Вестник судьбы

Глава 1

А.Н. Чернецов

ВЕСТНИК СУДЬБЫ

роман

Часть первая

Империя полуденной степи

Избавление

Царственный пурпур заката почти оставил небосвод, когда Толео Катимай миновал заставу Встреч. Посольство в царство Укитан не принесло пользы. По дороге в горных кряжах разбойники перебили половину слуг Толео, других скосила болотная лихорадка. Двуличный правитель Укитана принял дары Святейшего Кара-Буа, но с помощью в войне решил повременить. Итак, Толео возвращался из дальних странствий ни с чем, а впереди предстоял долгий и трудный путь на родину, где его в лучшем случае ожидала опала, а в худшем – позорная смерть от яда или руки наемного убийцы, ибо мстительный Кара-Буа никому не прощал ошибок.

Конь под Толео шел резво. Гладкий скакун элатомской породы мог пройти без устали половину мира, но впереди лежали безжизненные пустоши Долины Песчаных Дюн, куда не следовало соваться в одиночку. Однако иного пути у Толео не было. С горсточкой телохранителей он перешел Гнилую реку вброд и кавалькада, сокрытая тьмой, повлеклась по местам диким и пустынным.

Луна скрыла лик свой, но звезды, обильно усыпавшие небо, указывали изрядно поредевшему посольству путь среди песчаных пустошей, где на курганах потряхивали гривами белые и сухие, кусты пастушьей повители.

- Господин, - к Толео подъехал его верный спутник Су Накаур, - ночь сгущается. Опасно блуждать малой ратью в этих местах. Может зря мы покинули Укитанский двор, когда солнце скрылось из виду. Не лучше ли нам было подождать в черте городских стен до рассвета?

- В тех местах, откуда я родом, слуга не указывает господину, - холодно ответил Толео, натянув поводья.

- Да, рука моей судьбы, - Су почтительно склонил голову. - Прости мое рвение, но моя забота только о вас. И если пожелаешь – возьми всю мою кровь без остатка. Но…

- Хорошо, - Толео повернулся в седле и сделал знак всадникам. - Остановимся, вон у тех курганов.

- Воля ваша.

- И хотя нет смысла разжевывать для тебя каждую мысль, скажу: оставаться в Укитане более, было делом весьма опасным. Предполагаю, придворные уже снюхались с мятежниками и рассчитывают общими силами выступить против Владыки, а стало быть – наш долг поспешить в столицу и предупредить – Святейшего Кара-Буа. Разве нет?

- Ум твой, рука моей судьбы, под стать твой храбрости.

- А хитрость твоя под стать чревоугодию. Думаешь, не знаю, к чему все эти речи?

- Не дано мне познать всю мудрость твою.

- Брось! Будто не вижу, как ты косишься на тороки с котлами, уже предвкушая жирную похлебку с укитанскими приятностями.

- И в мыслях не было! - притворно возмутился Су и отблеск далеких звезд заиграл на его хитром, лоснящемся лице.

- Брось! - снова сказал Толео. - Я вижу тебя насквозь. Пройдоха Накаур! Для того ты и завел этот разговор, чтобы ускорить привал, а ведь мы только выехали со двора, где ты умял в одиночку песчаного вепря. Разве нет?

- Только пригубил, рука моей судьбы, дабы проверить, что мясо не отравлено.

Услышав ответ столь же благоразумный, сколь и лукавый, Толео Катимай от всей души расхохотался, так что поднялись уснувшие птицы с засохших ветвей.

Отсмеявшись, господин Катимай вытер тронутые влагой веселья глаза и сказал слуге:

- Пока бойцы готовят костровища, проедем немного вперед, может поднимем какого-нибудь спящего зверя и сбережем припасы для дальней дороги.

Су хотел было возразить, но не решился, так как на сегодня он уже израсходовал запас благодушия господина и счел за лучшее не рисковать. Насупившись, Накаур дернул повод и поскакал вслед за Толео.

Тяжелые испытания пали на благословенные земли Империи полуденной степи, с тех, пор, как Святейший Кара-Буа узурпировал власть в столице. Неспокойно было на окраинах. Крупные землевладельцы спали и видели, как бы отделиться от метрополии и заправлять делами в своем уделе без посторонней помощи. Поэтому Владыка и просил войск у двора Укитан, но там решили иначе.

В горах копил силы предводитель мятежников – Яку-О-Кам, прозванный в народе Бритвой. И в Укитане ждали, чья возьмет, чтобы добить обескровленного победителя и прибрать к рукам чужие владения. Горькую чашу усобицы испили пастухи, землеробы и прочий беднейший люд. Покинув родные поля и очаги, бежали они, пополняя ватаги Бритвы, который громил малочисленные имперские гарнизоны на границе горных кряжей, собирался с силами и ждал только часа, чтобы прокатиться горящим колесом до самой столицы.

Разгорался пожар. Тревожно было в пустошах и предгорьях. Об этом думал Су Накаур, прикидывая, не зря ли подбил он своего господина остановиться для привала, и не следовало бы спешить, чтобы добраться до имперского тракта, под защиту хорошо вооруженных застав.

Размышляя так, Су начал бурчать себе под нос, и господин Катимай пребольно ткнул его окованным шипастым нарукавником в плечо.

- Тихо, - сказал Толео, когда Накаур зашипел от боли.

Чуть вдалеке, где у оврага сгущались тени, слышалась какая-то возня. Толео слез с коня и Су принял у него из рук повод. Толео согнулся и, стараясь не шуметь, раздвинул заросли сухого тростника. На дне оврага явно творилось что-то неладное. Несколько фигур, похожих во мраке на тени, сгрудились в глубине лощины и злобно сопели, пытаясь то ли связать, то ли придушить кого-то. Придавленный ими несчастный бедолага уже хрипел на последнем издыхании.

- Кто вы и чьим именем творите тут беззаконие?! - гневный голос Катимая прозвучал в ночной тишине, как удар грома.

Тени отпрянули от своей жертвы.

- А ты кто такой? - вдруг хрипло откликнулась одна из теней. И в свете звезд стала видна драная хламида, перепоясанная богатым мечом. Соседство это явно указывало на то, что незнакомец давно и успешно промышлял разбоем.

- Не пристало мне называть свое имя всякой подорожной рвани! - гордо сказал Толео и обнажил мечи.

Рядом оказался Су. В руках он сжимал короткий проклепанный шипами бан с каленым и острым клевцом – страшное оружие в умелых руках.

У дерзкого ночного храбреца вдруг оказался отличный бронзовый меч, старинной выделки, но разбойник неважно им владел, хотя в его действиях и виделся некий навык. Лезвие просвистело возле уха Толео, но сделав едва заметное движение, тот легко увернулся от удара.

- Твои умения обличают в тебе ратника, - сказал Катимай, - зря ты связался с этой шайкой.

- Не тебе меня учить, благородный господин! Жаль, что ты уклонился с дороги, - оскалился злодей, а его подручные обступили Толео и Накаура тесным полукругом. Связанный ими незнакомец лежал неподвижно, не подавая признаков жизни.

- Ну, что ж! Вы сами напросились, охвостье!

Пока Су угрожающе размахивал своим страшным оружием, Толео отрубил нападавшему кисть правой руки большим клинком, а малый воткнул неприятелю в глотку. Размахивая мечами, воин двинулся на разбойников. Белый клинок блеснул во тьме, как молния и двое упали, орошая песок кровью из разрезанных глоток. Остальные, побросав боевые серпы и ножи кинулись наутек в разные стороны. И вскоре только шелест тростника мог указать, куда лежит их путь.

Су Накаур бросился к поверженному и развязал его. Незнакомец сел на песок, сдернул с шеи веревку и принялся растирать кожу, ибо та под петлей приняла страшноватый темно-бурый оттенок.

- Ну как? - спросил его Су. - Не хочешь ли сказать «спасибо» своим избавителям?

- Если бы дали, чем промочить горло, то сказал бы, - прохрипел незнакомец.

- Вот это да! Только из петли и сразу за бутыль! - рассмеялся Толео, - А мне он по нраву. Видят боги – ты отважный человек. Но прежде чем разделить с тобой трапезу, я должен знать, что имею дело с благородным человеком, а не с охвостьем.

- Я – сын Хуримвоя, - просипел избавленный. – Мар-Сира из дома Ганбей.

- Славное имя, - Толео отвязал от пояса и передал ему фляжку. – Я дрался под началом твоего отца под стенами Руна.

- Была охота там отираться.

Толео опешил от таких слов, брови его нахмурились, но тут же подлетели вверх, как испуганные галки, когда он увидел, как незнакомец хлебает из фляжки. Казалось, пойло устремилось вглубь бездонной воронки, а глотка избавленного, которую пересекал красный рубец, издавала такие звуки, что казалось не человек пьет, но хлебает из бочки стоялый жеребец.

- Алтарь божества! - воскликнул Су, - да оставь ты хотя бы на донышке.

- Простите, - тут же оторвался от бутыли сын Хуримвоя. - Вся гортань затекла от застоявшейся крови. Еще немного и эти висельники удавили бы меня.

- Так зачем же, ваша милость, изволила пребывать в столь негостеприимных местах, да еще в одиночестве? - Су старался изысканной речью, затушевать недавнюю фамильярность, что сорвалась с уст. - Разве при вас не было конвоя?

- Конвой-то был, да не велик. К тому же мы попали в засаду.

- Тогда можешь ехать с нами, сын Хуримвоя.

Они выбрались из темной лощины, сели на коней и двинулись в сторону костра, где бойцы Катимая готовили ужин. Оранжевое пятно колыхалось во тьме, и мрак вокруг него сгущался сильнее. Сын Хуримвоя еще не оправился толком от столкновения с разбойниками и шел, держась за стремя Толео. Возле костра спасенный прилег на мягкий войлок и сразу уснул. Су хотел позвать его к ужину, но Толео велел не беспокоить гостя.

- Больше мне достанется, - шмыгнул носом Накаур и достал ложку из-за мягкого голенища.

Светлые полосы зарниц едва побежали по серому небу, а бойцы уже седлали коней. Долина Песчаных Дюн пошла рябью под студеным утренним ветром, как гладь потревоженного моря. За день Толео Катимай рассчитывал добраться до заставы Скал, чтобы перебраться до наступления ночи на другую сторону Бездны Крови и оставить в стороне гору Сираи – прибежище Благого Ветра, от которой теперь несло не благостью, а гарью костров – ибо там сбирались ватаги мятежников Бритвы.

Кони месили копытами песок, время еле текло, и Толео решил развлечься беседой. Однако сын Хуримвоя, которому бойцы выдали одну из вьючных лошадей, не выказал ни малейшего желания раскрыть душу или попросту позубоскалить, он молча раскачивался в седле, полуприкрыв глаза, словно дремал.

Толео отъехал в сторону и к нему приблизился верный Су.

- А наш ночной дружок не из болтливых?

- Да уж, - процедил сквозь зубы воин Толео.

- Казалось бы, после того, что он натерпелся ночью, само собой разумеется – рассказать о себе попутчикам. Хотя бы из вежливости, в благодарность за спасение.

- Видно, что воспитала его не благородная мать, а собаки на помойке, - зло бросил Толео, не заботясь о том, что его мог услышать сын Хуримвоя.

- Знаешь, что мне сдается, рука моей судьбы, - Су так давно служил Толео, что часто переходил с «ты» на «вы» и обратно, в зависимости от того, что требовала в данный момент дипломатия отношений слуги с благородным и знатным господином. - Староват наш спасенный для сына Хуримвоя. Тому дитяте, по моим подсчетам должно быть лет семнадцать или около того, а этому морщинистому корню под сорок.

- Ты так думаешь?

- Я в родословных списках не разбираюсь, и счет веду с трудом, но насколько помню, не прошло и двадцати лет, когда старик Хуримвой приезжал в Храм Грядущего, чтобы вознести жертвы богам во здравие новорожденного сына. Я тогда был еще мальчишкой, но хорошо помню, как угощали в тот день.

- Ты все о том же, волчье брюхо?

- И все же…

- Назваться именем знатного дома – преступление. И тот, кто решился на такое, вряд ли минует заставу Скал. Там на слово не верят. Имперские порубежники найдут способ развязать язык этому молчуну, - Толео пришпорил коня, ибо кавалькада выбралась с песчаного месива на плато Священного предгорья. И конвой пошел резвее, высекая подковами искры из гранитных плит.

Уже показался мост над Бездной Крови, так местные пастухи прозвали широкое ущелье, черное дно которого скрывалось в тумане. Всадники один за другим двинулись по узкому проходу. Мост был узкой, разбитой ветрами скалой, что обрушилась когда-то на другую сторону, позволив таким образом сократить путь к столице через ущелье. Развернуться на этом мосту было невозможно, а смотреть вперед надо было во все глаза, и коня вести, со всей осторожностью и спокойно, ибо стоило лошади споткнуться, всадника не пришлось бы хоронить, только плакальщицы отпели бы его в Храме Забвения.

Пропустив своих людей вперед, Толео остановился, чтобы дождаться строптивого сына Хуримвоя, не пожелавшего скрасить дорожную скуку светской беседой.

Однако в данном случае, тот счел нужным проявить такт и, подъехав ближе, склонился в галантном поклоне, давая понять, что уступает путь господину Катимаю. Толео усмехнулся и тронул поводья. Подковы элатомского жеребца застучали по каменному уступу. Гулко зазвенело эхо в горах. Однако, не услышав за спиной конского цокота, Толео обернулся.

Незнакомец и не думал въезжать на мост. Внезапно он поднял коня на дыбы и прокричал, так что эхо загуляло в скалах:

- Знаешь ли ты кого спас сегодня от лютой смерти, благородный Катимай? Я не сын Хуримвоя, а его сводный брат – Яку-О-Кам, прозванный в народе Бритвой – бичом божьим, защитником угнетенных и грозой имперского трона. Спасибо тебе, и да хранят тебя боги! Прощай! Может еще свидимся!

И спасенный предводитель мятежников Яку-О-Кам, прозванный в народе Бритвой, скрылся среди хищных утесов, в направлении Горы Сираи – прибежища Благого Ветра.

Глава 2

Встреча на заставе Скал

До заставы оставалось рукой подать, и Толео Катимай решил перекусить и собраться с мыслями в придорожной харчевне. Су тащил целый поднос снеди и кувшин кислого вина:

- Бритва! Вот те на! Кого вытащили из петли на свою голову.

- Помалкивай! - зыркнул на него Толео.

- Если об этом узнает Владыка – Святейший Кара-Буа, не сносить нам голов.

- Держи язык за зубами – подольше проживешь.

Харчевня была забита до отказа проезжими купцами и караванщиками, по углам копились пастухи, от которых несло стойким овечьим духом. Гости были закутаны в шкуры и вид имели записных разбойников и бродяг. Толео огляделся, куда бы присесть. Можно было одним движением смахнуть со стола купеческую утварь и загнать погонщиков под столы, но уж больно тут воняло. И тогда благородный Катимай заметил возле открытого окна господина, который спокойно вкушал свою трапезу, подставив весеннему ветру лицо и вдыхая аромат цветущей вишни. По виду тот походил на человека знатного рода. Перехватив взгляд Катимая, господин поднялся из-за стола и пригласил широким жестом:

- Присаживайся, путник, я вижу ты в некотором затруднении.

Толео подошел ближе:

- Да. Не слишком-то возбуждает аппетит соседство с пастухами. От них разит как от недубленых овечьих шкур.

- Прошу к столу, - поклонился неизвестный.

- С радостью, но сначала хотел бы знать, с кем имею дело.

- Меня зовут Го Хэн, родом я из страны Мохенджо-Даро, что находится далеко на юге от Империи полуденной степи. Я отправился в края Севера, чтобы посмотреть мир и показать миру себя. Моя мать была знатной особой при дворе, а отец – великий жрец. И ты не унизишь своей чести, преломив со мной хлеб.

- Я Толео-но-Ара из дома Катимай, - поклонился воин. - А это мой слуга, но он благородного, хотя и обедневшего рода и может сидеть с нами за одним столом.

- Тогда прошу вас, друзья, а то жаркое стынет, - и Го Хэн, присев к столу, принялся за широкую бедренную кость косули, на которой уже едва осталось мяса.

Су Накаур тут же ухватил себе кусок из тарелки и щеки его залоснились от жира. Толео налил в чашу вина и, пригубив, рассматривал нового знакомца. После встречи с Бритвой он был настороже.

- Что привело тебя в наши края, южанин?

- Я дал слово отцу, - ответил Го Хэн, - что не вернусь пока не покрою себя боевой славой.

- Зачем же ты отправился в столь дальнюю дорогу? Разве у себя на родине ты не мог проявить доблесть, как пристало воину?

- По счастью в наших краях сейчас мир и благоденствие. Мохенджо-Даро – богатый край. Наш город отличается от здешних, он широк и светел, по сторонам прямых улиц возвышаются дома в три и даже четыре этажа…

- В четыре? - удивленный Су и оторвался от куска. - Не может быть! Дворец Святейшего Кара-Буа и тот не выше трех. Разве бывают такие дома, что под стать скалам?

Го Хэн усмехнулся, но ничего доказывать не стал. Он отложил обглоданную кость и принялся за фрукты. Его спокойная уверенность понравилась Катимаю.

- На пути тебе не миновать заставу Скал, - сказал Толео, разломив лепешку, - Мы думаем немного подкрепиться и двинемся туда же. Можешь составить нам компанию. На имперском тракте куда спокойнее, чем в горах и пустошах, а вместе и путь короче.

- Святая правда, - улыбнулся Го Хэн.

Его кожа была куда темней, чем у Толео, густые каштановые волосы были собраны в пучок на затылке, по рысьи смотрели цепкие зеленые глаза. На вид ему было не более двадцати пяти лет, и был он чуть моложе Толео. Поверх бурого кафтана тонкой выделки на нем был панцирь такого же цвета, отороченный по краю набедренников золотыми набойками с изображением неведомых знаков, нанесенных должно быть для защиты от злых духов. У пояса торчал длинный и тонкий меч, украшенный золотой насечкой.

Закончив трапезу, Го Хэн поднялся во весь свой исполинский рост, нахлобучил на голову шлем с пятирядным нашейником и малым гребнем, вытер руки о кафтан и пошел к выходу. Следом двинулся Толео, на ходу разглядывая ладную фигуру нового приятеля.

Пока знатные господа у коновязи подтягивали подпруги и проверяли упряжь, Су расплатился с держателем харчевни, по привычке прихватив себе пару монет.

Толео и Го Хэн ехали впереди конвоя, коротая время в пути за приятной беседой. Хэн рассказывал о чудесах своей родины Мохенджо-Даро, а рядом крутился на своей мелкой, но подвижной лошадке, пронырливый Накаур, стараясь не пропустить ни слова, чтобы потом было чем поразить воображение, падких до новизны, красавиц столицы.

Так они добрались до заставы Скал, где путь им преградил заслон порубежников. Го Хэн раньше всех заметил вооруженных людей и обратился к Толео:

- Я вижу там впереди пять или шесть воинов в новехоньком снаряжении, под белым знаменем и с белыми повязками на шлемах и рукавах. Кто они такие?

- Белое знамя с золотым обручем – боевой символ Святейшего Кара-Буа – Владыки Империи полуденной степи.

- Он-то мне и нужен, - приподнялся в стременах Го Хэн, - Я бы хотел поступить к нему на службу. Слышал, он готовится к большой войне и ему наверняка потребуются лишние руки, способные крепко держать меч.

- Благое дело, - согласился Катимай.

Кавалькада приближалась к заставе и уже видны были хозяйственные постройки, башни и частокол. Здесь в предгорьях хватало древесины. Покинув тенистую рощу, конвой Катимая выбрался на равнину. Мимо всадников имперские стражи прогнали стадо, постукивая тупыми концами копий по унавоженным крестцам коров.

- В этих местах пастухов не отличишь от воинов, - усмехнулся Го Хэн.

- Одно слово – граница, - кивнул Толео Катимай.

От заслона отделился один из стражей:

- Кто вы? Назовите себя!

- Я Толео-но-Ара из дома Катимай – посланник Владыки.

- Откуда держишь путь, благородный?

- Ездил с посольством Святейшего Кара-Буа в царство Укитан.

- Ну и как? Удачно? Дадут нам восточные варвары своих бойцов для войны с мятежниками?

- Многие знания сокращают век, - Толео тронул коня. Жеребец отодвинул порубежника широкой грудью, укрытой шипастым панцирем, и двинулся вперед. Начальник заслона гортанно расхохотался и махнул рукой. Конвой проследовал за Катимаем.

У ворот заставы гомонила небольшая толпа. Знатного вида коренастый господин, несколько порубежников и какое-то грязное отребье.

- Никак не разберу, - коренастый господин приложил ладонь ко лбу, защищаясь от солнца. - Наши люди должны быть на второй позиции. Разъезд еще не объехал Хребет Полуночных Сов. Так кто эти конные? Узнайте полное имя начальника и доложите!

Один из бойцов кинулся к дороге:

- Начальник заставы, благородный Таби Утул требует, чтобы вы назвали себя!

- Я уже показал подорожную, - Толео толкнул бойца конем и поехал дальше.

- Задержать! - крикнул начальник заставы.

Порубежники, опустив копья, окружили конвой. Таби Утул взобрался на высокий помост, чтобы лучше видеть наглецов. Из-за его спины, высоко над головой торчали стрелы с бело-черным опереньем из орлиного крыла, в руке он сжимал длинный лук с золотой насечкой – знак военачальника. Слуга уже подвел коня – это был мощный и дородный жеребец, с пышным хвостом и нарядной гривой, седло по краям оковано золотом, а сбруя изукрашена густой бахромой.

Таби Утул подъехал к посольству, что растянулось цепью по грунтовой дороге, подняв облако серой пыли.

- Я жду ответа! - крикнул начальник заставы.

Толео с улыбкой посмотрел на Го Хэна:

- Ты мечтал о ратной славе? Может пришла пора поразмяться?

Го Хэн вопросительно воззрился на своего спутника.

- Нет, убивать мы их не будем, - усмехнулся Толео Катимай. - Просто немного пугнем, этих разжиревших засранцев, привыкших трясти мзду с проезжающих.

И Толео обнажил мечи. Белый клинок со свистом рассек воздух и несколько копий оказались обезвреженными. Отсеченные наконечники попадали на землю, и в руках у стражей остались только палки.

- Не хотелось мне так начинать знакомство с воинством государя, которому я хотел бы славно послужить…, но как оставишь друга в беде? - и Го Хэн медленно потянул из ножен свой длинный и тонкий меч.

Заметив, что дело принимает нешуточный оборот, начальник заставы Таби Утул выхватил из колчана несколько стрел и пустил их одну за другой в Толео. Туго запела тетива, но Катимай разрубил все стрелы быстрым клинком на лету.

- Вот это воин! - опешили порубежники.

- Да это Толео Катимай! - присмотревшись, заорал один из стражей границы и поправил на голове шлем. - Я дрался с ним плечом к плечу у стен Руна.

- Прекратить! Это свои! Свои! - раздались крики.

- Что вы здесь вытворяете?! - злобно завопил Таби Утул.

- Решил поучить вас хорошим манерам, - усмехнулся Толео, - А то вы, похоже, совсем одичали в этой глуши.

- Я доложу об этом Владыке! - не унимался начальник заставы.

- Да хоть семи старшим богам! - расхохотался Катимай.

Вдруг от толпы порубежников отделился один из бойцов одетый не так, как все прочие, а словно в шутку наряженный в драные лохмотья. Он подбежал, согнувшись, к начальнику заставы и тронул за стремя:

- О, рука моей судьбы, а ведь это тот злодей, что помешал нам разделаться с мятежником и зарезал верного тебе Атаба.

- Что?! - гневно сверкнул очами Таби Утул.

- Да это он! Хоть было темно, как во чреве вороной кобылицы, я узнаю его!

- Он отпустил Бритву?

- Так точно! Он!

Таби Утул бросил злобный взгляд на Толео Катимая:

- Это правда? То, в чем обвиняет тебя мой человек?

- А разве уже настали Дни Конца Закона? - Толео приподнялся в стременах и поудобнее уселся в седле, понимая, что теперь ему предстоит дуэль словесная. - И грязное охвостье, всякая подорожная рвань, может обличать благородного и знатного господина?

- Говори! - начальник заставы побледнел от гнева.

- Так вроде я и не молчу, - усмехнулся Толео.

- Отвечай!

- А о чем ты меня спрашиваешь?

- Ты отпустил Бритву?

- Степь – широкая, а я ему – не господин. И с какого боку ему тут ошиваться?

- Я специально выслал ему навстречу моих людей, переодетых бродягами, чтобы избежать приграничного конфликта, - цепенея от злобы, шипел Таби Утул. - Они ждали его в Долине Песчаных Дюн трое суток. И когда он появился с малой охраной, перебили его подручных и схватили злодея! А ты! - начальник заставы потряс луком. - Ты его отпустил!

- Почему же глава мятежников оказался здесь, да всего лишь с горсткой людей? - презрительно скривился Толео Катимай, его уже стала утомлять беседа с провинциальным выскочкой.

- Да потому, заносчивый ты сопляк, что Бритва рассчитывал сговориться с придворными царства Укитан, чтобы общими силами одолеть нашего Владыку! И ему не с руки было двигаться большим отрядом, дабы не привлечь нашего внимания и не испугать будущих союзников.

- Может, отрубить уши этому болтуну? - флегматично спросил Катимай верного Су и тот прыснул в кулак.

- Ты избавил от законного наказания мятежника – врага престола! - Таби Утул скрежетал зубами. - Знаешь, что тебе грозит?

- Мне бы грозили летящие из твоего зловонного рта липкие слюни, но по счастью я нахожусь от тебя на приличном расстоянии.

Бойцы посольского конвоя расхохотались. Грохот из пропыленных в дороге глоток и хриплый кашель разнеслись, как эхо, в дальних горах. От этого грохота лошади приседали, гнули шеи и трясли гривами. Толео Катимай тронул повод и посольство двинулось по имперскому тракту прочь от заставы Скал.

Глава 3

Интрига закручивается

Когда пыль за конвоем рассеялась и дорога опустела, порубежники собрали с земли отрубленные наконечники копий и отправились в казарму насаживать острия на древки, Таби Утул слез с коня и подозвал к себе того самого бойца, что обличал Катимая.

- Ос, пойдем со мной.

Они миновали ворота и скрылись за частоколом. Начальник заставы пригласил бойца в свой дом. Они уселись за стол, и Таби Утул плеснул в глиняные чаши кислого горского вина. Ос выпил одним глотком и утерся грязным рукавом хламиды.

- Слушай сюда, - начальник заставы снял шапку и почесал сияющую лысину. - Как там зовут этого проныру, который знал о перемещениях Бритвы?

- К мятежникам нам возвращаться нельзя! - испуганно захлопал глазами Ос.

- Я спрашиваю, как его зовут? - чеканил каждое слово Таби Утул, теребя свои уши, распахнутые, как крылья летучей мыши.

- Цук, его зовут Цук.

- Возьмешь его и пару самых резвых лошадей.

- Зачем?

- Слушай сюда, тебе сказали!

- Воля ваша, господин.

- Вы должны обогнать конвой Катимая и раньше них прибыть в столицу.

- В столицу? Там жизнь не дешевая…

Таби Утул отвязал от пояса расшитый бусами кошель и бросил на стол. Темной тенью мелькнул над столом рукав хламиды и кошель исчез в мгновение ока, словно его и не было никогда. Только дрогнуло пламя в светильнике.

- На первое время хватит.

- А потом?

- Вы поедете к Святейшему Кара-Буа…

- К Владыке? - в ужасе выдохнул Ос.

- Не перебивай, - и начальник заставы ударил шпиона ладонью по лбу так, словно прибил комара.

- Но ведь нас не пустят дальше дворцовых ворот. Как же! Не очень-то хочется заживо гнить в тюремной яме.

- Я дам тебе письмо для одного человека при дворе.

- Кому?

Таби Утул снова ударил шпиона по лбу:

- Этот человек – Старший Советник Пый.

- Большой человек, - Ос инстинктивно заслонился рукавом, но Таби Утул только почесал свою шишковатую голову и тихо молвил:

- Да.

- И что дальше?

- Он имеет влияние на весь Придворный Совет. Впрочем, тебе это знать не обязательно. Твое дело доставить ему письмо. Но самое главное – вы с Цуком должны прибыть туда раньше конвоя. Слышишь?

- Слышу, рука моей судьбы, но ближний ли свет?

- Дорога дальняя, поэтому я и велел взять тебе Цука он знает короткую тропу, она выведет вас прямо к Белой Реке.

- Что-то я никогда не слышал ни о какой дороге. Испокон веку все ездят по имперскому тракту и дальше через степь.

- Это потому, что краткий путь ведет по Черному болоту.

- Боги? Дак оно аж со времен потопа считается непроходимым! Все об этом знают. И старики так говорят!

- Потому, что твои старики – дурни. Они поселились в этих краях лет сто назад, а прежде здесь была окраина земли ванов, и через болото была проложена гать. Со временем старую дорогу ванов засыпало песком, а гать осталась. Она, конечно, не та, что прежде, но проехать там можно и Цук этим путем не раз хаживал.

- Черное болото. Вот те на! Это все равно, что спускаться в Бездну Крови. Не знаю, где там ездил Цук, может он и сочиняет…

Ос хотел кое-чего прибавить к тому, что им было сказано, рассчитывая получить еще немного подъемных на дорогу, но начальник заставы снова шлепнул его по лбу.

Когда шпион ушел, начальник заставы сел писать письмо. Гнев так и клокотал внутри, как лава в жерле вулкана. Ему сорокалетнему, закаленному в боях воину, приходится сносить насмешки какого-то мальчишки. Два десятка лет просидел Таби Утул на дальнем рубеже. В столице поднимались и рушились династии, проворные люди наживали целые состояния, получали чины и земли, а он видел перед собой только бесконечную чреду скал, да стада вонючих коров и грязных овец, пастухов, да погонщиков верблюдов. Жил на мелкую мзду.

Старший Советник Пый с которым они когда-то в юности вместе поступили в имперскую гвардию был уже одним из десяти первых людей в государстве, а он – Таби Утул гнил на задворках в пыли и навозе, среди безграмотных бойцов-порубежников и диких табунщиков. Конечно, была опаска, что Пый припишет все лавры себе. Эта мысль так встревожила начальника заставы, что он на минуту перестал чертить клинышки знаков на пергаменте. Но была тут все же одна хитрость. Толео Катимай – прославленный воин, первый меч империи. Связываться с ним – себе дороже. Стало быть, Пый захочет кем-то прикрыться, чтобы подтвердить свидетельства против Катимая, и наверняка призовет Таби Утула для дачи показаний.

- А уж мне бы только выбраться в столицу, - скрипнул зубами Таби Утул и вдруг испуганно огляделся по сторонам. За окном бойцы, закрепив наконечники, проверяли копья в пробных схватках. Сухо стучали древки.

Да, манила столица тщеславного начальника заставы. Кем бы он был, если бы не одна досадная оплошность, которая стоила ему завидной доли. Которая опрокинула его в эту зловонную яму глухого провинциального порубежья. Сбросила с золотых небес придворной неги. От злости, Таби Утул снова скрипнул зубами.

Тем временем Ос, отсчитав из кошелька примерно треть монет, замотал их в тряпицу и зашил в подкладку хламиды. Потом сходил на конюшню и велел подготовить по приказу начальника двух самых резвых лошадей.

Посверлив пальцем в ноздре, Ос высморкался, и пошел искать Цука. Тот, как обычно, резался в кости с порубежниками свободными от службы.

- А Ос! - заметил тот приятеля издали. - С чего это лоб у тебя такой красный?

Бойцы на мгновенье отвели взгляды от сыромятной глади шкуры, где был опрокинут кубок, и этого мгновения Цуку хватило чтобы приоткрыть кости и сдвинуть их нужной стороной. Один из порубежников, мордатый горец, что играл с Цуком, рассмеялся, оскалив редкие желтые зубы:

- Видать побывал у начальника.

Бойцы заржали. Все гнусные привычки Таби Утула были знакомы им наизусть.

- Эй! - мордатый снова глянул на шкуру и увидел победную комбинацию соперника. - Опять твоя взяла, Цук! Да, пусть меня порвут болотные кикиморы, если я еще хоть раз сяду с тобой играть.

Цук с фальшивым смирением опустил глаза и прибрал к рукам чужие монеты.

- Что поделаешь, друг? Судьба. Одному повезет, а другого пронесет. Все дело в удаче.

- Да? - мордатый боец схватился за рукоять меча, - а мне кажется всему причиной, твои липкие ручонки.

Цук трусливо отпрянул назад.

- Эй-эй! - Ос заслонил растрепанным рукавом приятеля. - Он нужен начальнику.

- Ну, твое счастье, рябой, - покосился на Цука мордатый порубежник, - а то бы мы все посмотрели какого цвета твоя печенка.

- Напрасно обижаешься, друг, - Цук поспешно запихивал выигрыш за пояс. - Пришла пора неудач, тут уж хоть плач, хоть не плач, не откладывай на потом, заливай горе сладким вином.

- И то верно, - сказал один из бойцов. - Пора промочить глотку.

- От пыли все першит, - прохрипел мордатый. - И правда, пошли выпьем. Была нужда с дерьмом связываться.

Компания игроков распалась, и Ос поволок Цука на конюшню.

- Куда ты меня тащишь? - оказавшись на безопасном расстоянии от стражей, Цук выдернул край рукава из цепких пальцев приятеля.

- А вот это видел? - Ос подбросил на ладони звонкий кошель.

- Досталась сласть, отрывай пошире пасть, - оскалился Цук.

- Ты пока пасть свою прикрой. Эти монеты еще заработать надо.

- Об чем речь?

- Начальник сказал, ты знаешь путь через Черное боло…

Ос не успел договорить, Цук захлопнул ему рот грязной ладонью и сделал страшные глаза.

- Помалкивай!

- Чего? - Ос вытер рукавом губы и сплюнул. - Ты где свои ручищи держишь, у мерина в заднице?

- Помалкивай! - повторил Цук.

- Ну раз ты у нас весь такой секретный, - Ос приник к самому уху приятеля, заслонил рот ладонью и начал что-то быстро нашептывать. А еще примерно через полчаса они уже гнали коней во весь опор в сторону Черного болота.

Глава 4

Пророчество в Храме Грядущего

Позади остались предгорья. Исчезла прохлада редких рощ. И снова ровная, как стол степь, под глубоким лазоревым небом, потянулась вокруг на тысячи шагов, куда хватало глазу.

На курганах ветер трепал седые гривы пастушьей повители, а среди пожухлой прошлогодней травы уже пробивались мелкие желтые цветы, похожие на звезды.

- Путь до столицы не близкий, - обернулся в седле Катимай, - предлагаю заехать к давнему приятелю моего покойного отца – настоятелю Храма Грядущего, мудрому старцу Роху.

- Это дело, - потер руки Су.

- Уже оголодал? - усмехнулся Катимай.

- Сколько едем! Аж, живот к позвоночнику присох.

- Быть того не может! Ты же трескал за троих в харчевне.

- Да, когда это было? Еще на рассвете, а теперь – глядите, солнце клонится к верхушкам скал.

- Вот с такими и приходится иметь дело, - Толео обернулся к попутчику. Го Хэн усмехнулся.

- Жрецы Роха умеют приветить гостей, - развивал свою мысль Су, - у них пища постная, зато обильная, а священное вино Сато – луче его вы и в жизни не пробовали.

- Похоже, этот храм – стоящее место, - кивнул Хэн.

- Я проводил там почти каждое лето, после смерти отца, - глаза Толео вдруг подернулись туманом печали.

А вдалеке уже виднелось белое, пенное кружево вишневых садов. Посреди аллеи, еще во времена ванов, была проложена дорога, мощенная круглым морским камнем. Говорят, тогда Западное море доходило почти до столицы. И озеро – Дзайсан – всего лишь лужа, что осталась со времен Великого Потопа.

Кавалькада миновала высокую бревенчатую арку. Во дворе путники оставили коней на попечение конвоя и вошли в храм. В благоговейной тишине миновали Молитвенный зал с двенадцатью колоннами, крытую веранду Изобильного Сокровища, открытую колоннаду Пяти Великих Сущностей и башню Мудрости. Встречая по пути только каносских боевых жрецов, что почтительно склонялись перед гостями, троица вошла в Пресветлый Зал Святого Грядущего. Здесь их встретил сам настоятель.

- Здравствуйте, дети мои, - старый Рох поднялся с кресла. - Кого это направили к нам дороги Судьбы?

- Это я, отче, - поклонился Катимай.

Лицо старика дрогнуло:

- Малыш Толео. Подойди ближе. Боги в милости своей почти лишили меня зрения на старости лет, чтобы я не видел больше зла и беззакония, творящегося на этой земле. Подойди, я обниму тебя. Хотя я и ослаб глазами, каждая клеточка на моей коже помнит тебя.

Старик провел высохшей морщинистой рукой по светлым волосам Катимая. Суровое, словно вырезанное из гранита лицо воина, вдруг дрогнуло, как теплый воск. Сквозь сталь обличия пробился, как солнечный лучик в непогоду, совсем детский взгляд, который был когда-то у маленького Толео.

Седой Рох прижал Катимая к своей груди:

- Ты надолго?

- Нет, отче.

- Жаль.

- Спешу в столицу.

- Была нужда…

- Я должен доложить Владыке…

- Я так понимаю, переговоры закончились ничем.

- Да, отче.

- Этого следовало ожидать. Узурпатор надоел всем.

- Отче!

- Ты еще не познал подлости его двуличия. К сожалению, думаю, у тебя еще все впереди.

Катимай поклонился.

- Ну, полно, - старик широко развел руки. - Довольно разговоров. Прошу дорогих гостей к столу.

- Вот это дело, - шепнул Су на ходу Го Хэну.

Хэн криво усмехнулся.

Пока жрецы накрывали на стол, а Су Накаур, причмокивая от удовольствия, снимал пробу с ароматных варений и парений, южанин Го Хэн попросил наполнить для себя ванну, чтобы омыть тело после дальней дороги.

В это время старик Рох увлек за собой Толео в дальнюю комнату, предназначенную для вед грядущего. Посреди темной каменной башни в огромной гранитной чаше пылало пламя. Оранжевые всполохи взметались, рассыпая пригоршни искр в полумраке.

Рох взял Толео за плечи. Воин опустился перед старцем на колени. Ветер, гулявший по коридорам храма трепал полы белой накидки настоятеля. Вдруг в незрячих глазах Роха затрепетал нездешний свет, пламя жертвенного огня поднялось к самому потолку, ударилось о сводчатую кладку и посыпалось искрами на плечи и седую голову старика.

- Знаешь ли ты, юноша, легенду о Вестнике Судьбы?

- Нет, - покачал головой Толео.

- В древних скрижалях сказано, что эра беззакония не может длиться вечно. Узурпатор, подлостью захвативший трон, обманом покоривший народы и ввергнувший людей в нищету, будет низвергнут. Ибо каждый из нас живет трудом! Так завещали нам древние ваны. Моряк ведет корабль, рыбак достает из невода рыбу, поэт творит, хлебороб пашет землю, воин должен защитить их от зла и несправедливости.

- Но я поклялся в верности Владыке.

- Тише, - старец наложил сухую ладонь на уста юноши. Толео почувствовал легкий запах лаванды и сушеных степных трав – запах детства.

- Когда ты родился, с небес спустился Дух Грядущего и наложил тебе на уста свой палец, но перед этим он рассказал тебе все, что написано у тебя на роду. Ты помнишь это?

- Нет, отче…

- Конечно. Ты не помнишь. Потому что, когда он отнял своей палец от твоих уст, то Дух Забвения снизошел на тебя и скрыл от тебя Грядущее, чтобы у тебя был выбор. Но это было. И в память об этом у тебя, как и у каждого из нас осталась ложбинка на верхней губе.

Старец улыбнулся.

- Пока ты еще спишь, мой мальчик, но взор твой станет ясным стоит тебе лишь заглянуть в собственную душу. Кто смотрит наружу – видит лишь сны, кто смотрит в себя – пробуждается.

Рох погладил светлые волосы Катимая.

- Далеко на Севере есть река Ирей, - продолжал старик. - Надлежит миновать провинцию Ига и пройти по краю Восточные земли, чтобы достичь ее. На берегах этой реки обитают племена и роды наших предков – ваны и асы.

- Зачем ты говоришь мне об этом? - Толео поднял взгляд на старца.

Голубые бездонные глаза Роха словно сквозь лицо воина смотрели в грядущее и старик тихим, чуть надтреснутым голосом, продолжал:

- Есть в тех Северных землях большая река Обэ, которая берет свое начало в ледниках Рипйских гор и рассекает Великую равнину и Великий лес. Она несет свое нижнее течение до озера Дзайсан, на берегах которого расположена столица Империи полуденной степи. И когда идут проливные дожди и случается весенний паводок, река эта разливается и затопляет берега, становясь подобна морскому заливу. И в эти дни старики, что еще застали времена Потопа, вспоминают то страшное время, когда Небесная твердь обрушилась на Страну Северного Ветра, где жили наши предки. И стала плодородная земля – ледяным полем, а зеленые сады и апельсиновые рощи – стали снежными торосами. Когда же солнце растопило льды и воды Великого Потопа сошли, обнажилась степь и наполнилась стадами, которые дали жизнь новому роду людей.

Легенда гласит, что однажды придет с Севера Вестник Судьбы. Он избавит землю от жестокого узурпатора и сделает людей счастливыми. Теперь ты знаешь, что делать, когда тебя вытеснят на край жизни и будут гнать, как дикого зверя. Выбор за тобой.

Толео вздрогнул и поднялся с колен. Он словно очнулся от сна. Старца не было рядом. Только пламя рассыпало искры по ветру.

Глава 5

Выбор пути

На рассвете посольский конвой выбрался на имперский тракт и двинулся дальше – к столице. На душе у Катимая было неспокойно. Верный Су заметил, что обычно собранный и взведенный, как пружина, его хозяин стал вдруг расслаблен и вял, как после неудачного сна накануне сумерек.

- Что случилось, рука моей судьбы? Или старый настоятель увидел что-то плохое в Грядущем?

- О хорошем и говорить не приходится, - как-то невпопад ответил Толео. - Война на пороге.

- Добрый воин должен с радостью принять такую весть, - откликнулся Го Хэн.

- Н-да, - пробормотал Толео.

- И все-таки я чую, сердце у вас не на месте, господин, - Су подъехал почти вплотную к Толео, их стремена звякнули, соприкоснувшись.

- Так и есть, - вздохнул Катимай.

- О чем вы задумались? Поделитесь с верным слугой. Сколько раз я помогал вам дельным советом. Не вы ли говорили, что о хитрости моей после смерти сложат легенды?

- Да, ты сшит из ума, Накаур.

- Так в чем же дело?

- Дело в том, дружище, что в столице нас могут поджидать серьезные неприятности. И вот я думаю…

- О чем?

- Думаю… Не следует ли повернуть коней и мчать прочь от столицы во весь опор к дому Катимай, под сень моих родных черных знамен? Не следует ли поднять всю тысячу воинов, что ожидают меня?

- Против кого? - насторожился Су Накаур.

- Вот именно, - печально вздохнул Толео Катимай. - Против кого?...

Позади них, на некотором расстоянии, скакали бойцы конвоя. Го Хэн, который ехал чуть сбоку, дернул повод и подъехал к Толео.

- Если мне позволено будет принять участие в разговоре, - учтиво начал южанин, - я бы сказал несколько слов.

- Прошу, уважаемый, - кивнул Катимай.

- Вы отправились с посольством в дальние края, и ваш император ждет вестей. Долг каждого благородного человека сначала выполнить возложенную на него прежде миссию, а уж потом думать о личном спасении. Разве я не прав?

- Золотые слова, - печально кивнул Катимай.

- Дворец Кара-Буа – настоящая мышеловка, - опасливо заметил Су. - И кто попал туда, останется до тех пор, пока пожелает Владыка.

- Нет таких замков, к которым умный человек не подобрал бы ключа, - беспечно усмехнулся южанин. - К тому же, разве не добавили тебе мудрости советы настоятеля.

- Да, - согласился Толео. - У каносских жрецов есть чему поучиться.

- Но…, - Су хотел было что-то возразить.

- Нет, дружище, - прервал слугу Толео. - Хэн абсолютно прав. Мы должны представить отчет об итогах посольства в Укитане. Теперь, когда я четко понял, что мне предначертано Грядущим, я должен до конца исполнить свой долг. Владыка щедро одарил меня землями и титулами. Поднял на вершину придворной жизни сироту, отец которого, хоть и благородной крови, но чужак – северянин. К тому же из племени асов. Мой долг повиноваться Владыке до конца. И я не отступлю более с этого пути, пока верность моя не станет оплатой священного долга перед делом Империи полуденной степи.

Сказав это, Толео Катимай отъехал немного вперед и двигался дальше по степи в одиночестве. Его товарищи и бойцы держались на почтительном расстоянии, понимая, что господину нужно собраться с мыслями и обдумать все как следует.

В сознании же Толео жил голос старого Роха – настоятеля Храма Грядущего и голос этот звучал все настойчивей:

- На Севере обитают могучие племена ванов и асов. Здесь о них почти ничего не известно, но ты Толео – потомок вождя асов. Твои белоснежные волосы словно сотканы из снега, а в серо-голубых глазах плещется ледяной северный ветер. Тебе следует отправиться в земли асов, чтобы найти там помощь. Когда придет время…

Глава 6

Черное болото

Свернув с имперского тракта, шпионы начальника заставы – Ос и Цук ехали какое-то время по голому простору, пока под копытами коней не застучали обломки старой дороги ванов. Кто и когда построил ее, было неизвестно. Старики баяли, что появилась она сразу после Потопа, но с тех пор ветры великой степи разрушили гранит и разметали каменную крошку по далеким пустошам. Только кое-где, точно куски древнего плато среди пастушьей повители и седых песков, прорезанные трещинами, виднелись серые плиты.

Уже сгущались сумерки, когда вокруг зашелестели камыши, предвещая близость самого страшного места в здешних краях – Черного болота.

Ос всю жизнь считал его непролазным и прежде тут не бывал. Ходили слухи о разной нечисти, что гнездится на топях.

Густой и зеленый, как мох, поднимался из глубин оврагов болотный туман, обволакивая всадников, словно норовил засосать их в трясину. Мокрая трава липла и обвивала ноги лошадей. Кони храпели и трясли гривами, чуя неладное.

- Что ты слышал об этих местах? - спросил Цук.

- Что сюда лучше не соваться, - Ос озирался по сторонам.

- Я как-то вел отряд стражников из столицы на заставу Скал этой дорогой…

- Ну?

- Троих мы потеряли во тьме. Вот тебе и ну!

- Так какого же лешего ты взялся за это дело?

- А что оставалось? В противном случае Таби Утул вздернул бы нас за ноги, чтобы подольше мучились.

- Твоя правда. Но еще неизвестно, что хуже…

- Да уж, прогулка не из веселых.

- Тогда погоняй свою клячу, быстрее выберемся.

- Э нет. Торопиться нельзя, иначе сразу окажешься в трясине. Тут надо держать ухо востро и следить за каждым шагом. Еще неизвестно с чем придется столкнуться…

- Ты это о чем? - насторожился Ос.

И тут в небе ахнуло. Шпионы вздрогнули. Ветер резким рывком чуть не сорвал с голов шапки. Тучи в сером небе сбивались в одну могучую черную волну, которая вскоре захлестнула собой весь простор до горизонта. Медленно прокатившись над топями и вернувшись назад эхом, снова прогремел гром. Постепенно вокруг стемнело, и едва можно было различить, как вдали опускается тонкая завеса дождя.

- Вот же влипли, - пробормотал Ос. - Ты уверен, что не следует торопиться?

- Да теперь уж кто его знает…

Тростник становился все выше. Тонкие холодные стебли хлестали по лицам. Черная жижа хлюпала под копытами коней, и скоро холодные капли забарабанили по спинам так резво, что шпионам пришлось накинуть капюшоны.

Вдали темнели лощины, заполненные черной водой. Цук старался держать направление, двигаясь по плоским, поросшим травою, кочкам. Однако конь его то и дело оскальзывался и тогда густые липкие брызги летели в лица наездникам.

Горизонт совсем стал непроглядным. Именно оттуда надвигался этот странный туман, подгоняемый стеною дождя. И вдруг откуда-то издали раздался странный звук, похожий на детский плач.

- Что это? - встрепенулся Ос.

- Кажется, ребенок кричит, - Цук поправил на голове капюшон и попытался оглядеться, - Ни пса не видно в этом зеленом мареве.

Сквозь свист ливня, шорох тростника и вой ветра откуда-то издали доносились жалобные рыдания, и вдруг показалось, что ребенок крикнул: «Помогите!»

- Что за дела? - Ос натянул повод.

- Не вздумай сворачивать с гати, - Цук схватил его за плечо.

Стало трудно дышать. Ос хватал ртом воздух. Сердце мчалось галопом. Он подождал, пока жужжание в голове утихнет, потом осознал, что оно вовсе не в голове. Возле него кружили жуткие, противные, болотные мухи. И снова где-то в овраге заплакал ребенок.

- Что там происходит?

- Мало ли! Тут и не такое случается. Будь осторожен.

- Буду. И ты тоже.

- Само собой.

В высоких тростниках, укрытых туманом, расплывалось все: и направление и время. И тут, зацепив его за кафтан, словно тень пронеслась мимо Цука. Шпион глянул вниз и обомлел, пола ткани была изрезана, точно по ней полоснули острыми кривыми когтями.

Цук издал горлом какой-то странный звук. Губы его шевельнулись, словно у беззубого старика, что пытается проглотить комок вымоченного в воде хлеба. Секунду казалось, что он вот-вот заплачет, беспомощно, как дитя в колыбели, но он кое-как справился с собой, и потянул из-за пазухи нож.

- Там что-то есть в тумане! - прохрипел Цук.

Тут и Ос заметил метущиеся среди дождя черные тени. Кто-то снова промчался мимо, грубо толкнув Оса в плечо. Конь испугался. Смятение нарастало. Туман катился, заливая все вокруг, и даже с близкого расстояния он казался таким же, каким они впервые увидели его, похожим на щупальца из мохнатого лишайника. Он быстро продвигался, и теперь было только две силы: тьма на небе и жуткое буро-зеленое марево вокруг. Сначала казалось, что туман лишь лениво ползет, но в природе есть такие явления, протекающие с плавной гипнотизирующей быстротой, как смерч, который кружит где-то вдали и вот уже сметает все на своем пути рядом с тобой.

Ос затравленно оглянулся, и лицо его вдруг стало, как у маленького ребенка. Кто-то закричал. И Ос понял, что кричит он сам. Горячая волна панического страха поднялась из груди и ударила в голову. Кадык судорожно задергался, и Ос понял, что до смерти напуган. Он открыл было рот, собираясь позвать на помощь товарища, но в этот момент хищные языки ядовитого тумана словно заползли внутрь него. Тени отпрянули и растаяли. Все померкло в глазах.

Когда Ос, очнулся, он лежал на спине, а над головой полыхали молнии. Цук, сидя в седле, отмахивался от кого-то невидимого боевым серпом. Лошадь Оса оступилась в темную лощину, и тьма пожирала ее. Конь храпел и вращал глазами от ужаса.

Ос ощутил страшный удар, доставший до самого глазного дна, а в основании черепа неустанно пульсировали отдаленные раскаты грома и подступающая боль. Перекатившись на бок, Ос оттолкнулся и сел на мокрой траве. Потом спрятал голову между коленей. Он ощутил неустойчивость мира еще до того, как распахнул глаза, словно земля сорвалась со своей оси. При первом же вдохе он почувствовал, будто кто-то вгоняет стальной клин между верхними ребрами левого бока, но, со стоном продравшись сквозь эту боль, все же с усилием открыл глаза. Горизонт качался. Левый глаз, должно быть, совсем заплыл, потому что смотрел как через щелку. Вторым Ос отчетливо видел, как его конь исчезает в темной трясине. При первой попытке встать, колени подломились, и Ос плюхнулся обратно – достаточно жестко, чтобы через грудную клетку помчались вибрации жгучей боли. Вторая попытка увенчалась успехом, и он обнаружил себя шатко, но стоящим на земле, которая ходила под ногами, как палуба корабля во время шторма. Ос медленно обернулся, шаркая ногами, и расставил их шире для равновесия. Волны тростника ходили под жуткими порывами холодного ветра.

Стоя спиной к трясине, Ос увидел прямо перед собой Цука, бросился к нему и вцепился мертвой хваткой в стремя. Цук пытался погнать коня вперед, но тот упирался и крутил головой, норовя укусить всадника за колено. Цук колотил пятками по конским бокам, иногда попадая каблуком по голове товарища, который сгибался внизу под ударами.

Наконец конь Цука пошел по гати все набирая скорость. Ос бежал, ухватившись за стремя. Теперь, когда Цук колотил его по голове, Ос понимал, что он просто хочет от него избавиться, чтобы лошади было легче бежать. Ос уклонялся от ударов, успевая время от времени проводить ладонью по лицу, смахивая потоки воды. Внутри черепа настойчиво звенели цикады, головная боль прочно угнездилась там и становясь отчетливее с каждой минутой. Ос ухватил пятерней затылок, но пальцы не нащупали признаков серьезной раны. Слава богам!

Цук уже не пытался избавиться от него, все внимание наездника было поглощено тем, чтобы рассмотреть в редких вспышках молний полотно гати. Больше всего Цук боялся, что конь свернет с тропы и они провалятся в черную хтоническую бездну, прикрытую водами Черного болота.

Ос сам изумился тому, насколько быстро накатила ярость. Он ненавидел в этот момент и Цука и начальника заставы и тварей из черной бездны. Пульсация в основании черепа вздыбилась. В глазах все раздвоилось, расплылось, а затем потемнело…Непонятный страх, неопределенный, будто ребенком оказался ночью в лесу, полностью завладел его душой. Холод в сердце, когда не знаешь, чего именно следует бояться, а меж тем звериный ужас углубляется и разрастается внутри.

Внезапно Осу показалось, что горизонт становится светлее и буро-зеленая мгла отступает, но мысли начали растворяться, тонуть в шуме, нарастающем в сознании, будто грохот горного обвала, несущегося сверху бурной лавиной. Черные тени снова множились, мир кружился. Оса била лихорадка. Ему не устоять на ногах, если только голова не взорвется прежде. Горный обвал приближался со шквальным грохотом, в такт со зверским буханьем в голове, а Ос не мог отвести глаз от конского бока, на котором под гнедой шерстью ходила селезенка. Ос не знал, сколько времени прошло. Казалось, дождь прекратился, но тогда откуда эти горячие капли, что катятся по лбу. Или это пот? Ос хотел закричать, но ощутил, что крик застыл в глотке и ноги подкосились. Грохот, и буханье…

Плашмя, всей спиной, с головой, идущей кругом от жесткого удара о землю, он рухнул, как подкошенный сноп. Ос уже балансировал на грани потери сознания – чувствовал, как оно откатывает, словно морская волна и остались считаные мгновения. Теперь он всей душой хотел одного, хотел, чтобы боль прекратилась. Свет маячил где-то над ним, но было уже поздно. Крик его безнадежно затерялся в грохоте обвала. С воем проносились черные тени сквозь голову навылет…

Что это было? Спасение? Оно рядом? Так близко? Бессмыслица какая-то, но спасение как-то связано с холодным стременем, что так приятно остужает висок.

Когда Ос снова открыл глаза, серое небо было разорвано ветром и сквозь клубящуюся дымку развеянных туч пробивалось мутное солнце. Цук сидел рядом, положив голову товарища на колени. Ос касался щекой холодной глади голенища.

- Я думал, ты меня бросил? - Ос едва разлепил пересохшие губы.

- Бросишь такого, - усмехнулся рябой. - Ты вцепился в подпругу, как клещ.

- Что это было?

- А пес его знает. Говорил же – опасное место.

- Будь оно проклято.

- Ладно, хватит валяться. Мой конь отдохнул и до столицы отсюда рукой подать.

Ос с трудом поднялся. Ноги ходили ходуном. Цук вскочил в седло и помог товарищу взобраться на конский круп.

- Кстати куда ты запрятал монеты? - усмехнулся Цук. - Я обшарил тебя с головы до ног.

- Монеты еще надо заработать, - Ос обхватил товарища сзади. - Ну, погоняй.

Конь быстро пошел наметом. Еще до заката они подъехали к задним воротам и один из городских караульных, прочитав подорожную, проводил их до зиккурата Владыки.

Потом Ос и Цук долго пререкались с дворцовыми стражами, пока наконец один из часовых не решился позвать Старшего Советника Пыя. Пришел тощий старик с редкой седой бородой. Холодным взглядом смерил он двух шпионов. Однако увидев на послании печать начальника заставы Скал, махнул им рукой и повел в Тайную комнату, чтобы начать допрос.

Глава 7

Блеск столицы

Лоза – живое существо, как и человек. У нее есть корень, и, когда приходит зеленая весна, прямо на глазах поднимается из влажной земли росток. Но у людей издавна повелось не так, коль умирает человек, то второй раз не возвращается к жизни.

Так думал Толео Катимай проезжая южную окраину, еще совсем недавно бывшую обширным полем битвы за трон. Здесь, на этих землях, сейчас уже распаханных крестьянами, сходились в отчаянной сече многотысячные рати, коих теперь и не собрать. Выбеленные ветрами сгинули черепа воинов. Растащили бродяги боевые мечи и панцири старинной выделки, но на сгоревших засеках, стоило брызнуть дождю, снова пробивались зеленые ветви.

- Вот, что я решил, - Катимай обернулся к слуге.

- Что, рука моей судьбы? – встрепенулся Су, предчувствуя недоброе.

- Знаю, как тебе не терпится распушить свой хвост перед столичными красотками и попотчевать их сказками, которые ты, растопырив уши, собирал по всему свету, но…

- Но? - Су тряхнул рыжими вихрами, в глазах его сверкнула тоска.

- Но тебе придется остановиться на ночь здесь в предместье. Вон видишь – постоялый двор. Там и заночуешь. А утром жди от меня вестей. Если же послания не будет до полудня, седлай коня и скачи, что есть духу в дом Катимай, под защиту черных знамен.

- В жизни такому не бывать, чтобы я бросил своего господина в столь щекотливом положении! - вдруг возмутился Су. - Я хоть и ваш слуга, но сын благородных родителей, из дома Накаур. Мой род не такой древний как ваш, но все же…

- Хватит, дружище, - и Толео положил свою тяжелую длань ему на плечо.

Су глянул в холодные, стальные глаза Катимая и поник головой.

- Надеюсь, мне вы не станете указывать, как распорядиться своим будущим? - с улыбкой слегка поклонился Го Хэн.

- Нет, вы вольны ехать со мной прямо ко двору. Уверен, вам ничего не грозит. Я представлю вас Придворному Совету, как случайного попутчика. А пока Владыка не примет решения на ваш счет, вы можете остановиться в моей столичной резиденции сколько потребуется.

- Душевно признателен, - еще раз поклонился Хэн.

- Вот и славно, как же замечательно все устроилось! - язвительно заметил Су Накаур и пришпорил коня. Но отъехав на изрядное расстояние, он все же еще раз оглянулся. Толео заметил, что в глазах слуги блеснули непрошеные слезы. Парень отвернулся и помчался галопом к постоялому двору, окна которого призывно сверкали вдалеке. В таких пристанищах останавливались те, кому не хватало денег на столичное жилье, но кто опасался ночевать в хибарах окраин, где гостя могли запросто не только раздеть, но и зарезать, а труп выбросить в отвальную яму.

Толео Катимай пришпорил коня. Хэн последовал за ним на своей рослой лошади, которыми так славились конюшни Укитана. Вдали показалась гладь озера Дзайсан. И вот уже валы и стены столицы.

Северные предместья еще не были надежно укреплены, там были сделаны только редкие засеки, а здесь на юго-востоке жители успели восстановить городские стены. И теперь еще были заметны следы поспешности при строительстве. Нижние слои сложены были из разных и кое-где даже необтесанных камней, их укладывали в том виде, как доставили из каменоломен. Много также было вложено в стену могильных плит и блоков, приготовленных ранее для других целей. Окружную стену сильно расширили, по сравнению с прежней. Поэтому пригодный для строительства материал в спешке приходилось брать, где попало. По приказу Владыки работы велись и в оставшейся, еще не укрепленной части города.

Внутри стен для скрепления плит не было заложено ни щебня, ни глины, но огромные прямоугольные каменные плиты были плотно подогнаны друг к другу и с внешней стороны скреплены металлическими скобами. Правда, пока высота стен была равной только половине той величины, что задумал Владыка, ибо он рассчитывал впоследствии возвести вокруг всей столицы преграду, настолько высокую и широкую, чтобы ни один неприятель даже помыслить не смог о нападении.

Возле юго-восточных ворот, воин Толео показал стражникам подорожную и конвой втянулся под сень высокой каменной арки. Пошли лабиринтами узкие улочки трущоб, потом зачастили здания почище. И вот распахнулась, окрашенная светом факелов, одна из площадей столицы.

Добротные каменные дома на главных улицах, застывший кубами гранит на железных распорках. Покатые крыши. Сытые городские собаки. Приветливый свет фонарей у крыльца харчевни или веселого дома. Пустоглазые, сонные, сытые лавочники пьют сладкое вино за выскобленными до блеска столами и по старой привычке перемывают косточки соседям. Снова и снова обсуждают то, что прокричал глашатай на площади сегодня днем, чтобы назавтра все это забыть и обсуждать свежие новости, совершенно упустив из виду, что каждый день только и делают, что переливают из пустого в порожнее. Что в этих сонных глазах, что на слюнявых языках – одно и то же: тухлая подноготная вельмож, цены на хлеб, налоги, байки про злых духов, колдунов, да заговоры. Столичный блеск. Свет луны, отраженный в выгребной канаве.

Не доезжая до площади Радости, кавалькада свернула в одну из боковых улочек. Столичная резиденция Толео – двухэтажный дом литого гранита. Дверь из тяжелых досок, окованная медью. Черные знамена дома Катимай.

Прибежали радостные слуги. Все знали – приехал господин – жди награду. Толео был щедрый хозяин. Одна из служанок повела Го Хэна в гостевую комнату.

Катимай поднялся к себе в опочивальню. Пока переодевался, в окна глазела нахальная луна. Печаль томила Катимая. Он понимал, что, несмотря на поздний час, его ожидают во дворце. Владыке уже доложили от ворот о возвращении посольства.

Поверх кафтана из белого имперского шелка Толео облачился в черные доспехи дома Катимай с пунцовыми шнурами, подвязал под подбородком тесьму медного шлема с соколиным пером на навершии и опоясался большим мечом, малый заткнул за пояс на спине, возле поясницы. Оба эти меча были дороги ему. Сжимая их в последний миг – так он хотел принять смерть, если доведется.

Большой меч – Жало, длиной в два локтя, из небесного железа, был фамильной ценностью дома Катимай. Этот клинок подарил Толео покойный отец, когда был еще жив. Малый меч, прозванный Когтем, длиной всего в три ладони, ему вручил старый и отважный воин Хуримвой после того, как треск барабана объявил о падении Руна, последнего оплота низложенной династии.

По ночным улицам Толео Катимай и Го Хэн отправились во дворец Владыки – Святейшего Кара-Буа. Уже улеглись лавочники из Глиняного квартала, а ремесленники с Медной улицы видели десятый сон, когда двое благородных господ, распугивая полуночных псов, выехали неспешным шагом. Гулкое эхо от стука копыт по мостовой отражалось от стен домов.

Дворец Владыки – почти в самом центре столицы, сразу за площадью Радости – высокая ступенчатая пирамида – зиккурат, построенная еще во времена легенд, предками ванов. Именно от нее и начал расти когда-то весь город. Для чего была построена пирамида и кто ее возвел, навсегда осталось загадкой. Древние строители перед тем, как оставить эти места, разрушили зиккурат изнутри, и многим поколениям каменщиков пришлось продалбливать внутри ходы, подобно муравьям. Теперь дворец представлял собой огромный лабиринт, и никто точно не знал всего плана тайных ходов и коридоров, которые были в нем. Отдаленные комнаты хранили в своих стенах замурованные останки каменотесов и архитекторов, которые унесли в могилу секрет новой планировки.

Святейший Кара-Буа мерил широким шагом пространство церемониального зала, когда вошли стражи.

- Владыка, - сказал один из них, - посланец Катимай прибыл во дворец. С ним чужестранец.

- Чужак? Посол из царства Укитан?

- Нет. Какой-то воин, что хочет поступить к вам на службу.

- Катимая – ко мне. А чужак пусть ждет.

- Все коридоры и комнаты на входе проверены, - поклонился начальник стражи.

- Лишних людей нет? - спросил Владыка.

- Никак нет. Мы можем идти?

- Да-да, он почувствует малейшее наблюдение. Этот малый чуток, как рысь. Нам никто не должен мешать.

Стражи с поклоном удалились.

Внизу, у главной лестницы Катимая уже встречал старый воин Хуримвой:

- Сколько же мы не виделись, мой юный друг, - старик распахнул объятия и прижал Катимая к своему необъятному пузу. - Да ты стал настоящим мужчиной. В нашу последнюю встречу, ты был тонок, как лоза, а теперь едва не раздавил меня своими стальными лапищами.

- Прошу прощения, - поклонился Толео.

- Кто это с тобой?

- Мой друг – Го Хэн, он прибыл из южных краев, чтобы поступить на службу к Владыке.

- Похвально, весьма похвально.

Старый Хуримвой подкрутил седой ус. Он считал Толео любимчиком Владыки, и всячески пытался подольститься к Катимаю. В свое время Хуримвой служил еще низвергнутой династии, но потом, когда в силу вошел Кара-Буа, переметнулся на его сторону. Хуримвой так старался завоевать доверие нового хозяина, что не щадил жизни в усобице и осадил прежнего императора с остатками верного войска в последнем оплоте за стенами Руна. Однако Кара-Буа не верил Хуримвою и прислал к нему своего доверенного воина – юного Толео из дома Катимай. Тогда-то старик и подарил Толео один из лучших своих клинков – смертельный малый меч, прозванный Когтем. И с тех пор всячески опекал Толео.

Вот и теперь поспешил завести разговор о результатах посольства.

- Ну как съездили, молодой человек? Пришлись ли тебе по душе смуглые красавицы Укитана?

- Они словно утренняя лоза, гибкие и свежие, - улыбнулся Катимай.

Старик плотоядно расхохотался, капая на пол слюной.

- Что же? Даст их двор нам подкрепление против мятежников?

С тех пор, как Бритва – сводный брат Хуримвоя пошел против трона, старик всячески пытался подчеркнуть свою лояльность Владыке. Если бы судьба улыбнулась Хуримвою, он бы закопал Бритву живым на глазах у Святейшего. Больше всего старый пройдоха опасался интриг Придворного Совета, ждал, когда начнется война, чтобы отбыть из дворца, пропитанного ядом сплетен и преспокойно попивать сладкое вино где-нибудь на степном просторе, подстелив под старые кости мягкий войлок и подложив под бок младшую дочку какого-нибудь мятежника.

- Так что же? - переспросил старик, заметив, что Толео медлит с ответом.

Однако рассказать подробно о своей поездке Катимай не успел, глава дворцовой стражи окликнул его:

- Толео-но-Ара из дома Катимай, тебе надлежит немедленно предстать перед Владыкой Империи полуденной степи – Святейшим Кара-Буа.

- Потом, старик, - Толео хлопнул по плечу Хуримвоя и направился вверх по лестнице.

- Со мной воин из южных краев, - обратился Катимай к начальнику стражи, - он хотел бы продать свой меч Владыке.

- После, - отмахнулся страж. - Тебе следует быть одному.

Толео тронул за плечо Хуримвоя:

- Уважаемый, присмотри за моим товарищем.

Толстяк махнул своей мясистой лапой:

- Не переживай, он узнает имперское радушие, - с этими словами старик обхватил громадного Го Хэна за талию и повлек к столам, уставленным разной снедью и высокими кувшинами.

Начальник стражи проводил Толео к дальним покоям и, почтительно поклонившись, удалился. Заскрипели половицы. Качнулись волной портьеры. Пришлось миновать несколько рядов гладкой и пышной ткани, и вот Катимай увидел Владыку.

Так же, как Толео, Святейший Кара-Буа был рожден от северянина и местной женщины. От отца он перенял светлую кожу и русые волосы, теперь ставшие совсем седыми, а от матери глубокие карие глаза.

В прежние времена Кара-Буа была поручена охрана одного из старших Смотрителей. В государстве полуденной степи, Смотрители наблюдали за всеми делами общества, включая надзор за правителями, а также они находились при войске во время похода и даже могли заключать под стражу царей. Смотрители отвечали за внутреннюю безопасность и контролировали исполнение всеобщего закона справедливости.

Кара-Буа был в великом почете у народа полуденной степи. Но вскоре Смотрители стали замечать, что он, не довольствуясь прежним простым образом жизни, стал носить золоченое платье, принятое при дворе в соседней Империи Желтого Дракона, нанял себе телохранителей, завел роскошный стол и стал проявлять признаки горделивой спеси.

Уже и в мелочах обнаруживал он, чего можно ожидать от него в дальнейшем. Нелегко стало простым людям получить к нему доступ, и его высокомерные повадки делали невозможным всякое общение с ним.

Со временем Кара-Буа еще более возгордился и, не будучи в состоянии скрыть свои настроения от приближенных, затеял заговор. Вначале он при помощи верных клевретов стравил династию правителей с союзом Смотрителей, а когда последние были повержены, повел войска и уничтожил правящий дом, сам усевшись на троне и объявив себя на земле – Владыкой, а на небе – равным богам и Святейшим.

Теперь он приветливо взмахнул рукавами увидев Катимая, который по молодости лет и, отчаянно желая ратной славы, примкнул в свое время к войску Владыки. И снискал себе в его рядах гордое имя – Первый меч Империи.

- Я рад тебя видеть, мой мальчик, - воскликнул Владыка.

Толео поклонился.

- Рассказывай с чем приехал, - Владыка указал воину на широкую лавку, а сам занял место в кресле под балдахином.

- Прости, Святейший, ничем порадовать не могу.

- Что так? Неужто двор Укитана в сомнениях?

- Скорее они уже приняли решение.

- Вот как?

- Да. Как падальщики ждут, чья возьмет.

- Надеются после одолеть ослабевшего победителя? - усмехнулся владыка. - А не думают ли они, что у нашей Империи хватит сил – и на мятежников, и на подлых соседей?

- Твоя правда, Святейший. Они узнают силу наших мечей.

- Но может быть, ты лукавишь, мой мальчик? И дело совсем в ином?

- Не понимаю, о чем вы, Святейший?

- Возможно, двор Укитана уже снюхался с нашим злейшим врагом?

- Святейший, - Толео набрался духу и решил рассказать Владыке о том, что случилось в дороге. - Дело в том, что… Рано или поздно слухи об этом докатятся до дворца от границы, поэтому лучше я сам… Я хочу поведать…

- О чем? - Владыка привстал с кресла, глаза его метали молнии. - О том, что держал в руках этого мерзавца – Бритву и упустил его?!!

Толео вздрогнул.

- Да-да, мне все известно. И благодари судьбу, что сразу же решил рассказать мне об этом, если бы ты промедлил еще хоть миг, не сносить тебе головы.

- Но…

- К счастью для тебя, верность я ценю больше расторопности. Хотя ты – воин, прославленный своей ловкостью мог бы и…

- Прости, Святейший.

- Пусть боги прощают – это их забота. Но я не хочу больше говорить с тобой.

Владыка махнул широким рукавом. Толео поднялся и на негнущихся ногах пошел прочь из комнаты. Но на пороге остановился:

- Что же мне делать теперь? Скажи и я навеки скроюсь в своем доме, вдали от столицы.

- Я решу твою судьбу, - Владыка отвернулся и закрыл лицо рукой, словно ему было больно смотреть на нерасторопного посла. - Сегодня же – святая ночь – празднество в канун Полной Луны. Не хочу лишать тебя этого развлечения после долгой дороги. Иди ешь и пей за моими столами. О том, что будет с тобой, я подумаю завтра…

Портьеры с шорохом сошлись за спиной Катимая, как морская волна над головой утопленника. Владыка рассудил верно: ожидание казни, страшнее самой казни.

После этого жуткого разговора Толео хотелось развеяться. Он спустился в зал церемоний и долго искал глазами старика Хуримвоя, чтобы отвлечься веселой беседой, но того нигде не было. Опасения Владыки насчет лишних ушей оказались не напрасны. Пористые стены дворца плохо хранили тайны, а престарелые фрейлины – те, что в молодые годы скрашивали досуг благородных господ, а теперь утратили былую гибкость – пробавлялись тем, что разносили по всему дворцу сплетни, как крысы разносят заразу. Хуримвой одним из первых узнал, что молодой Катимай попал в опалу.

Старик тут же поспешил скрыться от греха и покинул дворец, сославшись на то, что в его годы не пристало проводить ночи на балах и пирушках, а следует выпить козьего молока для хорошего сна и укрыться пуховой периной. Однако, вопреки всем завереньям Хуримвой отправился не к себе, а в один из домов на Веселой улице и вместо козьего молока припал к сосцам девицы, которая едва ли справила свою шестнадцатую весну.

Толео пошатался по залу среди холодных улыбок придворных и, хотел уж было отравиться в свою резиденцию, когда увидел в углу скучающего Го Хэна.

- Ты один?

- Да, - ответил Хэн, - Старик куда-то запропастился.

- Вот как…

- Замолвил за меня словечко перед Владыкой? - спросил южанин.

- Что? - Толео смотрел вокруг невидящим взором.

- Да-а, - усмехнулся Го Хэн. - Вижу, в дальних покоях Владыки прошла нешуточная гроза. На-ка.

И он протянул Толео чашу с вином. Тот жадно припал к кубку и одним глотком осушил его, затем наполнил снова.

- Вот даже как! - криво усмехнулся Хэн.

- А-то! - и Толео снова задергал кадыком.

Когда добрая половина вместительного кувшина перелилась в желудок Катимая, воин вытер губы рукавом и повел вокруг мутным взглядом. В толпе вельмож мелькали виночерпии и слуги. Придворные о чем-то степенно переговаривались, а в центре зала извивались гибкие тела танцовщиц.

Вдруг Толео заметил в центре круга девушку, которую прежде не видел во дворце. По виду ей нельзя было дать больше восемнадцати, и прибыла она в столицу из племени Восточных варваров, о чем красноречиво говорили ее татуировки. Голубая раковина из тех, что встречаются на побережье Западного моря, переливалась всеми оттенками лазури под правой ключицей, а на спине свивались в клубок драконы и змеи. На то, что путь в столицу ей дался не просто, указывала тонкая седая прядь в черных волосах.

Движения девушки плавные и грациозные зачаровали Толео. Он словно впал в транс и слегка покачивался сам в такт музыке. Или тут сыграло свою роль дворцовое вино многолетней выдержки? Как знать…

Когда танец окончился, а музыка стихла, Толео решительно направился к танцовщицам и успел ловко перехватить тонкое запястье варварки, прежде чем она скрылась за шторами гостевых комнат.

- Кто ты? - спросил Толео.

Девушка недоуменно посмотрела на храбреца, что позволяет себе подобные вольности по отношению к дворцовым танцовщицам и упрямо тряхнула жуковой гривой, как норовистая кобылица. Она хотела вырвать руку, но хватка Катимая, хоть и ласковая, была крепка.

- А ты, кто, неучтивый воин, что мешает девушке переодеться и привести себя в порядок после представления? - и она вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Толео заметил несколько дивных знаков, мелких как муравьи, словно они бежали по тонкой и белой коже девичьей руки.

- Я Толео-но-Ара из дома Катимай. А как твое имя?

- Яа, - спокойно ответила она, решив поскорее отвязаться от назойливого ухажера, и протянула ему, сложив лодочкой, свою тонкую ладонь.

- Тогда уж лучше так, - сказал Толео и привлек девушку к себе. На тонкой ее шее, прямо за ушком он рассмотрел маленькую голубую звездочку и поцеловал ее.

Яа вздрогнула и пристально посмотрела ему в глаза, потом улыбнулась на миг и тут же исчезла среди мягкого бархата портьер.

Глава 8

Тайная комната

После беседы с Катимаем Владыка вернулся в Тайную комнату, где его ожидал Старший Советник Пый. За портьерой, в темном углу томились шпионы начальника заставы – Ос и Цук. Владыка окинул посланцев пронзительным взглядом, словно хотел прожечь их насквозь.

- Значит, начальник заставы Скал считает, что этот воин снюхался с мятежниками?

Шпионы рухнули под ноги Владыке, пытаясь облобызать края его плаща. Кара-Буа презрительно растолкал их носками своих мягких сапог:

- Ну, зверье, я жду ответа?

- Святейший, - взмолился Ос. - Не казни послов. Что нам велено, то мы и передали.

- Но Таби Утул пишет, что вы были при этом! Когда Катимай освободил Бритву…

- Все так и было, - залопотал Цук.

- Святая правда, - подтвердил Ос, пытаясь снизу вверх, как пес заглянуть в глаза Владыке. - Он появился из мрака ночи и зарезал с полдюжины людей верного тебе Таби Утула.

- Но разве не мог воин оказаться там случайно? - спросил Владыка.

- Ночью? Среди Долины Песчаных Дюн? - заискивающе улыбнулся Ос.

- Он возвращался из царства Укитан.

- О, Святейший, так почему же он решил ехать на ночь глядя, пренебрегая опасностями дальней дороги, хотя мог спокойно спать после сытного ужина на мягких перинах, обнимая смуглых красавиц? И как раз в тот самый момент, когда мятежник Бритва отправился со своими бродягами искать союза при дворе Укитана? Очень уж много совпадений…

- Да, - Владыка обхватил большим и указательным пальцами острый подбородок. - В твоих словах есть крупица здравого смыла, звереныш.

- Лазутчики были при этом, но письмо писал Таби Утул, - Старший Советник Пый слегка поклонился. - Не лучше ли и его вызвать для допроса?

- Да-да, - заволновался Ос, валяясь в ногах у Владыки, - Катимай едва не прибил его и потоптал конями своего конвоя немало порубежников.

- Вот как? - встрепенулся Святейший Кара-Буа.

- Да, - продолжал шпион. - Начальник заставы хотел его допросить, но воин силой меча миновал порубежный кордон и скрылся. Тогда Таби Утул и послал нас к тебе о, Владыка!

- Эх, какого страха мы натерпелись дорогой! - добавил Цук, но Кара-Буа прервал его коротким и строгим:

- Молчать!

И отозвал в сторону советника.

- Думаешь, им можно доверять?

- Что взять с лазутчиков? Они продадут родную мать в веселый дом за пару монет. Я повторюсь: следует вызвать Таби Утула. Это его люди и ему держать за них ответ.

- Хорошо. Так мы и сделаем.

- А как поступить с этими двумя?

- Пусть пока посидят на казенных харчах.

- В яме?

- Зачем? Закрой их в каком-нибудь хлеву, пусть не зря жрут свой хлеб и присмотрят пока за скотиной. Навоз тоже нужно кому-то выгребать, - усмехнулся Владыка.

Старший Советник Пый кликнул стражей, те вытащили двух шпионов из Тайной комнаты и повлекли их темными коридорами. Когда шарканье ног, глухие удары и сдержанные вскрики утихли в глубинах дворца, Пый обратился к Владыке.

- Как бы там ни было, известия неутешительные…

- Да, - тень легла на лик Кара-Буа.

- Теперь мы с полной уверенностью можем сказать одно…

- Война неизбежна.

- Близятся Дни Конца Закона. Да сохранят нас семь старших богов.

- Боги благоволят сильным, слабым же не стоит ждать от них пощады, - по лицу Кара-Буа пробежала злая судорога.

- Как ответит за свой проступок Катимай? - спросил Советник Пый.

- Пусть при дворе думают, что Толео Катимай подвергся моей опале. Это мне на руку. Но у меня есть планы на его счет. По моим сведениям, войска мятежников покинули свое убежище. Война грядет и первый меч Империи мне еще пригодится. Но…

- Но? - встрепенулся Пый.

- Но мы должны быть готовы к любому облику, которое примет грядущее, – сказал Владыка. - Ты хорошо знаешь начальника заставы, пославшего этих шпионов?

- Он – мой старый приятель. Однако мы давно не виделись, я не могу отвечать за его слова.

- Пошли за ним. Возможно, вскоре он нам пригодится.

- Воля ваша, Владыка, - Старший Советник Пый поклонился и попятился к двери.

Глава 9

Урок фехтования

Утром Толео решил сходить к оружейнику, справиться насчет нового доспеха, что заказал перед отъездом в Укитан.

Вода студеной свежестью ударила по лицу и весело застучала капельками по стенкам медного таза. Толео обтерся чистым полотенцем и сделал несколько гибких и плавных, но точных боевых движений, чтобы скорее проснулось все тело. Облачился и отправился на улицу.

Первым кого увидел Толео, был старый Хуримвой. Тот, понурив голову, медленно и тряско тащился в седле домой после бурной ночи. Толео поднял руку, желая приветствовать старого товарища, но Хуримвой сделал вид, что не заметил его и, отвернувшись, проехал мимо.

После этой случайной встречи настроение Толео резко испортилось. Он отказался от утренней прогулки и вернулся в резиденцию. Поблуждал по саду, огляделся и присел на скамейку. Мысли его поглотил черный туман дурного предчувствия.

В это время из гостевой вышел Го Хэн:

- От таких угощений я скоро заплыву жиром, как старик Хуримвой.

Упоминание о старике заставило Катимая нахмуриться.

- Мой гостеприимный хозяин в печали? - улыбнулся Го Хэн. - Возможно, нам следует немного развлечься. Как насчет небольшого урока фехтования?

- Что-то я не в настроении, - покачал головой Толео.

- Настроение нужно для любви, а для боя – достаточно воли.

Хэн обнажил свой длинный и узкий меч, сделал несколько круговых движений, со свистом разрезав воздух, и двинулся в атаку.

Толео едва успел отскочить, когда клинок Хэна обрубил часть садовой скамейки. Следующий удар Толео отбил. Катимай видел, что Хэн не притворяется и рубит в полную силу. Скоро на лбах соперников вызрели обильные гроздья пота.

- Ты этого хотел? - Толео пошел в наступление.

Катимай отбил еще несколько выпадов. Воины разили резко и точно. Клинки мелькали в воздухе сверкающими дугами, отражая вспышки солнца. И горе было тому, кого ослепит этот луч. Отзвуки ударов слились в единый свист и скрежет. Воздух, взвихряясь, хлестал по лицам.

- Хороший контроль, - улыбнулся Хен.

Он вложил меч в ножны, Толео последовал его примеру:

- Ты мог бы пролить мою кровь?

- Если бы ты дрался ниже своих способностей, я бы оставил тебе шрам в напоминание. Надеюсь, я не нарушил хорошего тона?

- О нет! - рассмеялся Толео. - Весьма полезно бывает вот так встряхнуться.

- Да я вижу, как ты повеселел. Свист стали лучше всего выветривает из головы пустые мысли.

Хэн принюхался, утренний ветер принес из кухни соблазнительные ароматы:

- А вот теперь можно и закусить.

И товарищи, рассмеявшись, отправились к завтраку.

Однако не успели они присесть к столу, как рядом возник слуга и что-то быстро зашептал на ухо Толео, тот нахмурился и убрал полотенце с колен:

- Начинай без меня, приятель.

- Я могу подождать, - Хэн наполнил чашу вином.

- Не стоит. Жаркое надо есть горячим.

Катимай спустился из трапезной и вышел к воротам. Там его ожидал посланец Владыки. Толео принял из рук гонца свиток и, с предательским холодком в сердце, развернул пергамент. Однако по мере чтения лицо Катимая светлело и когда он вернулся в трапезную, Хэн весело воскликнул:

- Неужто благие вести?

- Война, - сказал Толео.

- Слава богам! - Хэн поднял чашу.

- Владыка требует, чтобы я отправился на родину, в северный предел провинции Ига, и собрал тысячу молодцов под черные знамена дома Катимай.

- Здоровье Святейшего, - Хэн опорожнил чашу, сделанную из черепа нерасторопного соперника хозяина резиденции.

- А я уж думал, что стану сегодня добычей палача, - облегченно вздохнул Толео.

- Вот видишь, главное вовремя отвлечься от тяжких дум и беды пройдут стороной. Не зря мы сегодня скрестили клинки.

Толео кивнул, присел к столу и с жадностью накинулся на еду. Он чувствовал себя так, словно восстал из могилы. Его терзал жуткий голод. Толео урчал как снежный барс, высасывая мозговую кость, но вдруг резко оторвался от трапезы и промокнул губы льняным полотном:

- Семь старших богов! Мы тут вкушаем, а бедняга Су томится в придорожном клоповнике!

- Муа-ха-ха-ха, - гортанно рассмеялся Хэн, - клянусь мечом ему это только на пользу, парень и так заплыл жиром.

- Ну нет! - рассмеялся Катимай. - Я не хочу лишиться верного советника. Эта бестия стоит десяти лис. Он сшит из ума. Эй, кто там! Немедленно седлайте коня и мчитесь за рыжим прохвостом!

И воины, запивая смех вином, накинулись на жаркое, которое и вправду в этот день удалось на славу, да так, что просто таяло во рту.

Когда верный Су Накаур примчался в резиденцию злой, как демон и голодный как волк, Толео и Хэн выкурив масти, отдыхали за чтением. Толео выбрал стихи, а Хэн древний трактат о воинской доблести. Су злобно сопел в дверях.

- Как провел ночь? - обратился к нем Толео, стараясь скрыть ироничную улыбку.

- В этом гадюшнике?!!! - завопил Су, - да я глаз не сомкнул!

- Неужто приглядел там себе красавицу? - Хэн едва сдерживал смех.

- Увы, нет! - в горле слуги забулькала желчь.

- Надеюсь, хотя бы ужин не подкачал? - продолжал Толео подначивать слугу.

- Ужин?!! - возопил рыжий пройдоха, - да это меня чуть не сожрали на ужин тамошние клопы!

Воины расхохотались.

- С вечера во рту не было маковой росинки! - возмущался Су Накаур.

- Ну что ж, ты вовремя, нам следует готовиться к отъезду, - сказал Катимай, утирая веселые слезы.

- Так сразу? Не отобедав?!! Ну, нет, этого вы от меня не добьетесь!

- Хорошо, пройдоха. Отправимся на рассвете. Пожалуй, вечером у меня есть еще кое-какие дела. Нужно показаться во дворце на всякий случай. А ты чем займешься?

- Отправлюсь заказывать ужин, - Су сбросил дорожный плащ.

- Дай хоть час отдохнуть стряпухам, - усмехнулся Толео.

- На том свете отдохнут, - ворчал слуга.

- Чем же ты решил нас порадовать?

- О! Я грезил об этом всю ночь! Во-первых, печень рыбы Фо, во-вторых, заячий паштет, в-третьих – телячья вырезка на углях. И обязательно свежие душистые лепешки с горьким стеблем. Фрукты – ну это само собой. Вино. И еще – копченые струйчатки. А также…

- Да будет ли этому конец? - рассмеялся Хэн.

- Пирог с луговыми опятами и яйцом, - не слушая его, продолжал Су Накаур, от одних речей уже слегка вспотевший. - Перепела, фаршированные куриными пупками…

- Ну, это надолго, - Толео Катимай махнул рукой, поднялся из-за стола, засунул за пояс мечи и вышел из трапезной, где раскрасневшийся Накаур продолжал составлять список блюд на ужин. Между делом, он присел на место хозяина и набросился на яства, ибо на столе их было еще в достатке.

Толео слукавил, когда сказал, что должен решить при дворе вопросы ратного дела. У него было на уме иное. Поэтому он не стал седлать коня, а, укрывшись плащом, и никем не узнанный прошел к зиккурату Владыки со стороны старого пруда, где дворцовая стена была ниже, ибо ее разрушили во время штурма низложенной династии.

Воин укрылся в тени, дождался пока пройдет караул, а потом ловко, как кошка вскарабкался по руинам и оказался на имперском подворье. Как он и предполагал, в этот час, приглашенные на праздник Полной Луны танцовщицы купались у небольшого водопада после церемонии. Гибкие тела светились серебром под прозрачными струями, словно укрытые от нескромного наблюдателя легкой кисеей. Отблески играли на белой и смуглой коже. Влекущие тени прятались в изгибах и ложбинках. Толео сразу отличил приглянувшуюся ему девушку, по сплетению драконов и змей на ее стройной спине. Яа вышла из-под ласковых струй водопада и обернула узкие бедра белым покрывалом. Краем полотна вытерла мокрые волосы и, прижав влажную ткань к маленькой груди, пошла наверх по лестнице в гостевые покои, специально отведенные для танцовщиц, приглашенных на время празднества.

Девушки частью разбрелись по своим комнатам, частью еще плескались у водоема, откуда доносилось журчание струй и звонкий смех. Толео тенью проследовал за своей избранницей, скрываясь в шорохе портьер и бесконечных коридорах дворца. В один момент девушке показалось, что слышит за спиною шаги. Она встревожено оглянулась, но только тень от пламени светильников дрогнула на каменном полу, да пошла волной ткань занавески.

Яа вошла в свою комнату и села перед зеркалом. Взяла в руки гребень из слоновой кости и принялась расчесывать густые волосы, цвета воронова крыла. С особым прилежанием уложила светлую серебряную прядь, напоминание о набеге, во время которого она попала в руки каносских боевых жрецов, что передали ее в Храм Забвения, где она и стала танцовщицей ритуальных церемоний.

Луна готова была скрыться за горой, но ее яркое сияние сквозь узкое окно еще проникало в комнату. В призрачном свете были хорошо видны внутренние покои. Благодаря целиком оставшемуся с давних времен убранству они сохранили трепетную и волнующую атмосферу минувшего. Пламя упруго билось под ночным ветром в медном светильнике.

Девушка придирчиво осмотрела свои острые груди, а когда подняла взор к зеркалу, увидела, что за ее спиной притаилась фигура, до глаз укрытая темным плащом. Крик уже готов был сорваться с уст, но ловкий, словно барс Толео, одним прыжком оказался возле Яа, зажал ей рот ладонью и, перебросив гибкое, девичье тело на мягкую кровать, оказался над своей распростертой жертвой.

- Тсс, - прошептал он, - Я не сделаю зла.

И он отнял ладонь от ее теплых уст.

- Зачем ты здесь? - Яа уже узнала нахального воина и нахмурила бровки.

- Как зачем? - и рука Толео коснулась ее тонкой шеи.

- Это что еще за...? - прошипела Яа, но Толео уже ласкал мочки ее ушей. И дыхание девушки стало прерывистым.

Сколь долго они боролись и перешептывались трудно сказать, но стражники за это время успели дважды обойти дворец.

И вот рука Толео скользнула между ног девушки, он заткнул ей рот поцелуем, долго не мог оторваться, словно путник, перешедший пустыню, и припавший к роднику.

- А теперь можешь кричать, - тихо сказал он. - Прибегут стражники и изрубят меня.

И девушка застонала, но не от злости и страха, а от вожделения. Стоны ее были тихими, но казалось, от них колыхаются стены, словно морской прибой.

Глава 10

Дом Катимай

Ничто не остается незамеченным во дворце и когда утром Катимай покидал покои танцовщицы Яа, две фрейлины завистливо глядя ему вслед, уже обсуждали случившееся.

- Всем известно, что Толео Катимай никогда не удостаивал вниманием обычных, ничем не выдающихся женщин, - сказала одна, с коровьим взглядом.

- Даже если речь шла о случайной прихоти, он предпочитал иметь дело с красавицами, о которых слава разносилась по всему свету, - заметила другая, у которой рот будто навеки свело кривой и злобной судорогой.

- Почему же теперь он связался с этой дикаркой из варварских земель?

- Ее даже заурядной назвать трудно…

- Что за непостижимая причуда?

- Видимо между ними существует связь, о которой нам следует узнать подробнее…

И обе фрейлины удались, шурша по каменным плитам шелковыми подолами халатов. Отныне, несмотря на презрение, с которым они смотрели на заезжую танцовщицу, обе от зависти совсем лишились покоя.

А усталый Толео едва добравшись до своей резиденции, хотел уже было завалиться спать, совсем забыв о намерении с первыми рассветными лучами отправиться на Север, как в ворота кто-то загрохотал и трубный голос старика Хуримвоя возгласил:

- Так вот как тут встречают теперь старых друзей!

Сонные слуги кинулись открывать двери. Хуримвой одним из первых узнавал все придворные сплетни, для чего держал целый штат баб-подслушек и проворных осведомителей. Уже ночью он был в курсе, что опала стороной обошла Толео. Шептуны доложили, что вместо расправы Владыка простил своего наперсника и отправляет его на Север собирать ополчение под черные флаги дома Катимай. Поэтому ни свет, ни заря старик примчался пожелать молодому воину счастливого пути. Старый хитрец был вертляв, как флюгер.

Толео едва разлепил глаза, а Хуримвой уже колотил его по спине своей широкой ладонью, восклицая:

- Так-то ты готовишься к походу, шельмец? Ты должен тренировать руку, есть больше свежего мяса и обливаться холодной водой, а не прыгать из койки в койку.

- Такое дело, уважаемый, - начал было Толео.

- Знаю-знаю, - прервал его Хуримвой, - сам был молодым. Это теперь мне ничего не надо, кроме теплой перины, да кувшина козьего молока.

Кстати сказать, перед тем, как отправиться к Толео, старик вытолкал из постели двух юных красавиц, которым на пару было столько же лет, сколько теперь Катимаю.

Хуримвой присел на широкую лавку и ударил кулаком по столу:

- Чем же тут угощают?!

- Прости, - сказал Катимай и хлопнул в ладоши. В тот же миг двое слуг засуетились возле старика, наполняя чашу вином, а блюдо холодной телятиной.

- Эх, клянусь семью старшими богами, в глотке пересохло, как между ног у старухи.

- Чем богаты, - слегка поклонился Толео, - еще не стряпались.

- Старому вояке все впрок, - и старик запихал в пасть кусок мяса толщиной в руку.

Посидев еще немного и уяснив для себя, что Толео не заметил временной холодности, что недавно возникла между ними, Хуримвой поднялся из-за стола:

- Ну, пора и честь знать. Да, вот еще что. Скорее всего, Владыка поручит тебе одну колонну, а вторую поведу я. Так вот что, мой мальчик. В пути не задерживайся, мятежники могут быть тут со дня на день.

- Хорошо, - кивнул Толео.

- И сразу дай знать, когда снова объявишься в наших краях.

- Так и будет.

- Одним словом – поспешай.

- Не беспокойся, старик, я и сам от всей души желаю поскорее скрестить мечи с этим выродком – Бритвой.

- Ведь он мне сводный брат – чертова бестия, - старик Хуримвой ударил себя по ляжкам. – Мой отец на старости лет брызгал семенем направо и налево, как пьяный землепашец сыплет просом. Вот и настругал байстрюков. Моя мать была достойная женщина, а этого проклятого Бритву, демоны б его драли, не знаю, кто и понес, может собака с помойки.

- Пристало ли так говорить о родном отце? - невольно усмехнулся Толео.

Старик только хмыкнул и погладил свое окладистое брюхо. Толео спешно облачался.

За разговором они вышли на веранду.

Хуримвой махнул рукой и поплелся к коновязи. Толстяк вскарабкался на своего битюга и, пригнувшись, выехал за ворота. Катимай велел слугам собирать в дорогу котлы, тороки с провизией и мешки с фуражом. Го Хэн был уже одет и лишь слегка сполоснул лицо колодезной водой. Однако Су уперся и потребовал перед отбытием подать плотный завтрак. Пришлось на скорую руку закусить. В ход пошла вчерашняя телятина, сыр, вино, зелень, подсохшие лепешки с горьким стеблем, фрукты, остатки пирога и еще какая-то мелочь, которая не стоит даже упоминания, вроде запеченного бараньего бока и вяленой рыбы.

В дороге воины то и дело прикладывались к фляжкам и сыто икали. Трое суток занял путь в провинцию Ига, где располагался дом Катимай. Добрались бы и быстрей, но уж слишком часто Су Накаур проверял провизию, опасаясь, не пропала ли она на жарком солнце. И, конечно, каждый раз требовал снять пробу.

Так они отмахали по голому простору не одну тысячу шагов, прошли заставу Ветра, миновали Храм Тысячи Пещер – изрытый норами пятипалый горный кряж, где обитали жрецы-отшельники и достигли наконец Долины Высоких Трав, откуда рукой было подать до отчего дома Толео.

Сразу за уделом Катимай начиналось Дикое Поле. По его просторам широкой змеей уползала вдаль река Ирей. Далее – на закат, за рекой Волей, лежало Западное море, а по другую руку, за Великим Лесом несло свои волны бесконечное Восточное море, которое никто никогда не пересекал, и оттого не знали, есть ли, что за ним или только рождается Солнце в тех местах, на краю земли.

Река Ирей имела исток в глубинах государства Укитан и называлась в Империи полуденной степи – Белой, но далее шла по землям ванов и асов, которые когда-то и создали империю. По легенде, там далеко на Севере река Ирей распухает, как брюхатая кобылица, и в самом широком ее месте – на острове Буа – находится первый порубежный город асов. Дальше, за рекой Обэ, в двух неделях пути лежит столица детей Тарха и Тары – великий Аракаим. А между ними еще множество городов: Орнах, Тером, Грустин, Ика, Пура, Тавала, Инач и говорят еще несколько сотен других. Ибо необъятная сила таится на Севере – в землях асов.

Толео Катимай и его спутники пересекли Долину Высоких Трав. Вдали показался знакомый частокол и черные флаги на башнях.

Стоило всадникам миновать старый колодец на равнине, Толео Катимай бросил взгляд на места, где некогда бегал подростком. Увидел деревья, в которые пускал свои первые стрелы. И невольно пришпорил коня.

Материнское сердце зорче глаз воина. Не успели часовые на башнях еще разглядеть, что за всадники скачут вдали, а старая мать Катимая велела распахнуть ворота и одна выбежала в степь.

Толео бросил поводья, на скаку спрыгнул с седла и кинулся в объятья матери.

- Три года я не знала, где ты и что с тобой, - гладила она его светлые волосы, и слезы катились по руслам морщин из уставших от тоски старых глаз. - И радостно мне теперь, что ты стал таким взрослым. Знаю, что привело тебя домой и это разрывает мне сердце, но сдерживая печаль, я поднимаюсь душой к небесам, когда думаю, как ликовал бы твой отец, ибо ты замыслил великое дело. Слышу я топот боевых коней и лязг колесниц. Вот уже скоро выкрасят воины одежды в черный цвет, чтобы не видеть пятен крови, чтобы не дрогнули их сердца в бою. Не мне – женщине облачаться в доспехи и носить оружие, так что я не могу последовать за тобою. Но день и ночь буду молиться за тебя перед ликами семи старших богов. Одно согревает мне сердце, мысль, что хоть несколько дней пробудешь ты здесь, рядом со мной.

- Это так, матушка, - прошептал Катимай.

И воины, вышедшие из ворот, встали на одно колено, оперевшись на копья.

Стараниями верного Су все поспешили за столы, а сам пройдоха Накаур, которого здесь помнили шестнадцатилетним мальчишкой, уже бегал по кухне, покрикивая на дородных стряпух, метался среди котлов, норовил там зачерпнуть ложкой, а здесь отрезать подрумяненный кусок грудинки или перехватить гусиное крылышко. Первым черпал вино из больших кувшинов и пальцем лез в чашку с цветочным медом.

Толео представил матери Го Хэна и тот принялся рассказывать старушке о дальних странах. Матушка охала, прижимая ладони к морщинистым щекам, и с любовью смотрела на сына. Толео сидел рядом. Вокруг суетились молодые служанки, поглядывая на красивого и статного хозяина.

После ужина, предоставленный самому себе, Толео прошелся по отчему дому, примечая угол, где отец на дверном косяке ножом делал зарубку по росту сына. Старые циновки хоть и поистерлись, но хранили прежние рисунки, знакомые Толео с детства. По узкой лестнице Катимай спустился на веранду. Вид она являла изящный и окружена была бамбуковой изгородью с калиткой из кипарисовых досок. Ветер принес пригоршню белых цветов. Толео вышел в сад, где среди вишневых деревьев в детстве любил играть в прятки, бегал, кувыркался и радовался каждому дню. Игрушки были его друзьями, и с ними маленький Толео мог часами вести разговор. Но детские руки беспечны и время безжалостно. Теперь от всего, что он так любил, остались лишь кусочки дерева и клочки цветной ткани.

Когда Толео оглянулся, на пороге стояла его старая мать.

Глава 11

Напутствие старого Роха

Не покладая рук кузнецы ковали мечи. Точили воины острия стрел и копий, натягивали тугие луки. Гнали пастухи из степей табуны горячих скакунов. Крепкие парни покидали свои хижины, покрытые соломой, чтобы вернуться с богатой добычей, либо самим стать добычей для степного воронья.

Тысячу воинов обещал владыке Толео Катимай. И долг свой исполнил.

Дымили печи, хозяйки пекли хлеб. Вялилось мясо, чтобы не пропасть дальней дорогой. Сыпали служанки просо в мешки.

Настоящим военачальником выглядел теперь Го Хэн, объезжая порядки бойцов на марше. На высокой статной лошади, облачен и вооружен со всей роскошью. Поверх кафтана из желто-зеленого полотна были на нем пластинчатые доспехи с пурпурными шнурами. На голове красовался шлем с трехрядным нашейником и высокой тиарой. У пояса висел меч самоновейшей работы, за спиной колчан на двадцать четыре боевых стрелы с мощным оперением из орлиного пера, и оперение это высоко выдавалось над головой воина, а в руке он сжимал превосходный лук двойной прочности.

Впереди и позади Го Хэна выступали пятеро бойцов в черных доспехах, не уступавших ему в свирепости, а самым первым шел молодец лет двадцати пяти, весьма крепкий на вид, в черном кожаном панцире поверх черно-синих одежд и при мече в черных лакированных ножнах. Неся перед собой щиты в четыре доски дерева, конвой двигался вперед. Ибо был теперь Хэн – правой рукой воина Катимая.

Сам Толео ехал на черном норовистом скакуне, которого мать выбрала ему на конюшне. Первый по резвости и силе конь, косил фиолетовым глазом и скалил зубы.

Но не только тысячу воинов вел с собой Катимай. Война – дело не дешевое. Лакированный сундук, отделанный перламутром, по крышку был наполнен золотом и драгоценными камнями. И вез Катимай этот дар Святейшему Кара-Буа. Готов был отдать жизнь за Владыку и уж, конечно, не жалел добра, что копил его дом годами.

Три всадника с конвоем проделали путь от столицы до северного предела провинции Ига в три дня, обратная дорога для многолюдного войска встала в три раза дольше. Клубилась пыль под ногами сотен бойцов и колыхались на ветру черные знамена.

Роняли слезы землеробы, отдавая урожай прожорливому войску. Многие из них, кто ютился под соломенными крышами, уже успели пожалеть, что далеко отсюда Кровавая Бездна и Гора Сираи. Далеко отчаянные парни Бритвы и нет возможности встать под желтые знамена мятежа, чтобы приблизить Дни Конца Закона.

Как ни старался Катимай приглядывать за своими бойцами, то и дело бежали селяне жаловаться. У того свели со двора корову, у этого передушили ночью кур, а у третьего дочку покалечили – невинности лишили. Слезами застилался путь позади войска.

Что тут поделаешь? Чем угрозишь, идущим на смерть? И откупался Катимай, чтобы не быть строгим с землеробами, когда удел его оставался без должной защиты.

По дороге заезжал к родичам. Давал отдых своему воинству. Затем пускался дальше, по землям провинции Ига. Навестил своего двоюродного брата и обсудил с ним надвигающийся с юга мятеж, после чего узнал, что в Храм Тысячи Пещер прибыл с визитом старый Рох. Наставник Храма Грядущего решил проведать свою дальнюю вотчину – изрытый норами пятипалый горный кряж, где обитали жрецы-отшельники.

Колонна двинулась по имперскому тракту дальше на юг, а Катимай один, не прихватив даже верного Су, отправился в Храм Тысячи Пещер. Перед сражением он должен был еще раз побеседовать со старым Рохом.

Конь медленно поднимался по каменистому склону. На ветру мотались иглистые ветви. Высохшие деревца, из последних сил, цеплялись корнями за скудную почву. Под лошадиными копытами сыпался мелкий камень. Валуны то и дело устремлялись вниз, и с шорохом катились небольшими обвалами в пропасти и расщелины.

Над головой всадника пятью хищными вершинами громоздились высокие кряжи, изрытые пещерами. С незапамятных времен жили здесь люди. Позднее спустились вниз, на равнину, где построили селения и города, а брошенные норы в скалах заняли аскеты и отшельники. Братия эта жила уединенно и скромно.

Толео миновал родник в овраге, и конь вынес его на широкое горное плато. По лугу бродили люди в серых одеяниях из домотканого полотна, собирая коренья и ягоды. У одного из них воин спросил дорогу и едва заметной среди высоких трав тропою добрался до прибежища старца-наставника.

У самой кромки обрыва поднималась древняя кладка – обломок старинной стены, покрытый неведомыми письменами ушедших поколений, скрывавшихся здесь от Потопа. В просторной пещере, на лавке, вытесанной из белого известняка, сидел старый Рох. Он ничуть не удивился появлению Катимая.

- Я ждал тебя, - сказал старик.

- Странно, - удивился Катимай, - я до последнего момента и сам не знал, что поеду сюда.

- Это неважно. Что ты хотел спросить?

- Мне нужно твое слово о, мудрейший Рох.

- Наставления перед битвой?

- Да.

- Хорошо. Спрашивай, что тревожит тебя?

- Я уже бывал в переделках. И командовал бойцами, но теперь мне предстоит нечто большее. Я это чувствую. Владыка рассчитывает на меня.

- Человеку нужен новый опыт. Он пробуждает нечто внутри нас, дает возможность расти. Если ничего не меняется, что-то важное засыпает в нас… Ведь если мы не меняемся – наше сознание постепенно становится вялым, как мышцы погруженного в сон. Измениться внутри – это значит проснуться и увидеть мир новым, открытым, взором. Увидеть мир таким, каков он есть на самом деле.

- Что это значит?

- Это значит, что для человека важнее всего на свете – стать зрячим среди спящих – это значит навсегда обрести свободу.

- Тревога съедает мне сердце о, мудрейший Рох.

- Ты молод и страсти обуревают тебя. Запомни, кто не прошел чистилище собственных страстей, тот не преодолел их до конца.

- Чего мне следует опасаться?

- Страха. Страх убивает сознание. Страх – это смерть духа. И однажды покорившись ему, ты будешь уничтожен навеки. Даже если останешься жив телом, ты перестанешь быть человеком, который управляет своим сознанием, ты станешь вещью в чужих руках или того хуже – зверем.

- Я знаю, что смогу победить страх, но как мне узнать, сражаюсь ли я за правое дело? Это тревожит меня больше всего.

- Ты молод и пока не всякий раз можешь отличить, где правда, а где лицемерие и ложь. Берегись лживых сердец и сладких слов. Трус и завистник – это уже предатель. Запомни одно – предателя прощать нельзя. Предавший раз – предаст снова, а безнаказанность всегда порождает зло. Если увидел несправедливость – старайся сразу ее уничтожить, ибо она расползается, как лесной пожар. Пока будешь судить да рядить, твои враги станут сильнее. Поэтому – действуй сразу.

- Но…

- Меньше тревоги – больше решимости. Решимость – залог победы.

- Значит, стоит торопиться в решении?

- Нет. Суета убивает способность мыслить. Как следует все обдумай, но приняв решение – не медли – действуй.

- Благодарю тебя, старый Рох.

Толео поклонился и старец поцеловал его в темя.

- Езжай. Освободи свое сердце от тревог. И да помогут тебе боги!

Катимай вскочил в седло. Быстрый конь вынес его в степную ширь. И сразу почувствовал воин, как тиски, сжимавшие его сердце лопнули в одночасье, словно ржавое истлевшее железо. Грудь задышала вольнее. Кровь быстрее побежала по жилам. И свежим ветром умылся лик.

Толео помчался догонять свое войско. Бойцы двигались по имперскому тракту, овеянные дорожной пылью и черными знаменами дома Катимай.

Глава 12

Дни Конца Закона

Одна колона – под белыми флагами Империи и бурыми – Хуримвоя, двигалась с востока. Она насчитывала тысячу бойцов. С Севера шла колонна под командой Толео, осененная черными флагами дома Катимай и белыми знаменами империи. И наконец, третья колонна в три тысячи бойцов находилась напротив горного перевала, в ожидании атаки мятежников.

Орды обездоленных землеробов и мастеровых, шайки разбойников под предводительством Яку-О-Кама, прозванного в народе Бритвой, покинули свое прибежище среди хищных утесов у Горы Сираи – прибежища Благого Ветра, и тронулись к имперскому тракту.

По дороге повстанцы громили мелкие гарнизоны, вырезали заставы порубежников, открывая путь в пределы Империи полуденной степи войскам царства Укитан, ибо Бритва все же вступил в тайный сговор с южным соседом против Владыки.

Мятежники жгли поместья господ и богатых землевладельцев. Учиняли расправу над чиновниками империи. По всему тракту стояли столбы, а на них головой вниз болтались богачи и вельможи, волосы их были смочены липкой смолой и подожжены. Эти жуткие факела освещали путь мятежникам. И по этой дороге слез и скорби катилось пылающее колесо мятежа. Наступали Дни Конца Закона.

Войска мятежников уже успели нанести поражение колонне под предводительством старика Хуримвоя на реке Белой. Бойцы империи в панике отступали. Бегущих избивали беспощадно. Несколько сотен полегло убитыми и ранеными, многие побросали оружие и доспехи, а сами примкнули к мятежникам. Потери восставших были ничтожными. Бритва ликовал, обещая лично содрать кожу с тяжелой туши сводного брата и натянуть ее на барабан.

Только упавшая тень ночи, топкие берега и многолетняя ратная мудрость позволили Хуримвою спасти свои войска от полного разгрома и увести от преследования. Зато теперь воины империи понимали, с какой страшной силой они имеют дело. Под желтые знамена мятежа, Бритва поставил до шести тысяч бойцов. Его армия превосходила по численности все силы империи, что удалось стянуть к южной границе. Да, у Бритвы были неопытные бойцы, по большей части землеробы и мастеровые, вооруженные пиками да косами, но если бы удачливому Яку-О-Каму удалось разбить все три колонны по очереди, путь на столицу был бы для него открыт.

Поэтому и собирались на южном рубеже войска царства Укитан, чуя скорую поживу в землях соседа.

Судя по донесениям из столицы, Владыка понимал, что в ближайшие месяцы собрать достаточно сил для отпора восставшим не получится. Во всю глубь и ширь начали сказываться грубые просчеты узурпатора Кара-Буа. Наспех собранные войска были ненадежны. Население столицы роптало. Резервы были далеко на востоке, ресурсы подходили к концу. Снова над страной вставал страшный призрак голода. Во дворце царила тихая паника. Кто-то из вождей уже предложил отступить на восток, в исконные провинции Святейшего, где верность ему хранили сотни благородных воинов. Но Владыка рассчитывал на военную удачу Толео. Поэтому тайно отправил к нему гонца со свитком, где личной печатью закрепил за Катимаем исключительные полномочия.

Вместе с гонцом в лагерь прибыли два шпиона – Ос и Цук. До поздней ночи совещался Толео с лазутчиками. Он знал, что те уже бывали в лагере Бритвы и там их знают, как своих. Вот только тот случай в Долине Песчаных Дюн, когда Осу и Цуку пришлось позорно бежать от мечей Катимая им чести не делал, и шпионы трусили возвращаться к мятежникам. Однако Толео нашел способ убедить их.

Сумерки сгущались. От предгорий тянулись глубокие тени. В оврагах кто-то выл и хищно чавкал челюстями. Опоясанный неглубоким рвом и редким частоколом, гомонил военный лагерь. Пылали костры. Перекликались во тьме часовые.

Шум ночного лагеря не тот, что днем, когда поднимается степная пыль под топотом копыт и ударами сотен сапог, звенит металл и гремят повозки. После захода слышны песни у костров, тонкий срежет клинка под бруском, а иной раз и гомон свары.

Су Накаур шел к палатке господина, когда один из имперских воинов сморкнулся ему на рукав. И сделал это намеренно.

- Зачем же так, уважаемый? - спросил Су, глядя прямо в глаза наглецу.

- А тебе чего? Проваливай!

- Ты говоришь не с челядью, воин, но с благородным! - повысил голос Накаур.

- Ты еще, что за ком с горы? - воин встал и двинулся от костра, оттесняя юношу в тень к коновязи. Не успел Накаур опомниться, как получил мощный удар окованной дланью в переносицу. И полетел под копыта коней в навоз.

Су вытер кровь и грязь с лица и попытался подняться, но имперский воин с белыми полосами на шлеме и панцире, ударил его сапогом в грудь и прижал ногой к земле. И было видно по злому лицу имперца, как он наслаждается своей победой над юношей, понимая, что тому не одолеть эдакую тушу.

По счастью, в этот момент из своей палатки вышел Катимай. В два прыжка он оказался у коновязи и сбил с ног воина имперского стана. Тот быстро вскочил и вытащил меч, но Толео, не обнажая клинков, одним ловким ударом выбил у него из рук оружие, опрокинул на лопатки и наступил ногой на пах. Воин заверещал. Тогда Су оказался рядом, зажал голову имперца между колен и заткнул поверженному врагу рот грязной ладонью.

- Что будем с ним делать? - спросил Толео.

- Надавать ему тумаков и пусть катится, - сказал Су, вытирая кровь с переносицы.

- По моему опыту, - раздельно проговорил Катимай, наступая врагу на пах сильнее, отчего тот извивался и пускал слюни, сквозь грязные пальцы Накаура, - Если позволить человеку сломать тебе нос, в следующий раз он попытается сломать тебе хребет. Так не дадим же ему воспользоваться преимуществом неожиданности, когда он будет готов отомстить, и свершим свою месть первыми, по праву справедливости.

Су вопросительно посмотрел на господина, тот кивнул. Тогда Накаур достал из-за пояса нож и одним движением рассек глотку поверженному негодяю. Белое острие стало темным. Имперец точно одеревенел. Из отверстой глотки вырвалось хриплое клокотанье.

- Бросим его в ров, - сказал Катимай. - К утру голодные шакалы не оставят от него ни клочка.

- Да, рука моей судьбы, - кивнул Накаур.

Они подняли труп и втащили на вал. Раскачали тело, и оно с чавканьем шлепнулось в яму, где плескались солдатские нечистоты. В неверном свете факелов торчали только ноги убитого. Туловище и голова скрывались в тени.

Внезапный порыв ветра принес какой-то странный звук, похожий на плачь ребенка.

- Что это? - вздрогнул Су.

Катимай молча взялся за рукоять малого меча, что торчал за поясом, возле поясницы.

Пламя факелов снова дрогнуло. В глубине рва что-то зашевелилось, заскрежетало челюстями, зачавкало. Тело убитого имперца слегка дернулось. Злобное и хриплое урчание послышалось из мрака. Тьма словно разрасталась, и вот уже убитый скрылся в сумраке полностью, а черная тень все подступала по рву к ногам воина и его слуги. Су отскочил назад под свет факелов. Попятился и Катимай.

Что-то маячило во мраке. Шлепало по грязному дну рва, словно огромное тело тащилось по слякоти на мощных лапах. Толео схватил факел, воткнутый в частокол, и осветил то место, куда они бросили труп. Тела уже не было.

- Не похоже что-то на шакалов, - Су выглядывал из-за плеча господина.

- Да, - неравно сглотнул Катимай.

- Что же это? Да хранят нас от него семь старших богов.

- Мы в окрестностях Черного болота, а об этом месте чего только не болтают.

Вдали, в густых сумерках, снова послышался тихий плач. Но вот ветер унес его. Хныканье затихало, как звук капель после дождя и вдруг обернулось диким старушечьим хохотом, от которого мороз пробежал по коже воина и его слуги.

- Нужно удвоить дозоры, - сказал Катимай и быстро пошел к шатрам, Су поспешил за ним.

Никто в имперском лагере еще не знал, что войска царства Укитан этой ночью уже перешли границу и вторглись в пределы Империи полуденной степи.

Бронзоволицые воины с жадными глазами тащили из хижин смуглых южных красавиц, дочерей землеробов. Резали глотки скоту и поджигали овины. Пока отцы и сыновья, ушедшие за Бритвой восстанавливать справедливость, дрались с имперскими колоннами, чужеземцы терзали их беззащитные селения.

За несколько дней воины царства Укитан, вероломно вступившие на чужие просторы, отъелись на домашнем рисе, окрепли и исполнились приятного чувства довольства.

Они процветали под покровительством синих флагов Укитана, устанавливая свою власть в южном пределе провинции Ава. Новые несчастья пали на головы мастеровых и землеробов. Жадные захватчики брали втрое больше против прежнего, почитая смирных жителей южных окраин за домашний скот, хотя не отличались от них ни цветом кожи, ни обличием своим.

Бритва призывал войска союзников на помощь, ибо готовился к решающему сражению с имперскими колоннами, но чужаки только отсылали ему различные увещевания, а пока преспокойно собирали дани, и еще не решались наступать, но обнадеживали предводителя мятежников, что вовсю готовятся.

Глава 13

Военная хитрость

В южном пределе провинции Ава не осталось ни одного имперского чиновника, ни одного знатного господина, ни одного бойца или воина. Пылали усадьбы, болтались на перекладинах обгорелые трупы в роскошной одежде, добрые мечи старой выделки теперь сжимали грязные руки мятежников.

Ночью предводители повстанцев собрались на совет. Нужно было решить, что делать дальше. Спорили до хрипоты. Больше всех орал Глыба, бывший когда-то кузнецом, его поддерживал сапожник Шило, а предводитель разбойников Паук спорил с ними. Глава мятежников – Бритва мнения своего пока не высказал и внимательно слушал товарищей. Обсуждали основательно. Порой хватали друг дружку за грудки, а то и старались вырвать лишний клок волос из бороды. Так держали совет мятежники.

Сгущались тени в углах палатки. Края ее потряхивало от ветра. Где-то вдалеке кричала ночная птица. Дышала прохладой ночь. Росой покрывались листья и травы. Далекая молния пронзала тучи, и в блеске факелов сверкали острия копий.

Металось пламя в светильниках от резких движений вождей. В этот момент в палатку вломились караульные. В их цепких лапах барахтались шпионы Ос и Цук.

- Это еще что за репейное охвостье? - вскинулся Бритва.

- Вот поймали возле лагеря, - сказал один из караульных.

- Не поймали! - вырвался Ос из крепких рук, державших его. - Бритва, разве ты не помнишь меня? Я шел с тобой в Укитан!

Бритва присмотрелся и угадал в бродяге старого знакомца.

- А, это ты! Волчий потрох! Бросил меня на съеденье имперцам!

- Что же я мог поделать? Нас связали по рукам и ногам, когда мы угодили в засаду! А потом вдруг появился, словно демон из преисподней, этот благородный воин и начал резать злодеев, как овец. У меня и вовсе помутилось в голове от страха. Что, думаю, тут творится?

- Как же ты спасся, если был связан? - спросил Бритва.

- Товарищ мой, - Ос указал на Цука, - припрятал нож за голенищем и как только началась эта круговерть, порезал веревки, мы и бежали во тьме.

- Так все и было, - подтвердил Цук.

- Почему же вы не вернулись к нам в горы? - хитро прищурился Шило.

- Мы пошли, но в темноте нас схватили порубежники, - сказал Цук.

- И вы все еще целы? - усмехнулся Паук.

- Начальник заставы приказал отправить нас, как дезертиров, в столицу, где собиралось войско, но там решили, что проку от нас будет мало и послали с колонной Катимая в обозе, а сегодня ночью мы перебежали к вам, как смогли.

- Вы были с колонной Катимая? - насторожился Бритва.

- Да, - ответил Ос.

- Многое успели там повидать?

- Достаточно.

- Сколько человек под черными знаменами?

- Не больше тысячи. Но вчера пришло подкрепление…

- Много?

- Две сотни имперской конницы.

- Ну это нам раз плюнуть, - ощерился Глыба.

Паук привстал из-за стола, пристально оглядел двух шпионов и обернулся к Бритве:

- Ты им веришь?

- Я никому не верю, - усмехнулся тот. - Знаю я этих двух подлецов, они продадут не то, что друг друга, а родную мать. Этот рябой – шулер, а другой – конокрад.

Ос и Цук побледнели.

- Авось и среди нас благородных нету, - тихо заметил Шило.

Бритва достал из-за пояса кинжал и принялся чистить ногти.

- Что ж присоветуете, товарищи сердечные? - оглянулся он на вождей мятежа.

- Повестить их, - прошипел Паук.

- Удавить их мы всегда успеем, - поднял лапищу Глыба. - Надо бы проверить, правду ли они говорят.

- Их слова полностью совпадают с тем, что донесли разведчики, - покосился на кузнеца Шило. - С Катимаем около тысячи человек. Две сотни всадников дела не решат.

- Надо бы еще раз хорошенько все проверить, - зыркнул на него Паук.

- Ночь на исходе, - Бритва посмотрел в проем между шкурами. - Если действовать, то сейчас.

- Да время самое подходящее, - мотнул лохматой головой Глыба.

- Выставить заслон в две тысячи в сторону тракта против имперской колонны, чтобы не обошли, - начал развивать свою мысль Бритва, - а остальными четырьмя тысячами ударить по колонне Катимая. И действовать нужно немедля, пока у нас четырехкратное преимущество.

- Сотрем благородных в порошок, - Глыба потер широкие ладони, - чтоб и на развод не осталось!

- А если они тень на плетень наводят? - кивнул на шпионов Паук. - Что если их подослал Катимай?

- Пойдут с первой колонной, - усмехнулся Бритва. - Если обманули, пускай пеняют на себя.

Ос хотел было что-то возразить, но один из караульных вытащил его за шиворот из палатки. Следом поволокли и рябого Цука.

Вскоре по лагерю мятежников словно пробежала рябь. Бойцы срывали с кольев палатки, трогались кибитки, звенела конская упряжь. Первая колонна мятежников выдвигалась в сторону имперского тракта. Вел ее Паук. Бритва напутствовал товарища:

- Близко не подходите. Держитесь предгорий. И жгите побольше костров, пусть думают, что мы все с вами.

- Ученого – учить, только портить, - ощерил гнилые зубы Паук и вскарабкался на лошадь.

Две тысячи мятежников двинулись с лязгом и грохотом к имперскому тракту, убивая и сжигая по дороге всех и все, чтобы утром встать надежным заслоном перед войском Владыки. Повстанцы катились сквозь ночь. И далеко разносился воинственный вой, будто двигалась по степи громадная армия.

Меж тем, основные силы – четыре тысячи бойцов под предводительством самого Бритвы скрытно, тонкими ручейками, устремились по ущельям в сторону войск Катимая.

Когда рассвело, мятежники Бритвы уже смотрели с предгорий на Болотную равнину. Лагерь Катимая был перед ними, как на ладони. В лагере тоже заметили передвижения повстанцев. В студеном утреннем воздухе запел тревожный сигнал трубы. Ударили барабаны. Войска под черными знаменами строились в боевые порядки.

Бритва смотрел на противника с небольшого утеса. Тут же рядом крутился Ос.

- Ну что я говорил? Смотри.

- Да, - кивнул Бритва. - Их не больше тысячи.

- Передушим как цыплят, - Шило тронул рукоять меча.

- Как пить дать, - поддакнул Ос.

- А ты почему до сих пор здесь? - зло обернулся Бритва. - Я приказал вам быть в первых рядах. А ну-ка!

И он замахнулся плеткой. Ос и, поджидавший его внизу, Цук бросились нагонять авангард мятежников.

Холодный туман дрожал среди скал. В рассветном небе послышался слабый крик диких гусей, блуждающих в белой дымке. Мятежники спускались с предгорий.

Пехота Катимая построилась на поле в две широкие шеренги. На флангах сгруппировалась имперская конница под белыми знаменами. Фронт войск прикрывало пересохшее болото, покрытое жухлым, серо-желтым тростником. Боевые части Владыки сохраняли идеальный порядок. Били барабаны. Трубили трубы. Черные и белые знамена развевались на ветру.

Мятежники скатились с гор и сгрудились в громадную толпу на краю равнины у самой кромки скалистых склонов. Вооружены повстанцы были, как попало. У некоторых в руках сверкали мечи, но большинство потрясало пиками, косами и цепами. Над толпой, одетой в лохмотья, колыхались тут и там желтые знамена мятежа.

Сапожник Шило командовал левым флангом повстанцев, правый вел – Глыба, в центре, на широком утесе стоял сам Бритва. В первые ряды по приказу предводителя вытолкали Оса и Цука. Когда задние начали напирать, все мятежное воинство, медленно набирая ход, помчалось навстречу имперским шеренгам.

Воющая толпа, распаляясь как женщина, уже не подчинялась здравому смыслу, но словно стихия, захлебываясь собственной яростью, катила вал гнева, способный снести все на своем пути. В воздухе мелькали пики, оточенные лезвия боевых серпов, скрипели цепи и, отражая солнечные лучи, сияла холодная сталь, кованная из небесного железа.

Внезапно в дуновении ветра стал едва ощутим запах гари. Тонкая полоска огня вспыхнула впереди. Среди сухого тростника на пересохшем болоте забегали и заметались искры. Яркие всполохи метнулись в небо, пахнуло жаром, забурлил серый дым. И вот между несущейся армией мятежников и войском Катимая поднялась стена пламени.

Задние ряды мятежников еще напирали, а передние уже встали и, заслоняясь от огня, попятились назад. Образовалась давка. Понесло черной копотью.

Бритва со своего утеса пытался разглядеть, что происходит в этом чаду. Слева все было чисто. Только передние ряды попятились от пламени. Трещал тростник, рассыпая искры по ветру. Шило был в авангарде и видимо увещевал своих бойцов. Ясное дело – не век же гореть тростнику. Мятежники потрясали копьями.

А вот справа в кромешном дыму творилось что-то непонятное. Глыба метался на своей рослой лошади, которую недавно свел из конюшни наместника провинции Ава, предварительно повесив чиновника на воротах собственной усадьбы. В клубах смердящей гари ничего нельзя было разобрать. Правый фланг тонул в сплошном дымном облаке.

Но то, что там происходило, скрытое от глаз, Бритве не нравилось. Вдруг он увидел, как справа, по Болотной равнине, назад к предгорьям мчатся повстанцы, бросая на ходу оружие и доспехи.

Бритва напряг зрение. Среди густого марева замелькали белые знамена, поначалу едва различимые на фоне клубов дыма, поднимавшегося к небу. Громадная масса имперской конницы ворвалась в ряды мятежников под прикрытием этой завесы. Правый фланг был разгромлен, смят, растоптан одним ударом.

Все новые и новые сотни вылетали на боевой простор. И вот уже гибнет весь центр повстанческого войска под копытами тяжелой конницы. Бритва пытался сосчитать, сколько же здесь противника и каждый раз сбивался со счета.

Зато точно знал Катимай. Не зря же он отправил в лагерь Бритвы своих шпионов. За ночь три тысячи лучших имперских бойцов проделали долгий переход и затаились возле предгорий за Чудовой рощей. Когда мятежники начали атаку, имперцы ударили во фланг и смяли ряды противника. Дымовая завеса и отсутствие дисциплины в рядах повстанцев довершили дело.

Разгром был полный. Четыре тысячи землеробов и мастеровых были в одно мгновение разметаны тремя тысячами затянутых в доспехи имперских всадников. В это время Катимай ударил по левому флангу.

Грохот боевых барабанов, визг стрел, летящих словно бы отовсюду, лязг щитов и оружия. Нет на свете звука, вселяющего больший страх, чем хищный посвист отвесно сыплющихся стрел. Мятежники дрогнули и заметались в панике. Шеренги под черными знаменами под барабанный бой миновали выжженное поле, рубили землеробов и мастеровых среди камней, как тростник.

Когда с основными силами повстанцев было покончено, а пленных погнали по имперскому тракту, Катимай под рукой которого было уже свыше четырех тысяч проверенных в деле бойцов, ударил в спину остаткам мятежников – тех, что Паук увел за собой.

Серые полосы зарниц потянулись по темному небу. В сумерках Паук принял стоящие перед ним войска за основную массу имперской конницы, но когда рассвело, старый разбойник увидел среди имперских флагов бурые знамена Хуримвоя. Пока Паук судил да рядил со своими подручными, что делать дальше, с тыла подошел Катимай. Мятежники оказались между молотом и наковальней. В чистом поле не ушел ни один из повстанцев. С Паука старик Хуримвой лично содрал кожу.

По всему имперскому тракту до столицы потянулись столбы с повешенными за запястья мятежниками. На плечи измученных пленников садились вороны и клевали им глаза. Страшная смерть – расплата за неповиновение Владыке.

Бритва, Шило и несколько сотен конных повстанцев едва успели укрыться в горах. За ними послали погоню, но она вернулась ни с чем. Остатки мятежной армии нашли прибежище в непроходимых местах, скрытых среди хищных скалистых утесов, под сенью Горы Сираи.

Месть победителей была ужасающа. Дети убитых чиновников и замученных повстанцами знатных господ теперь врывались в хижины, терзали дочерей землеробов, вспарывали животы беременным женам мастеровых, накалывали на пики чумазых младенцев. Черные полосы дыма поднимались в небо над селами и деревнями. Над полями стоял непрерывный плач и стенания. Посевы вытаптывала лихая конница. Время было бросать в землю семена, но пашни засевались трупами.

Катимай и его союзники праздновали разгром повстанцев. Но до окончательной победы было еще далеко. В южном пределе провинции Ава стояла готовая к бою армия царства Укитан.

Глава 14

Факелы в ночи

Когда Ос и Цук подгоняемые в спину медными остриями боевых серпов увидели ряды пехоты под черными знаменами, то заранее попрощались с жизнью. Позади – озверевшие мятежники, впереди – лучники Катимая. Казалось, боги решили взыскать с лазутчиков, за все их подлости и предательства, но судьба снова сжалилась над ловкими негодяями.

Пока Ос, закатив глаза от ужаса, молился всем известным богам, его товарищ тревожно водил носом из стороны в сторону. И когда потянуло дымком, рябой Цук схватил Оса за рукав и потянул вперед к ложбине. Болото пересохло, да не совсем. И шпионы успели залечь в глубокой канаве, прежде чем началась бойня. Укрытые тиной, по ноздри в черной жиже, едва не опаленные огнем пожара, они наблюдали, как гибнет мятеж под копытами тяжелых всадников империи. Видели, как упал, пронзенный копьем имперского всадника, дюжий Глыба. Как собирали жатву стрелы, выпущенные в поле, усеянное повстанцами. Как, ощетинившись копьями, двинулась в наступление пехота под черными знаменами дома Катимай.

До глубокой ночи просидели в канаве Ос и Цук. И вот длинные тени от скал легли на равнину. Тьма заполнила собою все вокруг. За тучи спряталась луна и только редкие звезды поглядывали испугано с небес на усеянную мертвыми телами землю.

- Надо выбираться отсюда? - Цук выглянул из лощины. Весь он с ног до головы был в тине и пропитался черной жижей болота.

- Куда? - прохрипел насмерть перепуганный Ос.

- Да куда угодно, лишь бы отсюда подальше. Я не хочу снова попасть в лапы к болотным упырям.

- А то и к кому похуже, - согласился Ос. - Селения-то вокруг разоренные стоят. Деревенщина вся разбежалась. Поди, шишиги проклятые покинули пепелища и по всем оврагам попрятались. Так и ждут из кого бы крови напиться.

- Шишиги – они мелкие. Пустое дело. Главное на белую бабу не напороться, - Цук перемазанный засохшей тиной и сам был страшнее любого демона.

- Это еще что за лихо? - спросил Ос.

- Нечистый дух, предвестница несчастий. Глянешь со стороны, будто баба обычная, только высокая и тощая, как жердь. В белое полотно укутана.

- Чего же она здесь бродит? - опасливо огляделся по сторонам Ос.

- А вот бродит или просто молча стоит… Иногда причитает. Чтобы белая баба в дом не вошла и не принесла беду, надо закопать под крыльцо кобылью голову, а над дверью повесить косу или подкову.

- Дак-то в доме! А тут-то чего делать?

- Самое главное не идти за ней, а то собьет с пути, заманит в трясину или с обрыва столкнет.

Тут на мгновенье из-за облака показался бок луны и оба шпиона увидели на краю Болотной равнины блуждающие тени. Согнувшиеся фигуры словно искали что-то в темной траве. Шпионы притихли. Сердца их колотились от ужаса. Тьма объяла все вокруг.

***

А за горным хребтом, в южном пределе хозяйничали чужеземные захватчики. Командующий экспедиционным корпусом государства Укитан – Саро Гадеш еще не знал о поражении мятежников. Он ждал известий от Бритвы, в надежде, что повстанцы расчистят ему путь к столице Империи полуденной степи.

А пока что Гадеш не думал трогаться с места. Выбранный им плацдарм был необычайно удачен: широкий участок, стиснутый между Бездной Крови и горными склонами немыслимой крутизны. На западе его ограничивала деревушка Эн-Юрэй, на востоке он замыкался Храмом Сна. Дорога – узкая кишка меж двумя равнинами. Этот удобный плацдарм занимала пятитысячная армия, практически сухопутные силы Укитана в полном составе.

Сразу после зачистки местных жителей захватчики принялись укреплять деревушку и храм – копать рвы, строить частоколы, возводить вышки для лучников. И столь приподнятым было настроение, столь велика была уверенность в своих силах, что воины Укитана громко распевали боевые песни, не опасаясь внезапного нападения. Да и чего бояться? С севера их прикрывают полчища мятежников. С запада и юго-запада – горные кручи. С востока – узкие проходы, перегороженные укреплениями. И пятитысячное войско внутри. В своих силах Гадеш был уверен.

И тут он, не ко времени, получил известие о разгроме мятежа. Да, удар был велик. Но отступать Гадеш не собирался. За спиной, на юге, был Укитан. Командующий задумался. У него была отличная позиция, армия империи могла наступать только по узкому ущелью, а учитывая, что численность войск противников примерно равна, Гадеш мог рассчитывать только на победу. При наступлении, да еще на столь хорошо укрепленные позиции у нападающих должно быть, как минимум шестикратное превосходство в людях, а его не было. Гадеш злорадно улыбнулся, стоя над картой, искусно изображавшей местность на сыромятной поверхности отлично выделанной оленьей шкуры.

Меж тем, армия империи под предводительством Толео Катимая, получив монаршее разрешение от Владыки Святейшего Кара-Буа, выступила на юг. После стычки с мятежниками все три колонны объединились в один смертоносный кулак. Под командой Катимая было пять тысяч бойцов. Убыль погибших и раненых быстро пополнили рекрутами из селян и пленных мятежников. Новобранцев распределили среди бывалых сотен, чтобы опытные воины приглядывали за новичками.

Колонна старика Хуримвоя – две тысячи пехоты – неторопливо прошла по имперскому тракту и ровно через три дня ранним утром начала штурм укреплений перед Храмом Сна. Колонна Катимая – еще две тысячи бойцов – стремительно проделала длинный обходный маневр и атаковала укрепления перед деревней Эн-Юрэй. Тактика имперцев могла показаться самоубийственной. Четыре тысячи бойцов штурмовали укрепленные позиции, рвы и частоколы, с гарнизоном в пять тысяч человек. Имперцы дрались свирепо и жизней не жалели. Но воины Укитана не отступили ни на шаг. Если бы сражение продлилось еще сутки, южная армия империи перестала бы существовать. Об этом стоило подумать юному Толео Катимаю, но его не было в войсках, атакующих укрепления захватчиков. Колонну вел один из старших воинов, облаченный в белые цвета империи.

Самого Катимая среди штурмующих никто бы не отыскал. Еще на марше, на полпути до цели, он покинул свою колонну и с тысячей отборных сорвиголов полез на горные кручи. По скалам и оленьим тропам. К укрытому снегами перевалу Отчаяния. Бойцы поднимали коней на утесы при помощи веревок и лебедок. В полном боевом снаряжении воины карабкались по гранитным откосам.

Упала ночь, когда Катимай со своими людьми оказался на самом верху и занял широкое плато. Здесь они проверили оружие, затянули подпруги у седел, воины подбодрили бойцов.

В самый разгар штурма, отряд оказался на гребне скалистого хребта, нависшего над тылами захватчиков у деревни Эн-Юрэй. Там, укрывшись в густых кустарниках, люди Катимая дождались, когда тьма завладеет небом и покроет собой землю.

С жутким ревом, размахивая горящими факелами, обрушились они на конях вниз по крутизне. Словно демоны врубились в ряды захватчиков. Пораженные ударом в спину войска Укитана дрогнули и побежали. Казалось, само небо рухнуло на их головы. А бойцы и воины Катимая уже швыряли факелы в соломенные крыши башен, откуда сыпались горящие лучники, рубили направо и налево, топтали копытами коней пехоту противника.

Гудела тетива, звенел металл, крики раненых оглашали тьму. Но никто не слышал мольбы о пощаде, в диком храпе лошадей, лязге оружия, среди оглушительного вопля, в котором смешались воинственные кличи и стоны погибающих. Трещало и выло пламя, подхваченное ветром, торжествующий вой смешался с ревом отчаяния и ужаса, и багрово вспыхивали клинки беспощадных мечей. Паника охватила войска южных захватчиков, и они отхлынули от стен. Тут же на частокол полезли имперцы под белыми знаменами Владыки и бурыми флагами дома Хуримвоя. Началась резня.

Командующий войсками Саро Гадеш с кучкой укитанских гвардейцев отступил к Храму Сна и дрался на мраморных ступенях, обильно политых кровью защитников и нападавших. Трубный глас рога призывал разбежавшихся бойцов, но их было уже не сыскать в темной прорве ночи. Только вспышки факелов тут и там освещали поле кровавой жатвы.

Понимая, что спасение невозможно, окруженный врагами, Саро Гадеш прочитал последнюю молитву. Укрепил рукоять меча в ступенях храма, вставил острие себе в рот и рухнул на клинок.

Всего несколько сот укитанцев смогли миновать узкий мост над Бездной Крови. Остальные были зажаты на краю обрыва и обрушились в пропасть, либо были изрублены на месте. Многие старые воины Укитана были взяты в плен. На месте побоища остались тысячи трупов. Это был второй триумф Толео Катимая – верного слуги Владыки Империи полуденной степи.

В столице уже подумывали о крупномасштабной интервенции в Укитан, но сил для этого под рукой было недостаточно. Истощенная походами и сражениями южная армия требовала отдыха. Многие бывалые воины пали в битвах и заменить их было некем. Сам Катимай был ранен в ногу и, скорее всего, распрощался бы с жизнью на поле брани, если бы Го Хэн вовремя не пришел ему на помощь.

Переброска подкреплений – тоже была делом хлопотным. Основные силы Империи полуденной степи находились в восточном пределе провинции Тау, на границе с Империей Золотого Дракона. Чиновники вели переговоры с соседями. И было пока не ясно, то ли вместе атаковать племена северян – ванов и асов, то ли придется сразиться между собой. Древние победы асов все еще тревожили Империю Золотого Дракона, властелинам которой в течение нескольких веков пришлось в качестве наказания строить на северной границе высокую каменную стену, от рубежа Полуденной степи до берега Восточного моря. Теперь с этой стены ваны следили за вероломными соседями. От коварных властителей Империи Золотого Дракона можно было ожидать всего и в любой момент. Поэтому гвардия Святейшего Кара-Буа и рекрутированная пехота вот уже несколько лет несли дежурство на восточной границе.

Именно отвод основной массы войск на восток и позволил разгуляться мятежу на юге, а также спровоцировал вылазку захватчиков из Укитана.

Теперь на юге воцарился мир. В награду за блестящие победы над мятежниками и захватчиками, Святейший Кара-Буа – Владыка Империи полуденной степи, пожаловал воину Толео-но-Ара из дома Катимай должность наместника провинции Ава и всех земель от заставы Скал до Бездны Крови.

Глава 15

Наместник

Молодой Катимай купался в лучах славы, пользовался благосклонностью Владыки и принимал уверения в дружбе и почтении от придворных персон. Делами, конечно, занимались суровые и зоркие чиновники империи, а Толео в это время легкомысленно предавался радостям мирной жизни. Разумеется, в ожидании и готовности, когда Владыке вновь потребуется его полководческое искусство.

Рана Катимая постепенно заживала, правда долго находится в седле он пока не мог, а поэтому послал в столицу верного Су и тот выкупил у настоятельницы Храма Забвения стройную красавицу – танцовщицу Яа.

Роскошная повозка подкатила к замку наместника. Возница восседал на приподнятом сидении под полотняным навесом, а вся надстройка была покрыта черным войлоком, великолепно украшенным лебедями и оленями из цветной кожи. Четыре всадника, охранявшие танцовщицу всю дорогу, отъехали к коновязи. Ворота захлопнулись.

Толео Катимай спустился по деревянной лестнице и отдернул занавес из оленьей шкуры. Яа спала, привалившись к войлочной подушке и укрывшись краем расшитого ковра. Под рукой девушки лежал перевернутый кувшин из-под вина и то обстоятельство, что ни одна капля не упала на белоснежный ее наряд, красноречиво объясняло глубокий сон юной путешественницы.

Толео Катимай поднял Яа на руки и, только оказавшись в его теплых объятиях, она приоткрыла глаза.

- А это ты, - сонно сказала девушка.

- Интересно кого ты ожидала увидеть? - Толео был слегка смущен прохладностью ее тона.

- Нам этого не сообщают.

- Разве ты не спросила моего слугу?

- Он скрутил меня, словно ковер, свалил в повозку и погнал коней, что есть духу.

- Я спешил порадовать тебя, рука моей судьбы, - опасливо попятился верный Су, заметив привычный холодок в серых глазах Катимая. - К тому же твоя наложница ни в чем не нуждалась всю дорогу. У нее вдоволь было питья и роскошных яств. Клянусь могилой матери, чтоб я так пировал всю жизнь!

- Да уж, - усмехнулась Яа, - кормили точно на убой. Я даже испугалась, к чему это меня готовят.

Толео рассмеялся.

- Это он может. Ты свободен на сегодня.

Су поклонился господину и помчался в трапезную.

- Так значит теперь – я твоя наложница.

- Ты недовольна?

- Не самый худший выбор, что могла поднести судьба.

Яа слегка повела коленями, ожидая, что Толео опустит ее на землю, но тот на руках пронес ее по сумрачному коридору. За их спинами сошлись, как волны, тяжелые портьеры и вскоре из спальни послышалось знакомое постанывание и мурчание.

А во дворе дома наместника гуляли бойцы его конвоя. Они славили имя Толео и пили за его здоровье. На вертеле сочился жиром румяный бок оленя. Повеселевший после ужина Су Накаур вещал громче всех и заливал в глотку сладкое вино Сато, которым так славится южная провинция.

Ликовали крестьяне, на время избавленные и от поборов Владыки – чиновники еще не успели сколотить отряд для сбора дани, и от солдатских грабежей – мятежники и захватчики бежали прочь. Начался запоздалый сев, и над полями разносилась песня землеробов, бросавших семена проса в истосковавшуюся землю.

Воин Катимай стал героем Полуденной степи. Молва восхваляла его, процветанию его не было предела. Однако не все разделяли восторги толпы. Катимай вызывал не только почтение, но и зависть. И в столице уже составилась партия недовольных провинциальным выскочкой. Возглавил свору завистников Старший Советник Пый. К нему прибились некоторые участники Придворного Совета, а правой рукой Пыя стал Таби Утул, бывший начальник заставы Скал, бросивший своих людей на произвол судьбы и бежавший с порубежья, как только туда нагрянули мятежники.

Таби Утул должен был давать показания против Катимая, но как только началась война с повстанцами, об этом пришлось забыть. Однако дальновидный сановник Пый не отослал Таби Утула, наоборот он приблизил к себе старого товарища. И только накануне битвы на Болотной равнине отправил его на юг, чтобы следить за Катимаем.

В столице меж тем шла подковерная борьба. Все зависело от исхода войны, но в любом случае действовать нужно было незамедлительно.

Одним из основных принципов режима, который последовательно разрабатывал и внедрял в государстве Святейший Кара-Буа, была полная зависимость господ всех знатных домов снизу доверху от личной воли Владыки. В частности, это касалось щепетильной области отношений между воинами и Придворным Советом. Накануне Владыка Империи полуденной степи отдал прямой приказ, запрещающий кому бы то ни было принимать знаки имперской благосклонности иначе, чем через его личное ходатайство. Нарушителю грозила конфискация земельного удела и даже смертная казнь. Цель приказа была очевидна: Владыка стремился полностью изолировать двор от своих подчиненных, обладающих реальной властью и силой в провинциях.

Именно это больше всего беспокоило Старшего Советника Пыя, и он хотел ранее всех и в подробностях быть осведомлен об отношениях между Владыкой и Катимаем.

Поэтому с подорожной, заверенной печатью Придворного Совета, Таби Утул отбыл в провинцию Ава накануне битвы на Болотной равнине. Конвой беспрепятственно миновал посты по имперскому тракту и добрался до южного предела. Вскоре мстительный начальник заставы Скал, недавно дотла сожженной мятежниками, прибыл на постоялый двор, обдумывая по дороге, как бы выплатить долг Катимаю за нанесенное им бесчестье.

***

Той же ночью, как нам помнится, шпионы Ос и Цук покинули свое убежище в болотной яме и выбрались на поле, по которому во тьме слонялись пугающие согбенные тени.

- Кто там бродит во мраке, Ос?

- Боги ведают, а нам лучше держаться от них подальше.

- Думаешь?

- Уверен. Если это имперские бойцы – нас схватят, как дезертиров.

- Но мы были посланы Катимаем, попросим отвести нас к нему.

- Так они и будут слушать. Если им будет лень тащиться по ночной топи, нас просто прирежут в ближайшем овраге.

- Сказано по делу, - согласился Ос.

- А если это мятежники – нам тем более каюк. Мы же заманили их в ловушку.

- Верное слово. А вдруг это существа не из здешнего мира.

- Вот об этом и речь, - и Цук поднял к небесам грязный палец.

Однако движения теней во мраке были слишком суетны, чтобы принадлежать обитателям преисподней. Казалось, фигуры собирают валежник. Только откуда взяться сухостою среди мокрых кочек и залитых грязью канав?

- Семь старших богов! - воскликнул вдруг Цук как следует присмотревшись к теням. - Так это же местная деревенщина вышла поживиться падалью. Гляди!

- Точно – это же землеробы собирают оружие павших воинов, чтобы потом продать по дешевке. Только почему они тут лазают в темноте?

- Потому что на рассвете прибудет трофейная команда. Они отрубят руки тем, кто касался оружия благородных воинов. Поэтому сермяга так поспешает. Смотри-ка, вон тот вновь выронил копье.

- Да у него их целая вязанка. Не удержать бедняге.

- Не будем и мы дураками, Ос. Прихватим пару мечей.

- Сказано по делу, - согласился приятель рябого прощелыги, и они начали обшаривать заросли полусгоревшего тростника в поисках дармового вооружения.

Вскоре шпионы разжились не только клинками, но и парочкой ладных панцирей с широкими пластинами на груди и упругими набедренниками, покрытыми черным лаком. На головах у шпионов появились шлемы с белыми звездами.

- Эх, нам бы пару добрых коней, - размечтался Ос. - Тогда никто не отличит нас от благородных господ.

- Лучше останемся пешими, - заметил дальновидный Цук. - Не следует привлекать к себе лишнего внимания.

И два довольных победителя покинули поле брани. Они выбрались с заболоченного места и вскоре под ногами, серым полотном, потянулся имперский тракт.

- Сдается мне, тут должен быть поблизости постоялый двор, - Цук пытался оглядеться в темноте. Серп месяца бледным сиянием освещал дорогу двум негодяям.

- Чуешь? - Ос принюхался. - Похлебкой тянет.

- На бараньем сале, - поспешил добавить Цук.

- Так поспешим.

Когда они вломились в харчевню, Цук первым делом потребовал хмельной браги и кусок баранины, а Ос развалился на лавке, разглядывая добытый среди тростников меч.

Вдруг властный голос заставил шпионов вздрогнуть:

- А вы что тут делаете, репейное охвостье?!!

В светлом углу, за широким столом, на лучшем месте, окруженный имперскими бойцами в белых шлемах, гордо восседал Таби Утул.

Похожий на хорька Ос ощерил от удивления редкие, гнилые зубы, а рябой Цук дернулся было к двери, но понял, что бежать бесполезно – это значило бы накликать на себя еще большую беду. В такой ситуации лучше всего было положиться на хитрость, или точнее сказать на хитрую подлость и так, пресмыкаясь, возможно сохранить себе жизнь, а то и заслужить награду.

В конечном счете хитрый Цук оказался прав. Бывший начальник заставы Скал помнил их как ловких и пронырливых бестий. Такие ему могли пригодиться в деле, которое он затевал.

Таби Утул оставил шпионов при себе. И стал ждать, как будут развиваться события. Победа над мятежниками и войском Укитана, назначение Катимая наместником провинции Ава – все это еще больше озлобило завистливого Таби Утула. Но терпения ему было не занимать, и он ждал. Чем спокойней становилась жизнь и чем дальше откатывались в прошлое боевые заслуги, тем упрямее сгущались тучи над головою Катимая.

Пришла пора убирать урожай. Потекли прибыли из центральных и восточных земель, а также с севера. Наступило время, когда Святейший Кара-Буа наполнив свою казну данью, жаловал милостями чиновников и знать. Но о Катимае словно забыли. Да, Владыка даровал ему провинциальное наместничество и высокий придворный чин. Однако же, к удивлению, Толео, он был обойден монаршей милостью, хотя и неоднократно обращался уже к Святейшему Кара-Буа с ходатайством приобрести звание в дворцовой гвардии. Почему глава империи остался глух к просьбам – вопрос особый, но старый интриган Пый мигом заметил перемену в настроениях Владыки и поспешил подписать указ о назначении бывшего начальника заставы Скал Таби Утула верховным судьей провинции Ава.

Получив высокую должность, Таби Утул принялся налаживать связи на земле, где давно пророс всеми корнями. Он собрал стаю приспешников и в полную силу развернул интригу против Толео Катимая. Для последнего удара Таби Утулу нужен был только исполнитель, облеченный доверием Владыки. И такой человек нашелся.

Глава 16

Владыка отдает приказ

В южном пределе провинции Ава, вздохнули с облегчением после мятежа. Прежние мздоимцы исчезли, а новые поборы еще не начались. Самое лучшее время в жизни народа – время смены власти. Но только самое начало этого периода, ибо потом наступает страшное…

В столице уже спешили с новыми кознями, измышляя недоброе, как бы обобрать южных землеробов и вернуть казне убытки, понесенные в ходе войны.

Владыка Империи полуденной степи – Святейший Кара-Буа торопился упрочить свое положение. И тогда Старший Советник Пый предложил ему создать новую секцию тайных бойцов – хамудари, которые будут в подчинении чиновников Сыскного ведомства. Владыка дал согласие. Пый собрал триста отроков пятнадцати-шестнадцати лет и взял их к себе на службу. Им подрезали волосы в кружок и одели в одинаковые красные куртки. Под тканью скрывались панцири с белой имперской полосой. Отроков хамудари спешно вооружили: кому достался серп на длинном древке, кому – бан с острым клевцом, а кому и меч в черных лакированных ножнах.

День и ночь бродили они по улицам, выискивая в столице крамолу. И стоило хоть одному из них услышать, что кто-то дурно отзывается о Владыке, тотчас созывал своих дружков, гурьбой врывались они в жилище неосторожного, всю утварь, все имущество разоряли и отбирали, а хозяина вязали и тащили в подвал Сыскного ведомства. Так, на основании доносов и улик этих негодяев, хватали и бросали в тюрьму многих безупречных людей.

Вот почему как бы ни относились люди к Святейшему Кара-Буа, как бы ни судили о нем в душе, никто не осмеливался сказать об этом вслух. При одном лишь слове «хамудари!» стихали разговоры, рассыпались веселые компании, а будь то верховая лошадь или запряженная волами повозка – спешили свернуть в тихий переулок.

Каждый знал – за юнцами – грозная сила. По этой причине отряды хамудари, что на языке племени хуну, из которого происходил Старший Советник Пый, значит «красная куртка», вступили во дворец и взяли под охрану все помещения дворцовой стражи у ворот на всех четырех сторонах ограды. В запретные ворота зиккурата входили и выходили они без спроса, никто не смел спросить у них имя. Столичные чиновники и дворцовые стражи отводили глаза, притворяясь, будто не видят…

С этих пор не стало в городе ни единого человека, который решился бы поносить имя Владыки – Святейшего Кара-Буа.

В это же время слава о подвигах Толео Катимая разбившего мятежников и полчища Укитана гремела в народе. О нем слагали песни бродячие певцы. О нем судачили фрейлины при дворе. О нем завистливо переговаривались другие воины, не снискавшие столь громкой славы.

Но пуще всех ненавидел Толео старый его неприятель Таби Утул. Не забыл тот, ни бесчестья на заставе Скал, ни снисходительного к себе отношения после победы над повстанцами. Ждал своего часа старый завистник и дождался. Однажды призвал его к себе Старший Советник Пый.

- Таби Утул, ты ведь теперь судьей в южной провинции Ава?

- Точно так. И все благодаря вашей милости, - склонился раболепно старый пройдоха перед советником.

- Но смотрю, в столице ты бываешь чаще, чем по месту службы, - усмехнулся Пый.

- Дела государственной важности влекут меня сюда о, мудрейший.

- А я думал девки с Веселой улицы и сладкое вино! - хищно рассмеялся советник.

- Стар я годами, чтобы думать о грешном. Весь полон заботами южной провинции, которая поднимается из руин, после нашествия южных варваров и мятежа.

- Ну-ну, не прибедняйся. Мы с тобой равны годами.

- К вам время отнеслось куда благосклонней…

- Довольно лести, Таби Утул. Время не ждет.

- Слушаю и повинуюсь

- Этот выскочка с севера – Толео-но-Ара из дома Катимай – слишком много забрал себе чести в последнее время.

- Ваша правда.

- Пора бы его опрокинуть с щедрых небес на грешную землю.

- По делу сказано, рука моей судьбы. Давно пора дать хорошего пинка наглецу.

- Вот ты этим и займешься.

- Я? Но отчего же? Мне не с руки. Да и…

- Не заикайся. Ты не какой-нибудь шудра чумазый, но благородных кровей и к тому же – судья в провинции Ава. Не маленький чин.

- Все так, однако…

- Что ж это? Выходит, я зря выстилал тебе дорожку к государственным благам? Долг требует платежа.

- Закопал бы давно в землю живьем этого наглеца Катимая!

- Что ж тебе мешает?

- Не знаю, как подступиться. Да и бойцов умелых немало числом подле него.

- Это так…, - задумался Пый.

- Составить кляузу против него, - раздельно произнес Таби Утул, - это мне по силам, но вытащить Катимая из дома – уволь. Тут нужен, кто посильней и облеченный личным доверием Владыки.

- Хорошо, - Пый ухватил жидкую бороденку большим и указательным пальцем. - Есть такой человек. Но прежде, чем мы его призовем, постарайся и ты…

- Будет сделано о, мудрейший, - Таби Утул раболепно поклонился и попятился к дверям.

***

Летние дни стали короче. Ветры осенние задули в степи. Луна сменяла солнце на небосводе. Листья стали желтеть. Все менялось, только желчь Таби Утула не иссякала. Завистливый и мелочный судья все клеветал и клеветал Владыке на воина Толео Катимая. Вскоре поползли по дворцу слухи, что Толео ожидает опала во сто крат страшнее прежней, когда беда прошла стороной.

Все эти слухи одним из первых узнавал старик Хуримвой. И вот однажды был он призван в чертоги Владыки Империи полуденной степи – Святейшего Кара-Буа.

Боец из дворцовой стражи сообщил о прибытии.

- Пусть войдет, - сказал Владыка.

Старик Хуримвой почтительно повиновался. Владыка махнул рукавом дорогого халата:

- Подать ему вина.

Слуга тут же с особой любезностью поднес Хуримвою вина и всячески стал прислуживать гостю.

- Я говорил с Изо-Славом и Радом, но они оказались решительно непригодными для дела, что намерен тебе поручить, - тихо сказал Владыка.

Хуримвой поклонился. Зная о всех хитросплетениях дворцовых интриг он уже догадывался о чем пойдет речь. Более того, был у него и свой план про запас.

- Дошло до нас, - начал раздельно Кара-Буа, - что наш некогда верный слуга Толео-но-Ара из дома Катимай, пользуясь монаршим благоволением, готовит новую смуту и, в купе с предводителем отверженных – Бритвой, хочет снова идти на столицу.

- Когда же они успели снюхаться? - с поддельным ужасом воскликнул Хуримвой.

- Еще прежде, когда Бритва был в руках у Катимая и тот его отпустил.

- Я хотел предложить это щекотливое дело его племяннику Або-Ару, но тот ссылается на родственные узы и отказывается тоже. Кроме тебя, мне не на кого положиться, доблестный Хуримвой.

- Я к вашим услугам, Владыка, - почтительно согнулся старый пройдоха, хотя обширное брюхо мешало ему кланяться. - Что следует исполнить?

- Поезжай в южный предел провинции Ава и доставь оттуда в столицу изменника Катимая. В награду получишь земли в северном пределе Ава и юго-восточный удел Саватоса.

- Я ваш слуга, Владыка, но приказ истребить столь великого воина и преданного вашего поданного повергает меня в скорбь. А что, если слухи о нем недостоверны? Вдруг это только наветы врагов и завистников?

- Ты что же хочешь уклониться? - сдвинул брови Кара-Буа.

- Воля ваша, Владыка…

- Да, такова моя воля.

- Тогда, - распрямился во весь свой исполинский рост Хуримвой. - Хоть бы приказ был – отцу родному голову срубить – я все исполню. В битве за величие трона не пристало воину жалеть свою жизнь. Если таков приказ о, Владыка, то покоряюсь вашей воле. Исполненный почтительности, прошу только одного – снисхождения.

- То-то! - произнес Кара-Буа все еще бледный от гнева. - Я так и думал, что, кроме тебя, некому взяться за это дело, и не ошибся. Пый, поди сюда!

Тут же, отдернув атласную портьеру, изукрашенную сценами охоты на вепря, появился Старший Советник.

- Доставил ли ты, что было велено? - спросил Владыка.

Пый поклонился и хлопнул в ладоши. Два мальчика слуги внесли в покои сверток и возложили его на алую подушку шитого золотом алтабаса. Советник развернул шелк. Под покровом оказался дивной работы меч, исполненный еще легендарными мастерами ванов, длинный и широкий, непривычный для воинов империи. Клинок с травлением искусным, длиною свыше двух локтей, с серебряной спиралью на рукояти и узором из перламутра.

- Достоин ли я такого подарка? - опять склонился Хуримвой, алчно взирая на диковинный дар.

- Возьми же его, - приказал Владыка.

Хуримвой опустился на колени и взял меч в руки.

- Этот клинок ковали оружейники ванов далеко на Севере, - продолжал Кара-Буа. - Он сделан из невиданного металла, что рубит медь и бронзу. Он гнется как лоза, но не ломается. Этот меч веками хранился в наших землях. Так уж повелось, что для истребления моих врагов лучше всего подходит оружие с длинным клинком. Например, когда мы напали на запертую в стенах этого дворца свору прежнего государя, чье имя запрещено произносить вслух, я сам видел, как легко летели с плеч их головы! Возьми это оружие с собой, и если Толео Катимай воспротивится моей воле, насади на острие голову этого смутьяна и принеси ее сюда.

Безжалостно прозвучали слова Владыки, но Хуримвой не привык рассуждать. Он поднялся с колен и опоясался старинным мечом.

- Я велю послать с тобой верных бойцов из имперской гвардии, - Владыка откинулся на спинку трона, - а если посчитаешь нужным возьми с собой столько людей под бурыми знаменами, сколько пожелаешь.

- На что мне большое войско? - хитро прищурился Хуримвой и почесал седую бороду. - Я не собираюсь устраивать побоище. К тому же, как только Катимай проведает о нашем приближении, он может дать деру и укрыться в дальних землях.

- Что же ты предлагаешь? - нахмурился Владыка.

- Всего-то и надо подкрасться и устроить ночной налет на дом наместника. Тут хватит и двух дюжин проворных бойцов.

- Думаешь, этого будет довольно? - забеспокоился Пый.

- Конечно, - ощерился Хуримвой, а сам между тем думал: «Если взять с собой в поход большое войско, то в случае удачи придется со всеми делиться. Ведь в северном пределе Авы и на юго-востоке Саватосы большая часть земли изрыта оврагами и покрыта болотами, засыпана камнями, свободных же совсем мало и на всех не достанет. А человек на двадцать как раз должно хватить».

Так прикидывал старый пройдоха Хуримвой, учитывая возможные потери и допивая вино. Затем прихватив подарок Владыки и откланявшись, он отбыл в свою резиденцию и начал готовиться к делу.

Глава 17

Замысел Хуримвоя

В просторном доме на Озерной улице собрал Хуримвой родичей, приживал и приближенных, а затем объявил им:

- От самого Владыки Империи полуденной степи – Святейшего Кара-Буа обещана нам награда. Надобно спешно съездить в южный предел провинции Ава и привести оттуда наместника. Если сделаем все быстро и ловко, до начала зимы вступим во владение пожалованной землей. Так что готовьтесь.

- Не велика ли честь за обычную поездку? - спросил с хитрецой один из племянников Хуримвоя.

- Разве не знаешь ты, кто служит на юге наместником? - тряхнул юнца за плечо один из воинов.

- Нет.

- Первый меч империи – Толео Катимай.

- Вот оно что, - поджал губы юноша.

- Да дело непростое, - Хуримвой обвел суровым взглядом родичей и приближенных. - Поэтому держите языки за зубами и лишнего не болтайте. Все должно остаться в секрете. Будет у каждого земли в достатке. Вот только каждый ли вернется живым из похода?

Юноша, бодрясь, воскликнул:

- Будет удача старому Хуримвою – будет пожива и нам!

- Одной удачи мало, - старый воин сделал знак и слуги, опустив шторы на окнах, удалились из комнаты. Далее в разговоре принимали участие лишь посвященные. Долго беседовали они и разошлись только за полночь.

На следующий день Хуримвой приказал челяди раздобыть для него сто локтей серого полотна и велел сшить на двадцать человек чистые одежды паломников.

Коням заплели цветные ленты в гривы и подвязали хвосты. И велено было бойцам и воинам вести коней в поводу, как подношенье богам. Доспехи и панцири уложили в лари, а лари завернули в чистые соломенные циновки, обвязали тростниковыми жгутами и прицепили к ним ярлыки с надписью: «Первые в этом году дары для семи старших богов». Затем ворожея назначила день, счастливый для Хуримвоя и несчастливый для Толео, и переодетые паломниками воины выступили из столицы к южному пределу провинции Ава, чтобы добыть живым или мертвым наместника Катимая.

У заставы Скал, которую вновь отстраивали порубежники, мнимых паломников поджидал коварный судья Таби Утул. На руках у него был судейский приказ об аресте наместника.

- Немного же ты привел с собой воинов, Хуримвой, - судья покосился на редкую цепочку паломников, что втянулась в ущелье.

- Для нашего дела хватит, - усмехнулся старый воин и почесал пузо под серой домотканой хламидой. - Следует ли нам спешить?

- Солнце еще высоко, - ответит судья. - До заката подождем в предместьях деревни Эн-Юрэй, а под покровом ночи двинемся к усадьбе наместника.

Воины и бойцы Хуримвоя, переодетые паломниками, перешли мост над Гнилой рекой, миновали Храм Сна, стены которого еще носили следы недавнего пожара, а потом расточились по узеньким улицам деревни в поисках ночлега.

Возле харчевни, у коновязи, стоял Го Хэн, подтягивая подпругу седла. В толстомясом паломнике, что оживленно беседовал с судьей, он узнал Хуримвоя, с которым когда-то пьянствовал во дворце Владыки.

«Любопытно знать, что это за маскарад? - подумал Хэн. - Кто эти люди, что так же похожи на паломников, как волк на овцу? И зачем они здесь?»

Хэн накрылся плащом и, в сгустившихся сумерках, пропустил мимо последние ряды странной процессии.

«С чего это Хуримвой, которого мало, что интересует в жизни кроме жратвы, выпивки и девок, вдруг вздумал приносить священные дары старшим богам в Храме Сна, да еще в такое время, когда зной не спадает до ночи? - удивился он про себя. - Надо бы разузнать, что у него на уме, особенно теперь, когда у наместника Катимая опять нелады с Владыкой. Только ведь правду старый пройдоха все равно не скажет, раз так нарядился. Может, надобно исхитриться и с видом первого встречного заговорить с носильщиками?»

Все вышло, как он хотел. Один из мнимых паломников, озираясь во тьме, обратился к Хэну:

- Любезный, нет ли здесь какой-нибудь захудалой харчевни?

- Да ты прямо смотришь на нее, - Хэн показал рукой на вход.

- Благодарю, - поклонился паломник.

Это был юный племянник Хуримвоя.

- Откуда держите путь? - осведомился Хэн.

- Из столицы.

- Далековато забрались.

- Наш господин пожелал совершить дары богам в Храме Сна. Любо-дорого отведать священной трапезы и насладиться видами гор, когда являешься в эти места среди белого дня, а мы зачем-то встали на дороге и ждали заката. В эдакую жару коней ведем в поводу, груз на себе тащим. А на улицах-то уж темно.

Кто-то из старших отозвался во мраке:

- Не терпится ему. Целый день впереди, насмотришься.

И еще кто-то сказал:

- Эх, господа хорошие, спокойной жизни осталась одна лишь нынешняя ночь. Завтра начнется самое дело и будет великая буча! Страшно подумать о том, что станется с нами самими…

- Тихо! Брось болтать, чего не следует, - прикрикнули на него в темноте.

И все стихло. Только вдали позвякивала конская упряжь. Паломники заводили лошадей в стойло, а юный собеседник Хэна принялся стягивать с плеч тяжелый ларь. Что могло храниться в этом ларе Го Хэн уже смекнул. Пользуясь темнотой, воин вскочил в седло и поспешил в дом наместника Катимая.

Толео в это время развлекался с танцовщицей Яа. Сам он был облачен в ярко-зеленый халат, украшенный золотым шитьем, с узорами в виде птиц и зверей, с пурпурным исподом. Катимай возлежал на обширном тюфяке, опираясь локтем на подушку, а Яа из собственных рук кормила его черными сладкими сливами, иногда дурачась, мазала лицо господина красном соком и смеялась. За этим нехитрым занятием их и застал Го Хэн.

Смутившись, Яа запахнула розовый халат, весь в диковинных цветах и соцветьях, спорхнула с тела своего господина и скрылась в чертогах усадьбы.

- Странное дело, господин Катимай, - Хэн прижал ладонь к груди и чуть поклонился.

- Что опять приключилось? - в голосе Толео явно звучало недовольство.

- Явился тут Хуримвой с двумя десятками воинов. И все одеты паломниками.

- Вот как? - задумчиво произнес Катимай. - Не замечал я прежде за ним тяги к святым местам.

- И я так подумал. К тому же странно, что дожидались они ночи, прежде чем явиться сюда. Укрылись в горах, и только с наступлением сумерек оказались в пределах усадьбы.

- Похоже на дурной умысел, - Катимай сел на тюфяке, подложив подушку под спину. - Эй, кто-нибудь, кликните сюда Накаура.

Сию же минуту явился верный Су.

- Поезжай в Эн-Юрэй. - обратился к нему Катимай. - Говорят туда прибыл наш старый знакомый, чревоугодник и пьяница – Хуримвой.

- Вот как? – удивился Су.

- Да, - Катимай выразительно повел глазами. - Если он затеял провернуть, что-то в тайне, поспеши сообщить ему, что хитрость уже обнаружена и посмотрим, как он себя поведет.

- Не следует ли послать за бойцами к заставе? - спросил Хэн. - В усадьбе только слуги и женщины, а в случае опасности следует иметь под рукой хотя бы дюжину копейщиков.

- Сколько ты говоришь с ним людей? - обернулся Толео.

- Не более двух дюжин, - сказал Хэн.

- Это не то число, что может внушить страх в сердца трех отважных воинов, - усмехнулся Катимай.

- И все же, - Су одернул кафтан, - тут я согласен с Го Хэном, подмога лишней не будет. Позволь я поскачу на заставу и приведу с собой подкрепленье.

- Нет, - резко отсек Катимай. - Ты поскачешь к этому пройдохе Хуримвою и потребуешь, чтобы он немедленно прибыл сюда. Пока я отвечаю за эти земли, он должен мне подчиняться. Ибо я тут закон.

- Воля ваша, - обреченно вздохнул Накаур. - Значит ехать?

- И спешно, - повысил тон Катимай.

- Да, рука моей судьбы.

Су поспешил на конюшню. Вскоре за окнами послышался дробный стук копыт.

- И все же, - тихо сказал Го Хэн, - мы можем пожалеть, что поддались гордости вопреки здравому смыслу.

- Так интереснее жить, - улыбнулся Толео и плеснул в чашу приятеля молодого терпкого вина, коим славятся южные предгорья.

Тем временем Су Накаур послушно отправился в харчевню, где остановились паломники. Однако Хуримвоя среди прочих не оказалось, он вместе с судьей Таби Утулом воспользовался гостеприимством одного из зажиточных местных хозяев.

За обильным столом толстяк Хуримвой и судья совещались тихими голосами. Прислуживал им сам хозяин дома. Когда Су вошел в трапезную, заговорщики притихли.

- Наместник провинции Ава – Толео Катимай послал меня узнать, зачем ты прибыл в подчиненные ему земли и почему не почтил его визитом, - обратился к гостям Накаур.

- Я совершаю паломничество в Храм Сна от имени Владыки Империи полуденной степи – Святейшего Кара-Буа, - спокойно ответил Хуримвой, но по лицу его было видно, что он удивлен и напуган. - Докладывать мне не о чем, хотя я и намеревался предстать перед наместником немедленно, да вот беда – в пути слегка простыл, решил за ночь подлечиться и предстать с рассветом, а сейчас думал послать к наместнику своего племянника, но не знал будет ли это уместно, о чем и советовался с уважаемым судьей этих мест Таби Утулом. А тут по счастью и являешься вдруг ты, мой юный друг. Благоволи передать наместнику мои искренние извинения.

Слегка опешив от этой речи, изрядно сдобренной оборотами дворцового этикета, Су попятился к дверям, бормоча:

- Да-да, безусловно. Выздоравливайте, уважаемый. Я тотчас же передам все наместнику.

- Вот и славно, - зловещее ухмыльнулся Хуримвой.

Когда Су покинул хозяйский двор, Хуримвой обратился к судье:

- Если не ударим сейчас же – всему делу конец.

- Атакуйте, - кивнул Таби Утул. - И немедленно, а я поспешу за своими людьми, что дожидаются только сигнала. Я знал, что одним вам не совладать.

- Мы начнем, а вы поможете, - Хуримвой сбросил с себя серую плащаницу странника и схватился за меч.

Поднялась суматоха. Слуга Хуримвоя помчался оповестить его людей, чтоб готовы были выступить в любую минуту, а судья Таби Утул отправился за подмогой.

Укрытый ночною тьмой, верный Су Накаур возвратился и доложил обо всем наместнику. Толео Катимай обыкновенно избегал обращаться с ним грубо, но на этот раз не стерпел.

- Так дела не делают! - зарычал он. - Глупость твоя позволила им извернуться! Тебе ли, разиня, служить мне? А еще хвастался, что из ума сшит! Убирайся немедленно прочь с глаз моих! Глупый тюфяк и обжора! Пользы от тебя никакой!

Су едва не плача, укрыв лицо в рукав кафтана, выбежал из покоев господина, но покинуть наместника не решился и спрятался на конюшне, зарывшись в сено, где никто не видел бы слез его отчаяния.

На зов Катимая явился Го Хэн, который был неподалеку и уже обрядился в пластинчатый панцирь, затянул ремешок шлема и проверил ладно ли ходит меч в ножнах.

- Что случилось? - спросил он наместника.

- Скверная штука. Я послал за Хуримвоем этого раззяву Накаура, там его обвели вокруг пальца, и с тем он предстал предо мной. Я сделал ему нагоняй, куда он девался – не знаю, но все может случиться, как ты и предрекал. И прямо сейчас. Скачи скорей на заставу и приведи моих бойцов, возможно Хуримвой еще задержится в деревне.

- Будет исполнено, - ответил Го Хэн. - Тебе с самого начала следовало послать меня.

Но не успел Хэн покинуть залу, как снаружи послышался шум и гам. Во внутреннем дворе метались слуги наместника, а возле кипарисовой веранды сбились в кучку служанки, содрогаясь словно стайка испуганных птиц.

Катимай подошел к окну и рывком поднял штору. В зыбком свете факелов под стенами усадьбы кружили на конях воины в бурых цветах дома Хуримвоя.

Глава 18

Трое против двадцати

Пока Толео Катимай облачался в доспехи, при помощи слуг, его наложница Яа с ужасом вглядывалась в ночную темень за окном.

- Что же будет? - шептала в ужасе она. - Что с нами теперь будет?

- Вот ведь женское сердце, - с улыбкой сказал Катимай, - вечно нет ему покоя.

- Смотри, они уже карабкаются на стены, - вскрикнула девушка.

И правда, двое всадников встали на седлах и прыгнули на ограду усадьбы, еще мгновенье и вот они уже во внутреннем дворе и бегут к воротам. В ужасе разбегаются слуги Катимая.

Су Накаур, укрывшись на конюшне, встрепенулся и выглянул во двор. Огонь факелов метался в ночи. Двое проворных воинов Хуримвоя уже открывали тяжелые ворота усадьбы. Вдруг позади Накаура зашуршало сено. Су обернулся. Мальчишка конюх прятался в темном углу.

- Слушай меня, - Су вытащил мальчика из его укрытия. - Прыгай в седло и мчи, что есть духу на заставу Скал, приведи подкрепленье.

И не говоря больше ни слова, он забросил мальчишку в седло, схватил коня под уздцы и вывел к задним воротам. Как только конюшонок исчез во тьме, Су Накаур ринулся в покои господина, накрепко закрыв двери и подперев засов широкой лавкой.

В оружейной комнате Накаур схватил длинный лук и охапку длинных стрел с опереньем из журавлиного пера. Мигом приладил тетиву. Затем, пощипывая ее, так что она запела, точно ветер в трубе зимней ночью, он побежал к окну.

Су отодвинул засов и, приоткрыв ставню, выглянул наружу. Там в ярком свете факелов блестели шлемы воинов и бойцов Хуримвоя, и лица под шлемами сами просились на выстрел. Су прислонил к подоконнику колчан и пошире расставил ноги.

Натянув привычным движением тетиву, он наблюдал за всадниками, что маячили в неверном свете факелов возле стен усадьбы. Первая стрела, просвистев над головой Хуримвоя, поразила его телохранителя точно в грудь. Су быстро наложил на тетиву новую стрелу. В бою с несколькими противниками скорость выстрелов решала все. Помнится, под стенами Руна он стоял в шеренге с сотней других лучников, что осыпали неприятеля тысячами стрел, пока атака врага не захлебнулась. Сегодня он был один, но мышцы все помнили. Он посылал стрелу за стрелой с безжалостной точностью. Возможно, всадники, ехавшие сзади, подумали, что один из них упал потому, что его конь споткнулся о камень во тьме. Этого Накаур не знал. Он позволил врагам приблизиться. Вторая стрела попала в шею лошади, и та поднялась на дыбы, жалобно заржав от боли.

Накаур быстро выпускал стрелу за стрелой, словно ему не составляло никакого труда то и дело натягивать тугую тетиву. Су выцеливал Хуримвоя, но того надежно укрыли щитами телохранители.

При попадании в тела всадников стрелы издавали звуки, напоминавшие удары палкой по толстому войлоку. Еще двое свалились под копыта коней.

Всадники задыхались и кричали, и у лучника участилось дыхание, когда он ощутил жжение в спине. Давненько ему не доводилось стрелять, испытывая чувство ярости, но он уже вошел в ритм, без всякой жалости выпуская одну стрелу за другой с интервалом в несколько мгновений. Первые четыре всадника лежали на земле, и две лошади ходили среди них с упавшими поводьями. Еще двое, прикрывая Хуримвоя, поняли, что метаться в свете факелов у ворот было безумием, и в панике кричали, обращаясь к своему господину, умоляя отступить в тень.

- Ах ты, старый негодяй! - закричал Су. - Трусливая овечья шкура, Хуримвой! Это так ты приносишь подношения богам от имени Владыки? Если в тебе осталось хоть на каплю чести выходи, а не прячься за спинами своих бойцов!

- Кто это там лается? - откликнулся Хуримвой. - Назови себя! Если ты благородных кровей, я скрещу с тобой мечи. Не пристало мне имперскому воину драться с безымянной чернью.

Но Су Накур хотя и был знатного рода, зная, что дом его один из захудалых и не желая навлечь на себя пренебрежение врага, на этот раз промолчал.

Тем временем в верхних покоях Толео Катимай облачился в панцирь поверх черного парчового халата, голову покрыл шлемом с витиеватой ведической вязью, опоясался мечом, изукрашенным искусным травлением и с золотой насечкой на оголовье, взял длинный лук и обратился к наложнице Яа:

- Любимая, укройся вместе со своими служанками в дальних покоях.

Яа спрятала заплаканное лицо в рукавах шелкового халата.

- Друг, позаботься о них, - обратился Толео к Го Хэну.

Хэн кивнул и поспешил вслед за женщинами. Он запер за ними дверь в одной из дальних комнат, а сам встал возле окна, слегка приоткрыв тяжелую мореного дерева ставню.

Тем временем Толео Катимай спустился по лестнице и внутренним коридором прошел на конюшню. Он оседлал своего коня, галопом вылетел на большой двор и, освещенный огнем пылающих факелов, крикнул, чтобы его услышали друзья:

- К бою!

И тогда ободренный воинственным кличем господина верный Су гордо ответил врагам:

- Я слуга благородного господина Толео-но-Ара из дома Катимай – Су Накаур. Пусть я не такой знатный, но все же благородных кровей и духом тверд. При мне мой меч, а также лук моего господина и острые стрелы. Выходи, кто жизнью не дорожит!

Выкрикивая эти слова Су допустил ошибку и слишком широко распахнул ставню в окне, светильник в коридоре за его спиной озарил всю его фигуру и опытный в ратном деле Хуримвой не стал мешкать, используя этот удобный случай. Старый воин взял длинную боевую стрелу с оперением из воронова пера, нацелился в щель между створками и, натянув тетиву в полную силу, выстрелил. Стрела просвистела в ночи, прошила панцирь на левом плече Накаура и вошла в тело до самого оперенья. По счастью рана была из легких. Су сломал тонкое древко, вытащил стрелу и отшвырнул ее. Кровь алыми полосами заструилась по черной нагрудной пластине доспеха.

В это время Толео Катимай, укрыв спину щитом, помчался, что есть духу к воротам. Двое из воинов Хуримвоя уже пытались топорами взломать двери покоев, но Катимай одним резким ударом меча снес им головы с плеч.

Су отбросил лук, схватил длинное копье, что поднес ему один из слуг и спрыгнул из окна верхних покоев вниз, на песок. Когда один из врагов нацелился для удара кистенем в голову Катимая, Су ударил противника в спину и сбросил с лошади. Острие копья вошло поверженному прямо в глотку над шипованным медным нагрудником. Из распахнутой раны фонтаном хлынула кровь. Су отступил на шаг, чтобы не стоять в луже.

Размахивая копьем, Су потеснил пеших бойцов. Враги снова отпрянули во мрак, а Накаур ухватил свое грозное оружие за середину древка, распахнул толчком настежь ворота и встал между створок, уперев ногу в порог. Когда конные недруги, стремя в стремя, с ревом ринулись на него, Су сделал шаг назад и встретил их градом ударов. Коню первого бойца он проткнул шею и лошадь, захрипев, рухнула прямо на пороге, заслоняя остальным всадникам проход через ворота. Накаур воспользовался суматохой. Пока раненая лошадь в агонии била копытами во все стороны, верный Су колол стеснившихся коней в широкие груди, бил древком по головам, вонзал острие в передние ноги, и лошади падали, опрокидывая седоков. Кубарем катились всадники. Не давая им подняться, Су бил неприятелей по шлемам: одних закалывал, других оглушал. И так перебил многих. Но когда враги опомнились и в пешем строю навалилась всей громадой, он, отбежав назад, прижался спиной к коню своего господина.

- Ты ранен! - задыхаясь, крикнул Катимай.

- Есть немного, рука моей судьбы.

- Если тебе тяжело, уходи. Скройся в покоях.

- Коль вышел на бой, то рана – удача, а смерть – обычное дело.

- Изрядный ты малый, как я погляжу! - усмехнулся Катимай.

В это время Го Хэн из верхних покоев разил стрелами врагов, пока те карабкались на стены.

- Этак мы выстоим и втроем, - улыбнулся Толео.

- Я видел с Хуримвоем судью Таби Утула, - сказал Накаур. - А теперь его нет среди них. Что если он вернется с подмогой?

- Тогда уж нам не увидеть рассвета, - нахмурился Катимай.

Су Накаур вытер обрызганное кровью лицо:

- Не тревожься, рука моей судьбы. И я послал на заставу.

- Кого же?

- Мальчишку – сына конюха Ила.

- Мысль твоя летит быстрее ветра. Слава богам, что послали мне такого верного и разумного слугу. Все же ты сшит из ума.

- Будешь приносить дары старшим богам, не забудь и того, кто был рядом с тобой на земле, - хитро прищурился Су Накаур.

Толео хрипло рассмеялся. Хохот его эхом отозвался в гулком воздухе ночи, вселяя ужас в сердца врагов. Один из них тайком пробрался на крышу, но замешкался и тут стрела, выпущенная Го Хэном, вошла до середины древка ему в горло. Несчастный схватил свой лук, наложил стрелу и попытался натянуть тетиву, но уже слабость одолела его. Он пошатнулся и рухнул с резного края крыши на землю.

Меж тем воины и бойцы Хуримвоя оттащили от ворот раненых товарищей и поверженных лошадей. Враги скопились под сенью деревянной арки, ощетинились копьями, но не спешили напирать.

- Видно они ждут подкрепления от судьи, - заметил Катимай, но не поскакал на врага.

- Посмотрим чья подмога придет раньше, - воспользовавшись краткой передышкой Су отбежал к овину, где один из слуг быстро перевязал ему рану чистым полотном.

Воины и бойцы Хуримвоя, которых осталось не больше дюжины, поносили грязными словами своих противников. Однако же, подходить ближе опасались и держались в тени под аркой у ворот. Широкий двор усадьбы освещало пламя нескольких факелов. Два из них торчали на столбах и еще несколько были брошены на песок.

Та сторона, где скрывался Го Хэн, пребывала в тени. Отважный воин спрыгнул из окна верхних покоев, миновал край живой изгороди из шиповника, пробежал вдоль веранды и устремился к задним воротам. Выглянул за угол и там увидел всадника, облаченного в бурые доспехи, переливающиеся алым в свете пламени. Хэн узнал грузную фигуру Хуримвоя и насмешливо крикнул:

- Кто это здесь прячется от боя?

- Что?!! - Хуримвой натянул повод и развернул коня.

Хэн выпустил стрелу. Она ударила в широкий щит врага. Свистом наполнился ночной воздух. Одну за одной посылал Го Хэн стрелы в неприятеля и две уже торчали в шее коня.

Поняв, что с таким противником ему не совладать, Хуримвой повернул раненого, истекающего кровью жеребца, и ударился в бегство. Но Хэн уже хорошо изучил окрестности и знал, что там, куда помчался враг, ему не проехать. Впереди была заболоченная лощина, а крутые берега ее покрыты колючим кустарником. Продираясь сквозь заросли, Хуримвой нахлестывал жеребца, но тот только взвивался на дыбы и топтался на одном месте.

- Нет, не уйдешь! - прошептал Го Хэн и бросился в погоню.

Хэн размахнулся своим исполинским мечом и ударил что есть мочи. Страшный удар перебил коню задние ноги. Кровь хлынула на песок. Конь завалился и упал, едва не придавив всадника.

Тут к Хуримвою подскочил его юный племянник.

- Скорей, - юноша протянул руку и, несмотря на непомерную тучность, Хуримвой одним быстрым движеньем запрыгнул на лошадиный круп.

- Спасибо, мой мальчик.

Юноша улыбнулся и хотел тронуть повод, но тут же вылетел из седла. Хуримвой сбросил его на землю и, завладев уздой, развернул лошадь и помчался прочь.

Растерянный юноша, озираясь, выхватил из ножен меч и приготовился отразить атаку. Напротив него стоял разъяренный Го Хэн.

- Вот ведь тварь! - прохрипел юный воин в бурых цветах Хуримвоя и сплюнул.

- Даже жалко убивать такого прелестного мальчика, - усмехнулся Го Хэн.

- Пожалей лучше себя, южанин.

- Если боги решили кого наказать – лишают ума.

И Го Хэн одним взмахом клинка снес юноше его бестолковую голову.

Вдали послышался топот. Го Хэн помчался к задним воротам.

- Кто там скачет во тьме?

Толео гарцуя по двору на своем коне, заслонил верного Су лошадиным боком.

- Возможно это люди судьи, - Су натянул тетиву.

Но он ошибся – это сын конюха вел отряд порубежников с дальней заставы. Увидев их, все до единого воины и бойцы Хуримвоя, толпившиеся подле ворот, бросились врассыпную и скрылись в ночи.

Глава 19

Слухи и шепотки

Таби Утул добрался в свою усадьбу, но он и не думал мчаться с подкреплением на помощь Хуримвою. Вся эта затея с маскарадом казалась ему сущей глупостью. Однако иногда и дурная идея приводит к завидным результатам. Поэтому коварный Таби Утул решил выждать.

Пока воины и бойцы Хуримвоя штурмовали усадьбу наместника, Таби Утул заперся в своем доме под защитой верных людей. Но желая знать, что происходит у Катимая, он послал туда двух шпионов Оса и Цука.

Затаившись во мраке, лазутчики видели все. Порубежники примчавшиеся от заставы Скал, что заново отстраивали после нашествия захватчиков из царства Укитан, сплошь были имперскими воинами, прошедшими испытание в горниле битв на Болотной равнине и в предгорьях. Все они до сих пор считали себя подчиненными Катимая. И по первому же зову пришли к нему на помощь. Эти храбрые мужи сильно отличались от бывших обитателей заставы, разжиревших мздоимцев и любителей поиздеваться над бесправными землеробами и пастухами. Вся прежняя свора перекочевала в усадьбу нового судьи и вместе с Таби Утулом ожидала, чем кончится ночное сражение.

Ночь гудела. Тут и там хрипели умирающие. Стонал раненый. Конный проехал по мертвому телу. В отблесках факелов мелькали искаженные злобой и страхом лица. Оставшихся людей Хуримвоя тут же переловили, как зайцев, и головы их насадили на колья вдоль стен усадьбы наместника.

Вспыхнули зарницы и первые лучи солнца заиграли на панцирной чешуе. Порубежники сели за стол все в полном боевом снаряжении. Грянул боевой клич и полилось вино в чаши. Толео Катимай щедро угощал тех, кто пришел на помощь. Таков уж он был – наместник южных земель. Все знали его щедрую руку. Не забывал Толео ни зла, ни добра и за все платил сторицей. Многие окрестные землевладельцы были им привечаемы. Сколько он роздал даров, скольким помог в тяжелую годину. Скольких спас от неминуемой гибели. Теперь, когда беда постучалась в его дом, Катимай ждал ответной благодарности от знатных господ Юга.

Однако первым делом он поспешил отправить письмо в столицу. Так написал Катимай, пока воины его и бойцы бражничали во дворе за широким столом:

«Когда обрушились на землю нашу несчастья, я первым сел на коня и отправился на бой. Не щадил себя ни в битвах с мятежниками, ни в схватках с вероломными захватчиками из Укитана. Громил я врагов Владыки Кара-Буа. И вот, в то время как ожидал я особых милостей в знак монаршей благодарности, поражает меня нежданное известие: Владыка, словно неблагодарный волк, ищущий как бы загрызть человека, который его спас от неминуемой смерти, отрядил против меня подлое войско. Надеялся я получить пожизненный чин наместника южных пределов, однако теперь прошу лишь одного, чтобы дали мне беспрепятственный пропуск в наследные земли мои на Севере, где я смог бы в покое дожить век свой, не участвуя в деле Владыки, раз впал снова в немилость. С поклоном прошу принять мою отставку и разрешить мне удалился в родные края незамедлительно».

Когда Толео прочел эти строки Го Хэну, тот даже вскрикнул:

- Что за безрассудные речи? О страх и ужас! Разве забыл ты, что и у стен есть уши! Да пока это письмо дойдет до столицы, весь Юг ополчится против тебя.

- Позволь! - воскликнул Толео. - Разве не я помогал всем здешним хозяевам, когда пришлось им поднимать заново усадьбы свои разоренные мятежом? Разве не я рассылал отряды, чтобы избавить окрестности от шаек разбойников и дезертиров? И не мне ли они клятвенно обещали вечное гостеприимство?

- Обещали? - усмехнулся Го Хэн. - Разве ты не знаешь людей? Поначалу все они радушны, но длится это недолго. Пока ты можешь им дать – они будут кланяться тебе не жалея спины, но попросишь сам – и увидишь лишь запертые ворота перед собой.

Печально задумался Толео, но все же вызвал гонца и отправил в столицу письмо.

Однако раньше, чем посланец наместника прибыл во дворец, пред очами Владыки предстали заклятые недруги Катимая – старый греховодник Хуримвой и коварный судья Таби Утул.

И зашуршала столица, как мышиное гнездо. Стали плодится измышления и грязные домыслы. Чем еще развлекаться ничтожествам? Если всю жизнь сидишь в выгребной яме, приятно кинуть грязью в парчовый халат.

К слухам и шепоткам у жителей столицы, признаться, был неоспоримый талант. При малейшей возможности и по всякому поводу они тут же принимались зло и оживленно судачить. Шушукаться о всякой жуткой небывальщине, незаконнорожденных наследниках престола и злодеях, засевших-де на самых верхах зиккурта.

С особым упоением обыватели норовили облить грязью любого, в ком могли различить хоть малейшее превосходство над собой. Обычно ленивые и сонные, в такие моменты местные шептуны оживали, и глаза их загорались лихорадочным блеском. Если не суждено было отыскать грязное бельишко в чужом ларе, различные мерзости измышлялась тут же на месте. Так заполняли свой досуг низкие и ничтожные людишки, скудные умом и сердцем, от тоски и бессмыслия наворачивая все новые и новые нелепости и басни, коим сами же потом и ужасались в полной мере. Порой казалось, им просто не хватает хорошего пинка под зад. Ибо чем больше оставалось у них досуга, тем больше пакостей они громоздили вокруг себя. Так и барахтаясь весь век в гнусной паутине сплетен.

Дошли эти вести и до южной границы. Стоило Катимаю тронуться в путь, как он обнаружил, что все усадьбы перед ним захлопнули ворота. Прав оказался мудрый Го Хэн.

Так без провианта и фуража малый отряд Катимая миновал горный хребет и спустился в долину. Впереди показался дом одного из южных вельмож, которому Катимай не раз ссужал изрядные суммы.

- Остановимся здесь, - сказал Толео.

- Было бы неплохо, а то желудок к позвоночнику прирос, - скорчил жалобную гримасу Накаур.

- Примут ли? - засомневался Го Хэн. - Уж сколько запертых дверей мы миновали за эти дни.

- Здесь примут, - сказал Толео, первым помчался к воротам, постучал рукоятью меча и стал дожидаться ответа.

Вскоре появился заспанный привратник, узнал наместника и с улыбкой распахнул перед гостем двери.

- Хозяев нет дома, - склонился слуга. - С утра отбыли на охоту, но полдень уже минул, так что вот-вот ожидаем их возвращения.

- Хорошо, - сказал Толео, - а пока вели-ка подать вина и чего-нибудь пожевать, да не забудь – скажи, чтоб задали овса нашим коням.

- Слушаюсь и повинуюсь, - отвесив поклон, проворный слуга поспешил удалиться.

Вскоре прибыли и хозяева, но по лицам их было видно, что не слишком рады они нежданным гостям. Гнусная работа злошептателей была видна и здесь.

Наскоро подкрепившись, гости удалились в отведенные им покои и вскоре легкий сон избавил их от тягостных мыслей. Однако недолго Толео пробыл в забытьи, сладкие картины сновидения сломались, как стеклянные стены, и среди мрака он различил бледное лицо Хэна. Тот приложил палец к губам и знаком велел следовать за ним. Привычные к ночной разведке, воины бесшумно проскользнули по темному коридору.

Вскоре Толео и его товарищ оказались у дверей хозяйской спальни, которая была неплотно закрыта. В темной комнате тихо спорили двое. Мужчина и женщина.

- Но ведь он наш гость, дорогая, как же такое возможно?

- Заткнись, - шипела хозяйка, - иначе не миновать нам беды.

- А что, если Владыка снова простит его, ведь он уже подвергался опале?

- Тогда было совсем другое дело, болван, а нынче – вся столица против него. Хочешь, чтобы люди Хуримвоя сожгли наш дом, а головы высушили на кольях?

- Типун тебе на язык!

- Вот то-то же!

- А ты подумала, что будет, если Катимай поднимет мятеж и победит?

- Здесь у него нет союзников, а до Севера ему не добраться. Сейчас же посылай гонца на ближайшую заставу, пусть схватят Катимая, а когда Владыка узнает, что наместник был пойман в нашем доме – осыплет нас почестями с головы до ног? Возможно, даже отсудим тот соседский участок возле оврага, что давно должен быть нашим.

- Где навозная куча?

- Да! Тот самый…

- Но ведь Катимай был так добр к нам. Если бы не он, наше поместье давно бы лежало грудой развалин. Сколько разных шаек он отвадил отсюда.

- То дело прошлое, пустоголовый ты брехун, а следует думать о будущем!

Го Хэн и Толео переглянулись и, услышав, как хозяин одевается, чтобы пойти кликнуть гонца, беззвучно поспешили укрыться в гостевых покоях.

- Нет, я не успокоюсь до тех пор, пока этот вельможа хорошенько не уразумеет, на кого он осмелился поднять руку. - Катимая трясло от ярости. - Обида должна быть отомщена!

- Подожди.

Го Хэн оставил его, но вскоре вернулся. Тонкий кинжал он вытер от крови о полу своего кафтана.

- Хозяин был мразью и трусом, но теперь нам следует подумать о собственных судьбах.

- Раз пользы от него никакой, то и жалеть тут нечего, - согласился Толео.

Глубокой ночью люди Катимая покинули усадьбу. Напоследок они подперли лавками входную дверь, обложили дом соломой, подожгли и спалили его дотла, а сами скрылись подобно теням во мраке.

Глава 20

Задернутая штора

За несколько дней перед тем, как отряд Катимая покинул южный предел, танцовщица Яа, по настоянию Толео отправилась в столицу. Было решено, что раз об их связи известно не многим, ей нечего опасаться, а в шумном, многолюдном городе укрыться куда как удобнее, чем в провинции, где все на виду.

Яа поселилась в одном из окраинных домиков на улице Швей. Толео даровал ей достаточно средств, чтобы девушка ни в чем не нуждалась. Однако об уединенной жизни Яа вскоре узнали в придворных кругах.

Слухи о мнимых злодеяниях Катимая, который якобы замыслил свергнуть самого Владыку – Святейшего Кара-Буа, настойчиво как крысы разносили наушники Старшего Советника Пыя. Отражение этой интриги коснулось и девушки.

Высший свет – это выгребная яма, а придворные – брызги из нее. Столичные сплетницы, которые поначалу сгорали от зависти и ревности, прослышав о счастье танцовщицы Яа, теперь спешили облить ее грязью. Злые языки уже поговаривали, что в столицу ее прислал Катимай, чтобы составить здесь заговор против Владыки.

А ведь еще совсем недавно подружки судачили о счастливой судьбе, что связала девушку с удачливым наместником Юга.

- Подумать только, как повезло этой Яа! - говорили одни. - А ведь она такая же дева веселья, как мы! Любая была бы рада оказаться на ее месте! Наверное, счастье сопутствует ее имени.

- При чем же тут имя? - возражали другие. - Разве имя может принести счастье? Счастье зависит от судьбы. Знать, так уж ей написано на роду…

Однако теперь горечь и ревность в их сердцах сменились злорадством – последней забавой ничтожных.

- Так ей и надо!

- Грязная девка!

- Потаскуха!

Вторили друг другу завистницы.

Вот только решение девичьей судьбы не зависело от фрейлин и дев веселья, иначе Яа пришлось бы худо, они ободрали бы ее как живодер кошку.

О том, что делать с девушкой судили в кулуарах Придворного Совета. Хуримвой, Старший Советник Пый и Таби Утул держали совет при свечах.

- Отдайте ее мне, - слюняво осклабился Хуримвой, - Побалуюсь напоследок, а потом скормлю свиньям.

- Тут дело стратегическое, с дальним прицелом, так что уйми свои похотливые чресла, - злобно зыркнул на него Пый.

- Девы веселья приходят без приглашения, таков их обычай, - вкрадчиво начал Таби Утул. - К тому же она еще так молода и неопытна! Право, мне жаль ее – бедняжка едва отважилась прийти ко двору, чтобы молить о пощаде. Почему же вы отказались ее принять?

- Я отослал ее обратно, - нахмурился Советник. - Чем меньше ее будут здесь видеть, тем лучше…

- Возможно, вскоре ей придется исчезнуть навсегда, - хохотнул Хуримвой.

- Как ей, должно быть, стыдно и больно! - покачал головой судья, скривив гримасу лицемерного сочувствия. - Я не могу не сострадать ей. Может быть, мы составим для нее протекцию и пристроим снова при дворе? Она так грациозна, что смогла бы услаждать взор Владыки своими танцами.

- Нет, здесь ей не место, - размышлял вслух Старший Советник Пый. - По крайней мере, пока…

- Пусть неугодно вам слушать ее пение или смотреть пляски, но окажите милость – хотя бы примите ее, выслушайте, прежде чем определить дальнейшую судьбу….

- Я уже все решил, - Пый стукнул сухой ладонью по гладкому столу. - Сегодня ночью, Таби Утул, ты отправишься к ней.

Старик Хуримвой обиженно поджал губы, но поспешил скрыть от Советника свое недовольство, закрыв лицо чашей с вином.

***

После того, как усадьба вероломного южного вельможи сгорела дотла и пепел ее развеял утренний ветер, отряд Катимая тайными тропами двинулся в путь. Толео рассудил, что имперским трактом проехать ему вряд ли удастся, ибо по всей Песчаной равнине сновали летучие отряды и на ближайшие заставы были посланы люди ему наперехват.

Поэтому отряд беглецов спустился вдоль Тихой реки, краем обошел Черное болото и степью двинулся в обход столицы.

Погруженный в раздумья, Толео бросил поводья.

- О чем задумался, рука моей судьбы? - спросил верный Су.

- Подозреваю, я поступил опрометчиво, когда отправил Яа в столицу. Не думал, что все сложится именно так, но теперь полагаю – ей угрожает смертельная опасность.

- Что же ты намерен предпринять? - соприкоснувшись стременами, подъехал Го Хэн.

- Я должен отправиться за ней.

- Думаешь, ее не стерегут? - поднял одну бровь южанин.

- Тогда придется ее выкрасть, - усмехнулся Катимай, - мне не впервой.

- Тогда тебе понадобятся верные люди.

- Нет, Хэн, - я должен отправиться туда один, а вы ждите меня у Волчьего лога, на северной стороне имперского тракта.

- Я знаю это место, - сказал Су.

- Вот и отлично, - Толео пришпорил коня и вскоре только клубящаяся на горизонте пыль, указывала туда, где простыл его след. Быстроногий конь, проделав двухдневный переход всего за день, домчал Катимая до места под названием Глухая падь. Там в нескольких хибарах часто находили себе пристанище контрабандисты, налетчики и торговцы краденым. Обитатели пади не любили болтать лишнего, и Катимая это их качество устраивало прежде всего.

Когда тени от деревьев вытянулись до предела, а потом сомкнулись с кромешным мраком ночи, Толео покинул постоялый двор. Завернувшись в плащ, он прокрался к окраине улицы Швей, что находилась за городской стеной.

Вот и дом, что он советовал занять Яа. Тень укрыла его, и Толео затаился возле окна, где штора не была задернута достаточно плотно. Вскоре он услышал знакомый, тихий голос и сердце его сжалось от печали и тоски, но тут же Катимай вздрогнул. С Яа заговорил мужчина. Толео стиснул от ярости кулаки, ибо узнал голос своего давнего недруга – Таби Утула.

- Не знаю, не знаю, душа моя, чем и помочь тебе…

- Я согласна предстать перед Владыкой, - щебетала девушка. - Клянусь, на мне нет вины. Прошу вас, помогите. Хотя бы позвольте занять мое прежнее место при дворе…

- Я знаю, как тяжело девушке в этом большом и злом городе. К тому же, как мне стало известно, неподалеку проживает и твоя старуха-мать, которая сильно нуждается.

Горестный вздох вырвался из груди Яа и Толео схватился за рукоятку Когтя.

«Если этот мерзавец посмеет запугивать ее, я прямо тут перережу ему глотку», - пронеслось в мозгу Катимая.

Но Таби Утул вздохнул в такт девушке и продолжил уговоры тихим, ласковым голосом умудренного и снисходительного папаши:

- Союз женщины и мужчины предопределен еще в прежних рождениях. Бывает он и прочным, и мимолетным, испокон веков так ведется... Иные клянутся навеки быть вместе, а глядишь – уже и расстались. Другие думают: «Эта связь ненадолго!» - а неразлучны до самой смерти... В нашем мире ничто так не зыбко, изменчиво и непрочно, как союз, соединяющий женщину и мужчину! А ты была любима – столь ценное чувство следует считать редкой удачей! Но счастье мимолетно и твой возлюбленный оставил тебя. Если ты явишься пред очи Владыки сейчас, он может разгневаться… Дело возможно и не дойдет до казни, пожалуй, он всего-навсего прогонит тебя из столицы...

- Ой, боги… Горе мне, горе…, - запричитала девушка.

- Что ж, ты молода и сможешь прожить где угодно, хоть в расщелине скал или в лесной чащобе... Добывая пищу денно и нощно в поте лица своего…

Девушка начала всхлипывать, а хитрый судья продолжал:

- Но ведь твою слабую мать-старуху тоже постигнет злая участь. Сокровища, оставленные Катимаем, у вас отнимут. Что же будет с вами? Что придется испытать? Скитаться, жить в глухих местах – мне и подумать об этом страшно!

- Дайте мне закрыть глаза здесь в столице! - взмолилась девушка. - Я не смогу выжить в изгнании!

- Тем, кто вкусил лучшей жизни, страшна иная судьба. Я понимаю. И ты можешь вернуть себе былое положение…

- Чем же? - в голосе девушки зазвучала слабая надежда.

- Тем, что исполнишь дочерний свой долг, перед Владыкой, который всем нам как родной отец!

- Я слушаю…

- Рано или поздно Толео Катимай прибудет сюда за тобой. Постарайся задержать его, а тем временем пошли служанку к ближайшим воротам, там будет дежурить мой человек…

- Но…, - прошептала девушка.

- А чтобы сомненья твои исчезли, вот тебе небольшой подарок от Владыки.

Толео услышал, как за шторой звякнул мешочек с золотыми монетами.

- Хорошо, - ответила Яа. - Я все исполню.

- А напоследок, моя хорошая, у меня будет к тебе еще одна маленькая просьба, - хрипло прошептал Таби Утул.

Тут штора на окне задернулась и слабый огонек светильника погас.

***

За северным пределом столичного тракта у Волчьего лога Катимая дожидались друзья. Когда он прибыл на рассвете, решено было незамедлительно отправляться на север степными тропами, держась подальше от караванных путей, ибо беглецов повсюду преследовали летучие отряды Хуримвоя, которым Владыка поручил во что бы то ни стало изловить Катимая.

Вся обширная степь, освещенная ярким солнцем от края и до края, развернулась перед ними. В иных местах напоенные соками травы поднималась столь высоко, что целиком скрывали всадника вместе с лошадью. Только зоркий сокол с обитаемых птицами вершин мог разглядеть путь отряда, словно кильватерный след, скрывавшийся волнами тучных пажитей.

Конные разъезды маячили на холмах и курганах, но опытные разведчики смогли избежать встреч с неприятелем, который в любую минуту мог вызвать подмогу с ближайших застав. Слишком мал был отряд беглецов для открытого боя. Последней надеждой маячил в дали Север. Там среди родных и близких надеялись изгнанники найти приют, а может быть и поддержку в неравной схватке с узурпатором – Кара-Буа. Долго кружили они по степям.

Однако путь к владениям дома Катимай был для Толео отрезан. Поэтому на одном из привалов, воин принял решение разделить отряд и послать к родичам за подмогой Го Хэна.

- Ты не в числе тех, кого Владыка объявил вне закона, - сказал Толео, - отправляйся к моим двоюродным братьям. На Севере в достатке верных людей. Нам еще предстоит решающая битва с вероломным Владыкой. Собирайте ополчение и ждите моего сигнала.

- Но на дорогах неспокойно, - Го Хэн потирал в задумчивости луку седла. - Все курганы усеяны дозорами. Что делать, если нас остановят?

- А разве у вас нет мечей? - усмехнулся Толео.

Друзья обнялись на прощанье. Го Хэн с дюжиной бойцов поскакал в пределы дома Катимай, а Толео с пятью телохранителями и верным Су отправился дальше на север к излучинам реки Ирей, где тревожно гудел ветер на степных просторах.

Глава 21

Часть вторая

Среди асов

Воины степи

После многих дней пути всадники оставили за спиной Сивые пустоши. Местность стала иной. Тут и там курчавились под ветром крепкие кроны рощ, но большую часть этой страны занимали степи с буйными травами, с многочисленными уступами, холмами и валунами из темно-коричневого голого камня. Река стала шире и глубже, течение – сильней. В прозрачных водах дыбились табуны серебристых рыб. Вокруг паслось множество оленей, диких быков – зобров, у водопоя шли широкой стежкой следы медведя. В камышах кричали гуси и утки, среди сосен бродили тетерева, слышалось пение дивных птиц.

- Думаю, пришла пора подкрепиться, - сказал Су, глядя на все это великолепие.

- Верная мысль, - кивнул Катимай. - Мы можем легко проехать через те сосны на водоразделе у подножья горы. Видишь, там на склоне целое стадо оленей.

Бойцы остались в роще, чтобы собрать хворост и развести костер, а Су и Катимай двинулись по широкой тропе, протоптанной дикими животными на склоне, и скоро приблизились к опушке со стороны гор. Спешившись и привязав лошадей возле дерева, охотники стали осторожно продвигаться сквозь заросли.

Солнечные лучи сеялись сквозь листву, играя на оранжевых стволах сосен. Внизу паслось большое стадо оленей, переступая по ракушечнику у подножия скалы. Охотники натянули луки. Первым выстрелил Су Накаур и начисто промахнулся. Толео тут же спустил тетиву, и стрела вонзилась крупному самцу прямо в сердце. Добыв провиант, они взвалили тушу на коня и направились в лагерь. Нигде кругом не было признаков близости людей, ни строений, ни лошадиных следов, ни дыма очагов. И Толео решил, что можно без опаски развести огонь тут же среди бела дня.

Воины устроили пир. Мясо молодого оленя было сочным и отдавало смоляным приятным ароматом. Бойцы, обгладывая кости, беспечно валялись возле костра и метали друг в друга сомнительного качества остроты. Толео попросил зажарить ему язык оленя и смаковал изысканное яство. Глаза начали потихоньку смыкаться. Теплая волна дремы накатила после долгого пути. И тут раздался свист дозорного.

Сидя на дереве, один из телохранителей Катимая, указывал рукой вдаль. На горизонте маячил конный разъезд. Всадники двигались очень осторожно. Они взобрались по склону холма на самый гребень, чтобы лучше осмотреть окрестности.

Толео отдал пару коротких указаний и вскочил в седло. За ним последовал Су и двое телохранителей. Три лучника укрылись в кронах деревьев. Тревожно загудела натянутая тетива.

Незнакомые воины остались на холме, и только один двинулся навстречу чужестранцам. Когда они поравнялись, Катимай сумел как следует разглядеть наездника. Несомненно, это был ас. Тонкие черты лица, серо-голубые глаза, светлые волосы. Толео внимательно рассматривал необычный костюм воина. Домотканая зеленая рубаха, расшитая красным узором на рукавах и золотом по кайме, кожаный жилет с пластинчатым доспехом, высокая шапка-башлык из серого войлока, украшенная искусной узорной вязью. Облегающие штаны из тонкой оленьей шкуры. На широком ремне – кинжал и короткий меч, а также обереги из золота: медведь, телец и лось. На бедре колчан с луком и стрелами. На шее амулет из медвежьих когтей. Небольшой щит с медными пластинами приторочен к седлу. В руке ас сжимал короткое копье.

Вскоре подъехал другой воин. Ухоженная седая борода и весь его облик говорили о высоком положении среди соплеменников. Кожаные штаны, сплошь покрытые металлической чешуей доспеха, отливали багрянцем в закатных лучах. На груди вождя был мощный панцирь с зерцалом и обережной личиной Медусы. На челе сверкал медный островерхий шелом. В широкой загорелой ладони был зажат тяжелый пернач.

- Кто вы и зачем здесь? - строго спросил бородач.

Толео вздрогнул, услышав его речь. Последний раз он слышал этот чистый язык только из уст отца, даже мать говорила на нем с легким акцентом.

- Я Толео-но-Ара из дома Катимай. Мой отец – Ар…, - Толео на секунду запнулся, - Яр из рода Белого Медведя.

- Ты сын Яра? - не веря нахмурился бородач.

- Зачем же мне врать?

- А ведь ты и правда на него похож, - усмехнулся старый воин. - И по-нашему ладно балакаешь. Чего ж тебе надобно?

- Проводи меня в лагерь к вождю. У меня есть к нему важный разговор.

- А те трое, что целятся в нас из рощи, останутся тут или последуют за нами?

Толео махнул своим лучникам, те прыгнули в седла и помчались галопом к командиру. В тот же миг из высокой травы, что полукругом обходила рощу, поднялось десятка два асов в легких пластинчатых доспехах, со щитами и дротиками. Катимай только восхищенно покачал головой, никто в их лагере даже не подозревал о тайной страже, которая без единого звука окружила становище.

- Меня зовут Лютой, - сказал бородач, - я знал твоего отца, юноша. Что с ним стало?

- Он отправился в земли Империи Золотого Дракона и сложил там свою голову.

- Жаль. Большой ратной славы был человек.

- Он погиб с честью, присоединив к Империи полуденной степи весь Восточный предел.

- Наш старший вождь – Борей – доводится твоему отцу родным братом.

- Я знаю, и хочу просить его о помощи.

- Борей живет в городке Инач.

- Далеко?

- Сто верст до небес и все лесом, - усмехнулся Лютой. - Прежде тебе нужно будет поговорить с Ведуном. Я доставлю тебя к заставе, там тебя встретит молодой воевода Вадим с дружиной. Отдохнете в кочевье, а потом пойдете до Инача рекой на легком челне.

- Благодарю, - Толео прижал правую ладонь к груди и поклонился седовласому бородачу.

У Лютого в тороке на седле висел большой лук, завернутый в смазанную салом кожу. Заметив, что Толео с интересом смотрит на оружие, бородач достал лук из ядровой и лубяной древесины и надел на оба его конца по выгнутому рогу. Все движения старого воина были отработаны годами. Лютой оскалил зубы, прикрепляя льняную тетиву и проверяя ее натяжение, затем достал колчан полный длинных стрел.

При этом воин неторопливо вел рассказ. Как он сам оперял каждую вечерами, вырезая перья, склеивая и привязывая их. Наконечники стрел, изготовленные в его собственной походной кузне, были остры, словно ножи, и снабжены железными колючками, благодаря которым их невозможно было извлечь из тела, не разорвав плоть. Бородач перекинул длинный ремень через плечо таким образом, чтобы колчан располагался низко, почти на уровне колена. Стрелы были наклонены в одну сторону, чтобы удобнее было их выхватывать. Цвет нити позволял моментально определить один из двух типов стрел. Одна половина имела широкие наконечники – эти предназначались для оленей. Другая – имела тонкие острия с четкими гранями. Лютой выбрал стрелу с острым наконечником и вставил ее в тетиву.

- Ветер порывами с востока, - пробормотал он. - Ну, не подведи, родимая…

Загудела тетива и стрела скрылась за облаками. Вдруг в небесах раздался птичий крик. Всадники проехали еще несколько шагов, и жирный гусь свалился под ноги коням прямо в густую степную траву.

Глава 22

Кочевье

Кавалькада спустилась к реке. На другом берегу был виден сруб дозорной башни, вокруг него мужчины возводили небольшую засеку. Дальше, глубоко в степи курились костры кочевья.

- А вон и Вадим с дружиной, - указал Лютой.

Толео пытался отличить воеводу среди воинов и строителей и не мог. Все они были в схожих полотняных рубахах, льняных портках и кожаных коротких сапожках.

- Кто же из них воевода? - спросил тихо Су, подъехав к Катимаю.

- У асов сразу и не отгадаешь, - усмехнулся Толео, - в быту они все одеты на один манер, только в боевом наряде есть отличия.

Толео был прав. То, что мужчина принадлежит к военной аристократии, в среде асов можно было определить только по ратному наряду, в частности, по головному убору и наборному поясу.

Воинский шлем вождя был схож обличием с головой хищной птицы. На макушке мастер мог укрепить фигурку коня с рогами козерога – символ возрождения мира. Вторую такую же прикрепляли к лобной части шелома. Фигурки были позолочены. Всю эту композицию размещали на войлочной поверхности головного убора, выкрашенного в алый цвет.

На пряжках наборных поясов обычно изображали изготовившихся к прыжку зверей кошачьей породы. Этот звериный стиль был своего рода оберегом и охранял воинов от злых духов. Ярость, молниеносная реакция и ловкость хищного зверя наполняли душу всадника силой и верой в скорую победу. Эти символы словно разливали по жилам асов уверенность быстро настигнуть и поразить врага.

Пока Толео рассматривал оружие и снаряжение Лютого, несколько мужчин на том берегу погрузились в легкий челн, взмахнули веслами, и понеслись навстречу пришельцам.

Первым, не дожидаясь пока лодка причалит, в воду вспенив волну, прыгнул крепкий молодец и размашисто пошел к берегу. Остановился на влажном песке и прямо посмотрел в глаза Катимаю.

- Я – Вадим, - сказал он, - А ты что за ком за горы?

Толео поклонился и представился.

- Это сын Яра, - сказал Лютой.

- Вон оно что. Ну, тогда милости просим.

Толео, с телохранителями, слугой и эскортом переправились к засеке. Лошади, низко кланяясь сочной траве, поднялись на высокий берег. Когда один из воинов подвел коня, Вадим вскочил в седло. И все вместе они отправились в лагерь асов.

Зрелище, что предстало глазам Толео и его спутников, было поистине ошеломляющим. В широкой долине раскинулся настоящий город из шатров и кибиток.

Оттенок ночной прохлады еще дрожал туманом в низинах. Утренний свет был холоден и сероват, а кочевье уже ожило. Мужчины обтирали сеном лошадей. Лаяли и грызлись меж собой собаки, взвизгивая и отскакивая под пинками тех, кому они попадались под ноги. Женщины спешили к ручью, полоскать белье. Гомонила ребятня.

Несколько сотен шатров виднелись среди раскинувшейся степи, опоясанные серебристым телом бурного притока. Тысячи лошадей паслись в долине, поросшей ковылем и чертополохом. Тут и там галопом скакали всадники, перегоняя табуны на водопой или ловя лошадей для очередной охотничьей вылазки.

Хотя кавалькада Катимая была еще в паре тысяч шагов от кочевья, до воинов уже доносился неясный шум, крики, детский смех и женское пение.

Часть племени асов проживала далеко отсюда в небольших городках. Эти становища представляли собой единое жилище с множеством комнат и, укрытых дощатыми навесами, тротуаров. Городища эти завивались спиралью, были отгорожены частоколом и валом. Там обитали те, кто занимался земледелием. Поля расстилались широким золотым ковром за стенами. В таком городище проживало обычно не более двух-трех тысяч человек, а основное племя – восемь-десять тысяч кочевников уходило с табунами и стадами в степь, чтобы выхаживать скот среди тучных трав и прозрачных рек.

Между городищами и кочевьем была установлена непрерывная связь и летучие отряды курсировали между стойбищем и городом, прикрывая обозы, доставлявшие в один конец – мясо, шкуры, трофеи и нужных в хозяйстве животных, а обратно в степь привозившие орудия, изготовленные в городе кузнецами и ремесленниками, а также овощи и злаки с полей. Так длилось несколько лет. Когда стада вытаптывали травы на тысячи шагов вокруг, городище обычно оставляли. Искали новое место, где в достатке было леса и ставили новую засеку. Так асы, совершая кругообразные движения, удалялись от гор Рипейских, по которым когда-то покинули свою родину на дальнем Севере, и все ближе и ближе подходили к священному озеру Дзайсан.

Крайнее кочевье лежало теперь отрытое взору пришельцев с Юга. Толео и его конвой въехали в лагерь, окруженные со всех сторон изумленными взглядами. С таким же интересом, как он рассматривал одежду и оружие асов, разглядывали теперь и его самого.

Вадим указал Катимаю палатку Ведуна, но сам остался в седле. Толео слез с лошади у входа в шатер, какой-то юноша взял коня под уздцы.

Вход закрывала медвежья шкура, Катимай отстранил ее и вошел внутрь. В шатре сидели три старца и с удовольствием закусывали в этот ранний час. Один из них жестом пригласил гостя сесть на почетное место, на ложе в глубине палатки. Старец был массивный, грузный мужчина, с густой седой шевелюрой, плавно переходящей в мохнатую кипельно-белую бороду.

В этот миг по правую руку от Толео послышалось глухое рычание. Катимай вскочил и выхватил из-за пояса малый меч Коготь. Прямо на него из темноты смотрели два огненных глаза. Огромный бурый медведь, вздыбив шерсть на загривке и оскалив пасть, казалось, готов был броситься на незнакомца. Зверь медленно поднимался из тьмы. И от рыка его кровь стыла в жилах.

Волосы на затылке Толео встали дыбом. Все тело сжалось в комок. Бежать было некуда. Воин прислонился спиной к толстой жерди, что поддерживала свод шатра. Бешено колотилось сердце и гудело в висках, но Толео не пришлось долго бороться со страхом. Ведун цыкнул и отозвал своего любимца.

Медведь, все еще тихо ворча, поплелся в дальний угол и улегся на войлочной подстилке, положив морду между лапами, а Толео вернулся к меховому ложу по левую руку от старого Ведуна.

Катимай огляделся. Старик явно был знахарем. Жилище его оказалось расписано символами особой силы, данной ему в видениях. На выделанных, гладких, оленьих шкурах изображены были черной краской два громадных лося, а над ними круглые красные луны и сверху громадный медведь, который пытался заключить все это в свои объятия.

Пока Катимай осматривался, а его глаза привыкали к окружающему полумраку, Ведун достал откуда-то отделанный золотом бонг и набил его душистой травой, что косами свисала с нитей под потолком шатра. Один из старцев выбил огнивом искру на трут и поджог масть. Каждый из старцев сделал по три затяжки, а потом Ведун передал бонг Катимаю. Гость глубоко вдохнул и выпустил ароматный дым под темный войлочный свод шатра.

- У людей, ущемленных законом, нет иных надежд, кроме как на силу, - вдруг сказал Ведун. - Если закон стал для тебя врагом, у тебя один выход – стать врагом закону.

- Я…, - начал Толео.

- Я знаю, зачем ты здесь, сын Яра. Ты отправился в далекую страну, к родичам своего отца, где надеешься найти силу, которой не сможет противостоять жестокий узурпатор и все его воинство.

Катимай закашлялся, не в силах вымолвить ни слова.

- Твои мысли найдут отклик в сердце Борея, но принесут ли тебе радость и счастье вожделенные замыслы… Не знаю. Когда человек достигает цели, в его душе поселяется тоска. Хочешь ли ты умереть прежде, чем она пожрет твое сердце или готов увидеть задуманное тобой? Нет. Не отвечай мне. Подумай и ответь самому себе. Но позже. И запомни. Тот, кто идет дорогой судьбы, свернуть уже не сможет. Знай: выбрав путь – выбираешь и судьбу.

***

Когда Толео очнулся, он уже сидел на берегу, а рядом верный Су с тревогой заглядывал в глаза господину.

- Слава богам, ожил. Что там учудил этот старый колдун? На вас лица нет, рука моей судьбы.

- Ничего, - отмахнулся Катимай.

- Извольте отведать здешних угощений, - Су протянул Толео блюдо с печеной птицей, а сам принялся уписывать пирог с сыром. Но Катимай первым делом ухватил черпак с водой и осушил его до дна, а уж потом набросился на еду.

Они сидели у реки, поглядывая на плескавшихся ребятишек. И тут внимание Толео привлекла стройная девушка. Она вместе с подругами набирала воду, выше по течению. Поставив на плечо кувшин, плавно, как лебедь по воде, поплыла она в высокой траве и скрылась в одном из шатров.

Женщины суетились возле костров. Еду готовили в медных казанах возле жилищ. Пристанища асов – войлочные шатры, достаточно обширные, чтобы в каждом помещалось до дюжины человек – взрослые и дети. Внутри шатры разделялись на два – три помещения: спальню хозяев, комнату для малышей и стариков и широкую гостиную, где мужчины курили масть, вкушали и вели неспешные беседы. Однако большую часть времени асы проводили на вольном воздухе и спать предпочитали в своих кибитках, а то и просто в степи, подложив на землю шкуру. Только ветхие старухи спали в своем пределе, запахнувшись войлочной портьерой, отчего дух на их стороне был тяжелый. Дети же с первыми лучами солнца выскакивали на волю и весь день проводили в забавах, играя в прятки и догонялки, а порой охотясь на сусликов и другую степную мелочь.

Вскоре Толео совсем обжился в кочевье. Ожидая, когда Вадим сопроводит его к старшему вождю в Инач, Катимай много времени проводил в лагере, общаясь с древним Ведуном.

Толео даже привык к его ручному медведю. И в конце концов между гостем и зверем установились вполне сносные отношения. Медведь перестал рычать на Катимая, когда тот входил в шатер или выходил, но к себе прикоснуться так и не позволил, и стоило Толео совершить очередную попытку, зверь взъерошивал шерсть на загривке и скалил зубы.

Ведун всегда сам кормил своего любимца и никогда его не привязывал. Иногда медведь ловил рыбу или гонялся по степи вместе с собаками. Одну сивую суку он особенно привечал, и порой выбрасывал для нее на берег жирную рыбешку.

Каждый день охотничьи отряды привозили туши диких зобров. Кочевые асы ели не слишком много ячменя, гороха, пшеницы и меда – все это доставлялось из города. В основном в пищу шла охотничья добыча и то, что давали тучные стада, где в изобилии роились коровы, лошади, овцы, а также было немного коз.

Каждый день в котлах на треногах, возле шатров женщины варили мясо, а в чашах исходил паром теплый бульон, в который порой добавляли дары степи: дикий щавель, полевой лук, стебли кислицы.

Целый арсенал был у хозяек для молочных продуктов: сита, кувшины, амфоры. Глубокими черпаками снимали женщины верхний слой молока, чтобы сделать масло из сливок. Откидывали творог. Готовили несколько сортов ароматного сыра. Из молока делали и крепкое пойло – араку. Чтобы подсластить горечь напитка, асы закидывали горстями в рот дикую вишню, иргу, лесную ягоду.

После сытного ужина, Толео любил, откинувшись на шкуре у шатра, вести неспешные беседы с Ведуном, познавая быт и нравы асов. Наблюдая, как мчатся по степи юноши на резвых конях или мальчик доит овцу.

Жизнь асов текла неспешно от рассвета до заката. По вечерам в кочевье допоздна танцевали, пели, играли или пировали, но однажды в шатер Ведуна пришел Вадим и сказал, что утром они выступают.

Несколько мужчин, в основном молодых и крепких, стаскивали поклажу и оружие к берегу, озабоченно снуя по тропинке с охапками и кулями разной величины. Гребцы снаряжали просмоленную ладью, где уже была установлена крепкая мачта и поднят парус.

Накануне ночью Толео долго не мог уснуть. Поднялся засветло и пошел к реке. На отмели он заметил девушку, что видел раньше, когда та шла по воду. Сейчас она сидела, подобрав подол платья, у самой речной кромки. Легкая волна набегала на берег. Девушка держала ладони в воде и большие серебристые рыбы подплывали к ней. Она гладила их сверкающие, чешуйчатые бока, а они ластились к ней, словно стая веселых и нежных щенков.

Толео стоял и смотрел на это диковинное зрелище, как завороженный.

Глава 23

Путь по реке

- Это Тара, дочь Борея.

Услышав голос, Толео вздрогнул и обернулся. Вадим пристально и, как показалось Катимаю, враждебно смотрел на него.

- Она гостила здесь у тетки, а сегодня отбывает с нами в Инач.

Вадим немного помедлил и добавил, скупясь на слова:

- Ты девку-то глазами не ешь. Чай, у нее нареченный имеется.

И пошел к своему шатру, по обыкновению, резко отмахивая руками.

Катимай спешно собрался. Су перетаскал их вещи в ладью. Среди асов, что вышли на берег проводить отплывающих, Катимай заметил Лютого.

- Странный старик, - пожал плечами Толео, - а сколько ему лет?

- Может сто, - криво усмехнулся Вадим, - а может тысяча…

Вадим прошел на корму. Судно отчалило от берега. Ладья асов – кама – устойчивый и удобный челн. Нос и корма одинаково приподняты и заострены, чтобы можно было с полной безопасностью причаливать к берегу и одним, и другим концом. Борта расположены близко друг к другу, а корпус внизу расширяется, создавая глубокий и удобный трюм. Во время дождя или при сильной волне корпус сверху закрывается досками. На треугольном парусе изображен крылатый Фарн – символ воинской доблести и славы.

В кормовом отсеке разместились женщины. Среди них Толео сразу увидел приглянувшуюся ему девушку – Тару. Женщины разложили шкуры вокруг каменной статуэтки. Этот образ был известен широко по степи – Великая Матерь. Этому божеству – символу жизни прежние люди поклонялись с эпохи первобытности. Во многих племенах женщины носили знаки Великой Матери на прическах и головных уборах. У Тары на плаще, Толео заметил такую брошь, а еще фигурки двух оленей и пятнадцати птиц на лепестке – символ Мирового древа.

Видимо Катимай слишком долго смотрел на девушку. Мимо прошел Вадим, оттеснив его крепким плечом. У асов было не принято разговаривать и даже долго пристально смотреть на непорочных дев. Когда юноша рассчитывал произвести впечатление на избранницу, он облачался в нарядный кафтан с узорами и лучшие сапоги из мягкой кожи, шел вечером на гуляние и стоял в стороне, в надежде привлечь внимание возлюбленной. Если девушка бросала ответный взгляд, парень мог пригласить ее на танец и только во время пляски обмолвиться парой слов. Всю эту премудрость Катимай постиг во время неспешных бесед со старым Ведуном в дальнем кочевье. Теперь поняв свой промах, Толео смутился и поспешил подняться к гребцам.

Весла мерно черпали воду и легкий челн плавно двигался по широкой реке. За каждым поворотом открывался вид один прекраснее другого. Чаще пошли прибрежные сосны, пока не встали сплошной стеной, а вдали поднимались голубые горы.

Толео привыкший к степи, пустошам и голым скалам с упоением вдыхал аромат соснового леса, смоляной дух, смешанный с дурманом луговых цветов. Задрав голову, смотрел на крутые отроги, сплошь покрытые густым бором, так отличавшиеся от скалистых хребтов его родной земли. Река, сверкая на солнце, несла свое извилистое тело, словно гигантская змея, уползающая в глубину дремлющей и загадочной лесной глухомани, укрытой туманами.

Уже вечерело, когда ладья пристала к берегу. Низкий склон кряжа весь зарос бором, а в узкой лощине таились темные болота, откуда тревожно кричали ночные птицы, словно отпевая уходящий день. От воды тянуло гнилью.

- Ну, и местечко Вадим выбрал для постоя, - поежился Су, - и вода тут темная какая-то в заводи, словно неживая.

- Вода дурная, - согласился один из гребцов, - такую лучше не пить, она с болотной хворью напополам, но вон там, в лесочке, подальше, родничок есть. Заветное местечко. Кто из того родника испил, того ни меч, ни стрела не коснутся.

- Такой водицы грех не испробовать, - кивнул Толео на темные заросли. - Проводишь, любезный?

- Да не досуг мне, - нахмурившись, отмахнулся парень и, вдруг засуетившись, поспешил к товарищам, что налаживали костровище.

- Пойти что ли разведать? - усмехнулся Катимай.

- Одумайся, рука моей судьбы, - забеспокоился верный Су. - В тех чащобах должно быть кикиморы водятся. Чую – гиблое место.

- Неужто отважный воин испугался бабьих сказок? - иронично поднял бровь Катимай.

- Никого я не боюсь из тех, кто по земле ходит, а вот… - и Су примолк на мгновение, но потом упавшим голосом закончил. - Но если прикажете… Куда вы, туда и я…

- Ладно уж, иди присмотри, чтобы и мне оставили чего-нибудь закусить.

- А вы? Неужто надумали?... Да, есть же вода…

- Поди уже стухла в баклажках, а из этого болота я хлебать не буду.

- Пустое. Вернитесь!

- Не кричи. Схожу, разведаю, что за родничок, и мигом назад.

- Стоит ли?

- Стоит, стоит, хватит кудахтать. Иди.

Катимай толкнул Су Накаура и тот поплелся к гребцам, которые выгружали с ладьи котлы и треноги, а женщины уже строгали что-то на ужин.

Толео углубился в чащу. Пока он озирался на новом месте, последние зарницы уходящего дня незаметно погасли среди ветвей, холодный сумрак опустился вокруг, и не стало слышно голосов с берега. Сгущались сумерки.

- Тьфу ты! - обернулся Катимай в поисках тропинки, по которой углубился в лес, но той словно и не было никогда. Густой папоротник ходил волнами. Вокруг колыхались тени. Знобило, а издали тянуло гнильем близкого болота.

Не решаясь позвать спутников, а также опасаясь насмешек Вадима и его дружины, Толео не отважился кричать и звать на помощь. Огляделся и упрямо решил искать дорогу сам, справедливо полагая, что ближе к реке лес станет реже, а просвет между деревьями – заметнее.

Взошла луна. Стало чуть светлее. Однако чаща становилась все глуше, и хмурый бор со всех сторон угрожающе обступал Катимая. Вдруг воину показалось, что впереди мелькнул девичий силуэт и светлое платье. Лес расступился и в лунном обманчивом свете мелькнуло что-то вроде тропы. Толео ускорил шаг. Однако вскоре тропа эта заходила ходуном под ногами ненадежным торфяным полем. Стоило хоть на миг остановиться, и в глубокие следы во мху натекала тяжелая черная тина.

Катимай прислушался. Что-то заставило его насторожиться. Отдаленный девичий зов, словно марево тумана повис над болотами. То ли стон, то ли крик. Толео почти побежал, насколько позволяла топкая трясина под ногами.

Разглядеть что-то в кромешной тьме было уже невозможно и только на ощупь, он почуял, а затем и ухватил тонкий ствол дерева. Земля под ногами стала тверже. Катимай успокоился и сообразил, что над бездной дерево расти не может и, стало быть, корни уходят в твердь небольшого островка. Метаться по топям во мраке – дело гиблое. Значит нужно подождать здесь до рассвета.

Обвив руками спасительный ствол, Катимай примостился рядом. В непроглядной ночи кто-то блуждал. Напрягая зрение, Толео вглядывался во мрак. И вдруг – тоже видение. Словно тонкий девичий силуэт, обтянутый светлым платьем, среди черной чащи. И жалобный голос – то ли песнь, то ли плачь. Фигура мелькнула меж темных стволов и пропала. Инстинктивно Катитмай подался вперед, но вовремя одумался и снова ухватился за дерево. Грязная жижа жадно булькнула, выпуская из своей слюнявой пасти его ногу, обутую в узкий сапог.

И тут же словно весь жуткий бор ожил в одночасье. То ли птицы, то ли мыши летучие стаей бросились на воина из небесной черноты. Когти их острые рвали на нем одежду. Обвивая гнилые пни, вились рядом пугающие тени. Словно змеи норовящие ужалить. С шипением поднимался из недр зловещего болота удушливый туман.

Неведомый доселе ужас, холодной змеей проник в душу Катимая и свился там жутким, пульсирующим кольцом. Хотелось немедленно бросить спасительный ствол и мчаться очертя голову сквозь проклятое болото. Громадные тени вставали вокруг, тысячи горящих злобой глаз смотрели из чащи, удушье сдавило грудь.

Так прошло несколько часов или минут. Катимай уже утратил способность трезво видеть окружающий мир и оценивать течение времени. И тут мрак стал таять. Прозрачным голубоватым светом окрасились верхушки сосен и вот уже первые зарницы бледно-розовой зари потянулись полосами по небу.

На подгибающихся ногах поднялся Катимай, сломал жердь и, проверяя глубину трясины, осторожно поплелся прочь от островка, на котором провел ночь.

Осторожно переступая с кочки на кочку, вскоре выбрался он из топи на твердую землю и двинулся сквозь лесную чащу. Солнце поднималось все выше и незнакомый, пугающий в ночи лес окрасился совсем другими цветами: сквозь изумрудную зелень резной листвы золотыми нитями тянулись лучи света, голубым и красным ковром стелились ягодные поляны, нежными лепестками, словно кружево, распускались цветы и, бриллиантовым блеском, сияла на них рассветная влага.

В небесах пели птицы, а на дальней поляне вышел из чащи громадный величественный лось и, тряхнув рогами, подставил яркому светилу свою шишковатую голову. Толео засмотрелся на дивное животное, но вдруг вдали щелкнула сломанная ветка, под неосторожной стопой, мелкая судорога пробежала по лосиной шкуре, и зверь с грохотом бросился в глубину темного леса.

Катимай схватился за рукояти мечей. Прислушался. Но тишину утра нарушал только бег лося сквозь заросли. Толео вытащил из-за пояса Коготь и осторожно пошел в ту сторону, откуда долетел тревожный звук.

Воин отмахал по бурелому с полтысячи шагов, прежде чем вышел на темную, укрытую сомкнутыми кронами, поляну. Посреди тайной дубравы, где царили мертвенный холод и тьма, тлел оставленный кем-то костер.

Возможно, Вадим с дружиной отправились на его поиски и следует подать им сигнал. Катимай уже приложил ладони к губам, чтобы огласить бор призывным кличем, но в последний момент какая-то неведомая сила, именуемая чутьем, потянула его к оставленному костровищу. Толео подошел и разворошил угли носком сапога, холодную серость золы унес ветер и обнажились алые угли. Среди них лежал почерневший череп, человеческие ребра и берцовая кость. Катимай с ужасом отпрянул от страшной находки. В тот же миг листва и заросли вокруг пошли мелкой рябью, чащоба загудела, и воину показалось, что со всех сторон на него надвигается нечто недоброе, несущее смерть. Не раздумывая больше ни мгновения, Катимай ринулся напролом через густые, колючие кусты, разрывая в клочья дорогой, шитый золотом, кафтан.

Шипы цеплялись за ткань, а ветви обжигающе стегали по лицу, но словно молодой олень, уходящий от погони, Толео не замедлил бега и ни разу не оглянулся назад. Отчаянно продираясь сквозь чащобу, он мчался, пытаясь разглядеть впереди хоть малый просвет, именно поэтому он и успел остановиться на самом краю обрыва, где сосны стояли редкими рядами. Тут он впервые оглянулся. И выдохнул с облегчением. Погони вроде не было. Толео посмотрел на реку и с радостью увидел вдали белый парус с золотым Фарном.

Катимай замахал обеими руками и зычно крикнул, чтобы его заметили с ладьи. Гулкий этот зов эхом прокатился над волнами. С камы замахали в ответ. Сердце от радости словно подскочило к гортани, когда на носу судна Толео увидел верного Су, Вадима и ту самую девушку – Тару.

Толео присел, толкнулся пятками о высокий берег и ласточкой сиганул в воду. Подняв фонтан звонких брызг, воин ушел на дно, вынырнул и широкими рывками поплыл к судну.

Когда его подняли на палубу, первое что увидел Катимай были девичьи глаза полные затаенной радостью с легкой тенью недавно пережатого страха. Сердце Толео снова поднялось из груди и забилось где-то у самого горла.

- А я им говорил: «Надо подождать», - суетился рядом верный Су, - кричал, ругался, сам хотел на берегу остаться, так этот бугай Вадим меня обхватил поперек спины и силком заволок на ладью. Ну, и хорошо, ну и ладно… А то как бы я вашей матушке в глаза посмотрел… Рука моей судьбы.

Глава 24

Инач

По Ирею и Обе и по всем их притокам раскинулись города асов. Далеко на западе возвышался Аракаим, а на севере – Грустина. Между ними лежали засечные городки Илай, Тером, Арса, Косин, а путь воеводы Вадима и его гостей лежал в ближайший град – Инач.

Словно среди широкой чаши, окаймленной синими горами, раскинулся городок. У деревянной пристани едва нашлось место. Крутобокие ладьи стучались друг о друга бортами. Над водой парили чайки, выхватывая рыбок то из волны, а то из корзин у рыбаков.

Нарочный от Вадима сбегал в ближайшую конюшню и привел лошадей. Катимай, воевода и несколько воинов верхами отравились в город.

Инач представлял собой укрепленное поселение с дозорной башней и глубоким рвом. Дозорные смотрели за караванами, что продвигались по горным тропам и по реке, а также примечали, не полыхнут ли где лесные пожары, а ров и стена оберегали от стад диких зобров и приблудных лесных хищников.

Кругообразная форма города была задана двумя кольцами стен – внешней и внутренней. Внешняя стена имела диаметр около двухсот шагов и высоту в три человеческих роста. Нижние венцы стен укреплены были обожженной глиной.

Сплошные ряды домов стояли вплотную к внешней и внутренней стене. На постройку пошли сосновые бревна. Внешний ряд насчитывал более тридцати изб и образовывал круглую улицу вокруг внутренней стены. Во внутреннем ряду было чуть более двадцати жилищ, которые выходили на центральную площадь. В центре был Круг Коло-Царя, где асы славили своего верховного бога – Солнце. Эта широкая площадь была местом собраний, жреческих бдений и празднеств.

Глубина рва окружавшего Инач была невелика и служил он, по сути, для отвода стоков, те шли через канавы вокруг всей внутренней стены. При этом поверх канав была настелена деревянная мостовая. Все стоки из города выводились во внешний ров. К тому времени, как он наполнялся изрядно, жители уже оставляли город, так что зловонного духа вокруг не чуялось.

Инач имел четыре входа. Три небольших, их легко было перекрыть, а также центральные ворота, что выводили на круговую улицу. Чтобы попасть на центральную площадь, Катимаю и его спутникам пришлось проехать по этой улице вокруг всей внутренней стены.

Дома строились из бревен и сырцового кирпича. Вместимость была различная. Большую часть каждого жилища занимало общее помещение, в котором было место для мастерских, кладовых, колодца, общего стола и печи для приготовления пищи. Рядом располагалась дюжина спален. В такой избе обитал целый род – человек тридцать, а то и пятьдесят.

И каждый род правил свое извечное мастерство. Были тут швейные, гончарные, оружейные, столярные мастерские, а также несколько литейных и кузнечных дворов.

Пастбища, мелкий скот и небольшие сельские поселения находились вокруг города. В случае опасности сельские жители могли укрыться за городскими стенами.

Над городом возвышалась дозорная башня – мощный сруб из сосновых бревен.

Неподалеку от города, на склонах у реки, были два кладбища.

Под гулкий перестук конских копыт по дощатому тротуару, шел неспешный разговор. Вадим рассказывал обо всем городском устройстве гостю с далекого Юга. А Катимай во все глаза смотрел вокруг. Насколько чище и свежее выглядел тесаный Инач, по сравнению с городами Империи полуденной степи. Даже каменная столица – резиденция Святейшего Кара-Буа – была похожа на грязный хлев, с текущими по улицам ручьями нечистот, нищими и бродягами, в испарениях жуткого зловония. Тесные глинобитные хижины, где так часто люди хворали и вымирали целыми семьями.

Вдоль по улицам Инача стояли, толкуя о своем, или шли по делам горожане. Мужчины что помоложе – высокие, стройные, широкоплечие, а те, что постарше и с пузцом. Одежда их – короткие кожаные кафтаны с узорами и вышивкой и домотканые просторные рубахи, длинные плотно облегающие ноги штаны из тонкой кожи, если предстояла дорога или широкие тканные полотняные шаровары – для дома. Узорчатые кожаные полусапожки. У зажиточных асов кафтаны были расшиты золотыми пластинами. У прочих – украшены бисером и вышивкой. На широких поясах – кинжалы, охотничьи ножи и фигурки зверей из золота или кости. На головах – островерхие шапки – башлыки.

А хороши были и девушки Инача, в нарядных халатах и платьях, подпоясанные цветными кушаками. Волосы заплетены цветными лентами, а на шеях золотые гривны. Блестят и позванивают серьги, колты, лунницы, да иные украшения. У иной на голове сияющий венец, украшенный восьмиконечными звездами матери-богини. На плечи ниспадет белоснежная накидка. По всему подолу искусная узорная вязь. Расшитые бисером сапожки.

Город асов удивлял невиданной гармонией и ладностью постройки. Все городище было - словно единый дом и в то же время у каждого жителя здесь был обустроен свой угол. Кузнецы, растопив печь, ковали железо, добытое из болотной руды. Ремесленники чеканили медь и бронзу. Плотники строгали дерево. На гончарном круге в ловких руках мастера, словно гибкая танцовщица, вращался кувшин.

Здесь же Толео Катимай увидел письменные мастерские. Прежде заметив в кибитках свитки и трактаты, он решил, что все эти светочи мудрости добыты асами в бою. Но теперь в городе, Толео видел несметные письменные сокровища. Целые библиотеки – скрижали мудрости, исторические хроники и поэмы на тонких тканных льняных листах, исписанных древней ведической вязью, кою разумели асы в совершенстве.

Самая обширная коллекция письменных древностей и новых трудов, по словам воеводы, хранилась у вождя асов – Борея. К нему Толео и направился…

***

Угощение подали на широком блюде, и когда Катимай взял запеченную птицу в руки, на медном поддоне во всей красе воссиял лик Даждьбога и древние золотые письмена по всей кайме. Солнечный бог в золотой тиаре и с двумя посохами в руках ехал в колеснице, запряженной двумя грифонами.

Старший вождь племени асов – Борей восседал на высоком кресле, а вокруг стола расположились старейшины. Все они чинно вкушали, иногда перебрасываясь парой слов. В основном же слышался треск хрящей да стук ножа по мозговой кости.

Во время трапезы асы много не говорили – таков был порядок. И только отобедав, и перейдя к курению, начиналась неспешная беседа. Душистая масть-трава сушилась тут же, свисая длинными косами с притолок. В руках одного из старейшин появился бонг – каменная, гладко обтесанная чаша с чубуком. На доске старик порезал охотничьим ножом благовония и смешал их с сушеной мастью. После обращения к небесным божествам раскурил бонг и пустил по кругу.

Борей затянулся три раза и передал чубук Катимаю. О главном говорить не спешили. Один из старцев рассказывал что-то из прежней жизни. Угли медленно тлели в темной каменной чаше и сладкий дым поднимался к потолку.

Катимай украдкой рассматривал Борея. Это был старый, но еще крепкий мужчина. Волосы и бороду его украшала благородная седина, а мощные руки – искусная татуировка и множество шрамов. Вождь был одет в простую льняную рубаху с широкими рукавами, перепоясан наборным цветным кушаком, на шее его тихо бряцали старинные амулеты, передававшиеся в роду самому старшему и мудрому, из поколения в поколение.

Наконец Борей отложил бонг в сторону и заговорил. Голос его звучал глухо с приятной хрипотцой.

- Ведомо мне, зачем ты пожаловал из краев дальних. Не тоска по родным привела тебя, а нужда великая. А я уж и не чаял свидеться с племянничком.

Один из старцев тихонько хохотнул в бороду. Толео невольно нахмурился.

- Ну, чего осерчал? - Борей с улыбкой тряхнул Катимая за плечо. - Вижу наших ты кровей, весь в брата Яра. Ох, тот и горяч был – прямо огонь.

- Я приехал из земель Империи полуденной степи, - тихо начал Катимай, - чтобы просить тебя, по праву родства, Борей – вождь асов, о помощи в ратном деле. Прежде, чем говорить далее, позволь поднести тебе дары, как старшему брату моего отца и моему дяде, а также одарить твоих старейшин и воинов.

В комнату вошел Су и поставил на скобленый пол кипарисовый ларь, украшенный искусной резьбой и покрытый лаком. Когда слуга открыл крышку, взгляду собравшихся предстала высокая россыпь драгоценных каменьев.

- Знаю, - продолжал Катимай, - что в землях ваших в достатке пушного зверя и руды болотной, а также небесного железа и золота, так позволь же порадовать взор твой редкостью – камнями самоцветными.

- Так, - крякнул Борей, - ну, уважил.

Старейшины за столом оживленно забубнили. Однако, с удивлением отметил Катимай, что не было алчности в их взорах, но лишь приятное чувство от почтения, которое было оказано им гостем из дальних краев.

- Привела меня сюда беда, - продолжал Катимай, - здесь ты прав, вождь. Жестокий и вероломный узурпатор отплатил подлым злом за верную службу, не только мне, но и всему моему дому. И поэтому сейчас больше всего пекусь я о судьбе моей горячо любимой матушки, что осталась далече. Если можешь, Борей, помоги. Ибо не остановится алчный Кара-Буа, мечтающий владеть всем миром, и придет сюда с войском, чтобы полонить вас и стоптать ваши тучные пастбища.

Тут же разом загомонили старики за столом.

- Руки коротки!

- Ишь чего удумали!!!

- А рожна он не хочет?!!!

Борей медленно поднял мощную десницу, увитую богатой вязью оберегов с талисманами, и гомон смолк в одночасье.

- Земля, что зовете вы Империей, издавна принадлежала нашим предкам. Великие зодчие древней нашей прародины возвели на ней каменные пирамиды, что вершинами своими касались небес, чтобы пращуры наши могли общаться с богами и сами поднимались бы к звездам. С желтым племенем мы всегда жили бок о бок. И твоя золотистая кожа – материнское наследство – лишнее подтверждение, что всегда были мы братьями. Но отринули люди полуденной степи древний уклад и погрязли в алчности, зависти и лицемерии. То нам ведомо. Давно собираются воины асов в бескрайних степях, давно им пристало отправиться в дальний поход, подобно отцам и дедам, до самого южного моря.

Борей обернулся к полке с письменами и достал свиток.

- Писал ко мне Богумил из Аракаима, - продолжал вождь, развязывая тесьму. - Весьма тревожные известия… Многие уже слышали, ну да не грех будет еще раз послушать.

Борей обвел всех собравшихся внимательным, суровым взглядом, развернул послание и начал читать:

«С наступлением тридцать шестого года благоденствия стали замечать мы у себя в округе недобрые предзнаменования. Подули ураганные ветры и птицы стали кружить слева направо. Вспять повернули великие реки. Мглою заволокло стороны света. С неба на землю стали рушиться в количестве несметном огненные метеоры, рассыпая дождем раскаленные угли. Солнечный диск затянуло пеленой, и на восходе не стало видно его лучей сквозь облака. И у луны, и у солнца появился зловещий ореол с резкими черными краями, отливающими красным, точно зола. Эти и многие другие знамения, мудрые люди трактуют, как приближение великих бедствий».

Среди вождей пошел тихий ропот, а Борей, замолкнув на мгновение, проложил чтение письма:

«На улицах города появились огромной величины крысы, а в лесах тревожно стали кричать птицы, и крик этот не смолкает ни днем, ни даже ночью. У коров отнялось молоко, а женщины стали бояться рожать. Дни стали короче, а ночи длиннее. Холод двинулся от северного моря. Идет Великая Стужа».

- Вон оно что! – в страхе зашептали все. - Великая Стужа!

Борей поднял руку и все стихло.

- Несет она гибель нашим стадам и пастбищам, так что визит воина полуденной степи, как нельзя более кстати. Вестник судьбы указует нам путь на юг. Так возблагодарим же богов: Слава!

- Слава! Слава! Слава! - откликнулись хором старейшины.

Старый вождь задал Толео еще множество разных вопросов. Борей спрашивал, какие племена предстоит встретить на пути. Где лучше поить табуны и стада. Как будет удобнее кочевым лагерям соединяться с отрядами, что по рекам пойдут на челнах.

Катимай отвечал обстоятельно и точно. Затем девы подали вареное мясо, вяленое спинное сало дикого быка и полевые ягоды. Пока продолжалась трапеза, Борей разговаривал с другими вождями. Скоро все старейшины разошлись, чтобы сообщить другим новость и подготовить население города к тому моменту, когда придет время сворачивать лагерь и двигаться к югу.

После встречи с Бореем и старцами, Толео и его слугу определили на постой. В уютной комнате, что заняли гости, стояла печка с плитой, сложенная из глины. Низкий столик. Два ложа, покрытые медвежьими шкурами, с плетеными ивовыми спинками по концам. Так и тянуло завалиться и уснуть крепким сном. Но едва успел Толео скинуть верхний кафтан, как пришел Вадим и позвал гостей попариться после дальней дороги.

Катимаю уже было знакомо это пристрастие асов. Баню могли устроить даже в походе. Распялив на жердях, ставили шатер, прижав войлок к земле степными валунами. Калили на костре камни, клали их в чаны с водой и парились, пока не сойдет семь потов.

Здесь в городе вместо палатки была низкая изба с мореными, черными от копоти стенами. Вскоре Катимай и Су развалясь, сверкали мокрыми телами на широких лавках, а Вадим, посмеиваясь все поддавал и поддавал парку, плеская из корца на раскаленные камни.

Глава 25

Совет вождей

Спустя пять дней съехались в Инач вожди всех ближайших племен. В городе стало тесно, и для гостей поставили несколько шатров над рекой, на высоком берегу.

Каждый род прислал своего представителя. Дело решали сообща: Горожане, Камнееды, Буланы, Скиты, Желтые горцы, Сколоты, Лесовики, Свищи и другие.

Одни готовы были сниматься с места хоть завтра, другие обжились, пустили корни, поэтому предлагали повременить.

- Поля стоят нескошенные, куда вас несет? - твердил вождь землеробов Волос. - Что же теперь все бросить и идить?

- Соберем урожай, тогда и пойдем, - урезонивал Борей. - Об этом спору нет.

- Чего ждать? - усмехался Атай из Желтых горцев. - Великая Стужа идет! Мы завтра пойдем, а вы ковыряйтесь хоть до зимы.

И уставился на полянина. Глаза у Атая хитрые, с прищуром, лицо – как печеное яблоко. Кожа золотистая, аж лоснится. Волос так и замахал руками.

- Ну и несет тебя! - вскипел полянин. - Прогреми ты до самой глины!

- Погоди, погоди, ты не сепети, - встрял вождь Камнеедов – громадный, как гора и такой же основательный, Папай. - Надоть всем миром досконально обрешить, тогда и с места трогаться.

Шатер ходил ходуном. В него набилось полным-полно вождей и старейшин, включая молодых воевод, вроде Вадима. В темном углу притих Катимай, прикидывая, чем кончится дело.

Меж гостей сновали легкой поступью девы. Подносили угощения и медовуху. Предложение требовало зрелого размышления. Пока вожди и старцы обсуждали его, гостей угощали, предоставляя им лучшее, что было в запасах.

- Чего нам тут высиживать? - не в очередь влез Вадим. - У молодых кровь в жилах застоялась! Я хочу битвы, а не мира!

Один из молодых военачальников поддержал его:

- Нам надоело, что нас созывают обсуждать, как навоз скребти, да как просо сеять. Довольно! Кто хочет, тот пусть остается в земле ковыряться, а мы двинем на юг!

- И то верно!!! - поддержали многие.

- А то старики вросли, как грибы, нипочем их отсюда не выкорчуешь! - зло усмехнулся воевода.

- И врос, как гриб! - зашелся Волос. - И сяду и буду землю боронить и просо сеять. Не тот, я годами, чтобы по степу мотаться.

- Не дело говоришь, - нахмурился Борей, - так испокон веку предки наши жили. Между горами и морем стада важивали.

- Да? - прищурился Волос. - И с каких пор это повелось?

- А с таких, что в те года ни тебя, ни меня еще и в заводе не было!

- В прежние времена на одном месте жили и землей своей дорожили, а не мотались как перекати-поле по всему белому свету.

- Ну! Вспомнила бабушка, как девушкой была.

Борей хлопнул себя широченными ладонями по мясистым ляжкам и огляделся. Все знали его, как человека бесстрашного в битве и разумного в миру, доброго и великодушного. И все его любили, за исключением может немногих, что завидовали его положению.

Когда стало понятно, куда клонит Борей, стали ходить к нему те, кто хотел повременить и просили его взять свои слова обратно. Стали ходить также к другим вождям и настаивать на том, чтобы отложить выступление.

- Хватит с нас войны, - говорили они. - Посмотрите, сколько вдов и сирот она наделала. У нас есть своя большая страна, полная полей, дичи и табунов, а у тех – есть своя. Можем прожить, не убивая друг друга.

Поднялся Папай – старейшина Камнеедов.

- Помню я один из боев, - сказал он, - Тяжелый это был день. Мы стояли лагерем у озера Дзайсан, которому дали название – Озеро рабов, потому что наши враги обращали в рабство всех захваченных пленных. На его берегах мы и встретились с неприятелем. Это было войско Империи Золотого Дракона. Они называли нас – дилингами, а мы их - жунами. Они гнали перед собой все племена, чьими странами уже овладели. Ибо до той поры били они Рыбоедов и Птицеловов, Пастухов и Желтых горцев. Так я говорю Атай?

- Так, так, - кивнул вождь и узкие глаза его потемнели.

- Временами мы бывали в мире с этими племенами, но бывало, что и воевали. Но перед лицом общего врага мы сплотились и пошли единой стеной.

- Так, так, - повторял Атай.

- Яр поверг Императора, и мы заключили мир с Золотым драконом. Теперь часть этих земель захватил узурпатор, который грозит нашим границам, так неужели мы будем ждать, пока он войдет в силу? Или ударим сейчас, пока он не ждет?

- Так, так, - повторил Атай.

- Так! Так!!! - повторили многие.

И тут заговорил один из старцев, который имел большое влияние на людей и считался настоящим ворожжем.

- Видел я недавно сон, - сказал старец. - Пришел злой дух и погнал быков в глубокий лог, идущий до самого сердца земли. Там, в глубинах, навеки укрыл злой дух стада из ненависти ко всему роду человеческому. И понял я, что надо найти и освободить быков, а похитителя убить. Но кто сумеет? Кто отважится? Если бы я не был слеп, то взялся бы за это сам. Да! Отправился бы завтра и шел бы, и шел бы, пока не нашел те стада…

- Может быть, твой сон говорит правду, - заметил Борей, - и нам следует торопиться с выступлением.

- Имей терпение, - одернул кто-то вождя. - Осенью юноши отправится искать новые пастбища и тогда вдоволь будет у нас и скота, и коней.

- Ай, ай! - заворчал слепой старик. - Имей терпение! Жди! Теперь всегда так говорят. Все норовят отложить на потом: зимой из-за метелей, а летом – из-за жары. В мое время было иначе: если нужно было что-нибудь сделать, мы делали!

Глава 26

Тара

В шатре воцарилась тишина. Многие призадумались. Тем временем Катимай заметил Тару – дочь Борея. Вместе с другими девушками она подносила гостям яства и питье. Тара вышла из шатра, и Толео поспешил за ней следом.

После того случая, когда Катимай чуть не сгинул в проклятом лесу, Тара уже не опускала глаза, когда Толео ловил ее взгляд на себе, а отвечала ему открытым взором. Юноша и девушка понимали без слов, что любят друг друга. Однако мысль о том, что она дочь Борея, а стало быть, приходится Толео двоюродной сестрой, не давала покоя воину. Но однажды случилось услышать Катимаю такое, что он застыл, как громом пораженный.

Женщины у котлов с вареным мясом говорили о Таре. Многое услышал Катимай добрых слов о девушке, а также узнал, что она не родная, а приемная дочь Борею. Вождь асов принял ее в семью вместе с третьей своей женой, когда супруг той погиб на охоте.

Время шло. И все труднее Катимаю было переносить их безмолвное соучастие.

Когда Тара вышла из шатра, где вожди держали совет, Толео никем не замеченный последовал за ней. На выходе они столкнулись, руки их встретились в пожатии. Так они простояли лишь одно мгновение, нежно, но крепко сжимая друг другу трепетные пальцы. И миг этот показался им вечностью абсолютного счастья.

Дрожь пробежала по телу Толео. Она передалась ему от тонкой ладошки, что сжимал Катимай. После сумрака палатки, на воле, Тара предстала во всем своем юном и свежем девичьем великолепии. Узкий стан, гибкие ноги в тугих полотняных, по фигуре скроенных штанах, платье с разрезами по бокам, украшенное изысканной вязью, открытая гибкая шея, чуть испуганная улыбка в уголках губ и сияющие, нескрываемым счастьем, глаза.

Тут кто-то крикнул: «Опустите полог, а то дыма напустили полон шатер». Словно птичка, что вспугнули вдруг, девушка побежала к ручью.

Толео привык глядеть на нее, когда думал, что никто этого не замечает. Очень скоро убедился, что больше всего ему нравится оставаться там, где он может быть близко к ней, возле реки или у шатра, чем отправляться на охоту или в разведку с дружиной. А больше всего радовало наступление вечера, когда он мог занять свое место в шатре напротив нее. Так проходили дни и недели. За это время Катимай все лучше осваивал язык предков, в котором давно не практиковался, но он никогда не заговаривал с Тарой, а она с ним, ибо в племени асов считают неприличным, чтобы парни и девы разговаривали друг с другом.

Разумеется, Катимай понимал, что девушка эта не для него. К тому же Вадим говорил ему о нареченном. Но хуже всего было то, что в ее глазах, когда она глядела на него, Толео каждый раз замечал теперь это особенное выражение, и как ни молод и неопытен он был в отношениях с женщинами, а все же понял, что она любит его, так же как он ее. И от этого Катимай страдал.

Тара постояла несколько мгновений вдали у ручья, потом взяла ведро и направилась к городским воротам. Словно пьяный, пошатываясь, Катимай шел за ней. Он не знал, что ему делать дальше, но какая-то неведомая сила влекла его вслед за девушкой. Так обогнули они полукруглую стену городища и вышли к боковым воротам, а затем миновали их. Катимай плелся неверной походкой, пытаясь придумать какой-нибудь способ добиться осуществления своего желания, но не мог составить никакого пригодного плана действий и, чувствуя себя глубоко несчастным, только понурил голову и рассматривал пыльные носки своих сапог, словно созерцание их могло доставить ему удовольствие. Меж тем, Тара плеснула воду лошадям, поставила ведро на лавку у коновязи и не спеша двинулась по густой траве, все более отдаляясь от городской стены, и так незаметно зашли они вдвоем под сень рощи, и оказались совсем одни, среди шума листвы, птичьих песен и золотых, просеянных словно через сито солнечных лучей. Тара задумчиво сорвала полевой цветок и обернулась.

Мгновение молча смотрели они друг на друга. Затем Толео вымолвил:

- Тара, послушай.

Девушка выронила цветок, и возлюбленные обнялись, не обращая уже никакого внимания на то, что кто-нибудь, может их увидеть. Утренней звездой сияла в уголке девичьего глаза непрошеная слезинка.

- Я не могу больше этого выносить, - сказал наконец Толео. - Идем сейчас же к твоему отцу, и я поговорю с ним.

- Да, - прошептала она, - да. Соберемся с духом и пойдем к нему. Он всегда был добр ко мне, может быть, он будет великодушен.

- Но, я слышал, что у тебя есть нареченный, - опустил глаза Толео.

- Отец дал слово Вадиму, - тихо сказала Тара.

- Вадиму?! - вскинулся Катимай.

- Да. Но это все…

Она собиралась с силами, чтобы рассказать Катимаю историю о том, как поссорились два вождя и она – Тара, стала заложницей клятвы, которой пригрозил ее отец – горделивый Борей царю Аракаима – Богумилу. Только нужные слова пока не находились.

Теплый ветер трепал волосы девушки, когда влюбленные выбирались из ласковой тени звенящих под ветром крон. Травы словно пели. Белой лентой вилась тропинка. Однако не успели Тара и Катимай подойти к городским воротам, как заметили среди стражников молодого воеводу. Вадим вышел на середину дороги, упер руки в бока и грозно поглядел на Катимая.

Глава 27

Поединок

Медленно рука Вадима опустилась на рукоять меча. Тихо, как змея в траве, пополз бронзовый клинок из обшитых кожей деревянных ножен. Но тут один из людей воеводы – Тур-Вол, схватил Вадима за руку.

- Не замай! - крикнул Вадим.

- Негоже эдак-то, воевода, - нахмурился Тур-Вол, но хватки не ослабил. - Гость – он!

- Отзынь!

- К тому же безоружен…

- Кому сказано!

Вадим пытался одолеть гиганта и скоро бы избавился от крепкой длани, но тут подошли остальные дружинники и обступили их кругом.

- Твое бесчестье, воевода, падет на нас, - тихо сказал самый разумный из ратников – Чаян.

- Он дело говорит, - добавил Харко.

Навой, Мах, Горецвет и другие молча закивали в знак согласия. Тогда Вадим, блеснув очами, унял свой нрав, и вложил меч обратно в ножны.

- Пусть будет поединок, - сказал молодой воевода.

- Дело, - согласился Чаян.

- Дело, дело, - поддержали остальные дружинники.

Тара так и стояла, вцепившись в Катимая, словно пытаясь закрыть его собственным телом. И с ужасом смотрела в потемневшие от гнева очи Вадима.

Вадим толкнул плечом широкую грудь Тур-Вола и пошел прочь. Великан смутился и хотел было последовать за воеводой, чтобы утешить его, но мудрый Чаян остановил товарища:

- Свидетели нужны для славы, а не для горя. Пойдемте, братцы, оставим его одного…Пусть сердцем переболеет.

Дружинники двинулись в ворота и скрылись за поворотом городской улицы.

Солнце спустилось за горы. После короткого дождя, который даже пыли не прибил, летний жаркий день сменялся теплым и тихим вечером. Было тепло и душно. На небе, одетом серыми облачками, не видно было звезд. В рощах, дремавших кругом городища темной, таинственной, неподвижной, громадной тенью, перекликались птицы. В озере за окраиной дружно заливались лягушки, и бойкая трель их в тишине назойливо стряла в ушах. Уханье совы глухо доносилось издали, из лесной чащи. В тесно прижавшихся друг к дружке избах Инача, в каждой затихшей комнатке с маленькими окошками, с запахом кизяка и овчины, звенел сверчок. Возле рва у самых ворот дремали быки и коровы. В поле бродили табуны, не смевшие удаляться от спутанных вожаков.

Тень от частокола протянулась, перешагнула через ров и затерялась в высокой и густой конопле, зеленым лесом вставшей на краю стойбища, где гомонили пришлые. Оттуда неслись звуки песен, шум и смех.

Несколько всадников миновали лагерь и двинулись в степь. Верный Су ехал рядом с господином, а воеводу Вадима сопровождали дружинники. Первым на луг, выбранный для поединка, прискакал Чаян и осмотрел место, чтобы не было ни колдобин, ни нор, ни валунов. Вадим, не слезая с седла осмотрел пустырь и остался доволен. Тур-Вол слез с лошади, походил кругами. Был он густого замеса, широкоплеч и обладал богатырской силой. Руки у него были толстые и черные. Когда сжимал кулаки, то сам приходил в смущение от непомерной величины их. Лицо Тур-Вола не отличалось красотой: смуглое, мясистое и рябое, нижняя губа толстая, нос широкий и огромный. Неровная, редкая и некрасивая борода росла черными ошметками. Не смотря на свою силу, не смотря на успешное ведение хозяйства, ловкость в стрельбе и удачу в походах и на охоте – главные качества, за которые любой приобретал в племени уважение Тур-Вол чувствовал себя несчастным и одиноким, и был таковым на самом деле. Сторонился девичьего общества и больше любил разные вылазки и гульбу в мужицкой компании. Поэтому к выезду на поединок отнесся серьезнее, чем участники. Несколько раз обошел назначенное место, притоптал пару кустов чертополоха и отбросил подальше завалявшийся под ногами камень.

- Готово, - пробасил гигант. - Можно начинать.

- Ну, раз можно, то давай, - Вадим снял с пояса меч и передал его Чаяну, развязал ворот и потянул через голову рубаху.

Катимай лишь понаслышке знал правила поединка. Ратники должны были бороться без оружия пока оба остаются в седле, но если один из них окажется поверженным на землю, более удачливый соперник имеет право решить его судьбу, применив оружие. Сброшенный наземь, может быть зарублен, зарезан, задушен по воле оставшегося в седле, но это не значит, что пеший не может защищаться.

Толео последовал примеру воеводы и обнажил мускулистый торс. Тело Вадима по рукам и плечам было покрыто искусной татуировкой, да и шрамов на нем хватало.

Поединщики съехались и ухватили друг друга за пояса.

Тур-Вол поднял могучую длань и резко опустил ее, выдохнув:

- Дави!

Вадим и Катимай начали давить друг друга в тесных объятиях, пытаясь выбросить из седла. Толео сразу понял, что соперник ему попался достойный, к тому же асиатский воевода был к единоборству привычен с детства и знал много хитростей. Цепко ухватив Катимая за пояс, он в первую же секунду едва не опрокинул воина на траву. Кони брыкались, теснили друг друга боками и норовили ухватить крепкими зубами за колено чужого наездника. Зрители напряженно следили за борьбой. Су шептал едва слышно молитвы семи старшим богам. Чаян наблюдал, стиснув зубы. Тур-Вол напряженно сопел.

Несколько раз казалось, что верх берет один из соперников. То вскриком, то азартным кряканьем, то вздохом зрители поддерживали поединщиков, но даже внимательный Чаян упустил из виду тот момент, когда Вадим приподнялся в седле и, перегнув ногой соперника в поясе, опрокинул Катимая под ноги коням. Как дикий барс, воевода асиатский метнулся следом и прижал Толео к земле.

- Нож! - прохрипел Вадим, вдавив Катимая коленом в сухую степную траву, и протянул руку. Мгновенно Тур-Вол вложил молодому воеводе в руку короткий охотничий клинок.

Вадим размахнулся. Катимай попытался вывернуться. Еще секунда и бронзовое лезвие вонзится в широкую обнаженную грудь воина полуденной степи. Но тут дробный топот отвлек Вадима, он лишь на миг скосил глаза, и тут же темная тень обрушилась на него сверху. Мимо с брошенным поводом пронеслась лошадь без седока, а гибкая фигура уже повисла на руке воеводы, не позволив нанести смертельный, решающий удар. Это была Тара.

- Ты что творишь? - заревел Тур-Вол.

- Совсем сбрендила, девка, - усмехнулся Чаян.

Су Накаур стоял на коленях, вознося молитвы и воя уже в голос, а Тара, обхватив обеими руками жилистую длань Вадима, отводила клинок в сторону, не позволив любимому погибнуть.

- Не тронь его, Вадим, - сказала Тара и глаза ее сверкнули яростным огнем. - Убьешь его и мне не жить. А хочешь его смерти, так и меня казни.

Вадим, еще боровшийся с девушкой, уже медленно остывал, рука его опустилась и нож упал в траву. Вадим отпустил Катимая и поднялся с земли.

- Сдался он мне, - процедил сквозь зубы воевода, - убивать еще. Так, глаз бы выколол на память, а то ишь нашелся…

Вадим вскочил в седло. Чаян протягивал ему рубаху и меч, но поняв, что Вадиму не до него, помчался следом за воеводой.

- Тьфу ты! Потешится не дала, басамыка, - пробубнил Тур-Вол и двинулся на своем битюге следом за товарищами.

Чаян скакал рядом с Вадимом, на ходу увещевая воеводу:

- И чего ты с ним связался? Девка разве тебе нужна? Ведь по другой сердце сохнет.

- Молчи, - обернулся на скаку Вадим и дал коню шпоры, но Чаян, на своей резвой каурой кобыле, быстро нагнал его.

- Что правда глаза жгет? Колюч ты, братец. Ничего, судьба шкурку выдубит…

Вадим натянул поводья, так что едва не порвал коню губы.

- А не много ли ты себе воли забрал, друг сердечный, - в ярости блеснул он очами на дружинника.

- Нешто можно разом пить и плеваться? - спокойно заметил Чаян. – Подумай сам, ведь нужен нам этот смуглолицый, вот как нужен.

И Чаян провел ребром ладони по горлу.

- И что же делать? - враз как-то сник Вадим.

- Эх, брат, нужда научит, - вздохнул Чаян.

- Тому легко советы раздавать, кто сам не впутался в беду…

Вадим легонько тронул обиженно фыркнувшую лошадь и повлекся медленным шагом в степь, Чаян, на некотором отдалении, последовал за ним, а скоро товарищей догнал и Тур-Вол на своем громадном жеребце больше похожем на буйвола.

***

Стих вдали дробный топот. Простор и дали под темным, знойным небом глотали бесследно голоса людей, звон упряжи и конский топот. Высок и необъятен шатер ночи, опустившийся над городом и степью, над жаждущей, иссохшей землей. Все вокруг выглядит крошечным, точно игрушка. Огороженный частоколом городок у реки, разбросанные тут и там рощи, озеро, лесная гряда по краю горы. Табуны и стада. Все мизерное, а еще меньше, словно черные точки – двое на вытоптанной поляне.

Катимай позволил Таре осмотреть свое избитое тело и смазать ссадины мастикой из зверобоя, чабреца и других степных трав, а пока девушка обрабатывала его раны, он услышал рассказ, которому был немало удивлен.

У царя Аракаима Богумила есть дочь – прекрасная Фата. Прошлой осенью сватался к ней Вадим, но гордый Богумил отказал. Предлагал молодой воевода сто коней за деву и все же получил от ворот поворот. Хотя и знал отец, что Фата и Вадим любят друг друга, но счел что воевода порубежный из Инача не самая выгодная партия для его дочери. Решил Боугумил обождать. И обошлось бы, может быть, это дело без лишнего шума, но прознал про это Борей. И возмутился, мол, как это так мой воевода Богумилу плох в женихи, так выдам за него одну из своих приемных дочерей – Тару. Так и свершилось – нарекли Тару невестой Вадима. При этом о желаниях ни Вадима, ни Тару никто не спросил. Хотел Борей свое благородство показать и молодых осчастливить, да только против воли никого счастливым не сделаешь. Как тут быть? Вот и отправились, чтобы лиш6ний раз не видеться: Тара – на дальнее кочевье, а Вадим – еще дальше, на рубежную засеку.

Катимай выслушал эту историю с нескрываемым интересом и вдруг ужасно развеселился.

- Чего смеешься? - вслед за ним улыбнулась и Тара.

- Ну как же? - едва перевел дыхание Катимай. - Теперь все сходится, а то не пойму, за честь невесты готов на ножах биться, а сам от суженой за сто верст службу несет и на нареченную даже не смотрит.

Толео снова звонко рассмеялся, а смущенная Тара ударила его легким рукавом по лицу.

- Молчи лучше или тебе я тоже не по сердцу пришлась?

- Мне очень даже по сердцу, - и Катимай хотел было обнять желанную, но она быстро уклонилась, выскользнула из незавершенных объятий, в два прыжка настигла свою лошадку, что паслась неподалеку, вспорхнула в седло, и вскоре только пыльный шлейф над степью указывал туда, где остывали ее следы.

Глава 28

Сожжение града

Прошла страда. Скошены поля, убраны злаки и высушены лесные ягоды. Заготовлено вяленое мясо. Сколочены кибитки. Сделана новая упряжь. Большая часть окрестных племен сошлась к городу, остальные догонят по дороге.

Воины одеты в светлые полотняные рубахи, подпоясанные кушаками, в холщовые или кожаные штаны, на головах – из войлока или оленьей дубленой шкуры – высокие шапки. В руках щиты и копья, кое у кого – короткие мечи акинаки. У знатных – на груди латы из медных пластин, словно рыбья чешуя, а на головах – шлемы.

По круговой улице, громыхая дощатой мостовой едет глашатай. Эту роль в Иначе выполнял по-детски словоохотливый, но представительный мужчина, не годившийся в воины. Он носил имя Вир. Ему было приказано проехать по всему городу и становищу, чтобы передать каждому из вождей лично, а потом громко объявить всем людям, что завтра с рассветом начнется исход.

По всему полю, на берегу реки, весь день ставили в два ряда длинные столы. С одной стороны, вплотную придвинули малый стол, для вождей и старцев. Все прочие рассядутся на скамьи, как кому вздумается. Женщины с мужиками вместе не едят, им не до того. Пока одни по дворам скликают гостей, другие расставляют миски, по одной на четверых, раскладывают горками хлеб, резанный на ломти, и бросают ложки. В мисках дымится горячее варево из мяса, проса и разных кореньев.

Голодные мужики собираются быстро, чуть не бегом, садятся, разбирают ложки и ждут, краем глаза следя за старцами и вождями, а те глядят на Борея, когда он к своей миске протянет ложку. Тут уж все разом берутся. Едят без спешки, однако никто не отстает от соседа. Хозяйки зорко следят, все ли на столах имеется. Заметят, что хлебец убыл – подкладывают. Которые успели миску опорожнить, тем предлагают: не добавить ли?

За первым блюдом, без перерыва, подают второе: говядину, или баранину, или рыбу, или дичину. За вторым блюдом подают третье – кашу.

Как всегда, утоляя первый голод, мужики едят горячее молча, а за вторым блюдом потихоньку, глядишь, заговорили и мужчины, и женщины.

За третьим блюдом хозяйки начинают поторапливать тех мужиков, которые отстали от других, но не могут от миски оторваться, хотя уж еле дышат. Пусть едят, не жалко. Но женщинам и самим охота поскорей за столы садиться. Они тоже с утра росы маковой во рту не чаяли. От душистого запаха горячего, от каши с только что давленным зеленым конопляным маслом слюнки текут. Пора мужчинам от стола, чтобы дать место хозяйкам да малым детям.

Солнце садится за горы. И вот уже опустели столы. Все наелись досыта. Сели кружком возле капища. Выходит на середину Абуй-Жрец и знахари, которым тайное ведомо. Знают они слова наговорные, что нашептывали травам и косточкам, в амулетах, за пазухами укрытых. Все знают ведуны. Все умеют. Как сломанные кости в щепу и лубки оборачивать, чтобы быстрее срасталось. Как открытую рану промыть в настоях добрых трав. И что богам ведомо… Все знают ведуны.

В тени дожидаются племя собранные шатры в кибитки. Все добро уложено. Мед, воск, медвежье сало, бычьи горбы, кожи, товары валянные, щепные да гончарные. В туески из бересты грибы засолены, настои целебные припасены, ягода замочена. Замотана в шкуры мудрость древняя – руническое письмо – ведическая грамматика асов – черты и резы. Счет и грамота. Руница: бояновы руны, велесица, каруна и так далее.

Женщины переоделись. Нарядились во что получше. У одной пояс с кошельком бирюзой расшитый и ладный головной убор – калаф. У другой яркий кандис – халат. Под платьями, для дороги – штаны. Но еще есть вечер пофарсить. Шафрановые платья из льна, тонкой изумрудной шерсти накидки, домотканые наряды с узорами, да вышивкой. А что за цвета? Лазоревый – вайда, бордовый – марена, красный – кармин, желтый – шафран. Не зря девицы по полям бродили, цветы собирали. Где чистотел, где вереск, где тысячелистник. Каждая – свой цвет дает.

Все теперь в узлы увязано, в тороки уложено, в кибитках надежно закреплено для дальней дороги. Посуда для варева: котелок, крючки для мяса, щипцы. Деревянные чаши. Блюда да ендовы. Иной раз из чистого золота. С искусной отделкой, в зверином стиле: с конями долгогривыми, лосиными увитые рогами, с рыбами речными и птицами небесными.

Рядом посуда для питья и виночерпия: чаша, ситечко, канфар или килик, ойнохоя или глиняный кувшин. Кожаные меха, полные молочным крепким пойлом. Ножи, топоры и подносы. В мешках ячмень и просо. Запас воды. Лепешки из пресного теста.

Но это все там – в кибитках, ждет своего часа, а тут на берегу у капища – молитвы и гадания.

Абуй-Жрец принес две связки ивовых прутьев и, положив их на землю, стал перекладывать, вслух бормоча предсказания. Поклонился на восход – Коло-Царю и на запад, на дальнюю дорогу – Гойтосиру – покровителю воинов и скитальцев.

Но вот моление закончилось. Люди постарше отошли подальше от стен опустевшего города, ибо к ночи все покинули Инач. Расселись мужчины и женщины в тени рощ, а молодые вышли к стенам. Принесли связки сухого хвороста и стога обмолоченного жита. Обложили со всех сторон городище. Три раза проехали воины по улицам и вокруг города, прокричали слова прощальные. И запалили асы град свой Инач.

Зазвучали в ночи девичьи песни. Зазвенели свирели из легких костей орла. Тонкие струны из оленьих жил понесли средь степей древнюю мелодию странствий. Склонил голову седовласый музыкант над деревянной арфой, отделанной золотою каймой. Загудели бубны из тугой бычьей кожи.

Вышла в круг одна из женщин певуний. Невидящие очи, не моргая, глядели внутрь себя, и медлительно повела песню, полную грусти, невыплаканной и неизбывной, тихой скорби одинокого покинутого сердца…

Голос почти мужской, немножко сиплый, надтреснутый, дрожит и вибрирует, обрывается на верхних нотах. Льются ровным потоком звуки свирелей, текут величаво, как тихие воды, с малой зыбью, и утопает в них далекий шум леса, тихий говор толпы, шелест и треск пламени. Плачем живым звучит надорванный голос певуньи.

Мотив суровый, горький, тягучий. Порой сплетается в снизку нежных, тонких и чистых звуков и дрожит почти по-детски трогательно. Льется и обрывается усталая жалоба человечья…Кто услышит?

Одинокий голос среди тьмы и пламени. Перед неизвестностью.

И замерли все. Льется песня в одно единое, большое, общее сердце народа. И происходит преображение этих серых, закопченных, корявых людей, стоящих тут же, рядом, с изумленными и очарованными лицами.

Как будто подслушал кто и высказал все горькие думы их, затаенные рыдания, подглядел все слезы и отчаяние перед дальней дорогой, перед будущим…

Только что толкались, перешептывались, посмеивались. И вот стоят изумленные, притихшие и растроганные. И молодые тут, наивные, чистые лица, и старые, трудом да заботой изможденные. Воин, старуха, девица красная, сивоусый старец, мастеровой в сыромятном нагольном кожухе и пахарь в домотканой сермяге – все сгрудились и слушают.

Дрожат запекшиеся, обветренные губы, собираются морщины на лицах, слезы сбегают по щекам. Общее горе заныло в сердцах, и в нем своя тоска выступила четко и выпукло, как теплым лучом заката выхваченный заулок, вылилась неудержимо в теплых слезах.

Кончилась песня. И долго длилась тишина. Только треск огня и свист ветра. Но вот забил, заухал бубен. На фоне высокого до самых небес пламени, что объяло Инач, двинулись хороводом тени. Молодые стройные девушки и широкоплечие парни. Пошли все быстрее. Наряды их расшиты терпеливыми женскими руками, украшены узорами дивными и мелким бисером. У парней – яркий кушак, обернутый вокруг талии. С одной стороны – нож в богатых ножнах, а с другой – броско расшитая сумка с масть-травой. На ногах у них пестрые легкие сапожки из тонкой оленьей или бычьей кожи.

А девушки еще краше. Наряды из красного, желтого, ярко-зеленого или голубого шерстяного сукна, яркие шали, обильно украшенные бисером накидки и головные уборы. Мониста, золотые гривны и лунницы, звонкие серьги. В длинные косы вплетены яркие ленты. А как юноши подскакивали перед своими партнершами, поднимали и закручивали их вокруг себя! Пошел хоровод, завертелся, закружил бешенной спиралью.

И что за картину отчаянной радости представляли эти молодые, танцуя в свете гигантских костров!

Глава 29

Похищенная невеста

С первым лучом асы двинулись на юг. И уже скоро только на горизонте курившийся дымок указывал место, где некогда был Инач. Все необходимое захватили с собой. Инструменты, оружие и предметы домашнего обихода.

Собрались все окрестные рода. Сухие, Белогрудые, Едоки, Ободранцы, Лесные шкуры, Рыбоеды и прочие. Скоро к ним должны были пристать и другие – жители Аракаима во главе с Богумилом, обитатели северных городков, Желтые горцы, да мало ли в степи родов и племен. Одни шли по реке на лодьях-камах, другие – своим ходом: на кибитках и верхом. И все к месту сбора. Оно было назначено у излучины Ирея, неподалеку от озера Дзайсан, возле древней асиатской крепости – Чебаки. Еще древние ваны построили ее на вершине горы Све-Тах. И с тех пор было неприступным это надежное убежище. Крепость имела две линии оборонительных стен из каменных плит. Первая, внешняя, отсекала подход по седловине от соседнего хребта к вершине горы. Внутренняя же стена опоясывала цитадель, что укрепилась на самом верху. Там должен был ждать племена старый вождь Лютой – тот, что встретил Толео Катимая на самой границе асиатских земель.

Ровный, влажный шелест колес по росистой траве навевает дрему. Укачивает езда. Дремлет в седле Катимай. Изредка разбудит стук оси в колесе. Оглянешься – в блаженной истоме туманной дымки тонет утренняя степь. Темной стеной стоит в серой поволоке далей горбатый скалистый хребет. Высокая трава расплескалась безбрежным морем. Лишь изредка радостным пятном на тусклой седине сухого жнивья пробежит цветочная поляна. И над всей широкой равниной поет, порывисто вздыхая, свежий ветер.

Солнце, поднявшись в зенит, указывает время обеда. Днем кочевники передохнули в степи и двинулись дальше. До вечера ехали быстро и на закате увидели широкий темный разрез, рассекавший долину. Перебрались через реку и теперь продвигались по широкой тропе, изборожденной глубокими следами кибиток и кольев для шатров многочисленных лагерей, кочующих между великой рекой Ирей и горами к югу от нее.

Солнце уже наполовину ушло за горизонт, когда асы наконец подъехали к окаймленной соснами долине и увидели внизу широкую и длинную низину в устье реки. С холма Катимай наблюдал, как становится кочевье. В передовом лагере было восемьсот шатров, приютивших четыре тысячи мужчин, женщин и детей. Издали виден был тусклый желтый отблеск костров, слышалось пение. В лагере лаяли собаки.

Мужчины кочевья, кроме мастеровых, входили в несколько обществ. Охотники снабжали лагерь свежей дичью. Ловцы должны были объезжать лошадей, взятых из табуна. Дружинники защищали лагерь от набегов и диких зверей.

Больше всего Катимаю хотелось отправится с асами на охоту, но этим делом заправлял Вадим, а Толео не знал, как теперь к нему подступиться. Однако проворный Су Накаур быстро накоротке сошелся с дружинником Чаяном и на утро решено было вместе отправиться за добычей.

Долго Катимай не мог заснуть. Ворочался с боку на бок. Одолевали мысли. Так и не успел он перед отъездом поговорить с Бореем, а теперь Толео ехал степью, пока отец Тары шел по реке на ладьях. Все эти мысли, да еще охотничий азарт не давали Толео заснуть, он ворочался в шатре на мохнатой бычьей шкуре, пока наконец не задремал.

Когда Катимай проснулся, пахло отпотевшей землей и влажным кизячным духом. Сизыми струйками выползал дымок из-под пылающих дров и словно в раздумье стоял облаком в тихом утреннем воздухе, потом нехотя стлался по земле и наконец поднимался наверх, закутывая бирюзовой кисеей, влажные от росы шатры. Вверху, меж растрепанных румяных облаков, нежно розовело небо. Всходило солнце.

Поеживаясь на утренней свежести, охотники выбрались из палаток и покинули лагерь. Вадим с Тур-Волом ехали первыми. За ними – Мах, Горецвет, Чаян, Катимай и Су Накаур. Так миновали несколько курганов. И вдруг меньше чем за полтысячи шагов увидели небольшое стадо косуль, спускавшихся в долину на водопой. Вадим подал знак, и охотники рассыпались полукругом, заходя с подветренной стороны чтобы косули не почуяли и не услышали их приближения.

Прячась за кусты дикой вишни, Катимай подобрался к стаду на сто шагов. И натянул лук, однако не успел он спустить тетиву, как просвистела стрела, и один из крупных самцов упал на колени. Катимай оглянулся, из зарослей прямо в глаза ему насмешливо смотрел Вадим. Однако насмешка сверкнула лишь на миг и вот уже не осталось во взгляде молодого воеводы ни пренебрежения к чужаку, ни прежней бешенной злобы, только тайная тоска. Катимай отвернулся, словно смутившись, что подсмотрел чужой секрет, снова натянул лук и выстрелил. Его стрела пронзила бок косули, прошла насквозь и вонзилась в землю. Остальные животные, испугавшись, бросились прочь.

Охотники взяли себе лучшее мясо, языки, печень и рубцы, а затем вернулись в лагерь.

Развели огонь и жарили на углях, выбирая любимые куски. Все, кроме Вадима. Он сидел один на берегу реки и смотрел вдаль. Взгляд его был темен и пуст.

С добычей вернулись охотники в лагерь. Задымились котлы. Катимай видел, как его слуга жадно обгладывает ребра косули, но сам невольно прислушивался к тому, о чем беседуют женщины, помешивая варево у котлов.

- Чтобы стать вождем, нужны храбрость, щедрость, а также тихий, спокойный нрав и, прежде всего, доброта, - говорила одна.

- Вадим – храбрый воин, - замечала другая. - И щедрость его всем известна: многим вдовам и сиротам он отдает часть своей добычи.

- Но нрав у него вспыльчивый, - стояла на своем первая, - из-за пустяков приходит в бешенство.

- Да, когда заносчиво говорит с друзьями или нетерпеливо слушает их, видно, что себя он считает выше других, - согласилась собеседница.

- Вот почему я говорю: не быть ему вождем!

Тут у костра появилась девушка, прежде стоявшая чуть в стороне. Обе женщины во время разговора как бы исподволь поглядывали на нее, так что Толео решил, что все сказанное ими было адресовано имеено ей.

Девушка долго молчала и наконец тихо сказала:

- Каковы бы ни были его недостатки, а сердце у него доброе.

И, закрыв лицо белой накидкой, скрылась в шатре.

Тут Катимай почувствовал, что кто-то щекочет его ухо травинкой. Он обернулся. Тара незаметно подсев рядом, внимательно за ним наблюдала.

- Что понравилась дева? - с улыбкой спросила она.

- Сердце мое занято, а глаза вольны глядеть куда угодно, - усмехнулся Толео и хотел взять Тару за кончики тонких пальцев, но она отдернула руку.

- Кто это? - спросил он.

- Фата – дочь Богумила. Она приехала в Инач и дожидалась отца, однако их лодьи задержались на перекатах, должно быть река пересохла, и они тащат их волоком, поэтому она и ее родичи отправились вместе с нами до Чебаков.

- Та самая Фата? - удивился Катимай.

- Что значит та самая? - гневно взглянула на него Тара.

- Ну, та самая, к которой сватался Вадим.

- А…да. Это она.

Тара еще хотела сказать что-то Катимаю, но тут заметила, как пристально смотрят на нее две женщины, что судачили у костра, и поспешила скрыться от их любопытных взоров.

Вечером к берегу пристали лодьи с Инача. На берег сошел Борей. Охотники тут же доставили ему свежей добычи.

Борею, как вождю, полагалось лучшее мясо или, если он хотел, язык. Мясо готовил для него паренек, впервые выступивший в поход и еще только постигавший премудрости ратного дела. А пока же он носил для Борея воду, подавал еду и, по существу, был его слугой. Но это была великая честь. Так мальчик – набирался мудрости. Вождь – важное лицо. В то время как все остальные болтают, шутят и рассказывают разные истории у костра, он сидит в стороне, а если хочет – у особого костра. Много времени он проводит в беседах с богами и размышлениях. Часто бывает, что вдали от дома, накануне вступления в земли врагов, вождь ждет, когда ему приснится вещий сон. Иногда такой сон может заставить вождя повернуть все племена назад, не сделав даже попытки достигнуть своей цели.

Рядом с Бореем копошились его домочадцы. Жены – старые и молодые. Дети – мал мала меньше. Мальчишки дрались на деревянных мечах, а девочки плели из конского волоса кукол.

Наконец Толео собрался переговорить с Бореем о Таре и направился к ложу вождя. Тот расстелил на берегу широкую, ворсистую бычью шкуру и развалился на ней, ковыряя в зубах обломком тонкой веточки.

- А, племянничек, - приветствовал воина Борей. - Как живется на походе?

- Это не первый мой поход, уважаемый, - степенно поклонился Толео.

- Вот как? Ну, что ж, тем лучше, - вождь расчесал пятерней окладистую бороду.

- У меня к тебе дело, Борей, - начал Катимай, собравшись с духом.

- Да, погоди ты со своими делами, - нахмурился старик. - Тут вот что! На лодьях у нас в основном люди мастеровые, приблуда разная, инструменты, молота, наковальни, руды запасец и небесного железа, так что провианта мы взяли в обрез. А рыба уже в душу не лезет. Ты с Вадимом, вот что, отправляйтесь-ка завтра на охоту. Поезжайте подальше, найдите стадо, да набейте побольше быков-зобров. Ясно?

- Хорошо. Но все же…

- Чего?

- Я хотел бы…

- Апосля, - отмахнулся Борей, - в сон меня что-то клонит. Вернетесь с охоты, тогда и обсудим. Или горит у тебя?

- Нет, - смутился Катимай.

- Ну, вот и ладно. Ступай.

На этих словах Борей завернул свое грузное тело в теплую бычью шкуру и вскоре захрапел прямо на берегу возле ладей, о борта которых плескала темная речная вода.

***

Все утро и добрую половину дня охотники ехали легкой рысцой. Там, где река делала повороты, всадники поднимались из речной долины на плоскогорье, чтобы сократить расстояние. После полудня они все чаще и чаще натыкались на следы дичи. Путь перерезали звериные тропы, проложенные лосями, оленями и зобрами.

Наконец вдали показалось стадо диких быков, спускавшихся по склону равнины к реке. Вадим приказал всем остановиться, а сам поехал дальше и скрылся за деревьями.

Зобры гуськом пересекли долину и вошли в лес, окаймлявший реку. Охотников они не заметили, те притаились в кустарнике. К тому же видят животные не больно хорошо, а вот слух имеют чуткий.

Катимай не спускал глаз с тропы, по которой только что прошли зобры, и думал, что они вскоре помчатся назад, когда Вадим их спугнет. Однако тишину, висевшую над степью, нарушали только назойливые птичьи трели.

Вадим же слишком далеко проехал по ложбине и миновал тропу, ведущую к реке. Заметив свою ошибку, он повернул назад и поскакал к стаду, когда зобры уже спустились к водопою и, выстроившись в шеренгу, утоляли жажду. Крутой обрыв на противоположном берегу помешал им переправиться через реку, поэтому они бросились назад, в рощу, и помчались прямо к зарослям, где притаились стрелки.

Знаком Вадим приказал охотникам ждать на вершине холма, пока сам спустится к выходу из широкой ложбины. Катимай, Су Накаур, Мах, Горецвет и Чаян поднялись на курган, а затем съехали в широкое ущелье с другой стороны.

Все случилось так, как предугадал Вадим. Завидев воеводу, зобры задрали хвосты и широкими прыжками помчались к исходу оврага. Первым стаду перерезал дорогу Катимай. Он помчался к жирной недойной корове и спустил тетиву лука. Стрела по самое оперение вонзилась в мохнатый бок. Одного выстрела было достаточно. Красным потоком хлынула кровь из ноздрей, корова замотала головой и рухнула на землю. Рядом промчались остальные охотники. Свистели стрелы. Зобры сплошным потоком миновали узкую ложбину и подняв пыльное облако скрывались в степи, где еще долго гремел, словно отдаленный раскат грома, их мощный топот.

В узком месте удалось набить достаточно добычи. Охотники спешились и принялись свежевать туши. Сделав надрез на брюхе, Катимай стянул шкуру, так чтобы удобно было разложить мясо, не изваляв его по траве. Рядом орудовал ножом Вадим. Воевода вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Корова оказалась тучной: горб и ребра были покрыты слоем белоснежного жира толщиной в три пальца. Вадим с улыбкой глянул на Катимая:

- Ловкий ты малый.

Пожалуй, за все время это был первый его добрый взгляд.

Охотники радовались удаче. Рассекая туши, вырезая языки и лучшие куски мяса, они сначала тихо, а потом все громче запели песню. Катимай видел, как в еще не прошедшем охотничьем азарте, их руки дрожали, пока они разрезали ребра на полосы.

***

Женщина нежно подула на остывающие поленья, и под серым пеплом ожил алый, пылающий жар. Жирные куски бычьего мяса и закопченные ребра томились на красных угольях.

Передовой лагерь встал на месте давнего стойбища. По всей равнине были разбросаны

круги из камней или небольших валунов. Эти камни асы применяли как грузы, чтобы придавить нижний край шкур, покрывающих шатер, и таким образом предохранить его от опрокидывания в сильный ветер. Когда лагерь снимался с места, камни просто скатывали с кожи в траву.

Круг из камней – это признак давнишнего лагеря зимних охотников. Некоторые из лагерей такие древние, что верхушки камней едва виднеются в траве. Долгие годы эти валуны омывали степные ливни, и под действием собственного веса камни погрузились в землю.

Охотники свозили на берег туши быков, а женщины занимались дублением шкур, что требовало немалых затрат сил и времени. Дел на стойбище у всех в избытке. Пока мужчины охотятся, стерегут стада и табуны, женщины собирают топливо для очага – вязанки хвороста или сучья, упавшие с деревьев. Готовят пищу. Превращают шкуры оленей и косуль в мягкую кожу для шитья. Но ни одна женщина не страдает от чрезмерной работы. Если ей хочется, она отдыхает или болтает с подругами. Время для асов делится только на день и ночь, да на сезоны. Все знают – и завтра будет день, и все, что нужно сделать, они делают без спешки. Муж никогда не суется в дела жены, та же не лезет в его обязанности, в добычу шкур, мехов и мяса.

Наблюдая за тем, как Тара с удовольствием наполняет одну за другой переметные сумки отборным сушеным мясом для Катимая, когда тот отправлялся на охоту, тот только диву давался. Он вспоминал столичных белоручек, которым лень было взять даже чашу с подноса, истертых фрейлин и придворных дам, которые проводили все свои дни только в сплетнях да спорах о нарядах, Толео видел, насколько от них отличаются асиатские женщины. Конечно и светлоокие девы Инача любили принарядиться и посудачить о платьях или новых сапожках, пощупать на торжище тонкую шерсть или примерить новые украшения, но счастье их было в другом.

Часто Катимай слушал рассказы Тариной тетки – старухи Абаль.

- Мы были очень счастливы, мой молодой муж и я, - часто повторяла она, - мы по-настоящему любили друг друга. Он был хороший охотник, и всегда в шатре нашем было вдоволь мяса и шкур. Я тоже усердно трудилась, летом сажая ячмень, просо и амарант, а зимой выделывая множество шкур и пошивая из кожи одежду. Если все племя шло на охоту, женщины следовали за мужчинами. Мой муж внимательно осматривал дали, чтобы сразу заметить стадо диких быков. Затем после погони все подъезжали к тому месту, где лежали забитые туши, и мы помогали свежевать их и разрубать мясо. Вернувшись в лагерь, мы до вечера были заняты, разделывая мясо на тонкие пласты и развешивая его вялиться на ветру и солнце. За дни охоты весь лагерь становился красным от бычьей крови. Да, пока была молодой – я трудилась без устали. Счищала мездру со свежих шкур, которые затем сама же дубила. Собирала хворост, варила мясо, следила за детьми. А летом, когда наступала ягодная пора и все кусты были усыпаны спелыми плодами, мы, женщины, собирали и сушили их на зиму.

Так говорила старуха Абаль, вышивая бисером новые сапожки для одного из своих многочисленных внуков. Мимо шатра прошли две женщины к реке, а навстречу им с пологого берега поднималась Тара. Она проверяла одну из шкур лося, которую вымачивала в реке, чтобы затем легче было очистить ее от шерсти.

Когда старуха скрылась в шатре, Толео подошел к Таре и тихо спросил:

- Как же так? Ты дочь старшего вождя, а сама выделываешь шкуры, носишь воду, готовишь еду, ухаживаешь за гостями. Соответствует ли это твоему положению?

- Разве я должна день-деньской сидеть без всякого дела? - удивилась Тара. - Чтобы остальные девушки и женщины насмехались надо мной, дразнили гордячкой и лентяйкой? Ну, ж нет!

Из шатра вынырнула тетка Абаль и острым, хотя и подслеповатым взглядом, чиркнула по молодым:

- Чего это вы тут?

- Лосиную шкуру ходила проверять к реке…, - слегка смутившись, пробормотала Тара.

- Да, сейчас-то вам полегче, а раньше тяжелая это была работа. Помню, ничего не было под рукой кроме костяного ножа. И я долго втирала в шкуру мозг и печень лося, чтобы она скорее высохла. Затем сворачивала и прибирала дня на два, чтобы не слипалась. Только потом промывала, долго терла и скребла…

- Не переживай, я справлюсь, - улыбнулась Тара, - шкура хорошая, получится большой кусок дубленой кожи. Хватит на четыре пары мягких сапог.

- Ну, слава Сварогу, - и старуха опять взялась за шитье.

Вместо иголки она пользовалась древним шилом, сделанным из лосиной кости, а нити заменяли оленьи сухожилия.

Тара незаметным жестом поманила Катимая за шатер. Укрывшись в тени, подальше от любопытных глаз, она зашептала ему на ухо:

- Слушай внимательно и не перебивай. Тебе нужно скакать сейчас к Вадиму, он пасет табуны у Низких курганов. Передай ему, что ждать глупо и нужно действовать. Пока здесь нет Боугмила, и Фата живет с матерью в становище, он должен ее похитить…

- Что??? - изумился Катимай так, что даже вскрикнул.

- Тише! И сказано тебе: не перебивай! Шатер родичей Фаты стоит на самом краю кочевья. Сегодня ночью Фата, сославшись на духоту, ляжет спать возле входа. На рассвете Вадим должен за ней прийти.

- Откуда ты все это узнала?

- Фата сама мне сказала, а то этот вахлак так и будет скулить и таскаться, вздыхая, без дела. Вы – мужчины, умны только для охоты и войны, а в житейском деле – как слепые котята.

Катимай тихо хмыкнул, а Тара легонько хлопнула его широким рукавом халата по лицу.

- Отправляйся сейчас же и передай все как есть Вадиму. А то так и будет сиднем сидеть. До Чебаков осталось не более двух дней пути. Пусть отправляется с Фатой в крепость и ждет там прибытья племен, а потом уж кинутся оба в ноги Богумилу. Не зверь же?

- Думаешь, простит?

- А куда он денется? - Тара тихонько засмеялась и побежала прочь.

***

Лошади, напившись, вышли из воды и щипали сочную траву. Небо было еще светлым, но уже взошла бледная луна, предвещая наступление сумерек. Вадим расположился на ночлег, расстелив мохнатую шкуру зобра, и сидел теперь глядя вдаль, безутешно перебирая в голове одни и те же печальные мысли, когда его внимание привлек отдаленный топот. Два всадника мчались со стороны лагеря.

Катимай спрыгнул с лошади и бросил поводья слуге. Су подхватил уздечку и тактично отъехал в сторону, позволив недавним противникам поговорить без свидетелей.

- Здрав будь, Вадим.

- И тебе нет хворать, чужеземец.

- Я к тебе по делу.

- Что-нибудь случилось?

- Пока нет, а впрочем, решать тебе…

Вадим удивленно поднял голову. Катимай подсел к нему на шкуру и быстро изложил рискованную затею, которую замыслили две отчаянные девушки.

- Так Фата согласна? - удивленно воскликнул молодой воевода.

- Дак, она это все и предложила!

- Не может быть!

- Тара врать не станет, - обиженно пробурчал Катимай.

- И то верно…

Вадим поднялся. Словно загнанный зверь заметался он на пятачке вытоптанной травы. Вдруг хлопнул себя по ляжкам и вскрикнул:

- Так отчего же мы медлим?

- Солнце еще не село, - посмотрел Катимай на горизонт, приложив руку козырьком ко лбу.

- Нам еще следует подготовиться.

- Каким образом?

- Сейчас узнаешь, - Вадим кликнул двух молодых табунщиков и, сказавши, что ему нужно срочно отбыть по делам в лагерь пошел ловить своего коня, что спутанный бродил на пастбище.

Катимай последовал за воеводой. Вскоре Вадим собрался, они вскочили на лошадей и поскакали по холмистой равнине в сторону речной излучины, где курились костры становища.

Уже стемнело, когда Вадим выбрался из своего шатра. Упираясь, он тащил по земле тяжелый сверток. В кустах воеводу поджидали Катимай и Су Накаур. Вадим отдышался и распутал узел мохнатой шкуры. Тут участники опасного предприятия увидели множество вещей, которые так дороги женщинам. Красное и синее сукно – на два платья. Золотые бусы с самоцветными камнями. Гривны, кольца и мониста. Тонкой вязки яркие платки и шали. Разнообразная краска, иголки, нитки, серьги. Одним словом, такой набор, от которого потеряла бы голову любая девушка, пускай даже царских кровей.

- А ты видать и в набеги хаживал? - усмехнулся Су.

- Всяко бывало, - глухо отозвался Вадим и снова затянул бычью шкуру в тугой узел.

Су взял коней и отправился в низину, а двое подельников направились к шатру, где ночевала Фата со своими родичами.

- Тише, - Вадим взял Катимая за плечо.

- Пошли скорее, она тебя ждет.

- Там в шатре полно ее двоюродных братьев. Если проснутся, нам несдобровать.

- Тогда выждем время, - согласился Катимай.

Пламя угасающего костра едва освещало стволы деревьев и землю возле шатра, а дальше притаились черные тени, и в темноте ничего нельзя было разглядеть. И тут из мрака острожной поступью двинулась едва заметная в полумраке фигура. Она обошла шатер, прошмыгнула мимо входа и, словно почуяв присутствие посторонних, двинулась прямо на засевших в засаде молодых людей. На мгновение Катимай замер и тут же с облегчением выдохнул, это была Тара. Ни слова не говоря, она дала им знак, чтобы спрятались в зарослях и ждали.

Вскоре полог шатра дрогнул и уже две фигуры, едва различимые, как тени, направились к шелестящему в ночи ивняку. Фата, которую Тара влекла за руку, на секунду остановилась, не смея смотреть парням в глаза, и стыдливо закрыла лицо белой накидкой. Казалось, мгновения стали вечностью. Никто не решался нарушить тишину. И тут Вадим бросил к ногам избранницы свой сверток. Приятно было наблюдать восторг девушки, когда она развязала узел и увидела, что в нем.

- Ну, потом налюбуешься, - первой оборвала молчание Тара. - Пора!

Фата и Вадим поспешили в лощину, где с конями их поджидал Су Накаур, но Тара на мгновение задержала руку Катимая в своей тонкой ладони.

- Жди меня в Чебаках, там расскажешь обо всем отцу.

- Ладно, - сказал Катимай и притянул девушку к себе.

***

Разразилась гроза, молния разрезала небо, ветер гудел в вышине, но дождя еще не было. Четверо всадников скакали темной степью, уповая на то, что найдут убежище раньше, чем грянет буря.

Катимай чуть отстал, изредка поглядывая назад. Погони не было, он вздохнул с облегчением и пришпорил коня. Однако, стоило ему миновать песчаные холмы, как он услышал из зарослей тростника тихий свист. Так нередко Су выкликал его во время ночных разведок. Катимай пригнул голову к луке седла и шагом двинулся в заросли.

- Там впереди несколько воинов, - Су ухватил лошадь господина за оголовье и тянул глубже во тьму. - Нам было видно, как они сошли с лошадей и стреножили вожаков. Пока они собирали хворост для костра, мы потихоньку уползли сюда, к реке.

Из зарослей вышли Фата и Вадим.

- Это мои двоюродные братья, видимо они хватились меня, - тихо сказала девушка. - Я видела – у них есть мясо. Значит, они сейчас начнут стряпать.

- Решили переждать бурю в пещере, - Вадим зажимал морду коню, чтобы тот нечаянно не заржал посреди ночи и не привлек внимание преследователей.

- Думают, мы застрянем, когда степь размокнет, а они поутру догонят нас на свежих конях, - смекнул Накаур.

- Верно, - согласился Катимай.

И тут неподалеку ударила молния. Девушка вздрогнула, и лошадь ее испуганно захрапела. Юноши бросились к лошадям, чтобы их успокоить. По счастью в оглушительном грохоте ничего нельзя было разобрать.

Полил дождь ледяной, пронизывающий, основательный. В одно мгновение беглецы промокли до нитки. Девушка тряслась от страха и холода. Вадим накрыл ее медвежьей шкурой и слегка приобнял, чтобы успокоить.

- Так мы совсем околеем, - простонал Накаур.

- Нечего охать, надо действовать!

- Но как, рука моей судьбы?

- Слушайте, что я вам скажу, - обратился к друзьям Катимай. - Фата и Су возьмут лошадей и будут ждать нас впереди, я отвлеку наших гонителей, а Вадим тем временем уведет их лошадей. Им пешим догонять нас будет не с руки.

Вадим радостно рассмеялся:

- Вот ведь золотая голова.

- Так мы и сделаем, - радостно кивнула Фата.

Су и Фата вскочили в седла, взяли оставшихся лошадей и повели их за собой в поводу. Толео обошел пещеру, в которой двоюродные братья похищенной невесты собирались перекусить и, прошмыгнув за пеленой дождя, взобрался на скалу, где спрятался среди мокрых камней.

Убедившись, что Вадим прокрался к чужим лошадям, Катимай сдвинул ногой один из увесистых валунов и тот, увлекая за собой мелкие камешки, с грохотом покатился вниз. Даже среди грома и ливня этот звук привлек внимание преследователей, они выскочили из пещеры и ринулись в темноту.

Тем временем, Вадим вытащил нож и, подкравшись к одной из стреноженных лошадей, перерезал сыромятные ремни. Наверху, рассыпая целые камнепады, кто-то карабкался по скалам. Вадим ухмыльнулся, значит затея Катимая удалась. И тут опустив голову, он, к великой своей досаде, увидел, что Фата ползает под дождем и перерезает путы второй лошади. Молодой воевода нахмурился и знаком приказал я ей убираться, она кивнула и отползла в тень.

Освободив коней, Вадим схватил конец веревки, волочившейся по мокрой траве, и, перехватывая руками, потихоньку подошел к гнедой лошади, что паслась в отдалении одна. Она не испугалась его, и никакого труда не стоило взнуздать ее веревкой. Через минуту он уже сидел верхом.

Настороженно посматривая в ту сторону, где скрылись недруги, Вадим начал собирать небольшой табун, чтобы вывести в степь, как вдруг снова увидел Фату. Верхом на лошади она загоняла отбившихся коней. Он подъехал к ней вплотную и яростно зашептал в самое ухо:

- Уезжай! Скорее! Не мешкай!

В ответ она упрямо замотала головой.

- Слушай меня! Скачи к Су!

Но она снова отказалась:

- Оставь! Тебе будет нужна моя помощь.

Вадим, сжимая в руках плетку, не знал, как ему поступить, когда из темноты выскочил один из братьев Фаты.

- Вот они!!! Они угоняют наших лошадей!!! – закричал тот и потянул стрелу из колчана.

- Видишь! - прошипела Фата. - Один ты не справишься. Я помогу тебе угнать лошадей!

Вадиму ничего не оставалось, как согласиться. Девушка была права, сейчас он нуждался в ее помощи.

Лошади не хотели уходить из рощи в степь, где бушевала гроза и хлестал ливень. Фата и Вадим бросались от одной к другой, секли их веревками, кричали, а преследователи были уже в какой-нибудь сотне шагов. Одна упрямая пегая лошадь все время останавливалась. Вадим боялся, оставить ее здесь, потому что верхом неприятель мог быстро настигнуть кого-то из них. Тогда молодой воевода выхватил клевец и одним ударом свалил лошадь с ног. Из виска поверженной кобылы хлынула кровь, копыта забились в предсмертной агонии, а вокруг уже свистели стрелы. Вадим закрыл своим телом Фату. Стрела вонзилась в бок одной из лошадей. Ржание ее напугало остальных и небольшой табун помчался сквозь ночь.

Фата и Вадим скакали бок о бок.

- Спасены, спасены! - кричала она.

- Не будь тебя рядом, мне бы не совладать одному, - задыхаясь, выдохнул Вадим.

- Ха! Я говорила, что тебе пригодится моя помощь, а ты мне не верил, - самодовольно усмехнулась девушка.

Сбоку появился Катимай. Он мчал на своем коне, которого взял в зарослях тростника, а впереди их поджидал Су Накаур. Вадим оглянулся. Недруги взобрались на край отвесной скалы и продолжали осыпать беглецов стрелами, хотя ясно было, что старания эти уже не достигнут цели.

Глава 30

Венчание

На северо-востоке маячили Холмы Душистой Травы, на востоке поднимались горы Бычьего Хребта, на юге покрытые пастушьей повителью тянулись равнины Пегих пустошей. Словно гигантские бронзовые змеи, извивались среди холмов реки Ирей, Ульба и Кара, а также их притоки, а чуть ближе, казалось, у самого подножия горы Све-Тах, зеленела широкая долина Солнечной Благодати.

На вершине Катимай разглядел каменные стены. Это была крепость Чебаки – место сбора всех асиатских племен, двигавшихся на юг к самым границам Империи полуденной степи.

Некоторые рода уже прибыли и расположились у подножия станом. Там раскинулось более восьми сотен шатров. И еще тысячи всадников, огромные стада и многочисленные табуны двигались вдоль русла реки. Какое это было грандиозное зрелище – длинная колонна наездников, кибитки и вьючные лошади, идущие степью.

Катимай не мог оторвать взгляд от живого потока. Весь долгий день беглецы все ехали и ехали на юг и уже на заходе солнца добрались до самого края временного пристанища асов. Катимай и его спутники спешились в тени кургана и разостлали свои плащи, намереваясь посидеть на них, пока караван не поднимется к предгорьям, чтобы присоединиться к одному из родов.

Однако весть о приезде нежданных гостей мчалась впереди небольшой кавалькады. Разведчики с Чебаков заметили их издали, узнали Вадима и его спутников. С отрядом всадников прискакал Лютой и, обняв Катимая, воскликнул:

- Я тебя увидел раньше, чем ты меня! Дарю тебе пять лошадей!

Таков был обычай в те времена. Хотя и недолго пробыл Катимай в порубежном становище, а успел по-товарищески сблизиться с седовласым воином. Так было. Друзья, встречаясь после долгой разлуки, старались удивить друг друга и порадовать каким-нибудь подношением. Катимай только подосадовал, что не он первый заметил Лютого, но радушный прием был ему по душе.

- Мой шатер – ваш шатер, - сказал вождь. - Входите, перекусите с дороги и отдохните.

Жены и дочери Лютого вышли наружу, поздоровались с гостями и стали снимать с лошадей поклажу. Сыновья и воины погнали приведенный табун на пастбище, где стреножили вожаков и скоро вернулись в лагерь.

В шатре было уютно, пахло вареной телятиной, ложа были застелены, все предметы находились в чистоте и порядке. Женщины поставили перед гостями тарелку с мясом.

Фата перешептывалась с другими девушками под балдахином у входа.

- Хорошего ты себе наездника отыскал, - усмехаясь, сказал Лютой, поглядывая искоса на Фату.

- Если не боишься гнева Богумила, позволь Фате остаться у тебя в шатре под присмотром твоих жен и дочерей, - опустив взор, тихо молвил Вадим.

- Я уже говорил тебе, брат, мой шатер – ваш шатер. И еще вот тебе мой совет: поживите с нами, а потом, как приедет ее отец, бросайся ему в ноги и кайся. И помни, лаской и смирением можно победить любого…

Гости молча принялись за еду, а Лютой вышел из шатра и стал выкрикивать имена воинов, которых он приглашал на пир. Мужчины и юноши шли к реке, чтобы умыться, расчесать бороды и власы, накинуть свежую рубаху, а потом степенно, по одному заходили под войлочный полог и приступали к угощению.

В своем углу, у входа, шептались женщины. Сколько было смеха, а сколько пролито слез! Так уж устроена их порода: всегда плачут, и с горя, и от счастья.

Старшая жена подала Лютому деревянную тарелку с похлебкой. Весь день мотался он по округе и теперь ел с жадностью и беспрестанно просил добавки. Потом захотелось ему мяса, но жена не дала.

- Погоди, пересиди малость, а то потом опять худо будет. Попей молочка.

- Что я теленок что ли? - вознегодовал вождь. - Как ты смеешь мне перечить перед гостями? Ну-ка, сейчас же дай мне мяса, - приказал он.

- И что тебе втемяшилось? - пошла на попятный старуха.

- Не гомози, - тихо, но строго буркнул Лютой.

- А и забереть тебе!

Женщина поставила ему под нос тарелку с дымящимся мясом. Эта милая ссора двух старых супругов так развеселила гостей, что они уже без всякого стеснения болтали, смеялись, пели, показывали друг другу разные замысловатые жесты. Иногда то один то другой гость выходил из шатра по нужде, а вокруг скакали и звали матерей малые дети, лаяли собаки, потрескивали вечерние костры. И во всем этом было столько покоя и умиротворения, что сердце заходилось тихой радостью и словно замирало в груди.

***

На другой же день Фата сшила себе платье из красной шерсти, и можно сказать без всякого преувеличения, что она была очень хороша, когда нарядилась и надела подаренные женихом кольца и серьги. Она вообще была очень недурна собой, а вскоре Катимай убедился в том, что и душевная красота ее не уступает внешней. Было ясно, что она станет верной и любящей женой для молодого воеводы.

Не дожидаясь, когда приедет ее отец и дело окончательно сладится, женщины Лютого надарили невесте иголок, ниток, бус, красной и синей материи для платьев и блестящий медный котелок.

Вместе с другими женщинами она суетилась возле шатра, что-то помешивала в котле или ходила за хворостом. Ибо не было у асов ни чужих, ни сирот и не в том, так в другом шатре, каждый находил себе пристанище.

Уплетая на завтрак сыр из кобыльего молока, веселился жизнерадостный Су Накаур.

- Знатная у асов еда, - приговаривал он, - каждый день мясо и рыба и птица, а у Священного Кара-Буа и благородные господа порой пробавляются полбой, что уж говорить о землеробах да городской бедноте. Те из мяса кроме собак и не едали ничего отродясь.

И Су залился радостным смехом. Сытый Накаур всегда был доволен и счастлив. В такие моменты Толео завидовал своему слуге, которому так мало требовалось для лучшей жизни.

Постепенно к предгорьям пребывало все больше и больше племен. Вскоре вся степь вокруг покрылась шатрами. Приходилось угонять стада и табуны на дальние пастбища, ибо не вмещала всех широкая равнина, еще недавно казавшаяся Катимаю бесконечной.

На лодьях по реке прибыли старшие вожди: Богумил, Лик, Атай и Борей.

И в тот же день бросились Фата с Вадимом в ноги горделивому отцу. Долго Богумил кричал и ругался, гневно сверкая очами:

- Ишь чего удумал, увозом девку сманил! А у самого молоко на губах не обсохло! Это Борей таких сосунков воеводством жалует, а у меня пойди-ка сперва послужи, да почет заработай!

Трудно было норовистому, как горячий жеребец, Вадиму стерпеть такое, а все же помалкивал, памятуя мудрый совет Лютого.

- Знаю, что храбр, - постепенно остывал Боугмил. - И в походы не раз хаживал и была за тобой ратная удача. Но видел ли сны вещие? Есть ли у тебя настоящий покровитель среди небесной рати? Ох, молод еще, чую молод…

- Что ж, что молод? - приходила на помощь влюбленным мать Фаты. - А если он молод, как же сражался с врагами? Или вести жизнь полную тревог, да в дальний поход идти – годами вышел, а под венец – обождать требуется?

Вожди стали посмеиваться.

- А не думаешь ли ты, что дочери твоей он по сердцу пришелся, - продолжала мудрая женщина, - что такой же норовистый и вспыльчивый, как и ты был в молодости?

- Ну, ты не равняй, - поперхнулся Боугмил, взглядом показывая жене, чтобы прекращала этот опасный разговор.

Но та только повела плечом и продолжала:

- Согласна я с тобой, муж мой, что горяч еще молодой воевода, а вот поэтому и дают боги ему разумную жену.

Тут все разразились хохотом. Желтолицый Атай размазывал по морщинистым щекам слезы, а Борей похлопал Богумила по плечу и сквозь смех прокашлял:

- Ну, уела тебя старая, ну уела!!!

- Что скажешь? - спросила женщина.

- Ну, будь, по-вашему, а я против мира никогда не шел, - нехотя отозвался Богумил.

Ибо никому не спускал он, и только своей маленькой жене уступал в любом споре.

- Послушай, - обратилась мать девушки к жениху, - мы отдадим тебе Фату в жены, но ты должен поклясться здесь и сейчас, что твой крутой нрав не отразится на ней, и ты будешь всегда ласков с моей дочерью?

- Клянусь своей кровью, - сказал Вадим.

- Помни! Помни! - повторила женщина. - Я призываю Хорса в свидетели! И пусть он поступает с тобой так, как ты будешь поступать с ней.

- Я люблю ее и всегда буду с ней ласков, - тихо ответил Вадим.

Жених вывел суженую из шатра и посадил на коня. Богатая сбруя, золотые подвески, резные украшения создавали для лошади особенный образ. На сыромятной уздечке сияли золотом бляшки с изображением всех небесных созвездий, весело звенели бронзовые трензеля и ходили в мощных лошадиных челюстях металлические мундштуки.

Невеста, укрытая белым покрывалом, трепетно сжимала повод, а жених вывел лошадь за оголовье и трижды обошел шатер.

После этого к Борею – отцу Тары, обратился Катимай. Борей, пошевеливая кустистыми бровями выслушал просьбу молодого воина и сказал:

- Я ничего не знаю о тебе, как же я могу отдать за тебя свою дочь, хот я бы и приемную. Что скажут люди? Сбагрил чужеземцу девку. С глаз долой, из сердца вон. Я Тару люблю как родную и желаю ей только лучшей доли, поэтому и сделал нареченной для самого храброго из молодых своих воевод.

- Катимай – храбрый воин, - вдруг выступил вперед Су Накаур, и Толео даже опешил от такой его наглости. - Да, я отвечаю за каждое свое слово. Он был наместником южной провинции, значит, здрав в делах и суждениях, к тому же в сражениях проявил себя отважно. Он – первый меч Империи полуденной степи.

- А нам что? - спокойно ответил Борей. - То дела давние, бывшие в чужой стране, и потому прошли своей стороной. Мы его знать не знаем, что за человек. Надо сначала в деле посмотреть, а прежними заслугами воину хвастать не пристало.

Остальные вожди одобрительно загудели.

- Извиняйте, но вы для нас люди новые, следует вам себя перед нами во всем обличье показать.

- Так, так! - повторили вожди.

- Вот одолеем узурпатора, - поднял брови Борей. - Тогда отдам за тебя Тару.

На этом дело и кончилось.

***

Утром следующего дня все родные, близкие и друзья Вадима и Фаты, а было их несколько сотен, собрались на лугу. Старики и старухи сели в первых рядах. Деды закурили масть, а бабки шушукались, да посмеивались, вспоминая, как их сватали. Кольцом стояли за спинами старших молодые, а в рядах шебаршилась мелкотень.

Вот вышли на середку трое старцев в длинных белых рубахах и с бородами такими долгополыми, что концы их стелились по траве.

Все замолчали. Двое старцев отошли друг от друга шагов на десять, а один – был то Абуй-Жрец встал посредине и, подняв голову к солнцу, издал пронзительный клич. Затем взял он в руки лук и пустил стрелу, так что ушла она под облака, и долго ее не было видно. Потом из поднебесья упала стрела к ногам одного из старцев, что стоял поодаль, и вошла до середины в землю. К тому месту подошли три товарища жениха и выкопали небольшую яму. Затем подошли три подружки невесты и аккуратно выложили ее белым стеганым полотном.

- Яма, - шепнул Чаян на ухо Катимаю, - это сад доброй жизни, а белое полотно – обильная молоком жена-мать и богатый стол.

Пришли еще парни и выкопали четыре ямы, а затем установили в них жертвенные столбы, каждый из которых означал одну сторону света. Северный был выкрашен черным, и на нем был нарисован медведь, на красном, южном – волк, на желтом, восточном – лось, а на зеленом, западном – зобр.

Перед ними вырыли еще одну ямку и поставили в нее столб золотой с изображением Даждьбога, что скачет по небу на колеснице, запряженной двумя грифонами. Перед этим столбом встал Абуй-Жрец. В одной руке у него была косица полевой травы – знак щедрого пастбища, а в другой рог дикого быка – удача в охоте.

Молодые прошли меж четырех столбов и встали на стеганое полотно. Были одеты жених и невеста в лучшие одежды свои: расшитые золотом, украшенные заветной ведической вязью и узором звериным. На головах у молодых – венки из полевых трав и цветов.

И возгласил Абуй-Жрец:

- Венчаю вас небом и землей!

И бросили девы под ноги молодым просо.

- Венчаю вас кровью зрелой!

И плеснули старцы на столбы темной бычьей кровью.

- Венчаю вас благой жизнью и светом вечного Солнца!

И поклонился Абуй-Жрец молодым, а они ему. Потом повернулись на все четыре стороны и поклонились всему миру.

Три дня после этого пили меды. Три ночи плясали девы на курганах, освещенные светом костров. И три дня пировали родственники и друзья молодых в шатрах и на воле вольной.

Но не все были рады такому исходу. Нашлись и те, что с прищуром глядели поверх чаши пенной. Переглядывались, да перемаргивались. Долго еще косились на Вадима двоюродные братья Фаты, у которых он увел девушку прямо из-под носа, и только тогда все недомолвки закончились, когда молодой воевода выпил с ними мировую.

Глава 31

Друзья

Спустя несколько дней после венчанья, Вадим позвал Катимая на охоту. Долго молодая жена прощалась с воеводой, а когда был завязан последний вьюк, мужчины вскочили на коней.

Ехали долго, но поблизости от стана никакого зверья им отыскать не удалось. Многотысячные табуны и стада распугали диких животных. Долго рыскали охотники по степи, пока не утомились. В большой тополиной роще, под крепкими кронами, скрывающими от полуденного пекла, решили сделать привал, сняли с лошадей поклажу и улеглись на траву. Один вопрос не давал покоя Катимаю и он решил задать его своему товарищу.

- Как же не жаль было вам своего града? - спросил Толео. - Столько сил потрачено, столько стен возведено!

- Разве дом – это стены? - спросил Вадим. - Дом – это люди. А где лучше, в городе, или в степи, об этом и поспорить можно…

- Я понимаю.

- А твои далеко?

- Мать в усадьбе, а больше у меня близких никого не осталось…

- Разве не было на родной стороне зазнобушки?

- Была одна девушка. Казалось, люблю. И она меня – сильно, без оглядки.

- И что же?

- Оказалось, ошибся…

- Может, это она ошиблась, - молодой воевода попытался увести сумрачную беседу к легкомысленной шутке.

- Можно простить ошибку, - серьезно сказал Катимай, - но предательство – никогда…

Взгляд Толео стал темным от невеселых мыслей. И тогда достал Вадим мех, плеснул меда в чашу, вынул охотничий нож и полоснул себя по руке. Густая кровь закапала в чашу и смешалась с медом. Вадим протянул нож Катимаю и тот, не говоря ни слова, последовал его примеру. Таков был обычай в те далекие времена. При братании пили мед, смешанный с кровью обоих товарищей.

И тут увидели они, как из зарослей вышла большая белохвостая олениха. Она осмотрелась вокруг и медленно двинулась к ручью. Изредка останавливалась и грызла нежные, зеленые веточки и молодые побеги тополя. Охотники спрятались за широким стволом дерева и ждали, пока она не скрылась в ивняке.

- Она ляжет там у воды, - шепнул Вадим.

Воевода двинулся к реке обходною тропой, а Катимай проворно следовал за ним, недоумевая, почему тот не идет прямо по следам. Наконец не выдержал и спросил об этом воеводу напрямик.

- Все твари лесные, ложась отдохнуть, поворачиваются мордой к тропе, по которой только что пришли, - объяснил тот. - Иногда поступают еще хитрее: сделают круг и ложатся в сторонке, откуда им видна вся тропа. Если по ней идет охотник, они припадают к земле и лежат неподвижно, пока он не пройдет мимо. Потом потихоньку встают и убегают. Запомни одно: в лесу нельзя идти по следам зверя. Сверни с тропы и иди вперед, пока не увидишь кусты или заросли – словом, удобное место, где зверь мог бы затаиться. Тогда осторожно подходи к нему кружным путем. Если олень не остановился, ты увидишь его следы. Если следов нет, иди вперед медленно, шаг за шагом.

- Да, в лесу – своя премудрость, и мне еще предстоит ее постигнуть.

- Степь – одно, а лес – иное, - тихо заметил Вадим.

- Идем скорее, - добавил Катимай. - Не к чему зря время терять.

- Спешить некуда, - возразил Вадим. - Нужно дать время оленихе прилечь и задремать.

Переждав немного, охотники осторожно двинулись в густые заросли и стали пробираться шаг за шагом, не выпуская из вида тропу, где прошла самка. Вскоре Катимай заметил среди зеленой листвы пятнистый коричневый бок и указал Вадиму.

- Зоркий же у тебя глаз, - тихо усмехнулся Вадим.

Однако как ни старался он не шуметь, олениха дернула чутким ухом, вскочила и, делая гигантские прыжки, помчалась из зарослей на открытую поляну. Однако Катимай уже успел прицелиться и пустил стрелу.

- Неужто промахнулся?! - воскликнул Толео, когда животное скрылось в зарослях.

- Нет, я видел, как ее хвост опустился, - заметил Вадим. - Это верный знак. Когда белохвостый олень обращается в бегство, он всегда задирает свой короткий хвост и помахивает им, как маятником. Но если ранен, хотя бы и очень легко, хвост мгновенно сникает. Теперь пойдем по следу, думаю, вскоре силы покинут ее.

- А вот и кровь! - воскликнул Катимай, заметив красные пятна на листьях папоротника. - Но что-то мало…

- Возможно, древко стрелы глубоко вошло в тело и не пускает кровь из раны.

Выйдя из чащи, охотники побежали по следам оленя, но вскоре замедлили шаг. Красные пятна попадались все реже и реже. Поляну со всех сторон обступил густой бор.

- Плохой знак, - нахмурился Вадим. - Вот здесь она остановилась и огляделась. Стояла довольно долго, видишь, как притоптала траву, но крови нет.

- Пойдем дальше за ней?

- Нет, теперь без пользы, - разочарованно пробормотал Вадим. - Я ошибся. Она легко ранена, и боль не мешает ей бежать. Теперь она нас к себе близко не подпустит.

Заросли становились все гуще. Сплошная тень едва пропускала редкие солнечные лучи, золотыми лужицами светящиеся в траве. Видно, этот ивняк служил еще зимним пастбищем для оленей – на многих деревцах веточки и кора были обглоданы. Кое-где виднелись лежки, высохшие прогалины – тут олени отдыхали и спали, пока один из них стоял на страже. Тут видно и волков хватало, поэтому стадо не обходится без сторожа.

- Сам видел, - сказал Вадим, - как один подходит и легонько толкает рогами другого, будит, передавая смену. Сам ложится, а другой занимает место на страже.

Так, продвигаясь, они вышли на опушку у небольшого ручья. Звонким потоком бежала вода к лесному озеру. Под прозрачной зыбью виднелись гладкие камешки. Возле звериного брода поверх следов оленя на мокрой глине виднелись свежие – медвежьи.

- Не стоит соперничать с хозяином леса, - тихо сказал Вадим, - тем более в густой чаще. Лучше оставим олениху Потапычу.

Песчаные отмели вдоль того места, где ручей впадал в озеро были изрезаны следами диких быков, кое-где виднелись широкие оттиски лосиных копыт. Из воды поднимались, точно холмики, бобровые хатки. Когда-то бобры построили громадную плотину прямо поперек всей долины, но река прорвала ее, и прежнее дно большой запруды превратилось в почти непроходимый бурелом из зарослей ивы, листьями которой теперь любили лакомиться лоси.

Вадим и Катимай долго поджидали неосторожную дичь, и задержались там до заката, так, что едва нашли обратную дорогу. Быстро темнело. Охотники просидели в зарослях весь день, но им не довелось увидеть никого крупнее бобра. Ужинать пришлось лепешками с сыром и вяленым мясом.

- На отмелях много следов, - Катимай отчаянно жевал черствую лепешку. - Там и оленьи, и лосиные…

- Да, но все это старые следы, – сказал Вадим. - Вот уже много дней, как дичь туда не ходит. Лось слышит издали даже, как падает лист на воду. Ветер над рекой дует то вверх, то вниз, то поперек долины и доносит о нашем присутствии. Ты же видел, сколько собралось на равнине племен.

- Думаешь, звери ушли?

- Да.

Глубокие тени пролегли по лесу, но на фоне светло-серого неба еще видны были горы с высокими ледниками. До самого подножия пиков простирались покрытые сочной травой склоны, ивовые заросли на берегу реки, кусты ирги, густые рощи дикой вишни.

***

Солнце едва забрезжило сквозь густую листву, а Вадим уже тряс Катимая за плечо:

- Вставай, благородный господин, нас ночью чуть не съели.

И он показал Толео медвежьи следы, что шли вкруговую возле их стоянки.

- Ишь, даже на лошадей не позарился? - удивился Катимай.

- Видно догнал твою раненую олениху и набил себе брюхо, а лошадей наших обошел с подветренной стороны, чтоб не учуяли.

- Возможно, решил ими полакомиться чуть позже.

- Так не станем его дожидаться, - усмехнулся Вадим.

И охотники, быстро замотав походные вьюки, приторочили их к седлам и отправились в путь. Скоро, выезжая из сосен, они увидели шагах в пятистах громадного бурого медведя, старательно разрывавшего дерн на голом склоне холма в поисках муравейника. Видимо, желая распались аппетит, зверь решил полакомиться кисленькими муравьиными яйцами.

Лошади, почуяв медведя начали храпеть, и всадники пустили их галопом вдоль опушки, вниз к подножью холма, а потом свернули в глубокую лощину и ехали по ней до тех пор, пока не оказались, на изрядном расстоянии от того места, где видели бурого хозяина леса.

- Да, - сказал Вадим, - на такого без рогатины лучше не соваться.

- Согласен, - кивнул Катимай, - наши стрелы его только раззадорят.

- Тихо, - Вадим что-то рассматривал под копытами своего коня, затем указал пальцем и вскоре Катимай тоже различил широкие следы огромного лося.

Всем охотникам знакомо чувство азарта, когда идешь по верному следу. И так же воспрянули духом два друга, когда увидели огромного самца с мясистым, жирным горбом и широкими развесистыми рогами. Он пил из реки, стоя по брюхо в воде, потом вышел на берег, взбрыкнул задними ногами, пробежался несколько раз взад и вперед и встал, обстукивая с копыт песок. Потом потянулся мордой к ветвям. Лось увлеченно объедал кусты дикой рябины и не сразу заметил приближение охотников. Катимай беззвучно вытянул из колчана стрелу и услышал, как запела натянутая тетива в руке Вадима.

Едва заметный звук привлек внимание лося. Он встрепенулся, мотнул головой и приготовился к прыжку. Но Толео оказался проворней. Он натянул тетиву так сильно, что наконечник почти касался лука. Стрела рассекла воздух. Со свистом вонзилась в бок зверя. А рядом ударила вторая.

С треском раненное животное бросилось сквозь чащу. Казалось, какая-то неистовая сила крушит бурелом. Упоенный охотничьим азартом, Катимай спрыгнул с лошади и кинулся следом. Не обращая внимания на ветки, что хлестали по лицу, он мчался сквозь густую чащу и вскоре наткнулся, на лося. Огромный зверь лежал поперек поваленного дерева. Из ноздрей сочилась кровь. Похоже, одна стрела пронзила ему легкие. Вторая застряла в шее.

Следом прибежал Вадим. Друзья были так возбуждены успехом, что долго не могли успокоиться. Подробно обсуждали все произошедшее, отчаянно жестикулируя и крича, хвастались и преувеличивали каждый свое участие в победе над зверем. Однако меткий выстрел Катимая сделал его заслуженным героем дня.

Наконец парни достали ножи и принялись за работу. Быстро освежевали тушу и сложили на шкуру лучшие куски сала и сочного мяса, вырезали язык и печенку.

Навьючив лошадей, они перевезли добычу к прежнему месту стоянки, повесили куски мяса на ветки и весело занялись приготовлениями к пиршеству. Сначала отведали печенки, и тонко нарезав, поджарили язык, затем стали терпеливо ждать, пока не поджарятся ребра, висевшие над весело мигающими под пеплом жаркими углями.

Глава 32

Пылающий Север

Сразу после бегства Катимая за пределы государства, Владыка Империи полуденной степи – Святейший Кара-Буа созвал малый Совет. Он повелел низко опустить тяжелые шторы и настелить циновки с пурпурной каймой, а сам в легком охотничьем кафтане и высокой шапке уселся на трон, и стал ждать, когда члены Совета заполнят зал. Сюда были приглашены Старший Советник Пый, Хуримвой и еще несколько персон особо приближенных к трону.

- Что у нас творится на Севере? - взревел Владыка. - Сотни всадников не смогли разделаться с кучкой гнусных отщепенцев. Кто за это в ответе? Я вас спрашиваю – Хуримвой!

Толстомясый вельможа дрогнул лицом, и волна страха побежала по всем его многочисленным подбородкам.

- Я все исполнил согласно приказу, - Хуримвой согнулся в подобострастном поклоне, и все его дородное тело забила мелкая дрожь. - Готов сложить голову на службе тебе о, Владыка! Но Север – пристанище гнусного отродья Катимай! Только прикажи и я сотру их усадьбы с лика земного!

- И прикажу! - скрежетал зубами Владыка. - В Империи полуденной степи есть место только одному правителю и местных царьков я не потерплю. Собирайте войска и выступайте немедленно. Приведите северян к повиновению. Но помните, там есть люди лояльные трону, их не следует тревожить, а весь этот жалкий сброд – двоюродных братьев и дядей Катимая надлежит покарать со всей суровостью. Пусть пепел и дым пожарищ на месте их усадьб станет предупреждением для всего Севера.

- Правильно, - поддакнул советник Пый, - чтоб другим неповадно было.

Хуримвой еще раз поклонился Владыке и поднялся с колен.

- Я отправлюсь сегодня же, - сказал он, - но прежде, позволь представить тебе, Владыка, того, кто вложил свои темные мысли в мятежный ум Катимая. Толео – воин. О нет, я не оправдываю его, но у него не хватило бы соображения на все эти каверзы и уловки – вот, кто двигал им, как послушной куклой.

Хуримвой хлопнул в ладоши и два бойца в бурых доспехах втащили в комнату наставника Храма Грядущего – мудрейшего старца Роха. Одежда на нем превратилась в лохмотья, а тело и лицо были покрыты коростой засохшей крови, следами побоев и дорожной пылью.

- А! - нахмурился Владыка, - так вот кто за всем этим стоит! Ты старая храмовая плесень? Забыл в чем долг священнослужителя? Лицу духовного звания надлежит пробуждать в людях страх перед богами и покорность перед властелинами! Вместо этого ты вступаешь в сговор с мятежником и повергаешь мир в смуту. Твой замысел известен! Ты укрывал у себя Катимая – этот источник великих бедствий Империи, человека, который собирался поднять в стране возмущение! Ты подговаривал простолюдинов присоединиться к нему!

- Но это бы еще ничего, - поспешно вторил Владыке старый Хуримвой. - А не ты ли предлагал Катимаю объединить войска с шайками Бритвы, призвать северных варваров и поднять знамена против Святейшего Кара-Буа? Не ты ли призывал на площади перед храмом: «Пойдем против узурпатора и ежели не одолеем, то лучше падем в бою»! Ты, и никто другой, рассылал людей во все уделы и в столицу, чтобы созывать сторонников Катимая. И тебе, сивая гнида, должно быть доподлинно известно, где он находится теперь! Отвечай по чести перед лицом Владыки и не смей лгать!

- Рассказывай, какие мерзости у тебя на уме? - заскрипел зубами Кара-Буа. - А не то отведаешь кипящей смолы и горячих углей! Слышишь меня, ты – старая плесень!

Седовласый Рох приподнял изможденное лицо и сказал:

- Лицу духовного звания, после того как оно в келье усвоит учение о Вечной Благодати, надлежит идти стезею добродетели. Славить богов, прилежно погрузив взор в священные скрижали и поучения мудрецов древности. Молиться о тех, кто отошел в мир иной не приобщенным к истинному пути, а также наставлять тех, кто ступил на путь праведный. Таков закон жизни священнослужителя. Меня ты обозвал плесенью? Как же так? Ведь даже безграмотные землеробы кличут меня провидцем! А уж звать меня плесенью никому не добавит чести. В столице толкуют, будто стал ты великим правителем всей страны потому, что такова судьба твоя по рождению и таково благородство крови твоей. Действительно, судьба твоя определилась при рождении. И вскоре ты отведаешь своей доли сполна! Смотри не поперхнись! Но что до благородства, то в этом Толео-но-Ара из дома Катимай куда как тебя превосходит!

Старик на мгновение закашлялся, отхаркнув в морщинистую ладонь сгусток застоявшейся крови, и продолжал:

- Прости, что я чуть отвлекусь от сути нашей беседы, но вспомни, как твой отец в союзе с вероломными правителями Укитана пошел против прежней династии, поднял мятеж, был разгромлен и бежал на восток. Его старший сын и твой брат был казнен. Другой его сын умер от ран. Сам он был убит на следующий год в поединке. Ты же, спасая жизнь, блуждал вокруг горы Вздохов, что у озера Теней, пока местные жители не взяли тебя в плен. Ты был доставлен в столицу, тебя уже готовы были казнить, дабы покрыть вечным позором имя вашей семьи, но по глубокому состраданию к тебе госпожи Абаль – прежней государыни, вместо казни приговорен ты был к ссылке в провинцию Гута. И десять лет прозябал там, Кара-Буа, жалкий ты человек! Валяясь в ногах, ты клялся в верности прежним властителям, а сам денно и нощно новые козни против них замышлял. Душа твоя очерствела. Недаром столь ненавистен тебе Катимай! Он – благороден, милосерден, отважен! Не щадя конских хребтов, он помчал за тобой по равнине Ветров, когда ты вышел в поход. И когда ты повелел ему быть своей правой рукой, он с луком в руке и с мечом на поясе бросался в самую гущу кровавой сечи. Он стоял как скала у стен Руна под градом смертоносных стрел. Ночевал в горных дебрях. Не щадил жизни. Жертвовал собою, чтобы в прах обратились твои соперники, стоящие на пути к трону. Он привел страну тебе в подчиненье! Ты все забыл, а верность его и братскую любовь обратил во вражду! Что за подлая душонка! Он считал себя верным тебе и готов был отдать за тебя всю кровь до последней капли. А ты связь эту порвал и тем покрыл себя в мире вечным позором как вероломный предатель. Теперь слушай! Глубокой ночью на исходе осени он явился ко мне, скрывая свой лик под плащом с капюшоном, и вверил мне свою жизнь. Он, когда-то водивший в сражения тысячи бойцов, имел при себе только горсточку верных людей, а из доспехов и оружия были при нем только панцирь да меч. Мог ли я отказать ему в милосердии? Тому, кто спас отчизну в годину тяжелую смуты? Кто крови своей не жалел в боях с захватчиками? Подлые убийцы прокрались к нему среди ночи. Под личиной дружбы, скрывая жадные клыки. Напали, чтобы отнять его меч, а он их всех перебил. Вы не смогли победить его даже подлостью и решили опорочить тогда его честное имя… Да! Я помог ему и призывал народ к возмущению. Дабы сбросить узурпатора с трона! Все так и есть! Кто от рождения подл и труслив, тому не суждено быть правителем!

Все в зале слушали обличения старого Роха не в силах обронить ни слова. Владыка побелел от гнева и вцепился в подлокотники трона так, что посинели костяшки пальцев.

- А теперь ты можешь пытать меня, сколько тебе угодно, больше я ничего не скажу, - усмехнулся Рох. - Хотя, что толку мучить того, кто постиг истину? Кому ты хочешь отдать приказ? Скажи ему, пусть лучше разом отсечет мне голову и тем утолит гнев, что как лава, бушует в твоей подлой и бессердечной груди.

Владыка взмахнул рукавом. Меч Хуримвоя описал в воздухе дугу, и голова благородного Роха покатилась по мраморным плитам тронного зала, оставляя кровавый след.

***

В столице бушевали страсти. Чернь гомонила на улицах, подстрекаемая лазутчиками Владыки. Глашатаи на площадях уже кричали во все горло:

- Высочайшим объявлено – считать Толео-но-Ара из дома Катимай лишенным всех чинов и званий, а также объявленным вне закона на всех землях и провинциях Империи полуденной степи. Ибо задумал он вступить в сговор с презренным – Яку-О-Камом, прозванным Бритвой – разбойником и врагом трона и вместе с ним раздуть пламя мятежа против Владыки – Святейшего Кара-Буа, да хранят его семь старших богов на веки вечные! Смерть изменнику Катимаю!

- Смерть!!! - гомонила городская чернь, жадная до склок и влекомая низким своим чутьем ко всякому грязному делу, низвергающему истинное величие.

Молча опускали головы бойцы, пряча лица в тени шлемов. Бывалые воины стискивали зубы в отчаянии. И хоть многие из воинов и бойцов были вместе с Катимаем на поле брани и знали, что все сказанное о нем есть ложь, но ни один из них не посмел возразить этого вслух, ибо боялись они гнева военачальников своих. А больше всего боялись гнева Владыки.

А подлый Хуримвой радовался в душе, что так легко избежал монаршего гнева и даже более того, вышел в первые ряды придворных с помощью, смешно сказать, одного лишь взмаха клинка, когда зарубил тщедушного старика, который и так едва держался на ногах. Вот это настоящая удача! Другие ждут такой ласки от Владыки всю жизнь, не щадят себя и бросаются отчаянно в бой, а тут всего-то…

Так размышлял Хуримвой, потирая руки и собирая под бурые знамена наемников для похода на Север, где было все еще неспокойно.

Две недели войско карательным маршем двигалось по Долине Высоких Трав. Там, где владельцы земель и уделов поднимали белые флаги Владыки, колонны проходили, не причиняя особого ущерба жителям, лишь забирая провиант и фураж. Там же, где верные долгу крови родичи Катимая поднимали черное знамя, начиналась резня и пылали усадьбы.

К исходу шестнадцатого дня опьяневшее от крови, грабежа и насилий, воинство Хуримвоя подошло к дому Катимай. Сотня защитников продержалась недолго. И вот уже крики умирающих и женский визг огласили покои старинной усадьбы.

Грузной походкой брел Хуримвой по лестницам дома. Скрипели на ветру выбитые рамы. Хлопали рваные шторы. Пепел белым вихрем уносился сквозь распахнутое окно.

Один из воинов тащил по полу юную служанку, совсем еще девочку. Хуримвой покосился на жертву и окликнул ратника:

- Эй, послушай, уж больно она хороша для тебя. Найди себе другую, а эту свяжи и брось в мою повозку. А если не найдешь себе другую, приходи утром за этой, - захохотал Хуримвой и все его громадное брюхо заходило ходуном.

- Найду, не беспокойся, - нахмурился воин, но вовремя опустил взор, чтобы не встретиться взглядом с вельможей, забросил девицу на плечо и поспешил во двор, где нагружали барахлом повозки.

Хуримвой продолжил свой путь и тут навстречу ему из верхних покоев резво сбежал один из молодых бойцов.

- Она здесь! - крикнул юноша.

- Никто ее не трогал? - строго спросил Хуримвой.

- Кому нужна эта старая карга?! - весело засмеялся боец, но поймав хмурый взгляд командующего, смутился и поспешил добавить. - Госпожа Катимай под надежной охраной.

Хуримвой поднялся в хозяйские покои и увидел мать Катимая. Глаза женщины пылали гневом и все ее иссохшее тельце сводила судорога от праведной злобы. В ярости женщина сжимала и разжимала маленькие кулачки.

- А! И ты здесь, мерзавец! - обратилась она к вошедшему военачальнику. - Как шакалы примчались на трупный запах. Будь дома мой сын, вы б не отважились хозяйничать здесь! С кем привыкли воевать? С женщинами да детьми? Ничего – судьба даст вам шанс испытать себя в битве с воином. С настоящим воином, я вам в этом клянусь!

- Пошли прочь! - крикнул Хуримвой и бойцы, караулившие мать Катимая, кинулись вон из комнаты.

- Матушка… - ласково начал старый пройдоха.

- Какая я тебе – матушка, пес безродный. Кто тебя выносил? Кто воспитал? Собаки с помойки!

- Уважаемая, - не прекращая улыбаться Хуримвой осторожно приблизился к женщине. - Ко мне судьба пока благосклонна, а вот вы можете ненароком пострадать. Да, Владыка гневается на Толео, но вы свою жизнь еще можете спасти. Откройте только, куда он направился и что у него на уме, и тогда…

- Что?!! Пшел прочь, лизоблюд! И худшая мать не свершила б такого предательства! Разве только та, потаскуха, что извергла вот такое ничтожество как ты из своего прогнившего чрева…

Договорить она не успела. Незаметным движением Хуримвой выхватил охотничий нож и чиркнул им в воздухе. Из раны забулькала кровь, разрезанное горло женщины распахнулось и ткань ее платья на иссохшей груди мгновенно стала багряной.

Глава 33

По морю трав

Основным сокровищем асов – было не золото и драгоценные каменья, а табуны. Когда хозяин умирал, основная часть его собственности делилась между родичами по мужской линии, но обычно родни бывало так много, что редко случалось кому-то наследовать значительное число лошадей. Тому, кто мог исчислять табуны сотнями голов, кони доставались во время набегов на соседние племена, когда в чужие лагеря нужно было пробираться под покровом ночи, частенько участвуя в рукопашных схватках. Не удивительно, что такой человек гордится своими лошадьми, самим собой и что народ относится к нему с уважением.

По настоящему достойным и благополучным считался обладатель огромного табуна. Однако и безлошадных в племени не было. Даже Катимай за это время заметно разжился. Сначала к нему перешла часть лошадей, что они угнали у двоюродных братьев Фаты. Потом пятерку скакунов ему подарил Лютой. Затем на радостях, после венчания, расщедрился Вадим. Так что достояние Толео со временем соединилось в приличный табун.

Су Накаур очень гордился богатством своего господина. Он любил говорить о лошадях, описывая цвет, возраст и приметы каждой. Вскоре он призвал одного шустрого мальчика и тот согласился пасти лошадей и водить два или три раза в день на водопой. И Катимай часто проводил время в табуне, любовался видом коней в густой траве.

Однажды заметив, что Катимай с тоской смотрит на юг, Су подсел к господину и тихо сказал:

- Я знаю, о чем болит твое сердце…

- Уверен?

- Да, рука моей судьбы.

- О чем же?

- Ты бы мог навсегда остаться здесь, среди степей, и жить счастливой бесхитростной жизнью, но тебя угнетает несправедливость, что была совершена теми, кому ты доверял беззаветно…

- Это правда, - опустил взор Катимай.

- Не горюй, - поспешил подбодрить его Су, - мы вернемся.

- Полагаешь?

- Поверь. Асы готовят поход. Скоро, очень скоро…

- Что же случится?

- Те же люди, что бросали в тебя нечистотами, будут драться за право целовать край твоего плаща.

- Люди? - горько усмехнулся Катимай.

***

Мальчик Радан, что прежде прислуживал Борею, теперь, когда шедшие рекой асы сошли с ладей, управлялся с конями. Катимай часто видел его в табуне. Все что поручали, Радан исполнял очень старательно. Прежде чем лечь спать, он по нескольку раз проверял, хорошо ли стреножены вожаки.

Жил он теперь в шатре одной из старых жен Борея и ее дочери. Добрая старушка приютила его в своем маленьком старом жилище. Вещей у нее было немного: несколько мешков с одеждой, домашняя утварь, посуда. Все это занимало мало места, и в шатре было просторно. Когда умер ее сын, лучшие его вещи были зарыты вместе с ним в кургане. Радан пришелся здесь ко двору. Старушка смотрела на него, как на сына и старалась во всем ему угодить:

- Мой шатер – твой шатер! Я перенесу свое ложе. Теперь я буду спать слева от входа. Ты, сын мой, - мужчина, а мужчине полагается спать в глубине шатра.

Своей дочери она указала:

- А ты, дочка, расстели шкуры справа.

Хозяйки уселись у входа в шатер, как положено женщинам и занялись привычным делом. Выделывали шкуры оленей и диких быков. Кроили и шили из них рубахи, прочные штаны для верховой езды. Так и проходило время в приятных заботах.

На другой день хозяйки изготовили для Радана пару мягких сапожек на сыромятной подошве, красиво вышитых бисером и украшенных цветным узором. Обе были рады, что рядом появился мужчина – добытчик. Хотя мужчине этому едва сравнялось четырнадцать, и он еще только постигал основы охотничьих хитростей.

Каждое утро Лютой собирал Радана и его сверстников. Сначала вел мальчиков к реке купаться. Искупавшись, они начинали занятия. Обычно уходили подальше от лагеря.

Однажды Лютой поднялся с учениками на холм, откуда открывался вид на равнину. Они еще не дошли до вершины, когда старик сказал им:

- Опуститесь на четвереньки и пробирайтесь ползком, чтобы не приметило вас ни одно живое существо. Только глупец смело взбирается на высотку и выставляет себя напоказ. Хороший охотник видит дичь, а сам остается невидимым и лишь, подойдя ближе, убивает добычу. Хорошим воином считается тот, кто, увидев врага, находит способ застигнуть его врасплох. Либо удаляется никем не замеченный, если противник ему не по силам.

Ползком поднялись мальчишки на холм, спрятались в кустах и рысьими взглядами принялись изучать долину. Так и лежали они неподвижно. Вскоре Лютой разрешил им подняться:

- Убедились, что нигде не видно врага?

Мальчишки согласно закивали.

- Тогда привстаньте и оглядитесь вокруг, нет ли поблизости вражеского отряда.

Ребята привстали в траве и стали осматриваться по сторонам. Вдали бродили стада.

Лютой спросил:

- Говорите, что видите?

- Зобров, - сказал один.

- Оленей, - добавил другой.

- Сусликов, - сказал самый маленький.

И над поляной зазвенел колокольчиками детский смех. Старик поднял руку и снова установилась тишина.

- Да, но это не все, - сказал он. - Смотрите внимательно!

Долго дети всматривались вдаль, пока не заболели глаза, но больше ничего не смогли разглядеть. Тогда Лютой указал на юг, и они увидели двух кумаев, висевших в небе над равниной.

- За птицами следите в первую очередь, - напутствовал старый воин. - Будь вы разведчиками, вы должны первым делом спуститься к тому месту, над которым кружат сейчас грифы. Вероятно, там лежит животное, убитое каким-нибудь хищником или охотником. Нужно узнать, кто убил и в какую сторону ушел человек или целый отряд.

Так обучал ребят старый воин. Очень скоро Радан и его сверстники научились быть внимательными и осторожными, привыкли искать смысл во всем, что привлекало их внимание. При виде медленно идущего облака пыли на горизонте они знали, что чей-то лагерь перебирается на новое место. Если же облако двигалось быстро, значит, по равнине мчится стадо или отряд всадников. А по вечерам ребята собирались у очага, и старики рассказывали о богах, сновидениях, талисманах и амулетах…

Каждый день мудрые старцы учили мальчишек охотничьим и воинским премудростям, а матери объясняли девочкам все, что должна знать женщина. Те учились стряпать, дубить кожи, шить платья и сапоги, покрытые искусным узором, а также узнавали свойства целебных трав и кореньев, чтобы лечить больных и прогонять разные хвори.

В походных кузнях мастера ковали наконечники стрел и копий, мечи и ножи. В основном оружие отливали из оловянной бронзы, иногда добавляя в сплав немного мышьяка, отчего метал становился белым. Плавильни старались располагать на возвышенных, хорошо продуваемых местах. Мастера понимали ядовитую природу мышьяка. Болотной руды находили немного, из нее ковали мечи только лучшим воинам. Особой удачей считалось найти небесное железо.

***

Места в долине становилось все меньше и некоторые племена начали сдвигаться на юг. Охотники шли впереди. Они свежевали зобров, оленей и дичь помельче. Оставляя большую часть добычи на пути соплеменников.

Еще дальше, примерно в тысяче шагов впереди кочевья, продвигалась разведка – человек тридцать-сорок. Как-то в передовой отряд вместе с Катимаем напросилась и Тара. Она была в мужском костюме, на груди пластинчатый панцирь, в руке меч, а к седлу порочен колчан со стрелами. Когда Толео попытался ее остановить, она гневно ответила:

- Я не дворцовая белоручка, которая день-деньской сидит в каменном доме, ожидая что с нее будут сдувать пылинки. Я должна ехать с тобой, готовить еду, стеречь огонь, чтобы в шатре было тепло, а тебе спокойно и хорошо.

- Ну, - Катимай опустил взор, - раз ты хочешь ехать только потому, что считаешь себя обязанной, то лучше оставайся. Я буду жить в шатре Вадима, его добрая жена Фата позаботится о нас обоих. И не потому, что должна это делать, а потому что любит своего мужчину.

Тара зарделась.

- Как же ты хорошо умеешь подбирать нужные слова! - воскликнула она. - И всегда-то ты умеешь докапываться до сути. Видно, хорошо мать обучила тебя нашему языку. Ибо каждый раз открываешь все, что у меня на сердце и заставляешь высказать все, что у меня на уме… Так знай, я еду потому, что должна следовать за своим сердцем… Ты взял его.

Девушка опустила взор и Катимай обнял ее:

- Именно этих слов я и ждал. Но почему сразу не могла сказать, что хочешь ехать, оттого что люб я тебе?

- Потому, - ответила Тара, - что девушка не хочет все время повторять это мужчине. Ей нравится, когда эти слова безмолвно живут у нее в груди и согревают теплым огнем ее сердце. Ей нравится думать об этом и скрывать свою любовь, чтобы она не надоела своему избраннику. Ужасно видеть, как любовь теряет свою ценность и становится повседневной, обыденной и пресной, как вежливый поклон…

Недолго простояли они так в молчании и объятьях друг друга, их окликнул Вадим:

- Эй, Катимай, хватит тискать моего разведчика. Пора двигаться в степь.

Молодой воевода рассмеялся и, обгоняя кибитки, помчался по залитому солнцем полю. За ним последовал отряд дружинников, и вскоре к ним присоединились Тара и Катимай.

День был жаркий. Лошадей и всадников разморило. Позади, поднимая клубы пыли, медленно продвигался большой лагерь. Старики дремали в седлах, юноши там и сям распевали военные песни. Матери баюкали младенцев, сосавших грудь. Все были довольны и спокойны.

Большая часть табунов, шедших за лагерем, паслась неподалеку. Если у кого-то уставали лошади, он сразу ловил и седлал любую отдохнувшую, какая оказывалась под рукой.

Разведка шла далеко впереди, не подавая никаких сигналов, ибо не замечала ничего подозрительного. Передовой отряд давно скрылся из виду, спустившись по южному склону долины, а голова колонны только приближалась к вершине холма.

Рассыпав дружинников на расстоянии друг от друга партиями по трое-пятеро человек, Вадим с небольшой группой ушел далеко вперед. С ним двигались Чаян, Тара с Катимаем и верный спутник своего господина Су Накаур.

Они скакали долго и не ели с самого рассвета, пока стоны Накаура не заставили их остановиться. Пришлось подстрелить оленя. Разведчики остановились, разрезали тушу, но, чтобы не обременять себя тяжелой ношей, взяли только язык и ребра. В роще они развели костер и поужинали. Смеркалось, длинные розовые полосы закатной зари тянулись по остывающему темно-синему небу.

Глава 34

Стычка в ночи

Катимай уже закончил трапезу, а Су с урчанием все еще обгладывал оленьи ребра. Тара дремала, завернувшись в лосиную шкуру, а Вадим и Чаян сидели неподалеку, всматриваясь в окрестности. Отложив на завтра в суму большой кусок жареного мяса, Толео почувствовал, что его одолевает жажда, а походная фляжка из сыромятной кожи оказалась пуста.

Он встал, отряхнулся, обошел разделанную оленью тушу, что разведчики оставили своим соплеменникам, двигавшимся следом, и отправился в темную ложбинку, к ручью. Выпив столько воды, сколько смог вместить набитый желудок, Толео наполнил мех и собирался уже вернуться к товарищам, как вдруг заметил какую-то тень, скользнувшую в высокой траве. Уже смеркалось, Толео толком не разглядел, но ему показалось, что это был человек.

Кто бы мог бродить в этих диких местах? Катимай выбрался из низины, поднялся наверх по широкой тропе, что проложили дикие звери среди тростника, и наконец достиг вершины холма.

Отсюда он увидел вдалеке несколько походных шалашей из жердей и веток. Покров был уложен так плотно, что сквозь него нельзя было бы увидеть ни проблеска огня. Этим способом пользовались имперские летучие отряды, чтобы развести костер, не выдавая проходящему врагу своего присутствия.

Катимай вернулся к разведчикам, они быстро заседлали коней и двинулись к месту стоянки неизвестного отряда, где нашли шесть таких укрытий. Построены они были совсем недавно и, вероятно бойцы их соорудившие, находились где-то поблизости.

- Видишь, - указал Катимай, - они специально остались на этом холме, откуда можно легко наблюдать за всей шириной степи.

- Так и есть, - согласился Вадим, - отсюда видно далеко кругом.

- Думаешь, это люди Владыки? - уточнил Чаян.

- Кому ж еще быть? - Су почесал щеку. - Но они ушли далеко за границу Севера на земли асов.

- Прежде они не смели сюда соваться, - прошептала Тара.

- Алчность Владыки не знает границ, - мрачно сказал Катимай.

- Ладно, - Вадим забрался в седло, - ночью их искать бесполезно. Мы вернемся на место привала и заночуем там, а с рассветом двинемся в путь.

Огня решили не зажигать. Неизвестно было, засекли их вражеские лазутчики или нет. Первыми в дозор заступили Чаян и Су. Тара прижалась к Толео и никак не могла уснуть, но немного спустя задремала. Осторожно укрыв ее попоной, Катимай пошел проверить дозорных, но Вадим махнул ему рукой и тихо шепнул:

- Спи, я посторожу.

Толео снова улегся под деревом и скоро погрузился в уютное забытье. Это был краткий сон без сновидений. Вскоре Вадим разбудил его и поманил во тьму. Они подошли к просвету между деревьями, где уже стояли Су и Чаян.

- Смотри, - Вадим указал на светлую полоску горизонта, где двигался цепочкой небольшой военный отряд.

- Это летучий отряд Хуримвоя, - сказал Су.

- Да, - кивнул Катимай, - я узнаю их по перьям на шлемах.

- На рассвете они увидят наш лагерь и помчатся назад, чтобы предупредить своих, - заметил Вадим.

- Так не позволим им, - голос Катимая звучал приглушенно и хрипло.

- Их человек двенадцать, - в сомнении скривился Су.

- Значит, нужно напасть первыми, - и Катимай в одно мгновенье оказался в седле.

Вадим отправил Чаяна в разведку, чтобы тот предупредил о приближении неприятеля. Остальные воины помчались к самому краю небольшого обрыва. Это была не настоящая пропасть, а всего лишь лощина – неглубокое, но широкое и более низкое место на равнине, однако достаточной глубины, чтобы скрыть засаду на высоком яру.

Время тянулось в напряженном ожидании, и вот Чаян снова присоединился к небольшому отряду.

- Они пройдут немного к востоку от нас, - сказал он, - поедем вниз по этой лощине и там встретим.

Воины оставили коней в небольшой рощице. Пешими растянулись в широкую цепь и, пройдя медленно в молчании около тысячи шагов, остановились, когда Вадим, подняв руку, подал условный знак. Мигом разведчики укрылись в высоких зарослях. Лежавший справа от Катимая Чаян тихо подполз к нему и сел рядом.

- Ночное светило вот-вот скроется из виду, - прошептал он, - летучий отряд уже скоро появится, если они, конечно, не решили сменить маршрут.

Чаян скрылся в зарослях, чтобы предупредить Вадима, а к Толео прошмыгнул верный Су. Чаян оказался прав. Немного погодя разведчики услышали отдаленный конский топот и приглушенный звук голосов. Потом снова наступила тишина. Но вот послышались осторожные шаги, шорох кустарника, тершегося о доспехи, и показались две тени. Они приближались. Первые проблески утренней зари скользнули по панцирям бойцов летучего отряда. Видимо, командир послал двоих – разведать выход из узкой горловины. Лазутчики осторожно продвигались по заросшему дну оврага. Их силуэты были отчетливо различимы в утреннем мареве.

Толео и Су натянули луки. Первым выстрелил Катимай, и тут же запела тетива Накаура. Оба имперца беззвучно повалились в траву. Су быстро сбежал вниз, снял с убитого шлем с пером и нахлобучил себе на голову. Потом он поднялся на гребень и несколько раз взмахнул рукой. На нем были имперские доспехи и силуэт его в полумраке ничем не отличался от обличия лазутчика.

- Теперь мы прямо у них на пути, - сказал Катимай, - как только услышим топот их лошадей, атакуем все сразу.

Су кивнул. Воины по двое заняли позиции по обеим сторонам оврага. Стрелы воткнули в землю для быстроты стрельбы, чтобы не лезть за ними в колчан. Как только бойцы летучего отряда показались из темноты и въехали меж высоких яров, послышался грозный окрик Вадима:

- Бешеные собаки! Смерть вам!

- Смерть всем до одного! - завопил Чаян. - Бей, убивай!

И стоило ошеломленным имперцам обернуться в сторону орущих асов, сзади в спины всадников полетели стрелы. Катимай и Су едва успевали натягивать луки.

В первых рассветных лучах, Катимай уже различал каждую деталь в обличье всадников. На дне оврага валялось пять мертвых тел. Лошади без седоков понеслись прочь. Несколько наездников успели спешиться в поисках укрытия. Один спрятался среди зарослей достал лук и целился в Вадима.

Дистанция составляла больше сотни шагов. Толео сделал поправку на ветер, чувствуя, как гусиные перья стрелы щекочут ему щеку. Отклонился назад, добавив две ширины кулака к углу прицеливания. И спустил тетиву. Стрела Катимая вонзилась в горло имперцу с чавкающим звуком, и тот повалился в густую траву.

Не давая спешенным бойцам в бурых доспехах опомниться, Вадим и Чаян спрыгнули вниз, обнажив оружие. Один из имперцев неловко повернулся спиной, и Тара точно метнула дротик. Боец зашатался и рухнул. Меж лопатками торчало тонкое древко. Внизу, поднимая облака пыли, билась раненая лошадь. Катимай видел, как Чаян размахнулся. Глухой удар палицы, и пытавшийся встать всадник растянулся замертво. Вадим отчаянно работал клевцом и, спустя несколько мгновений, все было кончено.

Су помчался ловить сбежавших лошадей. Катимай спустился в лощину. Он осмотрел поверженных всадников Хуримвоя. Один был еще жив.

Глава 35

Встреча

Днем разъезды асов объединились. Отчаянный мальчишка Радан накануне напросился к охотникам и теперь досадовал, что ему не пришлось поучаствовать в ночной стычке.

- Достанет еще и тебе, - грустно покачала головой Тара.

- Когда еще? - нахмурился паренек.

Вадим и Катимай допрашивали пленного. Угли костра, приложенные к его голым пяткам, быстро развязали язык бойцу летучего отряда. И, прежде чем, плененный испустил дух, он успел рассказать, что передовой отряд Хуримвоя стоит у постоялого двора «Паутина» – у самого рубежа северной провинции Ига.

Все вместе разведчики составили отряд в полсотни человек. И Вадим принял решение – атаковать постоялый двор. Однако, когда на вечерней заре асы приблизились к означенному месту, все оказалось не так-то просто исполнить.

Постоялый двор «Паутина» был привычным местом для охотников, торговцев шкурами и разбойников, что шныряли по северному рубежу. Избушка и несколько дворовых построек стояли на острове, на который можно было добраться только по длинному дощатому мосту и пройти его незамеченным не представлялось возможным. Высокий тростник окружал заболоченные берега. Сама же «Паутина» была сложена из степных валунов и, если бы засевшие там бойцы Хуримвоя решили обороняться, выкурить их оттуда представлялось занятием отнюдь не простым.

Поэтому Катимай придумал хитрость. Несколько лучников в сгустившихся сумерках переплыли на остров и спрятались в камышах. Остальные асы затаились на берегу. Теперь оставалось только выманить имперцев на мост и отрезать им путь к отступлению. Для этой цели к избушке был послан Радан. Пятки паренька гулко простучали по дощатым мосткам, когда из постоялого двора вывалились наружу трое подвыпивших имперцев, чтобы справить в ближайших тростниках малую нужду.

- Эй, кто тут бродит? - оглянулся через плечо один из воинов Хуримвоя.

- А тебе что за дело, жалкое ты охвостье?! - задиристо откликнулся Радан.

- Ты с кем разговариваешь? - злобно прорычал другой имперский боец.

- С тобой, свиной ты огузок!

- Что?!! - взревел дюжий имперец.

- Ты что оглох? Или тебе навозом уши законопатило? - веселился парнишка.

Боец в бурых доспехах поспешил подтянуть штаны и помчался по мосту за мелким наглецом. Но на другом берегу их уже поджидал Су Накаур. Су выхватил меч и клинки со скрежетом сошлись над головами поединщиков. Заслышав шум схватки, двое других имперцев поспешили на выручку товарищу, но тут из тьмы навстречу им шагнул Толео Катимай. Два клинка рассекли воздух. Бойцы Хуримвоя были не робкого десятка, но признав в сопернике лучшего воина полуденной степи, изрядно разволновались.

- Здесь Катимай!!! - завопил один.

- Эй, кто там! - крикнул другой. - На выручку!

- Помогай! - орал третий, отчаянно отбивая атаки Накаура.

Заслышав крики товарищей, остальные бойцы летучего отряда покинули постоялый двор и помчались по длинному мосту. Тут же из тростника за их спинами, и с другого берега, в них полетели стрелы. Лучники разили неприятеля со всех сторон.

Вскоре большая часть имперцев лежала без движения на мосту или пыталась скрыться вплавь по реке. Остальные, все израненные, сгрудились вокруг своего предводителя. Тот с ужасом смотрел, как несколько десятков асов, облаченных в темные одежды, с длинными луками в руках, появились словно призраки из зарослей и подошли вплотную к берегу. Обступив имперцев, они стояли и безмолвно смотрели на них. Хозяин постоялого двора выглянул из дверей и, увидев перед собой эту жуткую картину, поспешил укрыться в избушке.

- Толео-но-Ара из дома Катимай, я не вижу тебя, но знаю, что ты здесь! - обратился во тьму предводитель бурых воинов. - Вы сможете получить за меня выкуп. Вас интересует золото?

- У меня достаточно золота, - ответил Толео и шагнул на мост, чтобы враги смогли видеть его.

Двое бойцов в бурых доспехах попытались скрыться на постоялом дворе и кинулись к сараю, но просвистевшие стрелы молниеносно пресекли эту судорожную попытку.

Предводитель бойцов Хуримвоя огляделся. Возле него сгрудилось несколько раненых товарищей. Пути к отступлению были отрезаны.

- Вы отдаете себе отчет в том, что Хуримвой со всем своим войском находится всего лишь в двух переходах отсюда? Мы с ним словно братья. Сохраните мне жизнь, и не познаете ужаса его гнева.

- Вы в этом уверены? - усмехнулся Катимай.

Но воин был слишком возбужден ночной схваткой, чтобы заметить иронию в его словах.

- Да, клянусь честью!

- А как же насчет всех остальных жителей Севера? Ваши воины покинут эти земли? Перестанут грабить, насиловать, убивать? Сложат оружие?

- Вы…, - имперец задохнулся от гнева, - забываетесь, Катимай!

- Очень хорошо. Да пребудут с вами семь старших богов!

Толео вполголоса отдал команду лучникам. Четверо имперских бойцов, стоявших вокруг своего предводителя, рухнули сраженные наповал длинными стрелами с журавлиным опереньем. Оставшийся в живых дерзкий воин Хуримвоя попятился. Катимай достал из-за спины Коготь и медленно пошел по мосту на противника.

Лучники двинулись следом.

- Обыщите тела, - распорядился Вадим, ощущая страшную усталость. - И перережьте им глотки на всякий случай.

Вадим опустил меч и присел на берегу. Люди в темных одеждах буднично приступили к делу, как будто резали овец. Один из бурых воинов задергал ногами, когда его прижали к земле, но это продолжалось недолго.

- Рассыпьтесь, - приказал Вадим, - Возможно, кто-нибудь из врагов спрятался в кустарнике или в камышах. Скоро совсем рассветет, смотрите в оба. Нельзя допустить, чтобы кто-то из них предупредил Хуримвоя.

Предводитель перебитых имперцев отступал по мосту, пока не добрался до «Паутины», оказавшись приперт к дверям постоялого двора. Катимай сделал знак лучникам, чтобы те не стреляли. Блеснули мечи. Сойдясь в последнем поединке, воины отбросили правила этикета и говорили, как старые приятели.

- Решил ли ты, что готов умереть сегодня? - спросил Катимай.

Соперник помолчал недолго и тихо ответил:

- Я могу сказать то, чего ты еще не знаешь, благородный Катимай. И это важная весть, поверь!

- Что же это? - спросил Толео.

- Поклянись, что сохранишь мне жизнь, когда узнаешь тяжелую весть.

Катимай побледнел:

- Говори, презренный?

- Убьешь меня и ничего не узнаешь!

- Ну же!

- Сначала поклянись. Мне терять нечего.

- Клянусь! Ну же! Ну!!!

- Хуримвой сжег твой дом и убил твою мать.

Катимай замахнулся мечом, но бурый воин присел на одно колено, заслонился беззащитной рукой и возопил:

- Ты поклялся, благородный!

И Толео опустил свой меч.

***

Бледные полосы пролегли над горизонтом, и небо окрасилось в благородный пурпур. Солнце поднималось из-за холмов. Ветер играл седыми вихрами пастушьей повители. Асы прочесывали степь в поисках лазутчиков, когда на гребне показался чужой конный разъезд. Всадники заметили асов, быстро повернули и помчались назад, чтобы предупредить своих.

- Еще отряд! - крикнул Радан, на полном скаку останавливая свою разгоряченную лошадь возле Вадима.

- Значит, имперец нас обманул и Хуримвой оказался значительно ближе, чем мы ожидали, - нахмурился молодой воевода.

- Подожди, - Катимай вглядывался в тени на вершине кургана, - Если зрение мне не изменяет, я вижу черные знамена.

- Так и есть! - радостно возопил Накаур, - Черные знамена дома Катимай! Наши!!!

И Су помчался галопом вперед, чтобы удержать своих сородичей от опрометчивых действий. Вскоре он поравнялся с неизвестным отрядам и двое всадников последовали за ним.

Первым на рослой лошади ехал стройный и могучий Го Хэн. Катимай рад был встретить старого товарища. Воины обнялись, соприкоснувшись стременами.

- А узнает ли, благородный Катимай, моего спутника? - хитро прищурился Хэн.

Катимай рассматривал второго всадника, но никак не мог его признать.

- Не удивительно, - усмехнулся незнакомец, - Давненько не виделись. К тому же, я так и не сумел отплатить благородному Катимаю за свое чудесное избавление. Думаю, когда мы сочтемся – он будет признавать меня даже в толпе.

Толео узнал этот скрипучий голос и, вглядевшись, обнаружил в говорившем Яку-О-Кама, прозванного в народе бичом божьим, защитником угнетенных и грозой имперского трона, а также Бритвой. Как же изменился за это время предводитель мятежников. Некогда гладко выскобленный от подбородка до макушки Бритва, зарос черным курчавым волосом и непроходимой бородой, а кожа его потемнела от загара. Только взгляд быстрых, колючих и пронзительных глаз остался тем же, что и был в тот день, когда они распрощались на мосту над Бездной Крови.

Отряды сошлись. Здесь были родичи Катимая, отчаянные головорезы Бритвы, оставшиеся со своим предводителем и после мятежа, а также несколько десятков сорвиголов, что навербовал Го Хэн в северном порубежье.

Асы вместе с новыми союзниками расположились в роще, на берегу реки Ирей, что несла свои быстрые воды в священное озеро Дзайсан. Один из двоюродных братьев Катимая подъехал к Толео и, опустив взор, тихо спросил:

- Знаешь ли, уже о судьбе своей матушки?

- Знаю.

- Войско Хуримвоя в дне пути, с ним тысячи опытных бойцов.

- И то мне ведомо.

- Что же думаешь делать? Укрыться?

- Не затем я шел сюда, чтобы скрываться, - и Толео указал на северо-восток, где над горизонтом поднималась столбом пыль до неба от сотен кибиток, идущих по степи.

Над головами родичей прокричала пронзительно чайка и, промчавшись легким летом над зыбкой поверхностью реки, начала подниматься все выше и выше, пока не исчезла совсем в лазурной вышине бескрайнего неба.

Глава 36

В Урочище Серых Скал

Внешне Катимай казался спокойным. И только Тара замечала, как скрытый до времени гнев, малиновым углем зреет под серым, холодным пеплом ожидания.

Постепенно на северном рубеже Империи собиралось множество племен. Следует иметь в виду, что кроме одного, а то и трех-четырех старших вождей, в каждом из степных племен было до нескольких десятков различных вождей, которые были лидерами родов, воинских дружин и охотничьих общин.

Вожди замышляли стратегию похода и отвечали за тактику боя. Меж тем старцы, ведуны и жрецы рассказывали молодым о богах и разъясняли, как обращаться к ним за помощью в ратном деле, объясняли моральные заповеди союза племен, которых было немало, а соблюдать кои требовалось неукоснительно.

В лагерях царило большое возбуждение. Все ждали знамения неба и вскоре оно свершилось. Одна из охотничьих общин вернулась с радостной вестью. На равнине в одном из оленьих стад они заметили белого самца.

Новость эта быстро распространилась по лагерям. Белый олень – был священным. Добыть его считалось большой честью. Но никто, даже добывший шкуру белого оленя, не мог оставить ее у себя, ибо она принадлежала Коло-Царю – Солнцу.

На рассвете отряд охотников двинулся в путь. Вели их Вадим и Катимай. Решено было, что часть молодых воинов охватит стадо широким полукольцом, и погонит к реке. Остальные остались ждать, укрытые густой тенью крон в тополиной роще. Как только земля задрожала под топотом копыт, охотники насторожились. И вот широкой лавой громадное стадо залило собой равнину и помчалось вдоль реки. Охотники ринулись сквозь густой строй оленей, и каждый рассчитывал настичь первым белого вожака с красными глазами.

Толео впервые участвовал в такой бешенной скачке. Оказавшись в гуще стада, он видел только тех, оленей, что мчались вокруг него. Все прочее пространство было заслонено клубами вздыбленной пыли. Кругом стоял треск сталкивающихся рогов и чудовищный грохот копыт, от которых почва под ногами ходила ходуном, как от землетрясения.

Мимо проносились охотники с развевающимися по ветру длинными волосами. Мужчины и юноши упорно направляли своих обученных лошадей то туда, то сюда в гуще стада, намечая несущегося впереди вожака. Но ни одна стрела пока не коснулась заветной белой, как снег, шкуры.

Иногда желая расчистить себе дорогу, охотники метали дротик в то или другое животное.

С ревом громадный самец или самка бросались прочь, расталкивая сородичей, сбивая рогами или лягая копытами и так огромное стадо неслось, сметая все на своем пути, не подозревая, что участвует в великом ритуале, не зная правил его и не угадывая великого смысла грандиозного действа.

Катимаю попалась проворная лошадь, не раз участвующая в загонах, она легко внедрялась в тонкие проходы между оленями, стадо металось вокруг бушующим морем, но вот показался впереди белый вожак. Он мелькнул в пыли лишь на миг, но Толео хватило с лихвой этого мига. Воин мчался, натянув лук, и понукая лошадь только коленями, он спустил тетиву, и стрела унеслась вперед на удачу, в даль уже закрытую пологом поднятой пыли. Только промчавшись вперед Катимай увидел поверженного оленя. Громадный самец, опустив голову, шатаясь, обрушился на землю и было видно, как жизнь уходит с потоками крови, струящимися изо рта и ноздрей пока наконец олень не застыл в траве совсем обмякшей, безжизненной массой. Все было кончено.

До вечера девушки, в том числе Тара дубили шкуру, вычищая скребками и ножами мездру – остатки мяса и жира. На закате Абуй-Жрец распялил священный покров белого оленя среди толстых ветвей тополя. Покров этот возвышался над другими подношениями, и солнечный жар должен был палить его до тех пор, пока он не рассыплется в прах на ветру. Это будет означать, что жертва принята Коло-Царем – Солнцем.

На чистой сыромятной стороне жрец изобразил двух оленей, сцепившихся рогами, и ярко алый солнечный диск. Все наблюдали за тем, как вязал Абуй-Жрец шкуру священного оленя к толстым ветвям тополя. А к Толео тем временем подошел Лютой. Он наблюдал это действо и легкая, едва заметная тоска сквозила в его взгляде.

- Прежде было не так…, - вздохнул Лютой.

- Что? - обернулся Катимай.

- Прежде было знание. И каждый знал, что Хорс – это звезда, что горит в небе. Ярило – это жар и тепло, что дает та звезда, а Даждьбог – это сила, благодаря которой наливаются плоды и колосья. И каждый образ лишь отражение того, что можно увидеть в яви. Так говорил мой прадед. Теперь все иначе. Жрецы повторяют слова силы, не ведая смысла. Наука стала мертвой и скоро, возможно, исчезнет совсем. Ведуны знают способ обрести силу и ведают нужные слова, но сама суть происходящего от них скрыта минувшими веками скитаний нашего народа. Ее знали наши предки, которые вышли с далекой северной земли. Теперь нет вещего слова, только эхо…

Лютой вздохнул еще раз и пошел прочь, к табунам…

Утром следующего дня из дальней вылазки явились разведчики. Они рассказали о многом.

По приказу Владыки громадное войско Хуримвоя выступило в поход против северных варваров, и должно было разбить их в самом удобном месте, в Урочище Серых Скал.

Шесть тысяч бойцов привел с собой Хуримвой. Отборная пехота в бурых латах, всадники тяжелой имперской конницы, вот только лучников всего два небольших отряда. Ибо лучники, как и мечники – штучный товар.

Тяжело пробирался по горным дорогам растянувшийся на тысячи шагов обоз Хуримвоя. Медлительные повозки с провизией, фуражом, инструментами и походными кузнями – всем, что необходимо для воинства. Шли возы, как по тракту. Дорожную пыль притоптала пехота, утрамбовала конница. С грохотом катились восемь десятков тяжелых кибиток, груженные оружием, боезапасом и всякой всячиной, полезной в походе. Щелкали плетьми артели конюхов, подгоняя все новых тягловых лошадей, нагруженных деревом, колесами и кованым металлом.

***

Прежде Катимай думал, что как и жители полуденной степи, асы выделывают свои тетивы и нитки из ножных сухожилий животных. Но это оказалось не так. Сухожилия, которыми пользовались северяне, тянутся, словно ленты, вдоль позвоночного столба зобра или оленя, длина и ширина их меняются в зависимости от размеров животного. У дикого быка эти сухожилия имеют в длину около трех локтей, ладонь в ширину и полпальца в толщину. Их нужно высушить, а затем они легко расщепляются на нитки.

Теперь Катимай видел все это в яви. В лагере шла работа. Мастера гнули луки, вязали тетиву, варили клей. Катимай наблюдал за Чаяном, тот решил изготовить новые боевые луки накануне сражения.

Он налил в котел воды, положил туда копыто лося и два козьих копытца, а затем поддерживая слабый огонь, вываривал их целый день. Изредка подливал воды и терпеливо ждал результатов. Вечером Чаян окунул веточку в котел, достал, дал немного остыть и потрогал жидкость пальцами.

- Слава богам! - с восторгом воскликнул мастер. - Удался клей!

Размягчив в горячем клее сухожилия лося, Чаян облепил ими оба лука. На каждый лук пришлось по два сухожилия. В том месте посредине, где сходились концы, Чаян скрепил их перемычкой. Когда работа была окончена, он положил оба лука в стороне от костра, чтобы они медленно сохли.

Утром, выбравшись из-под медвежьей шкуры, Катимай первым делом натянул тетиву, чтобы испытать свой лук и убедился, что тот стал более гибким и тугим.

Между шатров проезжали глашатаи, возвещая о том, что воинам, назначенным для похода, надлежит сниматься с лагеря и двигаться к берегу реки.

- О, старые боги! - обратился к небесам Вадим. - Пусть хоть один из вас будет мне помощником в будущей сече. О, мудрые! Если я засну вечным сном, не позвольте скитаться среди гибельной ночи, но покажите дорогу к свету вечному.

Совсем немного мужчин осталось в лагерях. Только старые, хворые да малые. Остальные отправились в путь к Урочищу Серых Скал. Лучники натягивали тетиву и вывешивали колчаны на бедро, перебирая оперение и попеременно взмахивая руками, чтобы расслабить мышцы.

Медленно поднималось солнце и тянулись к небу высокие скалы. Тень от них укрыла длинную кавалькаду северных всадников. Первыми, в качестве проводников ехали воины под черными знаменами. По бокам – на небольших, привычных к горным дорогам, лошадках сновали дозорные из шального воинства Бритвы. В арьергарде двигался отряд Го Хэна.

На узкой равнине в Урочище Серых Скал Толео Катимай увидел войско Хуримвоя. Грозно стояла имперская пехота. Основой тактики, при помощи которой Владыка расширил границы своих земель и потеснил соседей – был новый строй. Обеими руками бойцы первого ряда громоздили перед собой широкие ростовые щиты, прикрывая задние шеренги. А из-под щитов торчали копья. Щиты были большие, обшитые кожей, покрытые медными бляхами. Сплошная стена. Такое построение развивало чувство локтя, способствуя правильному понимаю дисциплины, рождало в бойцах осознание «я прикрываю тебя, а ты защищаешь меня». Этот принцип не только позволял воинству сплотиться на поле боя, но и превращал толпу вооруженных людей в цельную боевую единицу. Строй – оружие империи.

Ряд длинных копий держал противника на дистанции и позволял методично, с минимальными потерями, истреблять врага. Уязвимыми были только тыл и фланги. Но с боков воинство прикрывали небольшие отряды лучников.

Еще одно неоспоримое достоинство строя – экономия на подготовке воинов. Выучить мечника – дело долгих месяцев, а то и лет. Лучники – те тренировались с младых ногтей и были товаром штучным. А вышколить пехоту можно было за месяц. Да и обходилась она дешево – ни тяжелых шлемов, ни серьезных доспехов им не полагалось. При этом строй копейщиков, прикрытый тяжелыми щитами, мог продавить любую оборону и разметать самого упорного противника.

Вот только на этот раз имперские стратеги не учли одного. Асы все до одного были прирожденными конниками и стрелками. Против орды степных воинов Хуримвой выставил ощетинившийся копьями строй пеших бойцов, отряд знатных всадников и горсточку лучников, еще не подозревая о том, как будут развиваться события. Хуримвой отдал приказ и строй имперских копейщиков двинулся вперед, чтобы занять удобное место возле ручья. Водная низина по замыслу старого ратника должна была стать препятствием для конницы асов.

Но вышло все иначе…

Стоило войску Хуримвоя, выйти на рубеж, как орда асов с дикими воплями, от которых кровь стыла в жилах, ринулась в атаку. Однако, не доезжая сотню шагов до ручья, лава рассыпалась и началась потеха. Асы на ходу вскакивали на седла и, распрямившись в полный рост, били из луков по неприкрытым головам бойцов Хуримвоя. Летевшие же из центра имперского строя дротики степным всадникам не причиняли ни малейшего вреда. Просто не долетали до неприятеля. Не стали помехой и лучники Владыки, поскольку первым же залпом конные асы порешили, застывших на флангах, стрелков. Только нескольким имперским лучникам удалось спрятаться. Как змеи извивались они среди густой травы, пока не укрылись среди камней на склонах холмов. Оттуда и пытались настигнуть асов, но лишь редкие стрелы долетали до поля боя. Да и нелегко было выцелить степных воинов, что мчались во весь опор, то вставая на седла, то сползая под самое брюхо коней, то прикрываясь телом лошади от смертоносных стрел.

Катимай пролетел мимо вражьего строя, как вихрь. Так ловко бить из лука, как это делали асы, встав на спину лошади, на полном скаку он не мог, но все же сумел проявить свои ратные умения. Он соскочил с коня и спрятался среди валунов напротив правого фланга неприятельского войска. Имперский строй был уже изрядно потрепан. Катимай занял позицию, с которой при всем желании не мог бы промахнуться. Шестеро копейщиков лежали на земле. Еще четверо, с торчавшими из груди стрелами, стали неподвижны. Двое пытались подняться, издавая громкие стоны. И так, всего он выпустил одиннадцать стрел, оперенных гусиными перьями.

Его пальцы нащупали в колчане десять оставшихся стрел. Бросив на них взгляд, он определил по цвету ниток, что остались две стрелы с острыми наконечниками и восемь с широкими. Толео выпустил две стрелы и вставил в тетиву третью.

При виде растущей груды вражеских тел в душе Катимая шевельнулось чувство гордости. А ведь еще недавно он считал этих людей своими. Толео невесело рассмеялся и сплюнул. Он шептал слова проклятий, но голос его захлебнулся в свисте стрел. Одна за другой, срываясь с туго натянутой тетивы, они с глухим чавканьем проникали в щели кожаных доспехов, врезались в тугую плоть, отталкивая бойцов назад вглубь строя или сбивая с ног. Имперцы ревели и выли, но поток стрел не иссякал. Высокую траву оросила густая кровь.

Катимай не снижал темп стрельбы. Спина горела, мышцы гудели, а пальцы онемели от напряжения. Но на расстоянии двух сотен шагов он мог стрелять без промаха. Поэтому не на миг не прекращал посылать стрелы в ряды врагов.

Сделав глубокий вдох, Толео медленно натянул тетиву, с удовольствием почувствовав силу своей руки, когда костяшки пальцев коснулись скулы. Некоторые отдавали предпочтение раздельной хватке, когда стрела располагается между двух пальцев. Толео же считал более естественной низкую хватку, когда оперенное древко прижимается верхним пальцем. В этом случае, чтобы произвести выстрел, требовалось всего лишь разжать ладонь. Просто, как выдох. Лук скрипнул, и Толео отпустил тетиву, послав стрелу в спину конного воина, который крутился на фланге. Вероятно, это был нарочный Хуримвоя.

И тут произошло то, чего Катимай еще ни разу в жизни не видел. Имперский строй словно лопнул. Ряд щитов накренился и посыпался. В построении образовался прогал. Пехота бросала на землю тяжелые копья.

Имперцы попятились. Задние ряды уже мчались наперегонки прочь из Урочища Серых Скал. Знатные всадники пытались перехватить их в узкой горловине и повернуть назад. Но асы уже миновали ручей и преследовали противника. Широкими скачками кони преодолевали водную преграду и мчались среди серых валунов по равнине.

Катимай невольно залюбовался сынами степей, галопом летевших с холмов в долину. Пышные боевые наряды отливали всеми цветами радуги. Длинные куньи хвосты на высоких войлочных шапках развевались по ветру. Каждый воин держал в левой руке узорчатый щит. Даже лошадей они покрыли краской, а упряжь облепили орлиными перьями, предварительно выкрасив в желтый, красный, синий и зеленый цвет. И было воинов много, больше тысячи, и каждый держал наготове лук или дротик. Казалось, никому не под силу остановить эту лавину.

Имперская конница попыталась ударить во фланг и сбить противника, но асы мигом оказались в неприятельской гуще. В ход пошли дротики и короткие акинаки. Катимай видел, как несколько всадников в белых имперских доспехах, один за другим свалились с коней. Остальные повернули и помчались в разные стороны. Асы преследовали врага по пятам. Катимай выпустил последние стрелы в неприятеля, но уже не знал, повал ли в цель или врагов поразили воины на раскрашенных лошадях.

Тревога – неизменный спутник в начале любой битвы, покинула Катимая. Все жилы его налились соком гнева. Истратив запас стрел, Толео прыгнул в седло. Едва выехав из лощины и увидев отступающего врага, он перестал ощущать волнение, вместо этого на него нашло возбуждение – захотелось быть впереди.

Конный имперский отряд оказался зажат среди скал. Лошади храпели и били копытами в каменные стены, словно пытались проложить себе дорогу сквозь гранит. Несколько пеших бойцов, покрытых засохшей коркой из крови и пыли, жались к всадникам. Белые знамена с золотым кольцом Владыки были попраны ногами обезумевших от ужаса копейщиков.

- Отступаем!

- Бежим в горы!

- Нас предали!

Так кричали со всех сторон. Все они уже были побеждены самым страшным оружием – паникой.

Один из воинов устало вытер пот со лба и снял шлем:

- Бежать – куда же? Поздно! Час настал.

Его белый панцирь был густо забрызган кровью. Загудела тетива и обреченный с проткнутым горлом повалился на землю.

В общем оре и грохоте, когда имперское войско было уже не грозным соперником, а толпой перепуганных насмерть людей, Катимай заметил одного всадника на крупной рыжей лошади. Толео узнал широкую спину Хуримвоя.

Старый злодей скакал по склону, чтобы укрыться в соснах. Его элатомский скакун был куда резвей асиатской кобылки Катимая. Толео понял, что Хуримвой уйдет, если не остановить его.

Дробно стучали копыта по каменистому, пересохшему устью на дне ущелья. На скаку Катимай опустился к земле и выхватил пригоршней несколько стрел из колчана погибшего воина, что лежал на земле. Колчан был приторочен к седлу мертвой лошади и стрелы словно сноп спелых колосьев торчали наружу.

Толео стрелял на скаку, стараясь попасть в своего заклятого врага, промахиваясь раз за разом, и каждый раз думая: «Вот сейчас обязательно попаду». Три раза он натягивал тетиву и каждый раз – мимо. Волнение и ярость мешали ему прицелиться.

Хуримвой оборачивался и пускал в преследователя стрелы в отместку, но целил он, должно быть, не лучше Катимая, так как ни разу Толео не слышал даже свиста пролетевшей мимо стрелы.

Они все скакали и скакали, а расстояние, меж нами, только увеличивалось. Достигнув вершины холма, Катимай миновал ее и погнал лошадь вниз по крутому склону. Скоро он добрался до точки, где уклон был так близок к отвесному обрыву, что лошадь уже не могла двигаться дальше. Далеко впереди Хуримвой соскочил с седла и, бросив поводья, стал карабкаться вверх по камням. Толео тоже спешился, стал на колено и, не торопясь, прицелился. Он выстрелил три раза, прежде чем враг достиг сосен. Несмотря на внушительные лета и грузную фигуру, Хуримвой довольно проворно перепрыгивал между расщелин. Видно было, как стрелы врезались в землю, но ни одна из них не ударилась ближе, чем в локте от бегущей цели. Так плохо Катимай, пожалуй, не стрелял еще никогда.

Ярость сотрясала все его тело, когда он преследовал убийцу своей матери в густом сосновом лесу, где враг, ушедший далеко вперед, имел перед ним все преимущества и мог устроить засаду. Лошадь Хуримвоя сбежала с холма и ускакала назад в долину. Стрелы закончились. Катимай отбросил в сторону лук и пустой колчан, которые стали теперь бесполезны. Воин вынул из ножен длинный меч и достал из-за пояса Коготь. Толео не пошел прямо по следам Хуримвоя, но двинулся, как на охоте, по дуге, стараясь угадать направление и зайти во фланг неприятелю.

И тут слева, среди зарослей мелькнула бурая спина, широкая, как у старого медведя. Толео беззвучно обошел врага сзади, приблизился и одним ловким ударом со спины выбил из рук Хуримвоя меч. Со звоном клинок задребезжал по камням. Толео думал, что Хуримвой выхватит кинжал и бросится, но старый пройдоха вдруг упал на колени и зарыдал. Слезы текли по его морщинистому лицу:

- Я стар о, благородный Толео! Пощади меня! Пожалей хоть не меня старика, так моих малых деточек… Как же они без меня? Кто их приголубит? Кто обогреет? Кто выведет в люди? Заклинаю тебя, пожалей!!!

Тихо ответил Толео:

- И пожалел бы, если б жалость вернула мне мать.

Су Накаур следовавший все время за своим господином, на некотором расстоянии, спрыгнул с коня и осторожно вошел под тень сосновых ветвей. Он не видел, что сделал Катимай с убийцей своей матери, об этом знали только вороны, что лакомились потом тучным растерзанным телом.

- Хуримвой мертв? - только и спросил Су, когда его господин, забрызганный кровью, вышел из лощины.

- Кто утратил стыд и честь, того давно следует считать мертвым, - только и ответил Катимай.

Глава 37

У колдуньи

Весть о поражении и смерти Хуримвоя скоро достигла столицы. Как это обычно бывает в подобных случаях, бежавшие с поля боя приумножали силу неприятеля и вскоре число, надвигавшихся на столицу северян, казалось всем поистине немыслимым. Самые предусмотрительные из вельмож, нагрузив скарбом подводы, отправлялись в дальние восточные пределы.

Метался в своем тайном прибежище Владыка. Он ждал Старшего Советника Пыя, за которым послал еще на рассвете, но того все не было. И вот появился один из стражей. Он поклонился Святейшему и застыл у входа. Кара-Буа нетерпеливо махнул рукавом. Вскоре колыхнулись тяжелые занавеси и на пороге темной комнаты возник Старший Советник Пый.

- Прежде ты не заставлял себя ждать, - скрипнул зубами Владыка.

Поток гневных фраз уже готов был сорваться с языка Святейшего, но хитрый Кара-Буа сдержался. Не время было испытывать на прочность редких союзников. На счету был каждый человек. Да и Советник, знавший толк в придворных церемониях, поспешил склониться в подобострастном поклоне.

- Прости о, Святейший! - быстро заговорил Пый. - Весь день пребывал я в хлопотах, используя любую возможность, чтобы найти способ избавить Империю от страшного бедствия.

- Нашел? - скривился Владыка, все еще задыхаясь в бешенной злобе.

- Беда надвигается и есть только один способ противостоять неприятелю, силы которого все возрастают…

- Какой способ?

- Не так сильны варвары, сколь опасна чернь, что с именем Толео Катимая пополняет их ряды. Если мы сможем истребить Катимая, появится шанс одолеть и варваров…

- Ну, что ты там придумал? Не тяни! Живей!

- Есть в городе одна старуха…Невежды называют ее колдуньей, однако это не обычная базарная шарлатанка, ей ведомо то, что скрыто от глаз простых смертных. Сказано в пророчестве, что в грозной битве победит тот, кому открыто грядущее…

- Предлагаешь мне довериться гадалке?

- Если она увидит сквозь полог грядущего нашу победу, и слова ее разойдутся в народе, одно это придаст силы верным тебе войскам. Ибо этой гадалке ведом замысел судьбы…

Владыка задумался. Большим и указательным пальцем он щипал острую седую бородку, обдумывая дальнейший свой шаг.

- Если я соглашусь, - тихо сказал Владыка, - как быть? Не могу же я идти на поклон к безумной старухе, как простой смертный.

- О! - захлопотал Пый. - Не беспокойтесь! Все будет тайно. У меня есть верные люди, которые помогут вам покинуть дворец и будут оберегать ваше инкогнито по дороге к ведунье и на обратном пути.

Владыка помрачнел, глубоко задумался, но спустя несколько мгновений все же согласно кивнул головой.

***

Когда на западе угасли последние отблески вечерней зари, Владыка, Пый, Таби Утул и два шпиона – Ос и Цук, тайными коридорами вышли из зиккурата и отправились на дальнюю окраину в Гнилой околоток.

На пороге грязной хижины их встретила древняя старуха. Она молча поднялась с крыльца и, согнувшись в три погибели, поплелась в свою хибару. Гости последовали за ней.

Не говоря ни слова, старуха начала приготовления к камланию. Женщина взяла листья багульника, зажгла их так, чтобы они не горели, а тлели, и положила в чашу, стоявшую посреди темной комнаты.

Колдунья надела поверх грязной юбки фартук из сыромятной кожи, на голову нацепила длинные ленты из кожаных стружек, истлевшие по краям до бахромы, и подвязала пояс с бубенцами. К этому времени по всей комнате распространился едкий дым смолистого зелья. Затем старуха взяла в руки тлеющие листья багульника и стала ими обтирать себя, начиная от головы и кончая подошвами истоптанной обуви. Огонь в очаге был притушен, остались только тлеющие угли.

С полки колдунья взяла бубен и начала водить им над очагом, нагревая кожу и время от времени пробуя слабыми ударами колотушки, достаточно ли она натянулась.

Пый и Таби Утул сидели по сторонам от чаши, напротив колдуньи. Между ними, в центре ссутулился Владыка, скрыв лицо в тени капюшона. В углу, возле двери, прижались Ос и Цук.

- Видишь, - тихо сказал Цук товарищу, - за спиной старухи идол – это Тхун – его повелевает вырезать Егдо – самый страшный демон. За ним следует целый сонм злых духов. Горный дух – Камакас – громадный тощий великан, что может шагать через ущелья на своих тонких, кривых ногах, а голова у него, как у хищной рыбы Фу. Он хватает людей и превращает их в камни, заставляя караулить самые темные и глубокие пропасти, укрывать туманом и заманивать в смертельную бездну неосторожных путников.

- Да, я слышал, - шепотом отозвался Ос, - нужно в таком случае сделать факел из бересты, а если увидишь скалу или утес, человеческой формы, следует громко выкрикнуть имена всех старших богов.

- Но это еще не все слуги демона Егдо, - продолжал рябой Цук. - Есть болотный дух Бохо – горбатый карлик, на одной ноге и с одной рукой. Из-за его козней, люди блуждают в чащобах, не в силах найти дорогу, а еще он умеет заманивать в самую глубокую топь.

- Не эти ли чудовища преследовали нас у Черного болота? - вспомнил Ос и с ужасом осенил себя священным омовением.

- Возможно, - сказал Цук и опасливо огляделся по сторонам, - Но самый ужасный злой дух – это Куа. Он как громадная, страшная птица с медными крыльями, бронзовым клювом и железными зубами. Он мчится по небу быстрее молнии, летает по всему свету. Ибо нет у него пристанища. Тот, кого Куа настигнет в ночи – погиб безвозвратно. Иногда Куа отдыхает на старых высохших деревьях, что разбиты молнией. В такие места лучше не соваться одному, особенно ночью, да и белым днем лучше обойти стороной. Птица Куа невидима, но во время грозы, изрыгает из пасти пламя в виде змеи с лапами и крыльями, и та пожирает человека заживо, оставляя от него только горсточку пепла. Вот почему на бубне у колдуньи, видишь, изображен гром в виде дракона, изрыгающего изо рта смертельный огонь.

Наконец, приготовления были закончены. Старуха села возле чаши, прислонив лицо к коже бубна, и затянула унылую песню. Стоны эти были похожи на тихий плач и отчасти напоминали причитания по умершим.

- Чего это она? - шепнул Ос прямо в ухо товарищу.

- Злых духов зазывает, - сквозь зубы ответил Цук.

Наконец, началось и самое камлание. Старуха, все глубже погружалась в транс. Она начала что есть силы колотить в бубен. Тот как будто пел и в то же время плакал. Вот колдунья вскочила и запрыгала по комнате. Все громче звенели бубенцы на поясе. Все громче гудел бубен. Пение становилось все звонче, а удары по тугой коже сильнее и пляска неистовее. От музыки этой всем в комнате стало жутко. Бубен точно говорил неясные и не всегда понятные слова. Но говорил! И старуха словно летела в танце в загробный мир. Егдо, которому служила колдунья, помогал ей на том тернистом пути. Ибо по этой дороге пройти нелегко. Глаза старухи закатились. Ее разум был далеко. Он словно блуждал в горах, попадал в болота, шел по лесу во время тумана, или переплывал реки, становился тьмой ночной или сплетался в клубок с дикими змеями.

Лицо старухи покрылось потом и приобрело изможденный вид. Голова повисла, как у тряпичной куклы, а тело на кривых ногах продолжало дергаться в диком танце. Вся фигура женщины казалась марионеткой в чьих-то руках.

Но вот разум ее достиг царства теней. Пение стало тихим, печальным. Дыхание прерывистым. Старуха медленно опустилась на колени. Вдруг все стихло – и бубен, и пение. Не звенели больше бубенцы. Перед внутренним взором колдуньи встали тени, много теней. Духи, коим ведомо грядущее. И вот – явилось видение! Через толпу духов шел их повелитель.

Звякнул бубенец на поясе. Старуха ожила. Снова заходила в дикой пляске. Словно сумасшедшая билась, стонала, царапала себе грудь. Потом вытянула над очагом бубен и тлевшие угли вспыхнули с невероятным жаром, языки пламени метнулись во все стороны, так что едва не опалили лица гостям. Сидевшие впереди Пый, Владыка и Таби Утул невольно отпрянули. Ос на мгновение заслонился рукавом, потом всмотрелся и разглядел в полумраке, как старуха отбивает ритм, как движутся перед ее морщинистым лицом языки пламени, колеблющиеся и замирающие, отражаются в узких и злых глазах, то короткие, то длинные вспышки. Казалось, что из углей образуются фантастические утесы и скалы, и вот уже видение рушится, быстро изменяется и принимает неясную форму. Священный огонь! Его нельзя резать ножом, ворошить палкой, заливать водой. Что он пророчит?

Колдунья все сильнее уходила в транс, глаза ее снова закатились, на губах выступила розовая пена, в неистовстве колотила она в бубен и выкрикивала заклинания:

- Буа-намини, буа-гадыни, нада-одега, оба-багани!

Старуха все быстрее била колотушкой. Судороги сотрясали ее тщедушное тело. Казалось, она бьется в припадке, кричит и причитает в корчах. Вдруг все стихло. Колдунья выронила бубен, безвольно рухнула, как в обмороке, едва не повалившись лицом в костер. Так прошло несколько минут. Вдруг женщина ожила, подняла голову, и из горла ее раздался чужеродный, хриплый и басовитый, словно мужской голос:

- Ты будешь служить мне, а я стану помогать тебе.

И тут же она ответила своим голосом:

- Внемлю тебе Егдо…

Тени прошли хороводом по комнате и все сидевшие на полу вздрогнули, как от резкого порыва ветра.

- Что нам следует делать? - прошептала старуха.

Пересохшие губы ее шелестели, как осенние листья под ногами. Старуха простерла вперед руку, растопырив скрюченные пальцы и далее продолжала уже своим привычным голосом:

- Вижу гору красную и сухостойный лес! Вижу холодный источник и голую скалу! Вижу воина и змею в траве!

Тут глаза ее обрели зрение, она нашла ожившим взглядом остолбеневшего Кара-Буа, что зажался в углу ее хижины, и сказала ему:

- Сможешь одолеть врага своего, но не силой, а хитростью. Узнай, что дорого ему. Примани, как зверя в ловушку и там убей. Не стрелой, не мечом, а змеиной слюной.

Владыка смотрел на нее немигающим взглядом, не в силах пошевелиться.

- Цзай-годай! – прокашляла колдунья, - а теперь иди!

После встречи с духами колдунье предстояло спуститься на землю из царства мертвых. Спуск бывает медленный, тихий, спокойный, а бывает быстрым, похожим на падение, когда на пути встречаются препятствия и дорогу заслоняют мертвые души.

Старуха поднялась, закружилась и вдруг прыгнула в самый центр комнаты, разбив ногами чашу с чадящим багульником, разметала уголья в разные стороны, упала на пол и, свернувшись в узел, забылась сном.

- Нужно уходить, - Пый тронул за плечо окаменевшего Владыку.

- Да-да, - пробормотал тот и пополз к выходу, мимо забившихся в угол шпионов.

Пый положил возле старухиной головы мешочек с золотом и на четвереньках пополз из хибары, вслед за Владыкой. Тем же манером покинули хижину остальные.

При помощи Таби Утула, Владыка кое-как взобрался в седло. Пый и судья двинулись следом. Позади, на почтительном расстоянии, на двух хилых клячах тащились шпионы. Первым в себя пришел Цук.

- Колдунья разговаривает с духами с помощью бубна, - тихо заговорил он, потому что тишина ночного города пугала его, - и всегда хранит священный инструмент густо смазанным в жире, завернутым в кожух.

- Вон оно как…

- Если бубен лопнет – дурной знак.

- Почему? - спросил Ос.

Цук опасливо огляделся, словно кто-то мог его подслушать на пустынной предрассветной улице и тихо ответил:

- Тогда злые духи смогут проникнуть в ее жилище.

Цокот копыт по мостовой все удалялся, а густой туман спустился на стены и дома столицы. Стоило ночным гостям покинуть жилище колдуньи, старуха открыла один глаз и осторожно огляделась. Потом поднялась, спрятала под подушку кошель с золотом, что ей оставил Советник Пый, и принялась разоблачаться. Сняла ленты с бахромой, покров с оберегами и побрякушками из полых птичьих костей, кожаный фартук. Начала разматывать юбки, но тут ее внимание привлек глухой звук из угла, где на плите из обожженной глины лежал бубен, еще не смазанный жиром и не убранный на хранение в кожух из шкуры дикого быка. Колдунья, уже предчувствуя неладное, на коленях подползла к глиняной плите и тут же обеими руками заткнула себе рот, чтобы не закричать от ужаса. Посреди светлой кожаной обтяжки шла черная трещина – бубен лопнул.

Глава 38

Бритва идет по следу

После визита к ведьме ехали молча. Пока добрались во дворец, Владыка пришел в себя. За воротами сполз с седла, но не ушел в покои, а так и стоял у коновязи. Стражей здесь не было, об этом позаботился Старший Советник Пый. В темном дворике собрались только участники ночного гадания.

Наконец Владыка заговорил:

- Что значили все эти дурацкий речи? - по мере того, как страх столкновения с потусторонними силами оставлял его, Кара-Буа говорил все отчетливей и злее. - Что она молола, эта помешанная? …Не силой, а хитростью. Что это? Замани в ловушку… Это как? Пойти растолкать тысячи варваров, что мальчишка Катимай приволок за собой и тащить его на аркане… И что значит – змеиной слюной? А, Советник? Раз ты советник – то советуй!

Владыка побелел от гнева, его била мелкая дрожь. Пый поспешил вступить в разговор, но при этом заговорил очень тихим, проникновенным голосом.

- Я думаю, - сказал Пый, - старуха имела ввиду, что здесь в столице, есть то, что дорого Катимаю…

- Да уж, конечно, - зло хмыкнул Владыка, - спит и видит себя на троне…Мерзавец! Выскочка! Предатель!

- О, ты мудр, Владыка! Ты зришь вглубь сердец, - поклонился Пый, - но не только жажда власти влечет Катимая. Помните, ту девушку, что взял он в наложницы?

- Ах, да, какая-то танцовщица.

- Именно.

- Ну? - нетерпеливо затряс рукавами Владыка.

- Когда Катимай исчез, она поселилась в столице, и по сей день находится здесь, а мои люди неотступно следят за ней.

- Думаешь, он потащится за этой девкой?

- Она весьма привлекательна о, Владыка.

- Да? Что ж… В этом, что-то есть.

Владыка подергал волоски на подбородке и вдруг нахмурился:

- Но как, демоны его раздери, мы выманим Катимая из лагеря варваров?

- Позвольте сказать мне недостойному…, - раздался тихий голос позади вельмож.

Владыка повернулся к говорящему, это был Таби Утул, склонившийся в подобострастном поклоне.

- Ну?

- Вон те два лазутчика, что трутся возле лошадей, - начал Таби Утул. - Ос и Цук – хитрые и проворные шпионы. Нет такого лагеря куда бы они не смогли проникнуть.

- Рискованно, - засомневался Советник. - Если их разоблачат, второй попытки может и не случиться.

- Ничуть, - с жаром заговорил судья. - Одно время, по моему приказу, они состояли в шайке Бритвы, а этот проклятый мятежник и его люди примкнули к нашествию, так что появление в неприятельском лагере двух этих бестий будет вполне уместным. Бритва, подумает, что злодеи решили поживиться чужим добром, как делали это и во дни мятежа.

- А что это мысль, - как бы в раздумье пробормотал Владыка.

- Еще какая! О мудрейший, - залебезил Таби Утул. - Я попрошу девку Катимая написать ему письмо, а эти два ловких парня доставят послание. Там будет сказано, что ей угрожает опасность и она попросит Катимая прийти ей на выручку, но прийти тайно и одному… Тут-то западня и захлопнется.

- Решится ли он на такой отчаянный поступок? - засомневался Пый.

- Еще как решится, - злобно усмехнулся Владыка, - в таких вопросах, он доверчив, как теленок. Даже если ему наплевать на девку, в беде он ее не оставит. Это благородное дурачье страсть как обожает разные авантюры. Главное его не спугнуть, он чуток, как зверь и сразу почувствует слежку…

- Никакой слежки, - замахал руками Таби Утул, - мы поместим в доме пару надежных людей…

- Ты в уме ли? - прервал судью Владыка. - Что ему пара? Он раскидает их, как медведь дворовых собак.

- Все так о, мудрейший, - склонился Таби Утул. - Однако соглядатаям не придется пускать в ход кинжалы. Помните, колдунья говорила про слюну змеи? Так вот, всего-то и нужно, чтобы эта девка, угостила Катимая сонным зельем, а наши люди спеленают его, пока он будет в забытьи, и доставят во дворец еще тепленьким.

- Да хотел бы я поговорить с ним с глазу на глаз, - Владыка мстительно потер руки.

- Думаю, у вас будет такая возможность, Святейший.

- А у тебя изощренный ум, судья, - усмехнулся Владыка. - Ты достоин щедрой награды.

- Премного благодарен, - склонился Таби Утул, прижав руку к груди.

- Но пойдет ли на это девушка? - спросил Пый. - Ты уверен?

- Однажды она уже согласилась. Да и золото любит, как всякая баба. К тому же я давно нашел к ней подходец…

И Таби Утул хрипло рассмеялся. Владыка похлопал его по плечу и трое вельмож отправились в дворцовые покои, чтобы обсудить план в деталях.

***

Ос и Цук никак не ожидали такого приказа. Отправиться в лагерь северян – это все равно, что соваться дракону в зубы. Но судья был очень убедителен, а свалиться в пыточные подвалы зиккурата казалось перспективой куда менее привлекательной, чем погибнуть от асиатских стрел.

Лазутчики долго изучали подступы к долине, где широким стойбищем стояли племена северян. По окрестным курганам, тут и там, носились дозоры неприятеля. Однако вскоре Ос разузнал у местных землеробов, что у Темной пади, стоят лагерем люди Бритвы, и тогда шпионы решили попытать счастья.

Когда они напоролись на разъезд, один из бывших мятежников признал Оса и дальше дело пошло быстрее. Шпионов доставили в лагерь, где приняли, как своих. Вот только от шатра Бритвы Ос и Цук старались держаться подальше.

Вечером, юркий, похожий на хорька, Ос ловко проскользнул ближе к палаткам, над которыми развивались черные знамена дома Катимай. Он разузнал, где находится шатер Толео, и когда верный Су Накаур отлучился за ужином, шпион проскользнул внутрь и оставил на низком столике послание, писанное рукой танцовщицы Яа.

После этого он скрылся в похожих на паутину сумерках, поспешил к своему товарищу и, спрятавшись за повозкой, шпионы принялись обсуждать, как им лучше и незаметнее покинуть неприятельский лагерь.

Цук задумался на мгновенье, почесывая грязную щеку. Тогда-то пламя факела и осветило его рябое лицо. В этот миг Бритва выходил из палатки Го Хэна, но едва отдернув полог, отпрянул назад, снова укрывшись в шатре.

Хэн подошел сзади и положил на плечо свою тяжелую ладонь:

- Что случилось, старый мятежник?

- Где-то я уже видел эту рябую рожу…

И тут Бритва вспомнил, что двое этих прошелыг были с ним во время неудачного посольства в Укитан, а после – оказались в лагере как раз накануне разгрома мятежников на Болотной равнине.

- Что-то здесь не так…- прошептал себе под нос Бритва. - Не нравятся мне эти хари. Лучше всего будет проследить за ними и узнать, что они здесь разнюхивают…

- Может мне отправиться с тобой? - спросил Хэн, опоясываясь мечом.

- Нет, дружище, присматривай лучше за Катимаем. Мне кажется, в самое ближайшее время ему понадобится твоя помощь.

- О чем ты говоришь?

- Пока не знаю, но постарайся быть возле него неотступно, до моего возвращения. И ни в коем случае не позволяй покинуть лагерь…

- Да в чем дело?!!

- Не знаю, крепыш, пока не знаю… Но чую здесь заваривается какая-то зловонная каша, и не хотелось бы мне хлебать ее большой ложкой. Есть такие новости, которые лучше знать заранее. Дождись меня. Во что бы то ни стало, дождись!

- Тебе точно не нужна помощь?

- Мелкая рыба в одиночку легче минует сеть рыбака, - усмехнулся Бритва.

***

Ночью оба шпиона покинули лагерь северян, никем не замеченные, как им казалось... Несколько раз они путали следы и все время опасливо озирались, но так и не приметили, что тихий, как барс, Бритва неотступно следовал за ними. Когда они добрались до столицы, старый мятежник, чувствуя предательский холодок в груди и поминая всех известных ему богов, миновал имперские кордоны. На его удачу он был едва ли различим в толпе беженцев. Напуганные рассказами о северянах, по дорогам к столице влеклись приверженцы Владыки со всей своей челядью. Гремели повозки, храпели, кони, тянули возы с поклажей усталые волы. С севера провинции Ига катил непрерывный людской поток.

Бритва завернутый в драное рубище был не отличим от обычного бродяги, к тому же за время скитаний он оброс спутанной гривой волос и обзавелся густой черной бородой. Так, никем не замеченный, он и проник в столицу.

Да, давненько, он не бывал в этом зловонном и обовшивевшем городе, однако планировку улиц и площадей не забыл. Во времена прежней династии Яку-О-Кам был уважаемым человеком и частым гостем в зиккурате владык. Никто не называл его Бритвой и бичом божьим. Теперь же он крался, как вор, по темным переулкам, преследуя двух невзрачных пройдох.

Ос и Цук долго блуждали в лабиринте улиц. Они опасливо озирались, поэтому Бритве пришлось, обходными дворами и заулками, между хижин из глиняного кирпича-сырца, двигаться по наитию, примерно угадывая их маршрут, ведущий к южной окраине города.

Наконец шпионы остановились возле двухэтажного деревянного строения на улице Швей и условным стуком в дверь обозначили свое присутствие. Им открыла какая-то старуха и впустила внутрь. В тот же миг в узких, как бойницы, окнах второго этажа мелькнул неверный свет. И тут же пропал. Зато затеплилось одно из окон на первом этаже, за неплотно прикрытой ставней.

Бритва, убедившись, что по близости нет засады, перебежал улицу и, укрывшись в тени нависающей крыши, прислонился к щели, которая возникла, видимо из-за того, что доска одной из ставен изрядно рассохлась. Таким образом, Бритва стал свидетелем разговора между мужчиной и женщиной.

- Письмо доставлено, остается только ждать, - шептал хриплый мужской голос, в котором угадывалось явное злорадство.

- А что, если он не придет? - голос женщины дрогнул от волнения.

- Я же читал твое послание, - усмехнулся мужчина, - а у тебя бойкий слог. Придет, никуда не денется. Если не сегодня, так завтра…

- Может, ты останешься сегодня со мной?

- Не могу, меня ждет Владыка. Но с тобой останутся мои люди. И еще, в таверне за углом ночуют два десятка проверенных молодцов – хамудари. Как только Катимай поднимется наверх, один из моих шпионов предупредит их и «красные куртки» окружат дом, но главное должна сделать ты. Как только Катимай появится – дай ему это зелье.

В комнате зашуршали, передавая из рук в руки холщовый мешочек.

- Уверен, ты справишься, девочка моя.

- Хорошо, - ответил женский голос.

- Запомни, сегодня или завтра. Из дома не выходи, а старуху-служанку куда-нибудь отправь. Лишние глаза и уши нам не нужны. Еды и питья хватит, а прислуживать тебе станут мои люди. Они проворные ребята. Можешь помыкать ими, как верными псами.

- Хорошо, - повторила женщина.

И двое начали прощаться. Бритва поспешил удалиться и, пробираясь по укрытой в тени части улицы, вскоре исчез из виду.

***

Когда Катимай вернулся с совета вождей, Су растерянно протянул ему послание от танцовщицы Яа.

- Где ты это взял? - встрепенулся Толео.

- Нашел у тебя на столе, - пожал плечами Накаур, - так тут и лежало. Возможно, кто-то принес, пока я ходил за ужином.

- Ненасытное брюхо, - досадливо двинул скулами Катимай.

Он сорвал бечеву и принялся быстро читать послание.

- Я думал о тебе, рука моей судьбы, - оправдывался верный Су. - С утра маковой росины…

- Погоди, - Катимай дочитал послание до конца. - Ты не видел, кто его принес?

- Нет.

- Ну, ведь не так много от тебя и требуется! - Катимай плюхнулся на ложе и хлопнул себя по ляжкам. - Есть, пить и передавать, кто приходил!

- Клянусь, рука моей судьбы, никого уже не было, когда я вернулся! Может, посланец спешил?

- Все возможно … Если ему предстояло вернуться в столицу, задерживаться он не мог. Тем более, важно было с ним переговорить! Хоть пару слов…

- Не знаю, кто это был, - опустил взор Су, - но видно отчаянный парень.

Катимай поднялся и скинул нарядный кафтан.

- Подай мне дорожный плащ и выбери одежду понеприметней и погрязней, - Катимай стаскивал вышитые узором асиатские сапоги.

- Куда на ночь глядя?

- Тебе этого знать не следует, - нахмурился Катимай и в тоне его зазвучало железо. - Ты слышал, что я сказал? Исполняй!

Верный Су начал рыться в тороках выискивая для господина подходящую дорожную одежду. Катимай почти облачился, когда полог шатра распахнулся и, склонившись под притолокой, которая была для него низковата, вошел Го Хэн.

- Сегодня определенно у всех страсть к поздним прогулкам, - усмехнулся южанин и поправил прядь тяжелых каштановых волос. - Осмелюсь узнать предстоящий маршрут?

- Осмелюсь вам в этом отказать, - подражая южному этикету, ответил Катимай с улыбкой.

- Так, - с деланной горечью в голосе Хэн присел на ложе из медвежьей шкуры и потянулся за кувшином вина. - О, неблагодарные друзья! Они никогда не откажутся от твоей помощи на поле брани, а вот развлекаться предпочитают в одиночку.

Хэн наполнил кубок и медленно выпил.

- Именно так, - кивнул Катимай, натягивая грязные, но удобные охотничьи сапоги.

- Значит, отправляешься без меня?

- Именно это и значит, - Толео запихал за пояс Коготь и опоясался длинным мечом.

- К сожалению, не могу тебе этого позволить, - Го Хэн с улыбкой загородил хозяину выход из шатра. Его ладная фигура возвышалась перед Катимаем как скала. К тому же южанин был на голову выше.

- Я выйду отсюда в любом случае, - Толео обернулся плащом и попробовал легко ли ходит меч в ножнах. - Чего бы мне это ни стоило.

Катимай выразительно посмотрел на Хэна.

- Что ж, - белозубо усмехнулся южанин, - давненько мы не практиковались.

И положил широкую ладонь на рукоять меча.

- Стойте, стойте, господа хорошие! - возопил Су и встал меж друзьями. - Эдак и до смертоубийства дойдет! А кто же будет сражаться с Владыкой? Говорят, с восточного рубежа к имперцам подошло подкрепление. Думаю, ваша ратная доблесть может найти и более подходящее применение.

- Что скажешь? - Хэн поднял одну бровь.

Катимай усмехнулся, присел на ложе и позволил слуге наполнить кубок.

***

До рассвета пытался Го Хэн удержать разгоряченного Катимая в шатре. Не раз за это время верный Су бегал к повозке и наполнял высокий кувшин вином. Когда побелел горизонт над горами, разговор у друзей пошел оживленнее.

- Да, я уже не люблю ее, - мотал головой Катимай, - и что же бросить ее теперь?

- Почему бросить? - Хэн сделал добрый глоток и вытер рукавом губы. - Говорю же, Бритва толком не объяснил, но велел тебя никуда не отпускать и непременно его дождаться.

- И сколько же нам его тут дожидаться? - Катимай обвел мутным взором шатер.

- Ик, - Хэн помахал перед лицом ладонью. - Это мне неведомо.

- Вот как?

- Да.

- А вдруг ее уже в пыточные подвалы волокут?

- Ну, хорошо, - Хэн хлопнул друга по спине, - спас ты эту танцовщицу, привез в лагерь, а что твоя Тара на это скажет? Северянки они видал какие? Она твоей танцовщице в миг глаза вырвет!

- Тара не такая, - тихо сказал Катимай.

- Плохо ты женщин знаешь, - криво усмехнулся Хэн.

- Но-но…

- Ты Тару любишь?

- Люб-лю…

- А танцовщицу эту?

- Жалко мне ее…

- Из жалости согласен в петлю лезть?

- А ты что предлагаешь? - Катимай пытался рассмотреть лицо Хэна, но оно словно расплылось в мутном мареве.

Хэн тряхнул кувшином, в медном чреве которого что-то еще плескалось.

- Выпьем? - предложил южанин.

- Выпьем, - охотно согласился Катимай.

- Я предлагаю сначала дождаться Бритву, а уж потом…

- Ага! Потом! Да может его уже на части рвут? - воскликнул Катимай.

- Кого это там рвут? - прозвучал над ними осипший на утреннем сквозняке голос.

Друзья подняли головы. Перед ними стоял Бритва.

***

После того, как Бритва рассказал о вероломном замысле Таби Утула и его сообщницы – танцовщицы Яа, Катимай помрачнел и отвернулся, вперив невидящий взгляд в темный угол шатра.

Бритва и Хэн молчали. Но длилось это недолго.

- Зря ты так… сразу, - тихо сказал южанин старому мятежнику, - надо было его сперва подготовить.

- Чего там готовить, - злобно ответил Бритва, - передушить их как крыс.

- И все же…

- Я этому парню жизнью обязан. И не успокоюсь, пока долг не верну.

- Ясно…

- Об чем тогда речь?

- О чем? - вздохнул Хэн, - Да мы тут совсем извелись, пока тебя ждали.

- Я вижу, - Бритва пнул ногой пустой кувшин.

Хэн сделал упреждающий жест, вышел из шатра и вернулся с глиняной бутылью запечатанной смолой вишневого дерева. Отбил кинжалом горлышко и налил Бритве доброго южного вина. Старый мятежник с благодарностью кивнул и принял подношение одним изрядным глотком. Крякнул и потер шершавыми ладонями колени.

- Тяжело ему сейчас, - Хэн не глядя мотнул головой в сторону ложа, на котором, отвернувшись лицом к войлочной стене, лежал Ктимай.

Оба прислушались. И вдруг оттуда раздался такой молодецкий храп, что Бритва невольно усмехнулся.

- Ничего переживет, - сказал старый мятежник.

Катимай проспал до самого вечера. Но когда встал и облился холодной речной водой, оказался на удивление собран и бодр. Он быстро обсудил с друзьями план, да такой подробный и расчетливый, что они только диву дались, когда он только успел все это придумать.

Лагерь покинули уже ночью, миновав дозорных, которых заранее предупредил Бритва. Отправились малым числом, чтобы легче было проникнуть в столицу, не привлекая к себе лишнего внимания.

Войска, верные Владыке, стояли лагерем на северо-восточной окраине. С южной стороны город окружали редкие засеки и валы, но единой ограды не было. Серьезное укрепление представлял только зиккурат, опоясанный высокой каменной стеной, да такой широкой, что по ней свободно могли разъехаться две повозки, груженные камнем. Охрану городских окрестностей несли редкие патрули и дозоры. Остальные имперцы находились в войсках, поэтому четыре всадника просочились по тростниковым зарослям вдоль берега священного озера Дзайсан и легко затерялись среди глинобитных хижин предместья.

Бритве не пришлось долго исполнять роль проводника, Катимай сразу узнал дом, где он невольно подслушал разговор Яа и Таби Утула, за неплотно закрытой шторой, когда шел торг его жизнью.

- Далеко та харчевня, где дожидаются сигнала «красные куртки»? - тихо спросил Катимай.

- Если все сделаем быстро и как ты задумал, они и опомниться не успеют, - сверкнул глазами Бритва.

- Ладно, - Катимай посмотрел на Су и Хэна. - У вас все готово?

- Да, - южанин махнул рукой.

Из дальнего проулка показалась тачка, которую толкал Накаур. Она была доверху нагружена скошенным жнивьем, сухим, как солома. Бритва и Хэн быстро оказались на крыльце дома и подперли дверь увесистым бревном, потом вставив в скобы широкие доски, заблокировали ставни, чтобы окна нельзя было открыть изнутри.

Хотя друзья старались действовать тихо, потревоженные скрежетом скоб и скрипом ставень, в доме зашевелились. В комнатах, где была приготовлена засада на Катимая, никто не спал. И никто никому не доверял. Танцовщица Яа приготовила сонное зелье и поставила на стол кувшин с вином, но чтобы шпионы не сунулись к ней, закрыла дверь на щеколду. Однако и Цук с Осом были не лыком шиты, решили спать по очереди, а дверь, ведущую в верхние покои, на всякий случай подперли широкой лавкой, чтобы пташка раньше времени не упорхнула. Ос высказал здравую мысль, что она заранее могла снюхаться с Катимаем и готовит настоящий побег. После этого Ос взял топор, а Цук вооружился боевым серпом, они разбрелись по разным углам нижнего этажа и притаились возле окон. Когда ставни заскрипели, Ос схватил огарок и метнулся к окну.

В щелях мелькнуло пламя светильника.

- Кто там? - опасливо прошептал Ос.

За окнами кто-то суетился.

- Отвечайте, именем Владыки! - повысил голос его товарищ.

- Да хоть именем ослиной задницы, рябая ты харя, - весело отозвался Бритва, помогая вместе с Хэном Накауру обкладывать дом вязанками сухого жнивья.

На втором этаже тоже зашевелились. В узком, похожем на бойницу окне, мелькнул белый шелк.

- Это ты, любимый? - тихо прозвучал в темноте знакомый голос.

Катимая словно полоснули по сердцу.

- Толео, - снова позвала Яа.

К воину подскочил Бритва:

- Не время медлить, если они поднимут шум, все пропало!

Су и Хэн облили стены дома смолой. Катимай достал из колчана стрелу. Бритва натянул свой лук.

- Нет, - сказал Катимай, - я должен сделать все сам.

В этот момент раздался глухой удар, и средняя доска одной из ставен полетела с грохотом на мостовую. В полутемном проеме, едва освещенный трепещущим пламенем сального светильника, показался Ос. Он опасливо озирался из щели, пытаясь разглядеть кто прячется на темной улице. В руках шпион сжимал топор. Его белое лицо было отчетливо видно в свете луны.

Загудела тетива и Ос повалился на пол. Стрела пробила глазницу и, только забрызганное кровью, оперенье торчало наружу. Отчаянный крик прорезал мрак и эхом пошел гулять по темным улицам.

- Ну, все, теперь мы точно пропали, - выдохнул Бритва.

Подле Катимая возник верный Су, сжимая в руке факел. Стены дома и прислоненные к ним сухие вязанки уже пылали, языки пламени стремились по бревнам, поднимаясь все выше и выше и вскоре достигли второго этажа. Дым наполнил узкую улочку. В доме визжал и метался, объятый пламенем, Цук, тщетно пытаясь найти выход.

- Господин!!! Таби Утул!!! На помощь, красные куртки!!! - верещал шпион, задыхаясь в клубах едкого дыма. Полыхали старые портьеры и забитые пылью ковры. С едким смрадом сгорали звериные шкуры, устилавшие дощатый пол.

Катимай одну за другой посылал горящие стрелы в цель. Клубами поднимался дым и терялся в черном небе. Верхние покои уже были охвачены пламенем. В спальне кто-то метался в поисках спасения.

- Толео! - звенел отчаянием девичий крик. - Милый! Любимый Толео! Спаси меня!!!

В щелях бойниц мелькала белая фигура. Но окна были слишком узкими даже для стройного тела танцовщицы. Только тонкая рука, объятая горящим белым шелком, вытянулась наружу, забилась в пламени, словно гибкая лебединая шея и вдруг в одно мгновенье почернев, превратилась в когтистую старушечью лапку и безвольно опала, потрескивая в огне, осыпая землю пригоршнями искр.

На первом этаже, превратившемся в сплошную жаровню, уже давно не было слышно ни звука. Зато издалека со стороны харчевни послышался топот нескольких десятков ног.

Верный Су вывел из укрытия коней.

- Пора, господин!

- Надо спешить, - Бритва запрыгнул в седло.

Катимай и Го Хэн последовали его примеру. И четверо всадников, укрытые пологом ночи, скрылись в кромешной тьме.

Глава 39

Речи Лютого

Две силы сошлись на берегу священного озера Дзайсан. Несметное воинство асов и полчища Империи полуденной степи. Противники готовились к столкновению.

В лагере северян было неспокойно. После смерти танцовщицы Яа, Толео Катимай сильно изменился. Обычно веселый, готовый в любую минуту сорваться на пир, на охоту или в бой, теперь он старался больше времени проводить один. Уходил в степь и сидел среди пасущихся в поле коней.

Многие мысли разом обрушились на него. Терзали вопросы, на которые он не находил ответа. И ни с кем он не мог поделиться своими отчаянными тревогами. Ни с Хэном или Су – старыми товарищами, ни с Вадимом, который стал ему верным другом, ни тем более – с Тарой.

И вот однажды подсел к нему на закате старый воин асов – Лютой, что встретил его когда-то на северном порубежье Империи полуденной степи.

- Вижу сердце твое не на месте, - начал он без обиняков, - Затуманилось чело и думы тягостные гнетут тебя… Если можешь, открой мне свою печаль. Одна голова хорошо, а две – лучше.

Катимаю понравилось, что старик не стал ходить вокруг да около, а начал сразу напрямик. Так может говорить только искренний друг.

- Вот в чем дело, - сказал Катимай, - раньше, когда я шел против Владыки, месть обуревала меня и ни о чем другом я не думал.

- А теперь?

- Теперь думаю… Что грозит столице? Людям, которые там укрылись? Они не имеют отношения к нашей вражде, а получается, я привел войну в их дом. Стал мятежником… Какая ни была у них жизнь, а для землероба или мастерового худой мир лучше доброй войны… Разве нет?

- Разве рабство – это жизнь? - горько усмехнулся Лютой. - Долго мы жители вольных степей смотрели на империю, что росла, как нарыв у нас под боком. Все начиналось постепенно, почти незаметно… Ты знаешь, как живут в степи – там все равны. Это не значит, что все одинаковы. У воина – никто не отнимет его славу, а у певца – талант. Но права у нас равные. И жизнь – общая. А как живут в империи? Кучка прощелыг, выжиг, хитрых подлецов и плутов захватила власть. Затуманила голову юношам, что готовы по их приказу палками забить и поэта и мудреца, и старца и деву. Хищная знать укрылась за спиной Владыки. Сделала его высшим и абсолютным мерилом правды и справедливости.

Не здравый смысл, не общее дело, не силу природы, а тщедушного, сивого, злобного, мелкого пакостника поставила у истока мира. И в тени свила себе гнездо самая записная нечисть – бесчеловечная свора – олигархия. Установила многоступенчатую, насквозь пропитанную интригами, власть, полностью основанную на бездумной преданности и бесстыдном подкупе. Благами, что добыты общим трудом, пользуется только верхушка. Народ же прозябает в нищете. И самое отвратительное – все злодеяния против этого самого народа, оправдываются интересами народа и чаяниями его. Измышляются новые враги – то мятежники, то захватчики. Но ты сам видел войска империи на наших землях. Ты видел, кто начал эту войну? Для этой бесчеловечной своры – народ – только невежественная толпа – опора единовластия и топливо войны. Люди – строительный материал. Головы оболваненного народа забиты всякой чушью. Невероятные блага обещаны, но недостижимы. Что же есть у народа в настоящем? Пустота и мрак. И вот уже бессмыслие жизни народа дошло до предела, люди империи – мастеровые и землеробы погружены в беспробудное пьянство и равнодушие ко всему… Жрецы перестали служить природе, вместо этого превратились они в злых чародеев, что одурманивают народ – чтобы люди не думали, а лишь послушно исполняли волю владык. Что для этого нужно? А чтобы люди не понимали, где закон, а где беззаконие, не предвидели очевидные последствия своих поступков и полностью потеряли право на свободу, становясь кирпичами в стене очередного дворца власти, который возведен лишь для угнетения и произвола.

- Но ведь, жрецы говорят о добре, о богах, о нашей связи с ними? - поднял взгляд Толео.

- Речи жрецов империи засвистят от обстоятельств, что диктуются свыше, - сказал Лютой. - Кроме морали навязанной той или иной властью есть еще духовные устои, уходящие корнями в тысячи веков. И если этот опыт будет утрачен в длительном угнетении и разложении морали, тогда ничего не останется от человека. Помнишь, я говорил тебе, как наши ведуны лишь повторяют заклинания, входя в транс, но уже не знают, как именно работает древнее знание. В империи, все обстоит еще страшнее. Там человек теряет свой облик, дарованный ему от природы богами и становится забитым скотом, без чувства собственного достоинства, без необходимой ему, как воздух, свободы, желания быть собой. Человек превращается в строительный материал, в котором нет ни чувства, ни мысли, а только страх перед владыками. И богов, такой человек воспринимает, не как силу, которая обитает внутри и вокруг него, а как темный, измышленный страх. Связь с высшей силой воплощается в ритуалах и обрядах, вместо сознательной ответственности за свои поступки.

- Не думал, что степной воин может так рассуждать, - удивился Катимай.

- Это не мои слова, а моего прадеда. На моих глазах уходит из наших племен понимание жизни, исчезает сила слова, отчетливая картина мира распадается на фрагменты, никак ни связанные друг с другом. Истинная мудрость подменяется глупыми суевериями. Вместо союза разумных людей возникает толпа…

- Стадное чувство из страха перед бытием…- проговорил в задумчивости Катимай.

- Именно. Человек теряет свое истинное лицо, свое я, и люди превращается в человеческое стадо, а владыки сталкивают их между собой, сделав заложниками, и убийцами друг друга. И в этом кровавом омуте исчезают лучшие люди, еще способные спасти этот мир.

- Да, тут ты прав, старик. Империя создавалась, чтобы помочь многим, чтобы защитить людей от нашествия варваров и в огромном обществе использовать общие ресурсы, а что вышло? Благами пользуются только избранные. Да и стал ли отдельный человек счастливее? Нет! В империи лишь разрастается горе и несчастье, поглощая каждого, как темная вода потопа.

- Олигархи властвуют только ради своих привилегий, - кивнул Лютой. - Ибо давно замечено, что достойными править себя считают, прежде всего, люди недалекого ума и нищие духом. Со звериным упорством рвутся они к власти. Создавая в этой грызне и толковище неизбежную иерархию. Сущность ее – в неравенстве распределения благ и постоянном стремлении обскакать другого. Так и проходят здесь жизни – в бессмысленной погоне за чинами и подачками или прозябании в тяжелом рабстве без всякой надежды на избавление. Во главе всего стоит принцип – сожри или сожрут тебя. Главное – мимолетная победа, ради которой люди готовы на все, не заботясь об обществе или будущем. Все продается. И все стало торжищем. Хотя известно с давних пор, что рынок – это место, нарочно созданное для того, чтобы обманывать и обкрадывать друг друга.

- Значит, тот, кто богат – тот счастлив, - усмехнулся Толео, - уже неплохо.

- В том-то и дело, что нет. Это гонка, на которую можно потратить всю жизнь, так ничего и не получив. Такое общество сознательно отделяет человека от того, что он может достичь своими силами: любви, свободы, дружбы, внутренней гармонии. Оно не позволяет думать, созерцать, наслаждаться, только желать и потворствовать желаниям, притом самым низменным и примитивным. Оно не позволяет стать поистине счастливым, заставляя мчаться за иллюзорным призом, как белка в колесе. Оно делает несчастными всех и бедных, и богатых. Бедных, потому что они не могут разбогатеть, а богатых, потому что они не могут стать еще богаче…Разве ты не мечтал убить Владыку, чтобы стать властителем самому?

Катимай вздрогнул и опустил взор.

- Как можно быть в выигрыше, если играешь с шулером? - усмехнулся Лютой. - В этом обществе каждый всегда будет чем-нибудь недоволен, и чтобы добиться своего будет стремиться к цели любыми способами: убийством, ложью, предательством.

- А если человек решит с этим бороться?

- В том-то и дело, что постоянное запугивание и несбыточные обещания сбивают людей в единую скотоподобную кучу, где отдельный голос человека уже не важен, а редких инакомыслящих тут же противопоставляют этой самой толпе – делая врагами общества. Парадокс, но пришедшие дать избавление – будут уничтожены рабами, которые нипочем не захотят снимать свои цепи, кои стали столь привычными.

- Значит, выхода нет?

- В таком обществе – нет. Ибо в противостоянии личности и общества, каждый отдельный человек обречен. Чем туже скручиваются взаимные отношения, тем больше власти в руках тех, кто скручивает. Самая страшная опасность такого общества – чем сильнее организация, тем сильнее делается власть общества над личностью. И если борьба за власть ведется наименее достойными членами общества, то обречен не только отельный человек, но и все общество. Бесчеловечная свора – олигархия – будет отстаивать только один интерес – свой собственный – абсолютную власть над порабощенными людьми.

- Тогда следует объяснить людям эту закономерность! - взорвался Толео.

- Ты прав. Именно этим и следует заниматься в первую очередь. Укоренить ответственность в обществе не перед владыкой или группой владык, но перед законом. Как известно, без закона нет справедливости. И во главу угла следует возвести не принцип: «я хочу», но принцип: «так надлежит». Так издревле живут асы. И чем сложнее общество, тем большая должна быть внутри него личная ответственность, но ответственность добровольная и сознательная, только это поможет каждому человеку полностью осознать себя и как личность и как часть общего дела.

- Так живут асы?

- Да. Очень трудно пройти по этой тонкой грани между бесчеловечной жадностью и самоотречением, доходящим до нищеты и безумия. Но это – единственный путь. Лучше жить беднее, но в обществе с большей заботой о людях и с большей справедливостью. Лучше постигать гармонию внутри себя, чтобы избежать выхода за рамки соответствия собственных возможностей и не скатиться в изуверство, подлость и зависть. Лучше уклониться от постоянной гонки за ненужными благами, навязанными кем-то, избегая таким образом создания любых иерархических лестниц, а также владык больших и малых. Важно только искреннее признание, которое не приносит никаких иных почестей, кроме общего человеческого уважения. Лучше раз и навсегда избавиться от всякого рода иерархий, противопоставления владык и толпы, иначе этот порочный принцип породит новые империи, новую боль и новое горе. Пытаясь забираться все выше и выше, на бесконечную гору тщеславия человек будет вечно обречен.

- Значит не город, но степь? - усмехнулся Толео.

- Не знаю. В городе шума больше. Больше суеты. Во дворце не слышно слез, и судьбы людей, что остались за стенами, владыкам безразличны.

- Что же следует делать человеку прежде всего?

- Прежде всего, следует научиться уважать самого себя и не мешать другим.

- И это все?

- Нет, - улыбнулся Лютой. - Это только начало. Человек должен постигать прошлое, искать в нем силу. Постоянно совершенствоваться, сверяя свой путь по картам древних. Алчность и зависть расцветают там, где появляются владыки, где царит несправедливость, где уничтожены традиции, законы, общее мнение – те силы, что позволяли людям честно жить в течение тысячелетий. Тот, кто хочет только брать, всегда будет против вечного права общей справедливости. Всегда будет пытаться обойти этот основной нравственный закон. Бороться с узурпаторами можно только одним путем: уничтожая любые привилегии, следовательно, любых владык.

Глава 40

Город и степь

Утром мальчишка Радан, примчавшийся из ночного дозора, влетел в шатер Вадима и растолкал спящего воеводу. Потирая глаза, Вадим, отбросил медвежью шкуру, и сел на ложе:

- Ну? Чего случилось?

- Имперцы ушли, - выдохнул Радан.

- Что?!!

- Покинули столицу.

- Не может быть!

- Сам видел. На рассвете последние войска оставили город.

- Не может быть, - мотал головой Вадим, стряхивая завесу сна.

- Точно говорю – ушли.

- Куда? - все еще не понимал спросонья воевода.

- Совсем, - пожал плечами Радан.

Никто в лагере асов не знал, что творилось в зиккурате Владыки в последние дни, но о том, чем жил город степняки знали хорошо. Каждый день в лагеря асов приходили все новые и новые люди: бежавшая от вельмож челядь, разорившиеся мастеровые, обездоленные землеробы.

Да и в самом зиккурате было неспокойно. Лицемеры спешили сменить маски. Стали поговаривать о том, что следует выдать Владыку асам, и самим присягнуть на верность новым правителям. Однако хамудари верные Святейшему вовремя разоблачили измену, и скоро головы заговорщиков красовались на кольях возле стен дворца.

После этого Кара-Буа задумался о судьбе города всерьез. Опытные воины советовали оставить столицу, ибо в уличных стычках у варваров будет больше шансов на победу в то время, как генеральное сражение в поле даст преимущество слаженному строю копейщиков имперской пехоты. В тон военачальникам пел и Старший Советник Пый, опасавшийся мятежа черни внутри города. К тому же разросшаяся за последнее время столица, со всеми своими предместьями и околотками, не представляла больше надежного убежища, а сосредоточить всю громаду войск во дворце значило обречь себя на осаду, где защитникам не хватило бы надолго ни еды, ни питья.

Поэтому ночью, имперская гвардия и тяжелая конница, вместе с отрядами «красных курток» покинула пределы столицы и отошла на юго-восток, где прижавшись тылами к Черному болоту, ожидали основные силы Владыки и наемники из Империи Желтого Дракона.

Когда вожди асов узнали, что Владыка и его приспешники покинули столицу, решено было собраться на совет, чтобы определить будущее горожан. На поляне между большими шатрами старейшин собрались все достойные люди племен, которым асы позволили решать общую судьбу.

- Мы шли сюда, чтобы уничтожить узурпатора и его верных клевретов, - громогласно объявил Богумил. - Мастеровые, слуги и землеробы – нам не враги.

- Кто их там разберет! - выкрикнул один из молодых вождей, слишком горячий, чтобы дожидаться своей очереди. - Любой может нарядиться в обноски. Поди их там разбери!

- Да! - поддержал его другой юноша. - Может эти паразиты оставили свои богатства под присмотром прислуги, а сами только и дожидаются срока, чтобы снова сесть на шею честным людям. Извести всех под корень и дело с концом!

- Правильно!!! - кричали многие. - Чтоб и на развод не осталось! Смести город в пыль и развеять по ветру!

- Вольная степь! - гомонили в толпе. - Вольная степь!!!

- Охолоньте! - со своего места встал Борей и поднял руку. - Разве это дело? Надо обо всем обществе думать, а не только о себе. Мы – люди степные, вольные, а у землеробов – хозяйство, поля…

- Верное слово, - поддержал старого товарища Волос. - Следует наперед общее дело разуметь, а то у вас кровь играет, вам бы только головы сечь.

В толпе засмеялись.

- Наш путь – дальше на юг, прочь от Великой Стужи, - продолжал Волос. - Богам ведомо сколько еще пройти предстоит, не дело в тылу озлобленного врага оставлять.

- Так-так, - поддержал его Атай.

- Одним словом – решаем, - снова заговорил Богумил. - В городе, как войдем, жителей не убивать и не грабить, только если, кто сам супротивничать станет.

Слышно было, как в толпе многие несогласно забормотали, но открыто против решения старейшин никто не высказался. На том и порешили.

На рассвете колонны асиатской конницы стали втягиваться в северные предместья столицы. Все помнили предупреждение вождей – не убивать и не грабить. Но вышло иначе.

Во многих особняках заперлись прежние хозяева, не пожелавшие уходить с войсками. Землевладельцы и торгаши, чьи сынки в ночь исхода Владыки бежали по домам, срывая с плеч красные куртки, богатые домовладельцы, держатели питейных заведений и веселых домов, которым не под силу было унести свое богатство. Те решили стоять до конца.

И вот в предрассветной мгле, с глиняных крыш, в спины асиатских всадников полетели стрелы и дротики. Тут и там в закоулках вспыхивали короткие, но жестокие схватки. Полыхнуло в тумане зарево пожаров.

Опьяненные ночной скачкой и внезапными стычками, северяне врывались в дома, хватали, что душе угодно, а строптивых хозяев казнили тут же на порогах собственных жилищ.

Многие асиатские воины в эту ночь стали обладателями сокровищ, о коих раньше и не мечтали. Дорогая ткань стелились с седел под копыта коней, золотые цепи, с драгоценными камнями обвивали могучие шеи северян, дорогие мониста сверкали в лошадиных гривах.

Незнакомые искушения алчностью и завистью, столь редкие среди вольных людей, со змеиным шипом заползали в сердца сыновей степи.

***

В роду Кладовея одна из младших жен – Гата, польстилась на подарки молодого воина Усуда, который много добра взял в разоренной усадьбе столичного домовладельца. Заиграла в глазах девичьих жадность и бежала молодая жена от своего мужа Кладовея с удачливым ратником Усудом. Пока асы занимали столицу Империи полуденной степи, глава рода с сородичами отправился в погоню за молодыми любовниками и, немного не доезжая Урочища Серых Скал, настиг их.

На следующее утро лагерь, что раскинулся на восточной окраине города, огласился пронзительными, исполненными ужаса, девичьими криками. Спавшие после набега воины, вскакивали из теплых постелей, причитали женщины, выбегавшие из шатров, скакали от своих рубежей дозорные. Воины хватали оружие, думая, что на лагерь напал неприятель. Но нет – это кричала Гата.

Кладовей тащил ее за волосы меж шатров, а смутьяна Усуда вели сородичи обманутого мужа. Девушка упиралась, кричала и вырывалась, но рука старого воина крепко держала ее.

Потихоньку все поняли, что случилось. Женщины пошли разводить огонь под котлами, ребятишки затеяли игру, но не было привычных звонких разговоров, смеха и песен, что обычно оглашают становища асов по утрам. Даже дети вели себя тихо.

Вскоре среди палаток проехал глашатай.

- Возле шатра Борея состоится совет! - гортанно выкрикивал он. - Абуй-Жрец и родичи трех родов будут решать судьбу неверной жены.

И глашатай перечислил имена тех, кому надлежало присутствовать на судилище.

Не спеша шли воины, отложив боевое оружие, кряхтя вылезали из постелей старики. По одному стали собираться асы к шатру вождя. Установилась глубокая тишина.

Катимай, Тара и Су уже позавтракали, за ними зашли Вадим с Фатой и они двинулись к палатке Борея. Солнце поднялось высоко. К тому времени старейшины уже решили судьбу девушки, и глашатай кричал:

- Женщины трех родов, вам надлежит немедленно собраться здесь, где решится судьба виновной в неверности. Будьте вы все свидетельницами того, что постигает женщину, которая опозорила мужа, родных и саму себя.

Молодые женщины нехотя оставляли свои шатры, с большим любопытством семенили старухи, девочки жались к юбкам матерей. Молодые воины подгоняли тех, которые задержались за домашними делами. По лицам женщин было видно, что им не слишком уж и хочется быть свидетельницами предстоящего зрелища.

Тара крепче прижалась к Катимаю.

- Я знаю Гату, - шепнула она, - ей всегда нравился Усуд, но он был еще молод и не мог содержать семью, вот отец и отдал Гату за Кладовея. А когда Усуд забрал сокровища в доме столичного богатея, они надумали бежать далеко на восток, к Желтым горцам, но их поймали.

Внезапно все снова услышали пронзительные женские вопли. Тара опять вздрогнула. В толпе не было заметно, что они стоят с Катимаем почти обнявшись, их прикрывал верный Су, к тому же все были заворожены происходящим. Наступила тишина.

Выждав, заговорил Абуй-Жрец.

- Люди степи! - сказал он. - Вот два мужчины и вот женщина, которая никак не может выбрать с которым из них ей быть. Семейные узы – священны. Но она нарушила наш закон. Никогда мы не оставляем ни своих детей, ни стариков на произвол судьбы. Если женщина хочет уйти от мужа, ей следует объявить ему об этом и повиниться перед всем родом, и если он отпустит ее, то пускай идет с миром. Хочу спросить я тебя, Кладовей, отпускаешь ли ты свою жену Гату?

- Нет, - мрачно сказал Кладовей, глядя в землю.

- А ты все равно хочешь ее забрать, Усуд? - спросил жрец.

- Да, - ответил молодой воин, которого уже освободили от пут, и он стоял в окружении своих сородичей.

- А сама она не может выбрать, - желчно сказал жрец, исподлобья глядя на девушку. Захлебываясь слезами, Гата заголосила что-то нечленораздельное, но жрец прикрикнул на нее, и она замолчала. Двое дюжих воинов держали под руки девушку, силы оставили ее, и она опустилась на колени. Абуй-Жрец подошел к ней, провел морщинистой сухой рукой по холеному, белому, красивому лицу Гаты, достал жертвенный нож и отрезал девушке нос и уши.

Крик ее, похожий на вопль раненого зверя вознесся к небу и зазвенел в ушах собравшихся. Молодые девушки заплакали, женщины закрывали лица детям и влекли их прочь.

- Все вы, здесь стоящие, были свидетелями того, какая кара постигает жену, что окажется неверной своему мужу, - сказал Абуй-Жрец. - Измена – великое преступление. Давным-давно наши пращуры держали совет, как должно наказывать женщину, которая принесет горе и стыд в шатер мужа и родителей. И как они решили поступать, так и было сделано сегодня. Женщина эта отмечена знаком, который будет носить всю жизнь. Куда бы она не пошла, люди, только взглянув на нее, скажут: вот идет неверная!

Абуй-Жрец повернулся к мужчинам.

- А теперь, кто хочет забрать ее себе? - спросил он тихо.

Старый Кладовей отвернулся, а молодой Усуд, ссутулившись пошел прочь, окруженный толпой сородичей. Они поспешили в свой лагерь.

- Ах, как мне ее жаль! - сказала Тара вслед девушке, которая побежала к реке, чтобы омыть свои раны, а может быть и утопить в ней навечно стыд свой и тот, что она принесла своим близким.

***

Город не удалось спасти от грабежей и пожаров. Но пострадала в основном центральная часть. Предместья, где жила городская беднота, с радостью встречали асов. Нищие и старики питались у полевых котлов. Воины степи привечали обездоленных, но в богатых кварталах шел непрерывный погром.

Го Хэн, проезжая по изогнутым улочкам, с ужасом смотрел на деяния асов. Он намеревался обучиться ратному делу в Империи полуденной степи. В своем государстве он был одним из лучших мечников, но в больших сражениях почти не участвовал. Крещение огнем он прошел во Дни Конца Закона, когда с войском Катимая сражался с мятежниками под знаменами Владыки. Теперь он был уже опытным воином, но судьба его оказалась совсем иной, чем пророчил ему отец. Вместе с ордой северных варваров двигался он по степи и все ближе были рубежи его родной страны Мохенджо-даро.

Вернувшись в лагерь, Го Хэн развернул последнее послание, полученное от отца еще несколько месяцев назад. Его передал с оказией один из караванщиков, по дороге на север.

«Великий жрец Хебат Хэн, наместник бога Икасута пишет сыну своему старшему Го», - читал Хэн. - «Почти год как покинул ты отчий дом. За это время отправился в Сады Вечной Благодати наш добрый правитель Сапул и в государстве нашем стало неспокойно.

В десятый месяц процветания осветили мы новую крепость на дальней границе, принесли в жертву Аранувату двадцать овец и десять мер зерна в храме Хаяты, опахав его. Все наши мысли только о тебе, но давно не получали мы твоих сообщений. Что сталось с тобой, и чего следует ждать нам в грядущем? Кем стал ты? И не научился ли из общения с дурными сам быть дурным?»

Так писал Хэну отец. Не первый раз перечитывал Го Хэн письмо, но так и не знал, как следует ответить на все эти вопросы.

Катимай шел по лагерю. Он направлялся к палатке Хэна, когда повстречал старого воина Лютого.

- Здравия тебе, Катимай, - сказал могучий старик.

- И тебе не хворать, уважаемый.

- Был ли ты на судилище?

- Был.

- Не считаешь, ли что Абуй-Жрец жестоко поступил с изменницей? - прищурился Лютой, внимательно изучая лицо Толео.

- Нет, - строго ответил юноша. - Таков закон предков.

- Правильно, - кивнул Лютой, - но вот о чем тревожится мое сердце. Девушка польстилась на дары молодого воина, а прежде он сам польстился на сокровища, добытые в горе и слезах людей. Теперь вот о чем я думаю… Не слишком ли поздно мы пришли в земли империи и не слишком ли быстро распространяется по степи зараза зависти и алчности? Здешние люди больны пороком себялюбия, и эта зараза проникает в наши племена… Как мор, пришедший из степи, губит стада, так и зависть с жадностью разъедают общество, делая даже родных братьев смертельными врагами…

- Ты мудр, - поклонился Катимай. - Как, по-твоему, нам следует поступить?

- Думаю, не следует ли сжечь здесь все без остатка, как сжигаем мы степь полную больных мышей и крыс, разносящих по свету заразу…

Катимай не успел ответить Лютому. Из палатки вышел Го Хэн. Старый воин кивнул южанину и пошел прочь, не дожидаясь, что скажет в ответ Катимай.

- Я смотрю тебе новые друзья милей прежних, - строго сказал Го Хэн.

- Мудрый старик, - пожал плечами Катимай, - с таким и поговорить полезно.

- Ну-ну, - кивнул Хэн. - Что известно о грядущем сражении? Когда выступаем?

- Сегодня назначено жертвоприношение и танец благодарения. Тогда жрецы и объявят волю богов…

***

Долгое стояние неприятельских воинств неподалеку друг от друга дурно сказывалось на дисциплине. На базаре восточной окраины, среди рядов нередко можно было увидеть и асов, и воинов империи, которые искоса поглядывая друг на друга, слонялись между торговцев, выменивая и покупая нужные предметы, вещи и безделицы. Иногда вспыхивали ссоры, кончавшиеся поножовщиной, но чаще противники, совершив удачный обмен или покупку, расходились каждый в свой лагерь.

Долго так продолжаться не могло, и жрецы асов назначили день жертвы и благодарения. На закате начались священные церемонии. В степи, за пределами столицы был возведен высокий костер. Рядом, у столбов, истекали кровью жертвы. Воины обращались к богам, а женщины пели песни. И вот начался танец благодарения.

Громадный костер сыпал оранжевые и золотые искры в темное небо, а вокруг ходил хоровод. Воины молились, приносили жертвы, перечисляли свои подвиги и изображали в танце грядущие стычки с врагами. Старики вспоминали свои ратные деяния, а молодые внимали рассказам о минувших битвах.

В толпе подошел к Толео отец Тары – Борей. Со дня сватовства они почти не общались. Теперь старик заговорил первым.

- Все чаще вижу, как ты беседуешь с Лютым, - сказал Борей.

- А что в этом плохого? - встрепенулся Катимай.

- Нет-нет, - поспешил успокоить его Борей. - С ним стоит потолковать. Лютой – хранит мудрость наших предков.

- Сколько же ему лет?

- Может сто, а может тысяча, - пожал плечами вождь. - Кто знает?

- Я вижу, он пользуется большим уважением во всех племенах.

- Так и есть. Он – хранитель знаний.

- Разве ты меньше его видел? - удивился Катимай. - Разве мало тебя уважают среди вольных жителей степи?

- Да, ты прав, я – старейшина своего рода – великий вождь племени, но с радостью бы поменялся местами с Лютым.

- Почему? - удивился Катимай.

- Он – Человек Которому Ведомо. Он такой один. Я управляю племенем, я примиряю спорщиков и веду в бой воинов, но не могу я смотреть в прошедшее и знать наперед то, что грядет. Это под силу только Лютому. Ему ведомо сущее…

Борей, как-то по-особенному посмотрел на Лютого, зачарованного пляской воинов, вздохнул, по-доброму улыбнулся и пошел прочь.

Трещал и сыпал искрами священный костер. Гремел в ночи голос. Возведя руки к небу, Абуй-Жрец наставлял асов перед битвой:

- Все живое на земле боится смерти, и только один человек в состоянии сознательно победить этот страх. Перешагнув через ужас неизбежного, человек становится бессмертным, в этом его высшая и вечная награда. Смертных на земле – тьмы и тьмы, они уходят без следа, для них опасности и тяготы – проклятье, но для тех, кто отринул страх погибели – вечная радость, гордость и торжество! Борьба – есть бесконечный пир идущих в вечность.

***

Все полчища Владыки сосредоточились на берегу Черного болота. Зная теперь о способностях северных конных лучников, имперские военачальники укрыли первый ряд пехоты за высокими, покатыми щитами, чтобы обезопасить бойцов от асиатских стрел. На флангах сосредоточились лучники и тяжелая имперская пехота. Тыл прикрывали восточные наемники и отряд «красных курток», там же была и резиденция Владыки – Святейшего Кара-Буа.

Прохаживаясь по топким берегам, Старший Советник Пый с сомнением оглядывал окрестности.

- Я, конечно, слаб в ратной премудрости о, мудрейший, - тихо начал он, - но хорошо ли выбрано место для расположения войск?

- Очень хорошо, - рассмеялся Владыка, - эти трусливые шакалы тысячу раз подумают, прежде чем решиться на бегство, как это случилось в Урочище Серых Скал. Теперь за спиной у них проклятое болото, а эта топь пользуется у черни дурной славой. Один этот страх будет толкать их вперед.

- Мудрость твоя не знает предела о, Святейший! - склонился в поклоне советник. - И как гнутся под порывами ветра деревья и травы, так покорно встают на колени перед тобой целые народы. Как земля впитывает струи дождя, так все вокруг смиренно повинуется твоим приказам.

- Если бы, - скривился Владыка, - пришлось всю ночь спорить с этими туполобыми военачальниками, у каждого из которых, видите ли, свое мнение. Каждый мнит себя стратегом, боится, что его обделят славой. Глупцы! Тут впору думать о спасении собственной шкуры, а не о славе. Похоже, я один по-настоящему понимаю, с какой силой предстоит нам столкнуться сегодня. И ставкой сегодня будет не признание глупой толпы, а жизнь…

- Твоя правда, - поддакнул Пый. - Так уж повелось в нашем мире, что какой бы добродетельный государь ни стоял у кормила власти, всегда найдутся никчемные людишки, обойденные судьбой неудачники, которые только и помышляют, что о собственной славе. Они бранят власть имущих, не сознавая, что за непосильная ноша лежит на плечах у властителей…

- Довольно! - взмахнул рукавом Владыка. - Не время для придворной болтовни.

Сейчас я прикажу наемникам перестроиться и занять место в центре, позади копейщиков, а в тылу у них поставлю имперскую гвардию. Тогда асам будет сложновато пробить этот слоеный пирог, а ты – Советник, пока поедешь на переговоры с варварами. В обозе я вывез все сокровища столицы. Предложишь половину этим грязным скотоводам. Вряд ли они согласятся, но зато – мы выиграем время для перестроения. Вот тут-то и будет прок от твоего красноречия.

Владыка громко расхохотался. Старший Советник Пый, никак не ожидавший такого приказа и надеявшийся отсидеться до конца битвы в тылу, заметно побледнел, но не посмел ослушаться воли Святейшего. Едва попадая ногой в стремя, он взобрался в седло и шагом двинулся через поля к широкому строю северных варваров.

Советник остановился на середине холмистой равнины и стал ждать, когда из неприятельских рядов появится кто-либо, облеченный доверием, для ведения переговоров. Вскоре навстречу Пыю выехал на высоком, статном жеребце, старый воин Лютой.

Советник нарочито торжественно поклонился и велеречиво приветствовал вождя:

- Поклон тебе, достойный воин асов, шлет Владыка Империи полуденной степи – Святейший Кара-Буа.

- Поклона достоин только стоящий мужчина, коли таким считал бы я тебя – послал бы и тебе поклон… - хмуро ответил Лютой.

Слегка опешив от такого приветствия, Пый, все же довольно искусный в ведении переговоров, быстро собрался с мыслями и продолжил свою речь в том же выспреннем тоне:

- Всем известна отвага и благородство степных воинов, а всякая добродетель, коей можно считать и высокое воинское умение, нуждается в награде. Поэтому от лица моего Владыки я считаю возможным предложить тебе и твоим сородичам несметные сокровища, что десятилетиями собирались в имперской казне. Каждый из вас не только сам будет щедро обеспечен до конца своих дней, но оставит значительное наследство потомкам. На твоем лице о, великий воин, я вижу печать не только благородства и смелости, но и знаки, что обличают в тебе человека великой мудрости…

Слушая в пол-уха все эти сладкие речи, Лютой глазом опытного ратника оглядывал ряды имперского строя, в котором явно происходили значительные передвижения. Уяснив себе, что времени на разговоры больше терять не следует, Лютой одним едва заметным движением выхватил меч из ножен. Клинок рассек воздух, и голова советника покатилась по притоптанной конями траве.

- На языке мед, а в сердце яд, - Лютой сплюнул на повалившееся из седла мертвое тело Советника и, повернув своего жеребца, помчался предупредить свое войско. Загудели боевые барабаны. Над конным строем асов поднялись и запели на ветру знамена. Первый ряд всадников похож стал, овеянный цветными лентами, на огнедышащего дракона. Так, что по имперскому строю невольно прошел тихий ропот, и копейщики попятились назад. Однако, предусмотрительно выставленные Владыкой за спинами пехотинцев, восточные наемники не дали строю сильно пошатнуться.

Окруженный юнцами в красных куртках, Владыка, поднявшись на высокую колесницу, обозревал раскинувшееся перед ним поле предстоящей битвы.

Передний ряд северных всадников двинулся, все набирая скорость, и вскоре огромная конная масса безбрежной лавой растеклась по долине, охватывая неприятельское войско. Имперские копейщики, низко надвинув на глаза шлемы, уже видели несущихся навстречу им асов, их раскрашенные лица и сияющие огнем восторга глаза. Не доезжая пять десятков шагов до имперского строя, асиатская лава, используя обычный свой прием, распалась на два потока и разошлась по флангам, северяне на ходу вскакивали на лошадиные спины и били из луков по вражеской пехоте, но новые, высокие щиты с дополнительным, верхним покатым прикрытием, защищали надежно. Хоть и было оно изготовлено за ночь из плетеной лозы, стрелы асов застревали среди ивовых прутьев.

Рой стрел обрушился на имперскую пехоту, но копейщики, подпираемые с тылу медными мечами восточных наемников, стояли прочно. Только редкие дротики, долетавшие из орды всадников, сеяли смерть в имперских рядах.

Скоро стало ясно, что строй не разбить. Имперская пехота медленным шагом двинулась вперед, тесня вылетающих вперед наездников. Не сильный ущерб нанесло оружие асов и тяжелой коннице, всадники и лошади которой, были надежно закрыты пластинчатым доспехом из лакированных пластин, надежно стянутых шнурами. Нависая с флангов, имперская кавалерия грозила в случае увязания, обрушится всей мощью на северных варваров.

И тогда конная орда асов подалась назад и разъехалась в стороны. Из рядов выступила тысяча оглашенных. Впереди ехал молодой воевода Вадим, как и все оглашенные, сбривший волосы, оставив только небольшой клок на затылке. Все избранники смерти были обнажены по пояс и вооружены только короткими мечами – акинаками и тонкими дротиками с длинными остриями на обоих концах древка.

С диким воем и гиканьем они ударили мощным тараном в центр неприятельского войска. Первые ряды разбили строй щитов и смешались с неприятельской пехотой, следующие за ними всадники, перескакивая тела убитых и трупы лошадей, обрушилась всей мощью на, скрытых за копейщиками, восточных наемников. Асы разили врагов направо и налево.

Вадим оказался в центре кровавой бури. Конь его поднялся на дыбы, по ветру развивался всклоченный чуб на бритом затылке всадника, алые пятна растекались на широкой, голой груди. Несколько вражеских стрел попали в лошадь, но по счастью, застряли в крепкой, обшитой медными пластинами, сбруе.

Опасное в умелых руках оружие – двусторонний дротик с длинными, тонкими, как жало, остриями – сплошным кругом свистел в воздухе, отбивая неприятельские удары и сея смерть.

Тут и там падали с коней, сраженные асы, но заполненное трупами врагов пространство все ширилось вокруг оглашенных. Тяжелая имперская конница попыталась сомкнуть клещи, но в образовавшийся в пехотном строю проем уже ринулась вся орда асиатских воинов. Первым, увлекая за собой молодых всадников, мчался на вороном, крепком, жеребце, старый воин Лютой.

Он видел, как тяжелое копье вонзилось в шею Вадимова скакуна, конь молодого воеводы попятился, присел на задние копыта и стал заваливаться на бок. Вадим едва успел спрыгнуть на землю и оказался спешенным среди имперских всадников, затянутых в пластинчатые доспехи. Казалось, участь его решена.

В общем гомоне битвы все смешалось. Крики победы и вопли раненых. Свист стрел и скрежет бронзовых мечей о лезвия боевых серпов. Лютой врезался в ряды тяжелой имперской конницы, оттесняя вражеских всадников. Старый воин обладал невероятным набором искусных приемов, широким мечом он косил неприятеля, как полосу спелого жита.

Вадим отступал, стараясь, чтобы спину ему прикрывала исполинская лошадь Лютого. Грандиозная битва распалась на множество стычек. Дрались один на один, группами и как придется. Вдруг что-то тяжелое обрушилось сверху на плечи Вадима. Воевода отшатнулся, и увидел Лютого, который обессиленно свесился с седла. Стрела угодила старому воину сзади в шею, чуть ниже основания черепа.

Несколько всадников окружили их, не позволяя имперским наемникам приблизиться к воеводе и раненому вождю. Вадим помог Лютому спуститься на землю и положил голову старого воина себе на колени.

- Береги себя, мальчик, - едва шевеля пересохшими губами, прошептал Лютой, - ты мне был вместо сына…

Вадим едва сдерживал слезы. Никто и никогда не видел его плачущим. Даже в детстве он не проронил и слезы, ни со страху, ни от боли. Но теперь самообладание изменило ему и горячие борозды прорезали засохшую пыль на обветренных и потемневших от солнца щеках.

- Ты уходишь, старик?

- Да, боги были милостивы ко мне, я не чувствую боли.

- Боги справедливы.

- Они были добры ко мне и дали мне много счастья.

- Да, - согласился молодой воевода, - они были добры.

Вадим смотрел в спокойное лицо вождя:

- Больше тебе нечего просить у них, они дали тебе все.

Старик бездонными, светлыми, голубыми глазами не мигая смотрел в бесконечную лазоревую даль.

***

Мощный удар оглашенных расколол имперское воинство надвое. Прижавшись к топким берегам Черного болота, люди Святейшего бились с отчаянием обреченных. Окруженный юнцами в красных куртках, Владыка с ужасом наблюдал, как перемалывая последний оплот – имперскую гвардию – асиатская конница приближалась к его шатру.

В рядах неприятеля Кара-Буа увидел Катимая. И Толео увидел Владыку.

Вадим, которому подвели свежего коня, уже рубился в первых рядах, подминая красные куртки.

Катимай натянул тетиву. У него осталось всего двенадцать тяжелых стрел. Усилием воли Толео заставил себя не спешить и разить наверняка. Первыми четырьмя стрелами он убил телохранителей, окруживших Владыку, обеспечив молодому воеводе, в тесной сече с тяжелой неприятельской конницей, пространство для маневра. Меж верховыми топорщили копья пехотинцы. До слуха Толео доносились яростные крики имперцев, те пытались рассмотреть через прорези в шлемах, откуда в них летят стрелы.

У Катимая пересохло во рту. Он облизал губы и послал еще две стрелы. Два всадника рухнули из седел в истоптанную траву, так и не разглядев, кто принес им смерть.

Боковым зрением Толео заметил две фигуры в красных куртках, что надвигались на него с короткими копьями в руках. Расставив ноги и обретя устойчивое равновесие, воин хладнокровно расстрелял их одного за другим. Упали еще несколько всадников, в то время как Владыка отдавал громогласные приказы немногим оставшимся в живых защитникам. Один асиатский воин проскочил на крупном галопе к колеснице Владыки, рассчитывая размозжить ему голову боевой дубинкой. Но стрела вошла воину степи прямо в сердце. По обнаженной широкой груди потекли полосы крови. На повозке, за спиной Владыки стоял имперский лучник. Толео попал в него, почти не целясь. Стрела вошла прямо под поднятую руку стрелка, и тот выронил лук из мгновенно обессилевших пальцев.

Владыка, вооруженный длинным мечом, озирался, как затравленный зверь. И когда еще один из степных воинов приблизился к повозке, Кара-Буа с ликующим воплем нанес ему сокрушительный удар клинком по шее.

С высоты колесницы Владыка видел одинокую фигуру, стоявшую среди зеленой травы перед несколькими торчавшими из земли стрелами. Хотя на расстоянии Толео казался лишь маленьким пятном в хороводе кровавой сечи, у Владыки на мгновение возникло ощущение, будто он оказался один на один с этим зловещим лучником. У Святейшего судорожно дернулся кадык.

Владыка понимал, что Толео играет с ним и может в любой момент лишить жизни. Но в этот момент на Катимая двинулась целая шеренга тяжелых имперских всадников. Их копья были нацелены ему в грудь.

Катимай подумал, не попытаться ли ему испугать переднюю лошадь, бросив в нее лук. Но его рука отказалась выпустить оружие. Толео стало отчетливо ясно: побеги он или останься на месте, исход будет одним и тем же. Толео обернулся, призывая на помощь асов, и вот уже группа оглашенных рванулась наперерез, подгоняя коней и бешенной волной обрушилась на имперцев. Вадим топтал вражескую пехоту, сбивая широкой конской грудью, противников. Катимай заметил в его глазах холодную решимость, готовность покориться судьбе и принять все, что будет отпущено, смерть или победу. Асы отогнали имперских всадников. В этот миг опасность для Толео миновала. Он оглянулся – имперская колесница была пуста. Владыка исчез.

***

Когда казалось, что все уже кончено, Кара-Буа почувствовал, как кто-то тянет его за край плаща. Владыка замахнулся мечом и тут увидел, стоящего внизу, возле повозки Таби Утула. Судья сжимал в руке поводья, а рядом трясли головами две свежие лошади.

- Пришло время подумать о себе, Владыка, - задыхаясь, крикнул Таби Утул, - а с этим выскочкой мы еще посчитаемся, но сейчас надо бежать.

Кара-Буа оглядел поредевший строй красных курток и воскликнул:

- Дети мои, вот настал счастливый день! День – погибнуть за своего Владыку!

Юнцы, сжимая в почерневших от крови руках, оружие, сплотились возле колесницы.

Они задыхались, с надеждой вглядываясь в озлобленное лицо Святейшего. Они едва стояли на ногах. По запыленным, почти детским, лицам катился тяжелый боевой пот. Верные трону хамудари, слишком устали и отбивались уже с большим трудом. Враги многократно превосходили их числом. Неприятельские клинки оставили глубокие вмятины и трещины в доспехах. У многих юнцов были сломаны кости, кровь сочилась из ран.

Владыка вскочил в седло. Резко дернув поводья, повернул лошадь и неожиданно ощутил боль от ран и ушибов, которую до этого не замечал. Ему тоже пришлось поработать мечом сегодня.

- Стойте насмерть, ребята! Ваши имена останутся в памяти вечной!

Поняв, что обречены, юнцы повернулись спиной к повозке и встали тесным кольцом.

Владыка ударил пятками в лошадиные бока и помчался по топкой равнине, вслед за Таби Утулом. Он сек коня плеткой с такой силой, что у того на боках выступила кровь. Впереди, поглощенное густым туманом лежало Черное болото.

– За мной, Владыка! – кричал в запале Таби Утул. - Быстрее!

Он скакал вперед, оборачиваясь на ходу, чтобы не потерять из виду Владыку, от которого рассчитывал поиметь в будущем немало пользы.

Их силуэты еще не скрылись в мутном болотном мареве, когда Толео потянулся за стрелой, но его пальцы схватили пустоту. Опустив голову, он увидел, что стрел больше не осталось. Его охватила ярость, он вскинул голову, стараясь подавить гнев, который горячим потоком промчался по артериям и захлестнул тяжелой, испепеляющей волной его грудь.

Стук копыт сменился удаляющимся чавканьем по топкой равнине, заполненной зеленоватой, висевшей в воздухе, кисеей. В лучах солнца, словно запылавшего еще ярче, Толео Катимай различал каждую деталь фигур всадников, которые теперь удалялись от него, скрываясь среди высокого тростника.

И тут рядом оказалась Тара. Ее гибкое тело, как влитое, держалось в седле, в поводу девушка вела свободную лошадь.

- Быстрее, чего ты медлишь? - крикнула Тара.

Катимай одним движением запрыгнул в седло, коленом задев туго набитый колчан.

- Ну, теперь мы посмотрим, кто доживет до заката, - процедил Катимай сквозь зубы и вместе с Тарой помчался по топкой равнине Черного болота.

Вскоре битва, выкипавшая кровью и стонами, осталась за спиной. Под темной водой нельзя было отыскать следов. Но взлетающие впереди, тут и там, с гнилых ветвей болотные птицы точно указывали, в какую сторону стремились Владыка и Таби Утул.

***

Судья, хорошо знавший мертвую топь, старался держаться края заболоченной равнины. Он рассчитывал, что в высоком тростнике им легко будет укрыться. К ночи они могли оказаться в горах, где их не отыскала бы ни одна собака, а там недалеко и до южного порубежья и царства Укитан, где Таби Утул рассчитывал найти хотя бы временное, но надежное пристанище. Еще со времен службы на заставе Скал у него было немало темных делишек с местными вельможами, с кем-то из них он и предполагал договориться о приюте.

Но Тара и Катимай уже нагоняли беглецов. Их разделяло немногим более пятисот шагов. На такие расстояния Катимай никогда не стрелял. Воин натянул повод. Дул легкий ветер. Толео сделал поправку, чувствуя, как оперенье стрелы щекочет ему щеку. Он отклонился назад, добавив две ширины ладони к углу прицела. Запела тетива.

Таби Утул вздрогнул, когда стрела вонзилась в дерево рядом с ним.

- Нас настигают! - крикнул он.

Владыка злобно оглянулся:

- Никак не отвяжется, щенок!

- Что будем делать? - судья судорожно пытался принять решение.

- Их только двое, да кажется с ним какая-то баба, - скривился Владыка, - остановимся и перережем, как овец.

- Мне известно мастерство Катимая, - с сомнением заметил Таби Утул, пытаясь, повернуть лошадь, строптиво упиравшуюся на топком месте.

Толео выпустил еще одну стрелу, и та просвистела в опасной близости от лица Таби Утула.

- Боишься, трусливый пес?! - воскликнул Владыка.

- Живой пес лучше мертвого льва, - усмехнулся судья. - Или ты решил, что я как те глупые мальчишки подставлю свою шею, чтобы вытянуть твою из петли?

- Что-о-о?!! - грозно протянул Владыка.

Толео приходилось мгновенно делать поправки. Третья стрела не достигла цели, но следующая ударила в лошадиный бок. Конь под Владыкой зашатался.

- Теперь – каждый сам за себя, - и Таби Утул толкнул Владыку в грудь.

Святейший от неожиданности пошатнулся, взбрыкнул в воздухе ногами и повалился из седла в черную, жадно принявшую его, болотную жижу.

Таби Утул погнал прочь свою лошадь, а Владыка размахивал руками, захлебываясь в мутной воде, все глубже погружался в бездонную трясину.

- Стой! - кричал Владыка. - Стой, мерзавец!

Он видел, как тени преследователей надвигаются на него. Под ногами не было опоры, только бездонная черная пропасть, окруженная со всех сторон липкой, темной, зловонной грязью.

- Стой, судья! Я сделаю тебя наместником! - кричал, отплевываясь, Владыка. - Милосердный! Стой, я осыплю тебя сокровищами! Стой, сделаю святым! Заставлю поклоняться тебе, как богу! Стой, сын грязной суки!

Владыку засасывала густая трясина, и над взбаламученной поверхностью темных вод, уже видны были одни только глаза его с выражением полнейшей беспомощности перед грядущим. Еще один пронзительный крик и грязная волна накрыла Святейшего с головой. Империя полуденной степи осиротела. Только какая-то птица, испустив хриплый крик, слетела с ветки, увешанной засохшей тиной, и словно недоумевая, косилась одним глазом на сомкнувшуюся бездну, поднимаясь все выше и выше в небо.

Оказавшись на склоне холма, Катимай и Тара смотрели, как расходятся круги болотной грязи, что стали последним прибежищем Владыки.

Катимай тронул повод, полагая, что следует продолжить преследование, дабы настичь последнего злодея, но в этот миг полог тумана словно разорвался. Что-то просвистело рядом, злобно, как ночная, хищная птица и Тара, охнув, начала оседать на землю. Катимай едва успел выпрыгнуть из седла и подхватить на руки возлюбленную.

Стрела вошла глубоко, и черное оперенье торчало под самой ключицей. Кровь густыми толчками сочилась из раны.

- Что же это? - в растерянности бормотал Катимай. - Что?

- Не бойся, я жива, - слабо шептала Тара. - Жива.

- Тише, тише, - повторял Катимай, видя, как с каждым сказанным словом из раны тугими струями бьет кровь.

Лицо девушки стало пепельно-бледным, синяя жилка отчетливо проступила и отчаянно билась на виске, от этого еще ярче, но каким-то болезненным, лихорадочным сиянием, заблистали светлые глаза.

Глава 41

Кровь и клятва

Таби Утул рассчитал все верно. Оставив Владыку в трясине, он знал, что Катимай остановится, чтобы убедится в смерти заклятого врага. Судья же тем временем, укрывшись в зарослях, натянул тетиву, наложил стрелу с тонким трехгранным наконечником и стал ждать.

Сначала он целился в Катимая, но не будучи уверен, что убьет противника с первого выстрела, решил – раненый зверь гораздо опаснее. И тогда судье пришла в голову мысль – не следует убивать Катимая, достаточно будет его задержать, чтобы самому уйти от погони. Погибнет девушка или нет, но Катимай не бросит ее.

Коварный Таби Утул перевел прицел и пустил стрелу в Тару. Когда она рухнула наземь, хитрый судья, тотчас же прыгнул в седло и погнал свою лошадь прочь от зловещего места.

Две лошади бродили по склону холма. Толео сорвал с себя доспех, распахнул кафтан и разорвал льняную рубаху. Он сделал все что мог. Закрыл рану, чтобы кровь не сочилась слишком сильно, но знаниями лекаря он не обладал и, не зная, можно ли вести девушку по трясине верхом на коне, рвал на себе волосы в отчаянии, не ведая, как поступить дальше.

И тут послышалось конское фырканье, кто-то пробирался по топкой равнине. Конь разгребал копытами тину и, чавкая черной жижей, пытался найти, куда ступить. Вот сквозь заросли мшарника показался силуэт всадника. Из зеленой, зыбкой гущи, на пригорок выбрался Су Накаур. Он ехал верхом и вел в поводу лошадь.

- Как ты вовремя, - возликовал Катимай.

- Я – такой, - ухмыльнулся довольный Су, и вдруг нахмурившись, вонзился взглядом в лежащую на земле девушку, на груди у которой расползалось кровавое пятно.

- Что с ней? - спросил Су.

- Ранена.

- Как?

- Гнусный Таби Утул пустил в нее стрелу. Наверно целил в меня, а попал в нее.

- Быстрее, - крикнул верный Су, - помоги посадить ее на моего коня, а сам бери заводного.

- А что, если по дороге она истечет кровью? - Катимай посмотрел на побледневшую девушку, и лицо его свела судорога отчаяния.

- Здесь она погибнет наверняка! - воскликнул Накаур. - Не время препираться! Давай, скорей!

Катимай помог Таре взобраться на лошадь. Слабыми пальцами она вцепилась в гриву.

- Только не умирай, - прошептал Катимай.

- Как я могу? - слабо улыбнулась она, - мы же еще не венчаны…

- Быстрее, а не то мерзавец успеет скрыться, - торопил Накаур.

Верный Су повернул лошадь и осторожно придерживая раненую девушку, нырнул в заходившую ходуном топкую зыбь.

Катимай прыгнул в седло и, пробираясь по заросшему тростником, мшистому берегу, вскоре выбрался на твердую почву. Позади осталась, залитая туманом, зеленая дрязга.

Степь, бескрайняя степь, с одиноким облаком вдали, покрытая волнами седых грив пастушьей повители, лежала перед ним. Куда направить коня? Где искать подлого врага? Катимай огляделся и увидел вдали взлетевшую с верхушки одинокого дерева стаю птиц. Кто-то спугнул их. Катимай ударил плеткой по взмыленному лошадиному боку и помчался во весь опор, в яростной надежде, догнать жестокого и подлого судью.

За время скачки по вязкой трясине конь Толео заметно устал, но и лошадь Таби Утула выбивалась из сил. Дробный топот по пыльной дороге медленно менял темп. Слишком долго длилась погоня. Но в южном пределе имперского тракта Катимай настиг своего недруга. Измученный гонкой, под Таби Утулом пал его конь.

Выхватив меч, судья поджидал соперника.

Не зря все знали Катимая, как первого рубаку империи. Одним ударом выбил он клинок из руки неприятеля. Рухнул Таби Утул на колени. Сотрясаясь от гнева, ждал Катимай, что станет коварный судья валяться в ногах и вымаливать пощаду, но услышал совсем иные речи.

- Давай делай свою грязную работу…, - Таби Утул покорно склонил голову, словно нарочно подставляя ее под меч. Катимай опешил и невольно опустил клинок.

- Ну же! - вскинулся судья. - Кем ты себя возомнил? Рукой судьбы? Да ты просто мальчик на побегушках, которого прислали взыскать по счетам. Думаешь, ты лучше меня? Пусть так… Ты умный, красивый, молодой, отважный…Тебе достались все сливки этого мира? А что осталось мне? Аплодировать таким как ты, стоя в толпе? Подносить корону? Сегодня я уже видел, как умирает один из властелинов этого мира, я видел, как Владыка, который еще вчера мог стереть меня в порошок или смешать с грязью, сам захлебнулся темной болотной жижей, протягивая ко мне свои жалкие ручонки. Когда-то я готов был лобызать подошвы его сапог…А сегодня? Как думаешь, он согласился бы вылизать мне сапоги, лишь бы я вытащил его из этой трясины? То-то… еще как согласился бы…Так что же в этом мире остается таким как я? Тем, кто вечно по горло в дерьме и захлебывается вонючей жижей? Только подлость! Да, друг мой, подлость, да еще изворотливость, хитрость, предательство… Это все что мы имеем, все что может помочь нам продвинуться в этой жизни…ты же не упрекаешь змею за то что, она жалит, а паука за то, что он плетет свою паутину…ведь это их единственное оружие…А что такое эта твоя хваленая храбрость, как не желание покрасоваться перед глупой толпой? Ты слишком много думаешь о том, что о тебе скажут другие, а для меня чужое мнение не более чем шелест крысиных лапок по пыльному подвалу. Твоя голова полна великими замыслами, а я думаю только о себе, да! – ибо кто же еще обо мне позаботится?!! И вот когда я достиг всего, чего хотел, приходишь ты со своим благородством… Конечно, толпа ликует! Еще бы! Ей не надо жертвовать собой… Для этого существуют благородные идиоты… А на другом конце арены – я, записной злодей… И чем же мне ответить на твое всепобеждающее благородство? Все лучшие средства уже в твоем арсенале! Что же остается таким как я? Только хитрость и подлость… не так уж много… и смотри-ка, я почти победил…

Говоря все это, судья едва заметным движением нащупал в сапоге рукоять ножа и, поглядывая снизу вверх на воина, прикидывал, как точнее бросить клинок в горло Толео. Тот же смотрел на поверженного противника, словно загипнотизированный его речью. Но за мгновение до того, как Таби Утул потянул из-за голенища нож, все тело Катимая казавшееся вялым и расслабленным, вдруг напряглось, ярко блеснул клинок, отражая солнечный луч, и воин одним ударом срубил проклятую, полную гнусных замыслов, голову.

Обезглавленное тело Таби Утула рухнуло в пыль. Катимай вытер и убрал меч в ножны. Подозвал лошадь, но не успел еще поставить ногу в стремя, как вдали показался всадник. Катимай приложил ладонь козырьком ко лбу и вскоре рассмотрел Го Хэна, который мчался по имперскому тракту.

Поравнявшись с Толео, Хэн натянул поводья и посмотрел сначала на труп судьи, а потом перевел взгляд на Катимая и пристально глянул другу в глаза.

- Со мной ты так быстро не управишься, - горько усмехнулся Хэн.

- О чем ты говоришь? - удивился Катимай.

Хэн спрыгнул с коня и потянул из ножен свой длинный меч.

- Давненько мы не упражнялись, - тихо сказал южанин, и в голосе его послышалась угроза.

Первый удар Хэна был столь неожиданным, что Катимай едва сумел уклониться. Тут же в руках Толео появились мечи. Следующий удар он отразил Когтем и начал сам активно атаковать. Хэн был достойный соперник и дрался на этот раз он всерьез. Несколько раз его клинок проходил в опасной близости от лица Катимая. Стоило Толео отвлечься, как Хэн пробил ему панцирь, и в трещине между пластинами проступила кровь.

- Что случилось, Хэн? - недоумевал Катимай, парируя удары соперника и чувствуя, как тревога перекипает в ярость.

- А ты не знаешь? - Хэн отчаянно работал увесистым мечом.

- Не понимаю тебя…

- Ты привел в отчий дом варваров, разорил свою столицу, уничтожил уклад, определенный богами…Что дальше? Поведешь их дальше на юг, чтобы копыта их коней топтали луга и нивы моего государства?

- Послушай, Хэн! - крикнул Катимай, уворачиваясь от стремительного рубящего удара.

- Не о чем говорить!

Видно было, что южанин распалился не на шутку. Это уже не было похоже на тренировочный поединок. Хэн дрался насмерть.

- Ты надеялся преградить мне путь домой, - желчно усмехнулся Го Хэн, - чтобы я не успел рассказать своему отцу, какая сила грядет с севера, чтобы мой народ не успел подготовиться к нашествию твоих новых друзей, что несут только дикость и варварство! Ну, посмотрим, как у тебя это получится!

- Я не знаю твой народ, - отвечал Катимай, - Но я знаю мир, что лежит вокруг. В нынешние времена люди не верят друг другу. Честное слово, как и клятва – уже ничего не стоят. Сегодня говорят – одно, завтра – другое, послезавтра – третье. И в любой миг могут отречься от всего, что было дорого прежде, ради сиюминутной выгоды. Если зло не угрожает лично ему, человек пройдет и мимо жестокости, и мимо несправедливости… Это его не касается. Если выгодно – человек ссылается на закон, если нет – умолкает. Изворотливость заменила совесть. Хитрость заменила ум. Кто будет рисковать собой ради уважения и признания, если можно хитрой подлостью добиться куда большего – привилегий. Если прежде слово – благородный – значило защитник, то теперь оно значит – угнетатель. Если так живут в твоих краях, им есть чего опасаться!

Одним ударом Катимай выбил меч из руки Хэна, и ловким приемом опрокинул соперника на землю.

За спиной Толео раздался топот. Катимай быстрым движением кинул клинок на плечо Хэну и, прижав острие к незащищенной шее соперника, оглянулся. Это был Вадим. Он сдержал коня. Взмокший от пота чуб, облепил его загорелую шею, боевая раскраска почти стерлась, а кровь на обнаженном теле засохла и шелушилась на ветру, словно короста. Но усталое лицо Вадима светилось.

- Куда спешил этот парень? - спросил молодой воевода, кивнув на Го Хэна.

- Он пробирался домой.

- А тебе не кажется, что у него на уме что-то тайное? - нахмурился Вадим.

- Так и есть, друг, так и есть, - кивнул Катимай.

- Может быть, не следует его отпускать.

Го Хэн стоя на коленях, покосился на сияющий меч, что лежал у него на плече.

- Смерти я не боюсь, - усмехнулся он, - Вот только наш воин полуденной степи совсем упустил из виду, что за ним имеется должок.

- По-твоему я не смогу лишить тебя жизни? - спросил Катимай.

- Ты этого не сделаешь, поскольку обязан мне. И не надо меня пугать. Помнишь ту ночную битву? А? У нас вышли все стрелы, помнишь?

- Да, я помню.

- Ты был ранен в ногу и не мог бежать. Воин Укитана увидел тебя в высокой траве и повернул в твою сторону лошадь, помнишь?

- Помню, - опустил взор Толео.

- Меня он не заметил, я прыгнул на него и свалил на землю, прежде чем он успел отсечь тебе голову своим изящным старинным мечом. Я вытащил нож и всадил ему прямо в глаз, в то время как ты, стоял и смотрел. И теперь ты угрожаешь мне расправой? Серьезно? Я думал о тебе лучше. Мы когда-то стояли плечом к плечу на поле битвы, а это кое-что да значит…

Хэн отстранил тыльной стороной ладони меч Катимая, поднялся с колен, прошел несколько шагов, подобрал с земли и спрятал в ножны свой клинок. Подозвал коня и поставил ногу в стремя.

- Что же так и отпустишь его? - спросил, нахмурившись, Вадим.

- А разве мало пролито крови? - обернулся к нему Катимай. - Пускай возвращается к себе на родину и расскажет о судьбе владык. И если не станут его родичи жить по закону справедливости, то вскоре услышат топот наших коней…

Пыль поднялась над степью. Го Хэн отправился своей дорогой, а Толео Катимай и Вадим – своей.

Вскоре друзья прибыли в лагерь асов. Снова обратился воин полуденной степи к Борею, с просьбой отдать за него свою дочь и на этот раз старый вождь ответил согласием, потому что знал, с кем говорит.

Катимай венчался с Тарой. И родилось у них пятеро сыновей и одна дочь.

В какие времена это случилось? Когда небо и земля еще были молоды. Откуда они появились? Это все знают…

В незапамятные времена, когда не было еще ни земли, ни неба, с далекого птичьего моря прилетела птица Хума-Юн. Сама она была точно в панцирной броне, а крыло ее словно медный щит. Из яйца этой птицы стало все сущее. Из желтого ядра – земля, из белого сока – моря и реки, а из скорлупы – небесный свод. Из земли произросло мировое древо. В высоких ветвях его поселились боги, в коре по воле богов завелись и стали жить люди, а в корнях – демоны.

В час великой борьбы птица Хума-Юн спускается с неба и парит над воинами, в ее воле дать победу или обречь на поражение. Ее сила заключена в магическом слове, которым она вдохновляет воинов, и сама бросается на врага, разит крылами и бьет клювом.

Когда летит Хума-Юн с востока солнечного, исходит на мир огненная буря, смерчи и ураганы. А когда с запада студеного – поднимается ветер и льет дождь. Если крылами своими повеет кому-нибудь на голову – быть тому в памяти людской. Если же прервет полет свой – будет беда великая. Хума-Юн все на свете знает. И о земле с небом, о богах и героях, о людях, чудовищах, зверье, птицах и гадах морских. Нет для нее ни дали, ни времени, но все едино. Она поет людям песни и ворожит будущее, но только тем, кто согласен изведать тайное. По древнему поверью крик птицы Хума-Юн предвещает счастье. Это все знают.

Боги вдохнули в людей жизнь, чтобы испытать их. Оттого никто не может идти против их воли. И когда гремит в небе гром и сверкает молния – это напоминание все нам.

Толео Катимай стал рукой пророчества и Вестником Судьбы, тем через кого говорят боги.

Он отказался быть владыкой и дал людям клятву, что отныне все народы полуденной степи будут жить по закону справедливости своих предков в общем союзе племен, свободные и равные со всеми степными родами, как братья.

И туда, где была война, он принес мир. Туда, где было рабство, он принес свободу. Туда, где была несправедливость, он принес любовь. Он вел людей к настоящей жизни. Оттого имя его и сохранилось в веках.

Да, в старину не то, что ныне… Вожди правили мудро. Боги являли свою благодать. Степи, леса и горы обладали душой. Изобиловали поля, а сады по весне цвели в три раза дольше обычного!

(с) А.Н. Чернецов, 2020-2024.