нам прибирай, — стонали Федя и Козя, разгребая вывалившуюся поклажу.

Подняв чью-то кольчугу, они извлекли наружу обалдевшую бабулю Томань. Ругаясь на чём свет стоит и, отпихивая руки помощников, Дэйкири вылезла из-под завала самостоятельно.

Оказалось, у телеги сломалась задняя ось. Пока разгружали вещи да переворачивали телегу, дядя Михайло установил походную печь и устроил полевую кухню прямо на обочине тракта. Заменить ось было нечем, и мы могли застрять надолго, если бы на дороге не показались цветные фургоны торговцев. Они остановились и радушно предложили дружинникам купить у них замену оси.

— Слушай, у вас одни торговцы на весь мир, что ли? — вздохнул я, когда разглядел знакомую шляпу Шута.

Дэйкири не слушала меня — она разодрала коленку и ругалась с бабулей, которая пыталась обработать ей рану какой-то придорожной травой. Разговор был на языке ийрат, поэтому суть осталась мне неясной.

Сквелихаски любопытно принюхивалась к своим собратьям, запряжённым в фургоны.

— Ульгада! Фу! — буркнул дед Юралей и ткнул пальцем в погонщика. — Волька, это не тот ли мужик, который нас не на ту дорогу отправил?

Воля подслеповато прищурился.

— Да, может, и он.

— Вот же подлюга обманная. — Дед поднялся, закатывая рукава и явно собираясь идти на разборки с Шутом.

— Да стой, дед! Он, поди, и сам не знал, куда та дорога шла! — перепугался Воля и побежал останавливать рассерженного капитана.

Драться с Шутом дед передумал: на полдороги у него хрустнула коленка, и он гораздо менее угрожающим шагом приблизился к торговцам. Их ось нам не подошла, и пришлось её немного подпилить.

Пока все суетились вокруг, я стащил у дяди Михайло орешки и грыз их, со стороны наблюдая за дружинниками. Дэйкири сидела рядом и зализывала рану — не самый умный способ подлечиться, но я ей этого не сказал, потому что был чересчур увлечён разглядыванием Софии, сидевшей на крыше одного из фургонов.

Она уже несколько минут неотрывно пялилась на нас, при этом не предпринимая никаких действий. Лицо её ничего не выражало. Если при последней нашей встрече она смотрела на меня, как на абсолютное зло, явившееся из Бездны, то сейчас изучала, как необычный вид земляного червя.

Вскоре ребята починили телегу, и торговцы направились вниз по тракту, а мы съехали с него в сторону Ясных гор. Я снова забрался в повозку. Кхолунхир свернулся в тени поклажи и дремал, словно мирный зверёк. При моём появлении он открыл глаза.

— Боишься девчонку? — язвительно спросил бог страхов.

Я ещё раз обернулся на тракт. Фургонов уже не было видно.

— Правильно боишься, — не дождавшись моего ответа, сам себе сказал Кхолунхир. — От этих девиц — одни проблемы. Сегодня любит, завтра подушкой удушит.

***

— Вставай, Алекс, — разбудил меня чей-то голос.

Нехотя я оторвал голову от лежанки. Ещё ночь. Тьма кромешная. Наверное, приснилось. Я снова зарылся носом в одеяло.

Меня потрясли за плечо. С раздражением я включил ночное зрение и поднялся на локтях: в нашей общей палатке сидела София и, сложив руки на коленях, пялилась на меня не моргая. От такого зрелища я мигом проснулся и схватился за нож, спрятанный под лежанкой.

— Тише, — вполголоса сказала девочка. — Я поговорить пришла.

Чтецы спали каменным сном, рядом со мной одеревенели Дэйкири и её бабуля. Никто не почувствовал появления врага в центре лагеря. Куда дежурные смотрят?! Я наставил нож на Софию.

— Чего надо?

Она аккуратно перехватила лезвие.

— Ничего. Я всего лишь хочу, чтобы ты ушёл. Я теперь знаю, где открываются просветы, и неподалёку появился один из них. Идём, провожу тебя.

— Ты хочешь, чтобы я снова с тобой наедине куда-то пошёл? Знаешь что? Воздержусь, — прошипел я.

— Не доверяешь мне? Хочешь, разбужу её? — София кивнула на Дэйкири. — Мой голос теперь силён, я призову лису даже из мира грёз.

— С чего ради ты помогаешь мне?

София вздохнула.

— Всё очень сложно. Я видела кое-что в мире грёз, и потом ещё кое-что. Со всеми этими видениями всё запуталось.

— И что ты видела?

Она сжала челюсти. Светлые брови сошлись к переносице. Я ждал объяснений.

— То, что ты — вестник конца мира. Гибели богов. Я сказала об этом Эре, но ничего не изменилось, всё стало хуже! Колесо закрутилось, и его почти не остановить.

— Я? — вопросительно ткнул себя пальцем в грудь. — Ты с ума сошла? Я к вашим богам никакого отношения не имею и иметь не хочу.

София грустно покачала головой.

— А кто спас Айну? Вот оно — начало конца.

— А что, не надо было?

— Не надо было. Богиня омоет кровью мир Живы. Она — зло, от которого Эра хотел уберечь нас, а теперь Айна — разъярённое зло.

— Ты ничего не путаешь ли? — скептически скривился я. — Анна больше походила на жертву, преданную братьями, чем на «великое зло».

Лицо Софии выражало скорбь и усталость.

— Да, возможно, я не знаю всего, но, надеюсь, что всё ещё можно исправить. Убрать тебя. Уходи в свой мир и никогда не возвращайся, тогда всё это остановится. Эра знает, что ты нашёл Айну, знает, кто ты, поэтому убьёт тебя. Не сомневайся. Но к тому моменту будет уже поздно, так что уходи сейчас! Я тебя умоляю.

Я задумался. София могла врать и могла ошибаться, но если она отправит меня домой, то какая разница? За спиной девочки зажглись пять красных глаз Кхолунхира, и София обернулась, но бог страхов тут же исчез.

— Хорошо, я уйду. Буди Дэйкири.

— Поклянись, что никогда не вернёшься.

— Клянусь.

София слегка улыбнулась и немного расслабилась. Она склонилась над спящей Дэйкири и что-то прошептала ей на ухо. Дерево стремительно начало оживать: порозовели пальцы, разгладилась кора на лице. Девочка вздохнула и вскочила, угрожающе наставив копьё на Софию. Похоже, она спала с ним в обнимку.

— Если бы я хотела, то отпилила тебе голову, пока ты была в мире грёз, — София подняла руки.

— Что она здесь делает? — спросила меня Дэйкири, не отклоняя копья от груди ясновидицы.

— Она говорит, что проводит меня до просвета, — затараторил я, переживая, что Дэйкири поднимет шум.

— И ты ей веришь?

— Нет, но для этого мы тебя и разбудили.

— Думаешь, я тебя защищу от неё?

— Ага.

Дэйкири не без самодовольства кивнула и убрала оружие.

— Просвет уже открылся. Поспешим. — София поднялась на ноги.

Но мы с Дэйкири не торопились вставать.

— Значит, уходишь? А как же я? — пробормотала охотница.

— Хочешь пойти со мной? — спросил я с некоторым сомнением.

Дэйкири обернулась на спящую бабулю.

— Нет. Наверное, не смогу я уйти.

София демонстративно направилась к выходу из шатра, не оставляя нам времени на размышления. Через мгновение я обнаружил себя бегущим напролом через лес за шустрой ясновидицей. Мы оказались на поляне, залитой зелёным светом Бездны, и замерли. София к чему-то прислушалась, Дэйкири зябко потёрла плечи руками — ночной весенний лес распространял прохладу. Лягушки под звёздами сходили с ума и пели романтические квакающие песни.

— Бежим! — наконец приказала София и рванула через кусты по незаметной тропинке.

Едва мы вступили на тропу, в голове у меня зашелестело. Со всех сторон нас окружили белые прозрачные духи, они будто разом выступили из-за деревьев и понеслись вдоль дороги, преследуя путников, посмевших потревожить их покой.

— Это эспириты проснулись, — выдохнула Дэйкири, — не бойся, нас не тронут.

Среди белых эспиритов я различил чёрное тело Кхолунхира, не отстававшего ни на миг. Дорога пошла вверх, и карабкаться по ней становилось всё сложнее. Вскоре деревья на плече скалы поредели, и мы выскочили к обрыву. Над ним сиял золотой просвет. Я опасливо оглянулся, но, как только мы вышли из леса, духи отстали от нас.

— Я не обманула. — София указала на просвет, застывший в воздухе.

— Я что, должен прыгать в обрыв? — не поверил я.

— Подтолкнуть? — предложила добрая Дэйкири.

— Допрыгнешь, давай быстрее.

Я вздохнул. Встал на краю. Внизу в темноте шумела река. Лучше бы не промазывать мимо просвета. Там, сквозь золотую пелену, просвечивал сигнальный огонь маяка. Я помахал Дэйкири, она с грустной улыбкой отсалютовала копьём.

— И не возвращайся! — донёс ветер до меня последние слова Софии, но ноги уже ударились о доски смотровой площадки маяка.

От столкновения я рухнул на руки. В ноздри ударил солёный морской воздух, я обернулся и увидел, как просвет за моей спиной закрылся. Золотое свечение погасло.

Я сидел на деревянных досках и бездумно смотрел в пустое пространство. Невозможно было поверить, что всё наконец-то закончилось: казалось, вот-вот я проснусь в нашей палатке на Живе.

— Я так и знал, что мы с тобой не зря подружились! Вестник гибели богов! Я в восторге, — счастливо пропел Кхолунхир над моим ухом. — Вставай! Впереди нас ждут великие дела!

Спасибо, что дочитали эту историю. Если вам понравилось, напишите об этом в комментариях или поставьте лайк — автору будет приятно:) а так же это поможет продвинуть книгу, чтобы о ней узнало больше читателей.

Если не понравилось — так же напишите об этом, особенно если у вас есть конкретные причины; мы работаем над тем, чтобы учиться и повышать качество текстов.

Книга из этого же цикла, «Спящий мир» ( предыстория мира Живы) на данный момент опубликована на Литрес .

Иллюстрации и карта мира: https://author.today/u/murav_ka/arts

«Мифы— комиксы» — в доп. материалах на странице книги.

Спасибо за внимание.