Весна надежды

Пролог

ПРОЛОГ

Солнце садилось в лес по тут сторону речки Ушицы, что долго гналась за Лугой по равнинам и всхолмьям Малых Прилужан и, настигнув наконец-то, впадала в неё за пять поприщ до Заливанщина. Расчерченное алыми и серыми облачными полосами небо предвещало ветреную погоду назавтра, что в зазимце, самом холодном месяце в здешних краях, никого и не удивляло. Метели, снегопады, занесенные дороги и насмерть замерзшие путники. Ни погода, ни природа местных жителей не баловали.

Особенно зимой.

Прорываясь сквозь голые, раскоряченные ветви деревьев и красные отблески солнца ложились на снег вперемешку с черными закорючками теней, и тогда заметенная сугробами отмель становилась похожей на расшитую поневу, какие носят молодки черного сословия по застянками и фольваркам от Луги до Стрыпы. Такую да не такую.

Всем известно, знающий человек по вышивке определит, из каких краев явилась лужичанка на торжище — из Бехов или Таращи, из Хорова или Крапивни, из Уховецка или из-под самого стольного Выгова. Кто украшает одежду задорными петухами, кто елками или маками... Но кресты и громовое колесо вышивали лишь на погребальных одеяниях. А все потому, что несет их на своей поневе Мара-Смерть.

Часто ее видели в последний год в Малых Прилужанах, ой как часто. Все из-за того, что последняя элекция в стольном граде Выгове привела к большому немирью. И блуждала по дорогам худая, как сушеная вобла, высоченная, как церковная колокольня, девка в распоясанной рубахе и черно-красной расшитой поневе, по трактам и проселкам, по улицам и переулкам, заглядывала в жилища шляхтичей и черного люда. В правой руке несла она красный платок — кого мазанет по лицу, тот трех дней не проживет, найдет гибель то ли от стали, то ли от хвори какой-то. Иногда врали люди, будто видели рядом с ней невысокого коренастого шляхтича с седыми вислыми усами и повязкой на глазах, который пел коломыйки и называл Мару подружкой. Врали, наверное... Как может человек ходить рядом со смертью? Но находились и такие, кто божился и клал знамение, что узнали в полубезумном шляхтиче бывшего подскарбия прилужанского, пана Зджислава Куфара, сгинувшего бесследно прошлой осенью в застенках столицы. Подобные утверждения уже совсем на голову не лезли и болтунов окорачивали, когда тумаками, если разговоры велись в небогатом шинке между селянами, ремесленниками или купцами, а в иной раз и острой сабелькой, если в спор встревали благородные шляхтичи, из какого бы конца великой державы они не вышли.

Мысли об это не отпускали статного пана, скачущего во главе невеликой кавалькады по тракту, ведущему с Крыкова на Заливанщин. Хотя, как сказать. Это южнее она могла показаться невеликой, а здесь, на севере Малых Прилужан, да в военное время, вполне походила на небольшую армию. Два десятка гусар на гнедых могучих конях — широкоплечие ветераны, усатые, иссеченные шрамами. Шишаки и кирасы, начищенные до блеску, подернулись инеем. За плечами желтые плащи и желтые, как яичный желток, крылья, трепещущие на рыси. Шлемы увенчаны яркими султаничками. В чехле у задней луки каждого седла — копьё, у передней — кончар и сабля. Краса и гордость прилужанского войска, элитная конница. Ни реестровые части, ни драгуны, ни даже зейцльбержские рыцари не могли противостоять им в битве. А желтый цвет убранства и подобранные не просто в масть, а в отмасток, кони, яснее ясного указывали на принадлежность гусар к Выговской хоргуви. Следом тянулся не такой уж и длинный обоз — пять телег да десяток заводных коней. На передке одной повозки зябко съежился, напоминая понурого грача, пожилой, совсем не воинского вида, старичок в нездешнем суконном колпаке и епанче с бобровым воротником. Он внимательно поглядывал на оставшийся «хвост» кавалькады — десяток шляхтичей, одетых кто во что горазд, на разномастных скакунах. Они не производили впечатления слабых бойцов — может, в схватке лоб-в-лоб те же гусары и опрокинули бы их неровный строй, но в поединке один на один, хоть пешими, хоть верхом, они бы держались с седыми ветеранами на равных. Хотя не сейчас. Поскольку отчаянные бойцы, по всей видимости, недавно пережили жаркую схватку. То у одного, то у другого тряска в седле вызывала гримасу недовольства, они пытались умоститься поудобнее. Кое у кого повязки выглядывали из-под рукавов жупанов, а один и вовсе перемотал голову, как наездник из южного Султаната.

Могучие сосны застыли пообочь дороги, будто стража. Длинные седые иглы посеребрила изморозь. Да уж, к концу зазимца под деревьями намело высокие сугробы. Ни зверь, ни птица не торопится в это время года высунуть нос из укромных убежищ, если не гонит их голод. Медведи, те вообще залегли в спячку до весны. Волки, лисы, рыси, куницы и соболя отрастили богатые шубы — не зря охотники и звероловы во всех краях так ценят мягкую рухлядь, доставляемую из Малых Прилужан. А в особенности знать далекого Султаната, хоть их края жестокие морозы обходят стороной, а в месяца, когда здесь стволы деревьев лопаются, не выдерживая стужи, когда жестокие бураны заметают степи на обеих берегах Стрыпы, над басурманскими городами просто сходятся дождевые тучи, да наползают с моря стылые туманы, повергая изнеженных чернобородых южан в ужас.

Строевой лес, меха, железная руда, горюч-камень — вот что приносит доход малоприлужанской шляхте, являясь предметом немалой зависти и грозинчан, и зейцльбержцев, и — чего там греха таить? — своих же братьев из Великих Прилужан, хоть каждая держава обладает присущими ей богатствами, обильными и щедрыми, правда, малость иными.

Но не сталь, не мягкая рухлядь, не сокровища земных недр, даже не звонкое золото князей, магнатов и гетманов, осевших в стольном граде Уховецке, создали славу малоприлужанских земель. Люди. Суровые и решительные. Несгибаемые и твердые. Ведь грош цена самой острой сабельке, если не сжимает ее крепкая рука, которую направляет отважное и мужественное сердце. Сколько лет бились малолужичане против захватчиков, приходящих из-за Луги — зейцльбержских рыцарей-волков под стягом Черного Коршуна, драгунских полков из городов-побратимов Грозина и Мезина, — а ведь отстояли родную землю. Если и топтал ее сапог захватчика, взрывали копыта чужих коней, то лишь до поры до времени, пока не появлялись реестровые полки, гусарские хоругви и сотни порубежников. И тогда летели неудачники-завоеватели так, что полы кунтушей на голову заворачивались. Присмирел до поры до времени Зейцльберг, хоть и затаил злобу, принес клятву верности выговскому королю великий князь Грозина...

Казалось, благоденствие воцарится на землях Прилужан, мир и спокойствие, сытость и достаток. Да не тут-то было. Чужаки не смогли ни силой, ни хитростью одолеть, так свои, то ли по глупости, то ли по простоте душевной, отдали им державу на разграбление. А все началось с той поры, как преставился в далеком Выгове, городе сотен златоверхих церквей, король Витенеж, немощный телом, но до последних дней крепкий духом. С давних времен гордилась шляхта Великих и Малых Прилужан своей неотъемлемой привилегией — выбирать короля. Вот и созвали, по завету предков, Сейм и Посольскую Избу. Изначально на корону претендовали два князя, именитые да богатые. Великий гетман Малых Прилужан, князь Януш, герба Белый Орел, да Жигомонт, князь Таращанский. В первого многие верили, что крепкой рукой соседей приструнит — кочевников из-за Стрыпы, рыцарей-волков из Зейцльберга, хитрющих вельмож Султаната, которые в открытую выступать пока не решались, но интриги плели, не уставая. Зато второй обещал свободы самые разнообразные — и податей меньше, и вольности ремесленному с купеческим сословиям, и отмену Контрамации, что особенно восхищало выговчан и прочих великолужичанских горожан, почитавших старинный закон, ущемлявший в определенной мере права магиков, обидным и унизительным.

Впервые за последние сорок лет собралась Посольская Изба, впервые за сорок лет взглянули друг на друга шляхтичи Малых и Великих Прилужан не как на братьев, а как на соперников. Орали друг на друга, спорили до хрипоты, пытаясь отыскать истину на дне кружки с горелкой. Чем ближе ко дню элекции, тем сильнее кипели страсти. Шли в ход кулаки и сабли. Выборные из Малых Прилужан отличались большей горячностью, зато их великолужичанские собратья одолевали числом, да и Выгов стоял не на севере, а на юге. Грызлись меж собой князья, грызлись полковники и наместники, да и мелкопоместные им ни в чем не уступали. Великие гетманы то подкупали шляхту, то запугивали, то убеждали. В противостояние ввязались даже церковники, чего не было в Прилужанах уже лет триста. Митрополит выговский Богумил Годзелка просил Господа помочь князю Янушу Уховецкому, чем вызвал гнев таращанских и терновских иерархов.

Казалось, в Выгове развернется нешуточная борьба. Поговаривали, что Купищанский князь и польный гетман Малых Прилужан, пан Чеслав, стягивает к столице верные ему хэвры наемников, которые за звонкую монету не остановятся ни перед чем. Но их опередили.

В один прекрасный — а честнее сказать ужасный — день Выгов потрясло страшное известие. Великий гетман Великих Прилужан, пан Жигомонт Скула, скончался в своем городском доме. Умер в страшных мучениях и судорогах, посинев лицом и пуская пену изо рта, что позволило честным горожанам заподозрить возможное отравление народного любимца и первейшего претендента на престол. Как такое могло случиться, каким путем проник злоумышленник в дом великого гетмана, не знал никто. Но охотно обвинили подсылов от малолужичанских князей. Хотя, если бы подумали, то сообразили — северяне привычнее к саблям, чем к отраве. Но когда разгоряченные трагическим известием шляхтичи успевали глубоко задуматься?

Великолужичане, наводнившие в преддверии элекции город, встали на дыбы и закусили удила. По шинкам прокатилась череда драк — поначалу рукопашных, но к исходу второго дня и с применением оружия. Мещане и купцы начали отказывать в жилье шляхтичам, прибывшим на Сейм из Малых Прилужан. В окна городских домов вывешивались флаги с изображением Золотого Пардуса. Одежду горожан тоже все чаще и чаще украшали ленточки и шарфы ярко-желтого цвета. К слову сказать, бакалейщики, должно быть, немало озолотились на продаже символов борьбы с ненавистными малолужичанами.

Пан Зджислав Куфар запаниковал и послал гонца навстречу приближающемуся к Выгову князю Янушу, предлагая тому чуть-чуть задержаться и переждать накал страстей где-нибудь поблизости в замке верного магната. Януш, хоть и отличался отменной храбростью, а все же отсутствием рассудительности никогда не страдал. Судьбу решил не испытывать. Повременил со въездом в город.

Тем временем, поспевая к намеченному сроку, в Выгов начали прибывать собранные по всем Малым Прилужанам отряды. Полковники Берестянки и Крыкова, Крапивни и Жеребков, Мельни и Нападовки расстарались вовсю. Прислали людей преданных и надежно обученных. Правда, скандальных и слегка буйноватых.

Местные слегка приутихли. Не подавили гнев и возмущение, но затаили их.

Продолжали подъезжать и выбранные на малых Сеймиках электоры.

Пан Зджислав и пан Чеслав вздохнули спокойнее.

И тут ворвался в Выгов конный отряд. В полдень примчался, как гром среди ясного неба. Во главе на взмыленном коне скакал грозинецкий князь Зьмитрок, вассал и данник прилужанского королевства. С ними паны Адолик Шэрань, воевода Скочинский пан Тадеуш герба Крынка, паны Пятур Церуш и Ярема Вовк. В числе прочих высокий широкоплечий пан с лицом, закрытым шелковой полумаской.

Они пронеслись по улицам, заставляя шарахаться и прижиматься к стенам случайных прохожих, и остановились на главной площади столицы. Князь Зьмитрок потребовал немедленного сбора Сената. Когда собрались недовольные наглостью пана именитого и вельможного, но все-таки подчиненного местным лужичанам, собрались князья, магнаты, гетманы и церковники, грозинецкий князь на пару с Адоликом Шэранем вывел в зал шляхтича в маске. Послышались возмущенные возгласы, свист и топот ног. Тогда пан сорвал маску, обнажив лицо, обезображенное буграми и язвами. То ли черная оспа, то ли проказа.

Только по голосу опознали сенаторы старого знакомого — пана Юстына Далоня, терновского князя и воеводу.

Пан Юстын заговорил. Его речь, которую летописцы, дружно, как один, пообещали внести в скрижали истории, а все слушавшие прозвали судьбоносной. Поведал он о грядущей череде убийств, среди которых отравление пана Жигомонта Скулы — только начало; и о попытках устранить его, пана Юстына Далоня, преданного сподвижника великолужичанского гетмана; и о хэврах убийц и грабителей, тайно привезенных в Выгов с северных рубежей; и о замученных в подземельях и пыточных шляхтичах, которые отказались голосовать за пана Януша; и о приготовленных к вывозу из столицы целых караванах, груженных сундуками с золотом. Суть его слов сводилась к следующему — чужаки, люди, мыслящие иначе, хотят навязать нам свою волю, свое, непривычное и дикое, видение мира. Ужели вольный человек, хозяин родимой земли, пойдет на поводу пришлых комедиантов? Кто согласен признать себя быдлом и баранами, тот, конечно, проголосует за малолужичанского князя Януша, но свободомыслящий человек, имеющий гордость и чувство собственного достоинства, выберет короля, который обеспечит шляхетские вольности и сытую, достойную жизнь каждому, включая городских мещан и сельских кметей.

Закончил пан Юстын ставшим уже обыденным выкриком с городских улиц и площадей: «Нам нет числа, сломим силы зла!»

Сенаторы, за исключением редких отщепенцев, на которых не обращали внимания, как на слабоумных изгоев, рукоплескал его речи стоя.

В тот же вечер пан Юстын, пан Зьмитрок, пан Адолик Шэрань, паны Тадеуш, Пятур и Ярема Вовк вышли на городскую площадь, запруженную народом. Терновский князь повторил речь в присутствии большей части выговских горожан и приезжих электоров из Великих Прилужан.

И слова пана Юстына благодатно отозвались в ушах слушателей.

Забыв о сословных различиях, мещане и шляхта повторяли куски из речи нового властителя умов.

— НАМ НЕТ ЧИСЛА, СЛОМИМ СИЛЫ ЗЛА!!!

— ВЕРЮ — СУМЕЕМ, ЗНАЮ — ОДОЛЕЕМ!!!

— ЛЖИ — НЕТ!!! МОШЕННИКАМ — НЕТ!!! ВОТ НАШ ОТВЕТ!!!

Люди не расходились по домам до утра. Жгли костры на рыночной площади. Пели и пили, веселились и спорили. Бранили малолужичан и тут же жалели их, сирых и скудных умишком, обманутых разбойниками-князьями.

На рассвете оказалось, что польный гетман Малых Прилужан, пан Чеслав Купищанский, погиб, свалившись с лошади и ударившись головой о брусчатку. Не повезло. Бывает. Утверждали, будто его конь шарахнулся, испугавшись факелов в руках горожан. Но малолужичане знали — пана Чеслова из седла и гвоздодером не выковырнешь. Не мог он упасть, будто зеленый новичок. К слову сказать, свидетелей падения польного гетмана никто с той поры не видел.

Столпившиеся на главной площади, перед зданием королевского дворца и Сената, горожане потребовали немедленного начала Элекции. Им было наплевать — прибыли все выборные шляхтичи из Малых Прилужан, Заливанщина и Хорова или нет.

— Контрамации — нет!!! Мы — не быдло, мы — не козлы! — на распев выкрикивали выговчане, не слушая даже увещеваний вышедшего к пастве митрополита Богумила Годзелки.

Маршалку пану Вежеславу Рало пришлось объявить собрание Посольской Избы открытым.

Толпа в ожидании результатов элекции орала так, что их выкрики отчетливо слышались в зале собраний, и, поощряемая наиболее неистовыми врагами князя Януша, несколько раз пыталась ворваться в Сенат. Только цепь из двух сотен выговских гусар защищала электоров от прямого волеизъявления народа.

— Юстын — да! Юстын — король! Да! Да! Да-да-да! Юстын — король!

Элекция завершилась очень быстро. Такого не случалось в Прилужанах даже в лучшие годы. Во всяком случае, ни в одной летописи не упоминалось, что, начавши споры спозаранку, завершали их выбором законного короля уже к полудню того же дня.

Пан Юстын Далонь, князь Терновский, стал королем Великих и Малых Прилужан, заступником Морян и владыкой Грозинецкого княжества.

Малолужичанские электоры и сочувствующая шляхта разбежались, очертя голову, или спрятались до лучших времен. Никто не хотел навлекать гнев толпы на свою голову. Лишь немногие, такие, как пан Цециль Вожик — непревзойденный мастер сабли, покидали город, сохранив бело-голубые ленточки. Отряды, прибывшие по приказу пана Чеслава, разоружили и выставили за ворота. Их даже не били. Победивший великолужичанин великодушен и справедлив. Так, попинали чуток для острастки, отобрали серебро и мало-мальски ценные вещи.

Богумил Годзелка, митрополит выговский, патриарх Великих и Малых Прилужан, скинул на пол и растоптал ногами клобук главы церкви. А потом исчез из столицы. По приказу нового подскарбия — Зьмитрока Грозинецкого — его искали, намереваясь арестовать, но старый лис надежно залег на дно.

В Выгове утвердилась новая власть, обещавшая всевозможные свободы и неисчислимые богатства каждому, начиная от короля и заканчивая последним нищим с паперти храма Святого Анджига Страстоприимца.

Но вскоре оказалось, что радоваться рано, да и нечему, по большому счету. Сознание людей за одну ночь — да и за один месяц — не ломается. Шляхта продолжала пить и буянить, магнаты обирать селян, воры воровать, разбойники грабить, мещане совать мзду, а судьи брать её. Какое-то время, правда, все истово верили, что не грабят, а борются с наглыми северянами, явившимися погреть руки у чужого богатства, но жизнь очень скоро расставила все по своим метам. Кроме того, выяснилось, что в Желтую Ночь или чуть позже куда-то запропастилась королевская казна. Будто по воздуху вылетела. Болтали всякое. И волшбу приплетали, и похищение прилужанского золота одной из заезжих из Уховецка хэвр. находились, впрочем, и такие, кто шептался по углам, будто пропажа богатства — дело рук нового подскарбия. Грозинчан в Выгове никогда не любили, а когда Зьмитрок, вынужденный сводить концы с концами в державе, увеличил подати, всколыхнулась волна народного гнева. Если прибавить обиду хоровского воеводы — пана Адася Дэмбка, по прозванию Скорняга, который отказал столице в дешевом зерне, и недовольство малолужичан, в открытую заговоривших об отделении и предложивших князю Янушу королевскую крону, которую тот, к чести своей, не принял.

Но больше всего глупостей наделал новый великий гетман, назначенный королем Юстыном. Намереваясь приструнить ропщущие полки малолужичан, он вздумал разоружить некоторые из них, наиболее склонные к бунту. Начал, по недомыслию, с крыковских гусар. Разве могли позволить бойцы, которые с детства боролись за честь оказаться в хоругви, под знаменами которой еще дед и прадед зейцльбержцев рубили, так просто отдадут сабли кому ни попадя? Нет, крыковцы — чернокрылые гусары — взбеленились не на шутку! Посекли Тесовскую хоругвь реестровых, пошли на прорыв. Их окружили двумя полками, подтягивали уже арбалетчиков, но в спину великолужичанскому войску ударили берестянские реестровые и две сотни порубежников из-под Зубова Моста. Прорвавшиеся гусары ушли на Уховецк, где соединились с лазоревыми гусарами, местными.

Пан Твожимир без осадных машин сунуться к столице Малых Прилужан не рискнул, даже имея численное преимущество. Помнил, что и князь Януш, и новый гетман пан Симон Вочап — полководцы ему не чета. Запросил подмогу с юга. Но получил отменный нагоняй от короля. Юстын не хотел развала державы, хотел править всей страной, а не половинкой.

Но пролитая кровь так просто не забывается, а разбитого кувшина, как говорят в народе, не склеить. Установилось зыбкое равновесие — чаши весов в любой миг готовы были качнуться хоть в одну, хоть в другую строну. Стычки на границе Великих и Малых Прилужан не утихали. Горели крестьянские избы, застянки и фольварки.

Тем временем угодил в опалу слишком уж возжелавший власти над королем пан подскарбий — Зьмитрок Грозинецкий. Выгнал его Юстын на очередном заседании Сената. Выгнал с позором.

Думал его величество, что теперь, малолужичане лишились главной мишени для ненависти и попреков, и пойдут на переговоры. Грозинецкий князь многих и в Выгове бесил, не то что в Уховецке. Сам же Юстын вызвал князя Януша на переговоры, предложил миром утрясти все разногласия и сохранить державу сильной и единой. Даже новую фразу, сразу ушедшую гулять в толпу, выдумал: «Мести не будет!» Тем самым он хотел сказать, что великолужичане не будут пенять северным братьям за их заблуждения, вольные или невольные. Готовы понять и простить, протянуть руку дружбы.

Король собрал малое посольство – только он сам, в сопровождении телохранителей да лекаря из далекого Руттердаха, Каспера Штюца, ибо чувствовал себя его величество неважнецки. Недуг, принесший жалость толпы и желанную корону, подтачивал, изнурял его некогда крепкое тело.

Не успел король Юстын отъехать на север о Выгова и десятка поприщ, как нагнала его страшная весть. Десять полков грозинецких драгун переправились через Лугу, прорвали рубеж в трех местах — у Зубова Моста, двадцать верст севернее и десять верст южнее — и ударили в стык между разрозненными отрядами гетмана Вочапа и великолужичанскими хоругвями. Южная группа полков сходу захватила Крапивню — один из самых важных стратегических пунктов Малых Прилужан. Центральная — та, что переправлялась у самого Зубова Моста — пошла прямиком на Уховецк, но, хвала Господу, завязла в сражениях с Жеребковскими и Нападовскими реестровыми, которые терпели значительные потери, но постоянно тревожили врага, растаскивали его силы и внимание. Северная группа — к слову сказать, самая сильная, из четырех полков, два из которых по сообщениям разведки оказались гвардейскими, — устремилась на Берестянку, на соединение с войсками великого герцога Адаухта — правителя Зейцльберга, который прямое участие в разразившейся войне отрицал, но послов лужичанских принимать наотрез отказывался.

Путешествующий скрытно король едва не угодил в плен к драгунам Бжезувского полка под командованием Владзика Переступы — верного пса и правой руки князя Зьмитрока. Малое посольство настигли у монастыря Святого Лукьяна Бессребреника — вне всякого сомнения, по чье-то предательской наводке — и угодить бы Юстыну в плен, а то и принять смерть от рук грозинчан, но замыслы врагов совершенно случайно раскрыли малолужичанские шляхтичи из летучего отряда пана Цециля Вожика. Да-да... Того самого, что некогда так начудил в лучшем выговском шинке «Желтый гусар», то стал «невъездным» в столицу королевства. Несмотря на нелюбовь к новой власти, пан Цециль пришел на выручку, и вместе с телохранителями короля они продержались до подхода Выговской гусарской хоругви.

Таким образом, его королевское величество пан Юстын герба Далонь, князь Терновский, правитель Великих и Малых Прилужан, заступник Морян, продолжал путь на север к условленному месту встречи с князем Янушем. Он твердо вознамерился помирить северную и южную части королевства и не собирался отступать. Гусарский полковник пан Малах Сивоконь настоял на охране из двух десятков своих лучших бойцов взамен телохранителей погибших или получивших тяжкие ранения в бою у монастыря Святого Лукьяна.

Две седмицы пробивались они сквозь снежные заносы. Шли скрытно, опасаясь теперь все встречных-поперечных — и малолужичан, и захватчиков. Высылали охранение и разъезды, огибали городища и застянки. Ночевали в лесу, тщательно пряча огни костров за еловым лапником.

И вот, наконец, Ушица. В десяти верстах ниже по течению должен стоять небольшой городок, известный по осеннему торжищу и паромной переправе, без которой в теплое время года через быструю реку не перебраться.

Пан Марциян герба Обкас, заменивший погибшего Раджислава Матыку, на должности старшего телохранителя, прищурился, взглянул из-под ладони на закат.

— Где-то тут должны нас ждать. Место приметное. Вон, на излучине, сосна раздвоенная. В половине версты холм должен быть безлесый...

— Гляди, пан, чтобы за холмом полсотни арбалетчиков не нашлось, — гусарский хорунжий Рочеслав Кжиж обломал ледышку с левого уса, потер красный нос, обломал с правого.

— Ничего мои разведчики не обнаружили, — надулся, как мышь на крупу Марциян. — Но, ежели тебе так хочется, вельможный пан, своих ещё отправь полюбопытствовать.

— И отправлю, — буркнул гусар. — Вы один раз уже...

— Тише, тише, друзья мои, — голосом негромким, но твёрдым прервал их спор король. — К чему вечно подозревать друг друга? Ведь все мы — лужичане. Все мы — братья. Глядите, встречают нас.

Юстын меховой рукавицей указал на излучину Ушицы. Там, из-за вздыбленного охряно-желтого обрыва по промерзшей на добрых две пяди реки на рысях выехала дюжина всадников. Лазоревые кунтуши и белые крылья — уховецкие гусары. Впереди два пана — сущие великаны. Косая сажень в плечах, кони — соловый и светло-серый — кряхтят от натуги. Даже за два полета стрелы трудно не узнать князя Януша Уховецкого и его давнего соратника и друга — одноглазого пана Свиязя герба Торба, ставшего полковником лазоревых гусар взамен плененного великолужичанами Барыса Коло.

Малолужичане приближались открыто, не выказывая опаски, хотя были в меньшинстве. Но и Марциян, и Рочеслав не сомневались, что старые хитрые лисы на рожон не полезут, а тыл свой прикроют всенепременнейше. Не зря же в числе встречавших Юстына не было пана Тажаса Черногузка из нападовской шляхты. Он-то наверняка и занят скрытым наблюдением, расстановкой постов и засад, которые позволят создать впечатление, что гостей с юга принимают радушно и безбоязненно, хотя и без подобострастия.

И все-таки старший телохранитель оглянулся на своих. Пятеро уже взвели легкие арбалеты, пряча их под полами плащей. Гусары же Рочеслава Кжижа застыли, как на параде. Усы вперед, ладони на рукоятках сабель.

Король приосанился, легонько тронул шпорою гнедого красавца-жеребца, опережая спутников на несколько шагов. Он тоже знал толк в шляхетском вежестве и злоупотреблять властью и положением не собирался.

За двадцать саженей до великолужичан лазоревые гусары остановились, как вкопанные. Продолжали рысить лишь Януш и Свиязь. Но вскоре и они натянули поводья. Учтиво поклонились, приложив ладони к груди. Пан Юстын ответил им, отстав лишь на мгновение.

— Поздорову вам, панове, — звучно произнес он, отделяя слова друг от друга. — Рад встрече.

— Поздорову и тебе, твое величество, — отозвался пан Януш, так же делая паузы между словами, но совсем по другой причине. Поговаривали, он с трудом обходился без крепкого словца, а потому в благородном обществе казался косноязыким, хотя на поле брани успевал командовать и не запинался. — Не думал я, что вот так встретимся. Но уж лучше так, чем никак. Как сказал...

Свиязь Торба тихонько подтолкнул князя локтем. Когда пан Януш принимался цитировать поэтов или «Деяния Святых», его кунштюки вспоминали долго. Беда в том, что с хохотом вспоминали, ибо его светлость всегда умудрялся в речи так напутать, что, услыхав его, лешак лоб о сосну расшибить мог от хохота.

— А? — повернулся к товарищу владыка Уховецка. Потер переносицу, сообразил что-то, кивнул. — Хочу пригласить твое величество... Тут недалече, на заливанщинском тракте, шинок с постоялым двором. Хозяин там не больно разговорчивый. Можете там жить... — Он с сомнением окинул довольно внушительную кавалькаду взглядом. — Если поместитесь. Зато обогреться-обсушиться можно. Опять же помыться... А после и поговорить. Есть нам о чём поговорить

— Это так, — кивнул Юстын. — Поговорить нам о многом надо. Судьба державы в наших руках. Я принимаю твое приглашение, князь.

— Тогда поехали. Дотемна как раз успеем.

Януш махнул рукой, указывая направление. Первым развернул коня. Король последовал за ним, все остальные почтительно отстали, наблюдая, как негромко переговариваясь на ходу, едут два недавних соперника по элекции, люди, за которыми, не задумываясь, пойдут и Великие, и Малые Прилужаны.

Пан Свиязь Торба чуть слышно бурчал под нос, по давней привычке вслух прикидывая — получится ли сговориться Янушу и Юстыну, сможет ли держава, некогда сильная и богатая, вновь стать единой, отбросить внешнего врага, покончить с внутренними дрязгами. Но даже если правителям удастся прийти к соглашению, что делать простым людям? И шляхтичам, и простолюдинам. Ведь за истекшие полгода малолужичане с великолужичанами столько гадостей успели друг про друга наговорить, сколько, поди, лет за двести-триста минувших не выходило. Не секрет, что многие друзья рассорились до гробовой доски, поддерживая каждый свой лагерь. И как теперь быть? Что делать? А ещё — где золото искать для войны с Грозином и Зейцльбергом? Война — дело дорогостоящее. На одной отваге и задоре не ускачешь. Нужен провиант для бойцов и фураж для коней. Нужно обмундирование, сабли, арбалеты, стрелы, сбруя... В общем, как ни хотелось старому вояке видеть мир, тишь да благодать, он до конца не верил в осуществление мечты.

А когда одноглазый великан обернулся, чтобы глянуть на жемчужно-алое закатное небо, ему показалось, будто над обрывом увидал он простоволосую бабу, длиннющую и худую. Хоть и против света, а костистое лицо с острым носом и перекошенными в злобной улыбке губами, он разглядел, будто ярдом стояла. В сверкающих глазах Мары таилась бесшабашная радость, как у отчаянного рубаки, галопирующего в атаку пред конным строем. А потом она подняла руку и взмахнула красным платком...

Пан Торба быстро отвел глаза и сотворил знамение. Смерти он не боялся. Давно уже не боялся. Просто очень хотел дожить до мира и спокойствия в королевстве.

Глава 1

Глава первая,

из которой читатель узнает о судьбе Богорадовки и её обитателей, а так же становится свидетелем встречи старых знакомых и наблюдает за не вполне обычным способом исцелять тяжело раненных.

Копыта семи коней мерно ударяли в промерзшую землю. Пять под седлом и два вьючных. Рыхлый снег, укутавший дорогу, глушил все звуки, как пуховая перина. Только стайка ореховок, напуганная путниками, взлетела с разлапистой сосны, которая стояла немного в стороне от прочих. Наст под нею покрывали остатки шишек и сбитая хвоя.

— Недалече уже, — со смесью радости и тревоги промолвил молодой воин в лихо заломленной на ухо волчьей шапке, из-под которой выбивался светло-русый чуб. — Сейчас за поворотом опушка, дрын мне в коленку! А там и Богорадовка!

— Т-т-ты тише будь, Хватан, — сурово покосился на него едущий впереди черноусый шляхтич с неровным шрамом — от виска до края верхней губы — через щеку. И вновь уставился на дорогу.

Их спутники, отставшие на пять-шесть шагов, переглянулись. Здоровенный мужик в распахнутой овчиной шубе сочувственно вздохнул и поправил лежащую поперек седла огромную мочугу — дубину, которую в Прилужанах делали из цельного ствола молодого дубка, заталкивая осколки кремня в порезы на коре еще живого дерева. А помятого вида шляхтич в кожушке мехом внутрь поверх жупана потер нос, похожий на молодую репку, да к тому же и покрасневший на морозе, и, наклонившись к пятому всаднику — молодому парню со светлой редкой бородкой — прошептал:

— Совсем извелся пан Войцек. Аж с лица никакой. Переживает...

— Ты бы не переживал, пан Юржик? — ответил парень. — Возвращаться домой, когда знаешь, что дом спалили проклятые зейцльбержцы...

— Эка ты заговорил, Ендрек! — покачал головой шляхтич. — А давно они тебе роднее были, чем свои лужичане?

— Никогда не были! Сколько можно меня подкалывать? Что мне еще сделать, чтобы поверил ты, будто я с вами навеки?

— Да ладно, ладно. — Пан Юржик потупил зеленые глаза, похлопал по шее буланого коня. — Наш ты, наш. Не будь я гербовый пан Бутля из-под Семецка. Ты ж чародей реестровый Богорадовской сотни. Я помню.

Ендрек поджал губы и отвернулся. Скоро год, как он вместе с походниками из отряда Богорадовского сотника Войцека Шпары блуждал по землям Прилужанского — то с север на юг, а теперь вот с юга на север. Вместе мерз, вместе голодал, вместе кровь проливал и товарищей убитых хоронил. Ну, вроде бы, пора поверить, что студент-медикус, покинувший Руттердахскую Академию как раз перед прошлогодней элекцией, свой в доску, что свобода и целостность родины важнее, чем глупые споры между князьями и гетманами, а нет-нет да прорывалось наружу недоверие северян к уроженцу стольного Выгова.

К слову сказать, зачастую взаимное, особенно в последние годы. Но не высказывать же обиду пану Бутле, который на язык злой, но жизнь за товарищей-односумов отдать готов? Лучше уж молча пялиться на заснеженный лес. И размышлять, какой же клин между подданными королевства Прилужанского вбили недавние выборы короля. С одной стороны, вроде бы как восторжествовала справедливость, но с другой — вторую ведь половину державы несправедливо обидели. Как только не костерили малолужичан в Выгове стольном, да в Тернове, да в Тараще. Чего только не рассказывали. Все, мол, до единого головорезы. Человека жизни лишить им, что великолужичанину водички попить перед сном.

Поначалу Ендрек опасался своих невольных спутников, с которым отправился в странное путешествие с севера на юг. Но, уже миновав Выгов, на подступах к Хоровскому воеводству, студент-медикус уяснил для себя, что умереть готов за товарищей по отряду. И они за него тоже. Не зря же и в замок пана Шэраня пробирались, чтобы его вызволить, и с рошиорами рубились у шинка, что некогда принадлежал Лексе, их нынешнему верному спутнику и другу. Да и после в скольких сшибках и баталиях вместе были — не перечислить. И с кочевниками дрались, и от волчьей стаи уходили, и с драгунами грозинецкими схлестнуться довелось. И всё время держались друг дружки, что называется — один за всех и все за одного.

И сейчас Едрек готов был с кулаками, а то и с саблей, кинуться на того великолужичанина, кто заявил бы ему в глаза, будто обитатели Уховецка и окрестных земель — тупое быдло, необразованное и неотёсанное, способное лишь горелку хлестать, песни по шинкам горланить да саблями махать. На самом деле, малолужичане за державу болеют едва ли не больше, чем мнящие себя утончёнными да благородными панами выговцы, и уж всяко больше, чем учёные ребята, получившие образование на родительские денежки в Руттердахе да в Зейцльберге. Вообще медикус сделал для себя вывод, что любить Родину проще издалека, желательно из сытой обеспеченной заграницы, а гораздо труднее ежедневно и ежечасно защищать её с оружием в руках или работать, несмотря на заливающий глаза солёный пот, в рудниках, каменоломнях, плавильных мастерских, кузнях, сеять и жать хлеб, разводить коней, сплавлять лес по Стрыпе и Луге... Да мало ли достойных дел найдется! Дел, а не пустой болтовни о корнях, славных предках и грядущем предназначении Прилужанского королевства. И теперь Ендрек часто ловил себя на мысли, что хотел бы остаток жизни провести здесь, на севере, где люди не рассуждают, а борются и побеждают.

Лес закончился неожиданно.

Нет, местный житель, возможно и догадался бы о близости опушки по изменениям в подлеске, по направлению тянущихся к солнцу ветвей. Но для горожанина, каким, несмотря на странствия, был и оставался Ендрек, эта наука оставалась тайной за семью печатями. Чтобы её освоить, нужно поселиться в Богорадовке, ходить в лес по грибы да по ягоды, гулять с девками...

Кстати, о Богорадовке.

Медикус приподнялся в стременах, предполагая увидеть небольшой порубежный городок, наподобие тех, в которые они не один раз попадали, пробираясь югом Великих Прилужан, вдоль могучей реки Стрыпы. Вал, увенчанный изгородью из толстых кольев с заборолом поверх, чтобы выглядывать возможного врага. Пара бревенчатых башен, на одной из которых всегда хранится запас сухих дров и несколько запечатанных кувшинов с маслом — подать сигнал соседям, а те уж донесут весть о вторжении чужаков до Берестянки, где стоял полк реестровых, которыми раньше командовал пан Симон Вочап, ставший ныне польным гетманом Малых Прилужан. Задача порубежного городка, если начнётся война, продержаться до подхода основных сил, связать захватчиков — будь то черножупанные грозинецкие драгуны или зейцльбержские рыцари в белых накидках с гербом — чёрным ястребом. Представлял себе Ендрек и небольшую рыночную площадь, и двухэтажные беленые домики с красными петухами на ставнях.

Ничего этого не было.

То есть, конечно, частокол остался. Кое-где поверх заснеженного вала. Там наклонился внутрь, здесь — наружу, а местами исчез вовсе, как корова языком слизала. Рядом с проломленными брешами брёвна обуглились и резко выделялись на снегу чернотой. Не иначе поработали вражеские чародеи. Ендрек видел однажды, как расправлялся с укреплениями южного порубежного городища под названием Жорнище колдун-ренегат Мржек, а потому вполне мог представить, как проходил штурм. Только кочевники-аранки намеревались вволю пограбить, а те, кто явился с огнём и мечом Богорадовку, стремились устрашить. Городок сравняли с землёй. От домов остались груды битого кирпича да горелые деревяшки, заметённые всё тем же снегом. Улицы и переулки угадывались по закопчённым печным трубам, которые тянулись к небу, будто пальцы мертвецов. Да так оно, собственно и было. Мёртвый город, город-покойник, город — славный воин, павший в неравном бою, но не отступивший.

Всё это Ендрек заметил и осознал за долю мгновения. Сердце его наполнилось болью и состраданием к людям, которых он не знал. Но у пана Войцека Шпары, ещё прошлой зимой служившего Богорадовским сотником, и у Хватана, урядника его сотни, здесь оставались друзья и родные.

Пан Войцек не застонал, не стал ругаться и проклинать зейцльбержцев, как поступили бы на его месте многие шляхтичи. Он побелел лицом, сцепил зубы, отчего на щеках вздулись бугристые желваки, и ударил коня шпорами. Хватан отстал от него не больше, чем на половину конского корпуса.

— Ох, ты ж, ёлкина моталка, — пробормотал пан Бутля. — Погнали за ними, что ли?

Студиозус кивнул и они порысили следом за порубежниками. Лекса отстал, озираясь по сторонам. Ендрек знал, кого он выглядывает. Возвращаясь с юга по хоровскому тракту пару месяцев назад, отряд пана Шпары отбил у волчьей стаи маленького лешачка. Леса прилужанские издавна давали приют этим тварям, которых кое-кто считал нечистью, но, если разобраться, лесовики с лешачихами, водяные с водяницами, полевики с поляницами и прочие существа не ворожили и не напускали порчу. Жили себе, кормились, спаривались, растили потомство так же, как волки и медведи, зубры и туры, вепри и дикие кони-тарпаны. А то, что напоминали обликом людей, только здоровенных, головы на две превосходящих самого высокого воина, волосатых и бессловесных — издревле люди говорили, мол, леший нем, но голосист, то есть поорать любит, но ни слова по-людски выговорить не в состоянии, — так на то есть промысел Господний.

Мало ли каких тварей Он создал и с какой целью выпустил в леса, моря, горы, реки? Зачем, скажем, нужна пичуга лесная — соловей, например? Услаждать прекрасным пением слух влюблённых полуночников? Вот уж вряд ли... А мотыльки или кузнечики? Зачем они нужны? Никто не знал, хотя предположения строились всякие. Но не могло того быть, чтобы Господь, в мудрости своей создал бесполезную тварь. Просто разум человеческий слишком скуден пока ещё и не в силах постичь Божий замысел.

Так и лешаки. Живут себе и живут. А для чего, какая с них польза? Вот Хватан утверждал, что никакой — лучше обходить десятой дорогой. Как и змею-полоза. Убивать, вроде не за что и не для чего, а в руки брать противно. Зато пан Юржик Бутля, что родом из-под Семецка, грозился собственными руками свернуть шею каждому, кто вздумает плохо отзываться о лесовиках, не говоря уже о попытке причинить им вред. Его, раненого, уставшего, замерзающего в зимнем лесу, старый леший вывел к лагерным огням выговского гусарского полка и тем самым не только жизнь спас, но и позволил выручить друзей-односумов, погибающих в неравном бою с бжезувскими драгунами. Так же и Лекса привязался всем сердцем к маленькому лешачонку. Кормил его, устраивал на ночлег у костра, учил всяким хитрым штукам, которые, следует признать, полузверь-получеловек схватывал на лету. Бывший шинкарь доказывал всем, что Плешка, как прозвали лешачонка за большую залысину на ноге — след от волчьих клыков, понимает его слова.

Когда отряд ехал по лесу, Плешка редко бежал рядом со всеми. Уходил в лес, сам себе находил кое-какой прокорм, развлекался по-своему, по-звериному. А как въезжали к городу или застянку, мчался со всех ног к Лексе, тот накидывал ему на плечи старый, латанный-перелатанный, кожушок, а на голову — лохматую шапку-кучму. Так лешачонока запросто принимали за сельского мальчишку, слегка диковатого и чумазого.

Вот и сейчас Плешка с радостным «гуканьем» выбежал из заснеженных кустов, не потревожив ни единой веточки, помчался по снеговой целине скользящим шагом, слегка раскачиваясь на бегу. Ендрека всегда поражало, как молодой лесовик умудряется не отставать от рысящего широким махом коня. Зверь быстро приближался, но саженей за пятьдесят до богорадовской огорожи остановился, так решительно, что поднял тучу рыхлого снега, попятился и дальше не сделал ни шагу, несмотря на уговоры бывшего шинкаря.

Всё это Ендрек видел, уже проезжая через проём, где одна створка ворот висела на покорёженной петле, а вторая и вовсе валялась в нескольких шагах. Пан Войцек гнал вороного, не останавливаясь, к одному ему известной цели. Хватан, закаменев лицом, сжав губы в узкую полоску, спешил за ним. Пан Юржик и медикус сильно отстали, поскольку успевали посмотреть по сторонам.

Да, Богорадовка стояла насмерть. Ендрек смутно помнил рассказы, слышанные им ещё в отряде пана Цециля Вожика, как через Лугу рванулись отряды рыцарей-волков из Зейцльберга и городок встал на их пути. Бились тогда не только сотня порубежников, но и все жители, кто мог держать в руках оружие. Бились долго и упорно, задержав продвижение неприятеля, но, в конце концов, не устояли против силы, многократно превосходящей. Уже после, примчавшееся из Берестянки подкрепление выбило захватчиков, но две штурма подряд на пользу городку не пошли.

Пан Войцек спешился у развалин дома, от которого, что называется, камня на камне не осталось. Кое-где, на грудах битого камня сквозь снеговой покров проглядывали осколки красной черепицы.

Спешился и упал на колени, сжав ладонями виски.

Таким Богорадовского сотника Ендрек ещё не видел. Первым побуждением было — кинуться к командиру, утешить, поддержать. Парень даже дернулся, чтобы спрыгнуть с коня, но пан Юржик, сделав страшное лицо, удержал его, а после, схватив за рукав, зашептал в ухо:

— Не мешай, не мешай... Иногда даже добрым словом можно помешать, даже от чистого сердца. Есть такое горе, которое должно в груди само перекипеть, без вмешательства. Ты же помнишь, кто у Меченого здесь оставался...

Конечно, Ендрек помнил. Сколько раз порубежники из сотни пана Войцека, прозванного Меченым, за корявый шрам на щеке, оставленные зейцльбержским моргенштерном, Грай и Хватан, у походного костра рассказывали историю своего командира. В раннем детстве он лишился родителей, погибших в городище Ракитное, где пан Игнац Шпара служил сотником, когда рыцари-волки в который раз пересекли Лугу. Самого Войцека, четырехлетнего малыша, спасла нянька Граджина, спрятав в погребе. Спасла, а потом растила, став ему почти что матерью. Так и жила она при пане сотнике до прошлого лета, теперь уже воспитывая его дочь, Боженку, чья мать умерла при родах. Семью свою, вернее, то, что от неё осталось, пан Войцек любил до безумия и очень страдал в разлуке. И вот, вернувшись к родному порогу, нашёл и дом разрушенным.

— Ничего, ничего... — продолжал шептать пан Юржик. — За всех отомстим, всё им припомним. Каждую смерть, каждую каплю крови. Каждую слезинку...

Подоспел отставший Лекса и теперь сидел в седле, скорбно понурившись. На лицо сущая деревенщина, шинкарь из-под Хорова, обладал быстрым умом и тут же догадался, что же происходит.

Хватан, сдерживая пляшущего коня, кусал губы. У него тоже оставались в Богорадовке родные — отец, мать, женатые уже братья, сестра... Но даже если молодой порубежник, недавно удостоенный шляхетского звания самим королём Юстыном, и потерял всех родных, у него оставалась любимая девушка — Ганнуся из семейства Беласцей, с которой они уже сговорились о свадьбе, как только закончится смутное для державы время.

Наконец, пан Войцек поднялся на ноги. Плечи его поникли, как от непосильного груза. Когда-то пан Юржик назвал мнимую казну, которую они везли из Выгова на юг, окаянным грузом, обузой, что приносит лишь горе, смерти и беды. Сейчас же Ендреку показалось, что все игры князей и гетманов, которые привели Прилужанское королевство к расколу и войне, это и есть окаянный груз. Тяжесть, что грозит расплющить не имущих власть, не богачей и царедворцев, а простых людей, на которых, если разобраться и держится государство. Реестровых, порубежников, земледельцев, ремесленников, рыбаков, охотников, купцов. Тех, кто сейчас задуренные сладкоречивыми посулами бились друг с другом, вместо того чтобы объединить силы, вышибить чужаков и обустраивать жизнь так, как хочется им самим. В каком-то смысле окаянный груз навалился на все королевство... Трудно сказать, о том ли думал бывший сотник богорадовский или какие-то свои мысли толкались в у него в голове, но под тяжелым взглядом спрашивать как-то не хотелось.

— Н-на конь, — коротко бросил он, хватая вороного за гриву.

В этот миг охнул Лекса.

— Гляньте, кто там?!

Бывший шинкарь показывал пальцем вправо, где когда-то, по всей видимости, стояла городская управа. От здания сохранились три стенки первого этажа, на одной из которых выбитым глазом зияло закопчённое окно без ставней. Вот в этой дыре и промелькнула голова в мохнатой шапке. Чумазое лицо. Ендреку вначале показалось, что это Плешка пересилил свой страх и вошел-таки в разрушенный город, но потом медикус осознал свою ошибку. Мордашку лешачонка трудно перепутать с детским лицом, даже если мальчишка пару месяцев не умывался и жил в лесу под елью.

— Малыш, иди сюда! — выкрикнул Хватан, показывая пустые ладони. — Мы свои, порубежники!

Но зря он старался. Любая война приучает детей к осторожности, даже если в мирное время они сводили с ума матерей и бабок озорством и рискованными выходками. Одно дело забраться в чужой сад, охраняемый злющим кобелём, а совсем другое — выйти к пяти вооружённым людям, явившимся невесть откуда. Мало ли, что говорят по-нашему, по-лужичански... Разбойников хватает всякого роду-племени.

Голова в шапке исчезла, а через несколько мгновений на соседней улице замельтешила облезлая дошка.

— Ловим огольца! — выкрикнул пан Юржик и пришпорил коня.

Дальше всё смешалось в стремительную круговерть. Что-то кричал Хватан. Скакал, сорвав с головы шапку, пан Войцек. Тяжелый мерин под Лексой топал по промёрзшей земле копытами, каждое из которых не уступало по ширине глиняной миске. Ендрек скакал куда-то вместе со всеми по узким улочкам, заваленным битым камнем, черепицей, обгорелыми досками, дергая коня и раздирая ему рот удилами. Кричал. Убеждал петляющего, как заяц, мальчишку, что они — свои. В глубине разума понимал, что совершает глупость. Погоней они ещё больше пугают мальца. Если он из местных, то мог бы узнать сотника. Если бы не мчался, куда глаза глядят, не успевая оглядеться по сторонам.

Пролом в бревенчатой огороже возник неожиданно, казалось, прямо перед мордой коня. Мелькнула щуплая спина в кое-где облезшей, кое-где пропаленной дохе. Мальчишка нырнул под завал из бревен. Вспоминая, чему учил его Грай и Хватан, Ендрек отпустил повод, наклонился вперед и изо всех сил ударил буланого пятками — носить шпоры старшие товарищи по-прежнему ему не позволяли. Только всё вышло совсем не так, как рассчитывал лекарь. Вместо того, чтобы взвиться над загораживающими дорогу брёвнами, конь встал на дыбы. Парня бросило лицом в гриву, хребет больно ударил в нос, аж слёзы на глаза навернулись. От неожиданности он потерял правое стремя и следующая выходка буланого — мощный «козёл» на месте — выбросила его из седла. Хвала Господу, Пресветлому и Всеблагому, хоть ременной повод из пальцев не выпустил, а то опять Хватан сокрушался бы, мол, сколько не учи настоящим мужским умениям выговских студиозусов, никакого толку нет и быть не может.

Ендрек ударился плечом о бревно. Выругался сквозь зубы, попытался подтянуть к себе буланого, чтобы вернуться в седло. Конь пятился, приседал на круп и косил глазом. В общем, парню пришлось проваландаться довольно долг, успокаивая встревоженное животное, поправляя перекосившуюся уздечку и расправляя путлища. Когда он умудрился вскарабкаться в седло, спутников поблизости уже не было. Ендрек лишь слышал, как они перекликаются вдалеке. Уже за оградой Богорадовки. Стыдясь падения, парень не торопился их догонять, пока пан Юржик не поманил его рукой.

Оказывается, всё устроилось самым лучшим образом.

Мальчишка лет семи, может и старше, но тогда слишком худенький для своего возраста, ехал на крупе коня пана Войцека, вцепившись сотнику в пояс, и болтал, не умолкая. Не зря, всё-таки, порубежник снимал шапку. Его ли седую прядь в купе со шрамом на щеке не знали в Правобережье Луги все, от мала до велика?

Теперь мальчишка уверенно показывал дорогу.

Ендрек присмотрелся и заметил на снежном покрове цепочку следов. Да не одну. Они тянулись из леса к искалеченному городищу.

— У них там поселение в лесу. Вроде бивака войскового, — пояснил пан Юржик. — Когда зейцльбержцы Лугу перешли, пан Либоруш Пячкур погнал в лес стариков, женщин, детей. Тех из взрослых мужчин, которые по какой-то причине не захотели брать в руки оружие или просто побоялись, тоже. Даже выделил им для охраны пятерых порубежников...

Они углубились в лес. Тут тропка стала приметнее. Всё-таки поселившиеся в лесу богорадовцы часто ходили в разрушенный город. Искали уцелевшую утварь, собирали доски покрепче, кирпичи для очагов и жерди для землянок. Цепочка следов вилась вдоль замерзшего ручья. Кстати, Ендрек сам заметил место, куда женщины ходили по воду и даже слегка загордился. Вскоре потянуло дымком. Миновав густой ельник, отряд вышел на широкую поляну. Точнее, вырубку. А если подходить к описанию ещё придирчивее, то здесь, по всей видимости, была изначально поляна, которую потом расширили, вырубая крайние ряды деревьев. Брёвна пригодились для строительства навесов и загородок для скотины — коз и коров, а так же крыш над землянками.

Завидев выехавших из лесу всадников, люди, занимавшиеся каждый своим делом, прекратили работу. Крепкий, как дубовый пень, старик с седыми вислыми усами, схватился за арбалет. И вдруг бросил оружие в снег, срывая шапку.

— Пан Войцек! Командир! Дождались!

Меченый бережно ссадил мальчишку, а потом спрыгнул сам и, проваливаясь в снег по колено, кинулся навстречу старику.

— Закора?! Ты ли это?

– Я, пан сотник, я...

Они обнялись, стиснув друг друга крепко-крепко.

— Сколько ещё наших? — спросил пан Войцек.

— Шестеро нас, — отвечал десятник, отслуживший в порубежниках сорок лет. — Михей, Аксён, Поклад, Врашек да Мармуль. Аксён с Мармулём вона пробираются между баб. А троих я послал по окрестностям побродить. Чтоб чужого, значит, не подпустить. — Закора хохотнул. — Ужо они огребут у меня. Последили. Ага...

— Так мы ж свои, дядька. — Хватан спрыгнул рядом с сотником. Тоже обнял ветерана. — Потому нас и не выследишь. Мы через все Прилужаны туда прошли, а потом назад.

— А нас с ребятами пан Либоруш Пячкур отрядил следить за беженцами. Приказал строго-настрого, чтобы не вздумали соваться в драку. Ох, пан Войцек, как руки чесались... Как хотелось за сабельку схватиться...

— Ты не оправдывайся, старый, — сурово проговорил сотник. — Приказ выполнил?

— Выполнил.

— Значит, молодец.

— Ну, мы потом уже пощипали рыцарей-волков, когда с Берестянки наши ударили. Кой-кто из них думал в лесу пересидеть. Ага...

Лекса, Ендрек и пан Юржик тоже спешились и стояли, разглядывая богорадовцев, которые уже собрались, пожалуй, все до единого, обступив пана Войцека и Хватана. Толпа почти полностью состояла из женщин — старухи, молодки, девушки, девочки... Лица осунувшиеся, усталые, настороженные и удивленно-радостные одновременно. Каждая потеряла кого-то из близких. Мужья, отцы, братья, женихи защищали границу и пали в неравной схватке. Мужчин было гораздо меньше. Чуть больше десятка, если не считать названных Закорой порубежников. Пара стариков, едва-едва переставляющих ноги. Молодой священник с непокрытой головой в коричневом балахоне и старым мешком на плечах. Несколько мужчин в возрасте, но ещё не дряхлых. У этих были такие растерянные, затравленные взгляды, что Ендрек понял — это сугубо мирные люди, из тех, кому взять в руки оружие даже для защиты собственной жизни или родных и близких, задача непосильная. Когда-то он и сам был таким. Но излечился, столкнувшись с подлостью и предательством, ненавистью и жестокостью. Среди них выделялся один — тощий, плюгавый и узкоплечий, в широком берете, несмотря на морозную погоду. Он постоянно утирал нос рукавом и близоруко щурился.

— А что со всеми? Сотня погибла? — спросил пан Войцек, не решаясь всё-таки задать вопрос, который так и крутился на языке. — Пан Либоруш? Радовит?

— Сгинул Радовит... — вздохнул Закора. — Дрался он с чародеями зейцльбержскими так, что будь у нас ещё пару сведущих в волшбе, мы бы их не только остановили, но и обратно за Лугу погнали бы... А пан Либоруш. Здесь он.

— Как — здесь? — не сдержал изумления Шпара.

— Позволь, пан сотник, я поясню... — протолкался вперёд священник.

Говорил он кротким и тихим голосом, но слова выходили такой силы, что хотелось слушаться и соглашаться.

— О! — обрадовался помощи урядник. — Это — отец Мечислав. Несмотря на имя, характер имеет мирный, но упрямый. Всё, пан сотник, что ты здесь видишь... Я про порядок, если чего... Всё это его заслуга. Старый наш батюшка, отец Лукиян, не захотел из Богорадовки уходить, сказал, что сотник ему не наказ. Раненых перевязывал... Там и смерть принял. А отец Мечислав к нам после попал, уж когда реестровые из Берестянки подоспели. Сказал, негоже паству без утешения и наставления бросать. С тех пор живёт с нами, всё улаживает...

— Спасибо тебе, брат Закора, — с достоинством поблагодарил священник. Ендрек видел, что слуга Господний, если и старше его, то от силы на пару-тройку лет. — Только совсем захвалил ты меня. Я тружусь не ради похвалы, а ради людей, чтобы облегчить их беды и страдания. Тем паче, речь идёт сейчас не обо мне, а о пане Либоруше Пячкуре. Сей достойный муж, будучи сотником Богорадовским, руководил обороной городка и сражался в первых рядах, защищая стены, а после, когда враг ворвался, то бился на улице плечом к плечу с остатками порубежников и тех горожан, что решили помогать им. Последними они остались с чародеем Радовитом, когда все уже пали мёртвыми и смертельно ранеными. Спина к спине стояли. Не могли их взять сталью, но одолели силой чародейской. Радовит на месте умер, охваченный огнём, с собой утащив троих зейцльбержских колдунов, да рыцарей-волков не меньше дюжины, не считая латников и оруженосцев... — Брат Мечислав перевел дух. Пан Войцек слушал внимательно, не перебивая. Только желваки вновь вздувались на щеках и побелел бугристый шрам. — Это я всё узнал от пленных зейцльбержцев, когда Богорадовку вновь наши отбили. Пана Либоруша взяли в плен едва живым. Порубленный он был саблями да мечами, истыкан копьями да стрелами так, что живого места не осталось. Враги не могли простить такого геройства — переломали пану сотнику руки и ноги и распяли на городской площади, словно Господа нашего нечестивые язычники. Оставили умирать медленной смертью на лютом морозе. Когда Берестянский полк на плечах пеших кнехтов ворвался в город, он был ещё жив. Я сам снимал его, выдирал клещами гвозди. Сам обмыл его раны и лубки наложил. А после уж урядник Закора с товарищами подоспели, так мы его сюда перевезли.

— Так он живой? — хрипло спросил Меченый.

— Живой. Но между жизнью и смертью который день уже находится. Мы всё, что можем, делаем. Раны перевязываем, отварами поим, но лучше ему не становится. Я уже соборовал его. Но пан Либоруш силой духа, а не тела держится. В миг просветления сказал мне как-то, что хочет увидеть, как всех врагов до последнего с земли Прилужан выгонят, а потом и помирать не страшно.

— Ты проведёшь нас к нему, отец Мечислав?

— Проведу, отчего ж не провести, пан сотник. Сейчас он спит. Хочешь, дождёмся, как проснётся, хочешь, прямо сейчас отведу.

Пан Войцек подумал немного.

— Пускай спит. Я пока с людьми поговорю. И не называй меня сотником, отец Мечислав. В Богорадовке есть свой сотник, и он пока живой, хотя и недужный. На ноги поставим, ему порубежниками и командовать, до тех пор, пока на повышение не пойдёт.

— Как скажешь... — священник с почтением склонил голову, шагнул в сторону.

И тут же молчавшая доселе толпа, словно с цепи сорвалась. Люди окружили пана Войцека, глядя на него широко распахнутыми глазами, как на спасителя. У многих женщин лились беззвучные слезы. Да и вообще, здесь не шумели. Даже радость выражали молча или шёпотом.

К Хватану кинулись мать и сестра. Ендрек узнал их безошибочно — те же русые волосы, те же скулы, те же глаза. Обхватили и замерли. Да и сам бывший урядник, а ныне пан Янек герба Билозир, молчал, не проронил ни словечка. Только глаза предательски заблестели. Или это Ендреку почудилось?

Пан Войцек безошибочно выискал в толпе ещё одну женщину. Не старую ещё, даже красивую, в латаной, но чистой кацавейке и в чёрном платке. Её подпирали две девочки, лет десяти и четырнадцати. Испуганные, не по-детски серьёзные. В серых глазах плескалась надежда. Ендрек догадался, кто это.

Семья погибшего Грая. Простого, весёлого парня, который никогда не цеплялся понапрасну к неумехе-студиозусу, как, скажем, Хватан, рубился двумя руками не хуже самого Меченого, терпеть не мог запах рыбы. Он погиб, пробитый арбалетным болтом, когда «Ласточку», корабль, на котором отряд пана Войцека сплавлялся до Искороста, обстреляли драгуны пана Владзика Переступы. Он перед смертью успел шепнуть Ендреку, что в Богорадовке у него мать осталась...

Потомственный гербовый шляхтич пан Войцек Шпара, не чинясь, упал на колени пред матерью своего бойца.

— Прости, Ярына, не уберег.

— Как? — одними губами шепнула мать.

— Далеко отсюда, в Хоровском воеводстве. Из арбалета его убили. — Ярына закусила губу, но молчала. Не голосила, не плакала, не рвала на себе волосы, как поступили бы многие выговчанки. Здесь на севере женщины привыкли терять мужей и сыновей. У девочек ещё не было той выдержки и по щекам их потекли слёзы. — Мы похоронили его на кургане. Да только на правом берегу Стрыпы. Там уже чужая земля, не прилужанская. Прости, Ярына.

Мать Грая глубоко вздохнула, а потом взяла Меченого за плечи и потянула вверх.

— Встань, не дело, люди смотрят. Я же не пани какая. Разве у меня одной сын погиб? Вон их сколько вокруг нас. Наши сыны на службе коронной были. Значит, смерть славную приняли. — Она строго глянула на дочек. — Уляна, Радуся! Хватит сопли распускать. А ты вставай, пан Войцек, вставай!

Шляхтич неохотно поднялся. Ендрек понимал его смущение и желание хоть как-то искупить вину. Остальные богорадовцы пали в битве за родную землю, сражаясь с вековечным врагом. А Грай сгинул в чужедальних краях, тайно перевозя прилужанскую казну в Угорье. И втянул его в поход именно Меченый. Мог выбрать кого-нибудь другого? Мог. Но выбрал Грая.

— Мы тут тоже виноваты перед тобой, пан Войцек, — продолжала Ярына. Очевидно, среди местных вдов она пользовалась немалым уважением за твёрдость духа и упорство в борьбе с жизненными невзгодами. Все молчали, поглядывали на неё. — Когда рыцари-волки на нас попёрли, разведчики упредили сотника, вот он нас в лес и погнал. Закору с мужиками охранять приставил. Вечером дело было, темень, все бегают, суетятся. Я видела, как Граджина с Боженкой из дому выходили. И Надейка, гмырина невестка немая, с ними тоже была. Им еще, помнится, Радовит, помогал узлы выносить. А потом всю ночь сидели мы тише воды, ниже травы в лесу, огней не зажигали, чтобы бы ни светом, ни дымом себя не выдать. Утром Закора с Аксёном на разведку пошли, смотреть — что там с Богорадовкой. Да что там смотреть было, туча врагов шла, стоптала нашу сотню... А мы начали тихонько обустраиваться — детей же кормить надо было, да погреться хоть как-то. Я тогда кинулась — ан, нет Граджины. И дочки твоей, пан Войцек, тоже нет. И Надейки. Пропали все три. Как так вышло, ума не приложу. Перепуганные мы, видать, все были. Каждый за себя только и думал. Я сколько потом баб с девками спрашивала — не видели ли, не помнят ли, что случилось-то? Так что виноваты мы перед тобой...

— Н-ничего вы не виноваты, — тряхнул чубом Меченый. — Виноваты во всём лишь те князья д-да гетманы, которые державу, ранее к-крепкую, сильную и дружную, довели до войны, нищеты, горя. Это из-за них горят города и застянки, из-за них становятся жёны вдовами, а дети — сиротами. Это из-за них лучшие люди к-королевства — его соль, его цвет, его гордость — лежат порубленные и стрелами потыканные, а проходимцы всякие наживаются на войне, день ото дня б-богаче делаясь. Кому нужно было, кому выгодно клин вбить между Малыми и Великими Прилужанами? Ведь сотни лет мы жили в мире и согласии. Так долго жили, что многим уже казаться начало — не два братских народа живут в державе, а один, единый... И что же? Доигрались с элекциями, с площадями да с ленточками разноцветными? — Голос его гремел, проникая в самые отдалённые закутки сердец всех, кто слушал. И заикаться Меченый перестал, захваченный собственной горячей речью. — И как нам теперь быть? Как вернуть доверие великолужичан и самим к ним доверием проникнуться? Как противостоять напасти чужеземной, когда Зьмитрок Грозинецкий, тот самый, который сейчас драгунские полки один за другим на нашу землю бросает, совсем недавно пользовался неограниченным доверием короля Юстына и был им назначен подскарбием королевским? Как самому Юстыну верить, когда он обманом на престол взошёл? Легковерных прельстил словами о злом умысле со стороны малолужичан, об отравлении перед самой элекцией... Хотя все, кто был в моём отряде, присягнуть могут перед ликом Господа нашего, Пресветлого и Всеблагого, что лишь чародейские опыты ему личину своротили так, что даже кочевники из-за Стрыпы разбегутся, если увидят. Да рассказами о разбойниках малолужичанах, стремящихся в Выгов с тем, чтобы бить, жечь, резать, насиловать, грабить обывателей. Вольнодумным заморочил голову рассказами о вольностях шляхетских, которые якобы ущемлялись при короле Витенеже, о Контрамации, законе, что не даёт молодым людям самостоятельно выбирать себе стезю в жизни. Жадных убедил в том, что они кормят северные воеводства, то есть нас с вами. Разве может правление, начало которого ложь положила, которое на обмане замешано, чем-то хорошим закончиться?

— Что ж теперь делать, пан Войцек? — озадаченно пробормотал Закора, пятерней растирая затылок. Чувствовалось, что привыкшему к седлу да сабле порубежнику тяжело вникать в слова сотника.

— Не знаю, что делать... Боюсь я, очень боюсь, что никогда у нас уже прежней дружбы с Великими Прилужанами не будет. Как говорится, разбитого кувшина не склеить, отрезанный ломоть обратно к караваю не приставишь. Но видите ли нас, люди? Пятеро нас вернулось на север — трое малолужичан и двое великолужичан. А держимся мы вместе. Как один кулак. Один за всех и все за одного. Больше скажу вам. Был с нами ещё один спутник-односум. Кочевник-аранк. Бичкен-аскер. Он и сейчас снами был, да сабелька грозинецкая его надолго в постель уложила. Ничего, подлечится, окрепнет и сам нас найдёт. Н-найдёт, так ведь? — Оглянулся Войцек.

— Этот? — Хмыкнул пан Бутля. — Этот найдёт. Ставлю кварту горелки против перепелиного яйца.

— Вот и я говорю — найдёт, — кивнул пан Войцек. — А пока что нам надо, не дожидаясь панов гетманов, князей, магнатов да полковников, самим врагов выгонять с родной земли. И начнём, пожалуй. Коням дадим передохнуть чуток и начнём. Так, Закора?

— Начнём, пан сотник! — заулыбался старый урядник. — Как не начать? Давно руки чешутся.

Остальные порубежники избывшей сотни пана Шпары радостно закивали.

— В-вот и начнём. А вам всем, отцы-матери, вдовы-сироты, я низко кланяюсь и прошу простить за то, что до нас, кто привык саблю в руках держать, так тяжело простые истины доходят. — Он и в самом деле поклонился толпе стариков, баб и детишек в пояс, как, наверное, не кланялся никогда и никому, даже великому гетману, даже королю, насколько помнил Ендрек их встречу с кортежем его величества. — Погибших родных мы вам не вернём, врать не буду, но жизнь мирную воротить обязаны. А иначе для чего мы нужны? Для чего мужчины в Малых Прилужанах нужны, если им не по силам мирную жизнь защищать и сохранять?

Толпа негромко загудела. Пану Войцеку здесь верили, как Господу. Если сказал, что выгонит врагов, значит выгонит.

— А пока что проведите вот этого товарища моего, — Меченый указал на Ендрека, — к недужному пану Либорушу. Он — лекарь, каких поискать. Сам Каспер Штюц его умения оценил...

— Ты прости, пан Войцек, — переступил с ноги на ногу Закора. — Больно молодо он что-то выглядит... Ну, не старше нашего Хватана.

Ендрек потупился, зато порубежники, ходившие с ним в далёкий поход, расхохотались.

— Н-на юге жарко, — сказал Меченый. — Там к-кровь по жилам быстрее бежит. Хватан наш за считанные м-месяцы успел до гербового пана выслужиться. Что не слышали ещё? Н-ну, так я вам говорю. Я шутки шутить не привык, мне верить можно.

Богорадовцы охнули. И правда, не часто случается, чтобы парень уезжал летом из дому урядником порубежного войска, хорошим парнем, но простым, а вернулся на исходе зимы шляхтичем. Кое-кто из женщин бросали завистливые взгляды на мать и сестру счастливчика. В их глазах так и читалось — везёт же некоторым на ровном месте. Но Ендрек знал, как злился Хватан, получив шляхетское достоинство из рук короля, которого ненавидел всем сердцем и которого ни за какие коврижки не пошёл бы защищать, если бы не строгий приказ пана Войцека.

— Т-так вот. Медикус наш тоже за полгода из студиозуса, к-который больше по книжкам понимает да с чужих слов умничает, стал опытным лекарем. Ск-кажу вам, как на исповеди — я ему свою жизнь не раз д-доверял. А н-нужда придёт, ещё доверю. В-всё ясно?

— Всё, — кивнул Закора. — Яснее не бывает.

— Т-тогда веди Ендрека к п-пану Либорушу, а мне есть о чём с Опёнком поговорить. Ну-ка, Жаромир, иди-к-ка сюда...

Тощий узкоплечий мужичок в широком берете опасливо шагнул к сотнику.

«Так вот ты какой, Жаромир Прызба, — подумал студиозус. — Доверенное лицо самого Богумила Годзелки, митрополита Выговского, патриарха Великих и Малых Прилужан».

Впрочем, бывшего митрополита и бывшего патриарха. Пан Богумил, скрываясь от гнева новой власти, нашёл приют в маленьком монастыре Святого Лукьяна Бессребреника, где путь его незадолго до смерти и пересёкся с дорогой отряда пана Войцека. Ендрек испытывал к святому отцу двойственные чувства. С одной стороны, это по его, совместному с паном Зджиславом Куфаром, замыслу, они скитались по дорогам Прилужан, теряя товарищей и навлекая на себя бесчисленные опасности, чтобы отвлечь цепных псов Зьмитрока Грознецкого от истинной казны королевства. В каждой смерти людей, к которым парень успел привязаться, был повинен этот осанистый шляхтич-святоша с пегой бородой и орлиным взором. Но с другой стороны, именно Богумил Годзелка спас его жизнь в том злосчастном бою, когда бойцы пана Цециля Вожика малыми силами защищали монастырь от драгун Переступы. Спас, а сам погиб. И перед смертью открыл тайну, куда же, в самом деле, направили они с подскарбием золото, вывезенное из Выгова.

Пан Войцек тем временем поманил писарчука городской управы в сторонку. Потолковать, а Ендрек, повинуясь взмаху руки Закоры, пошёл следом за урядником к раненому.

Для пана Либоруша благодарные богорадовцы соорудили навес из всего, что нашли. Достаточно плотный, чтобы удерживать внутри тепло от небольшой жаровни, но и просторный, чтобы геройский сотник, не приведи Господь, не угорел по глупой случайности. Но и всё равно рядом сидела девка лет тринадцати, приставленная, чтобы следить — станет ли раненому легче или, напротив, хуже, вдруг очнется и попросит пить. Даже когда все обитатели лагеря убежали встречать вернувшегося пана Шпару, она не посмела не то, что с места сдвинуться, даже глаз отвести от бледного лица пана Либоруша.

— Ещё бы углей, — несмело попросил Ендрек, усаживаясь в изголовье высокого ложа из душистого елового лапника. — Я на раны взглянуть хочу, раскутывать придётся. Не замёрз бы.

Закора хмыкнул, но возражать или оспаривать распоряжение медикуса ему и в голову не пришло. За несколько мгновений всё устроил, как полагается. Ещё две жаровни, полные горячих углей. Тёплая вода — лекарю руки сполоснуть. Весь запас целебных снадобий, какой только нашёлся у богорадовских беженцев.

Ендрек для начала внимательно изучил содержимое мешочков и завязанных чистыми тряпочками горшочков. Небогато. Смесь еловой живицы, пчелиного воска и мёда, безусловно, необходима в дальнем походе для лечения потёртостей. Может, и к пану Либорушу придётся его применить против пролежней. Но в том случае, если он останется жить. Сушёные листья земляники и заячьей капусты, толчёная заразиха. Мать-и-мачеха. Будра. Горечавка. Вполне достаточно, чтобы очистить рану от гноя, снять жар и воспаление, способствовать сращению кожи и порванных оружием мышц. Медикус не сомневался, что всё это к израненному сотнику уже применяли. В Порубежье все от мала до велика знали толк в лечении ран, в особенности от сабель, копий, стрел. Это Ендрек уже успел затвердить наизусть.

Надо думать. Рассуждать.

Если пан сотник не умер сразу, несмотря на ужасающие увечья, причинённые ему врагом, то, скорее всего, никакого чуда здесь нет. Речь, по всей видимости, следует вести о везении, сколь кощунственно бы это ни звучало, и о телесной крепости неказистого с виду южанина, каким для малолужичан был пан Либоруш. Но так часто бывает — широкоплечий здоровяк, способный в один присест слопать зажаренного на вертеле барана и запить бочонком доброго пива, поднимающий, забравшись под брюхо, обозного коня и ломающий подкову в ладони, оказывается не таким крепким, когда доходит до таких мелких житейских невзгод, как простуда, голод, жажда, чем худой, жилистый и вёрткий его товарищ. Многие поколения панов герба Пячкур сражались с кочевниками на южных рубежах родины и продубились горячим солнцем и степными ветрами, став сухими и крепкими, как плеть-нагайка, неутомимыми и сильными, как степные волки, которые, как известно, мельче северных, лесных собратьев, но от этого не менее опасны. Чего стоило одно лишь знакомство со старшей сестрой пана Либоруша — пани Либушкой Пячкур, сотницей Очеретинских порубежников, что службу несут в Хоровском воеводстве, вдоль широкой и своенравной реки Стрыпы.

Осторожно откинув одеяло, сшитое из рысьих шкур, каким бабы заботливо накрыли раненного, Ендрек принялся осматривать раны и только утвердился в первоначальном предположении. Лечили пана Либоруша очень хорошо. На все сломанные кости наложили лубки, все рубленные и резанные раны старательно зашили, а после промывали, чтобы не приведи Господи, не загноились. К ушибам и ссадинам прикладывали примочки. Тело сотника, который сам за собой ухаживать не мог, содержали в чистоте, тепле и сухости.

Почему же он до сих пор не приходит в себя?

Хоть бы глаза открыл, показал, что живой и помирать не собирается, хотя бы назло врагам королевства Прилужанского.

Но сотник не поднимал век, не шевелился. Глотал только то, что в рот заливали, как пояснил оставшийся поблизости Закора и та же девчонка, что охраняла покой пана Пячкура.

Может, его тело отдало слишком много сил, сопротивляясь увечьям, и надорвалось, растратило их все?

Эх, если бы Ендрек мог знать наверняка...

Он не льстил себе. В благородном искусстве целительства парень достиг лишь самой первой ступеньки, чего бы там не рассказывал восторженным односельчанам пан Войцек. Так, нахватался по верхушкам. Знания и умения, полученные в Руттердахе, под присмотром высокоучёных профессоров, трудно переделывались под походную жизнь. Легко лечить больных, когда у тебя под рукой целая аптека с самыми разными снадобьями, включая те, что привезены из-за тридевяти земель и ценятся на вес золота. Гораздо труднее, когда составные части для лекарств нужно собирать, пробираясь по лесу или по степи, да ещё не отставать от отряда, да готовить потом, что называется, «на коленке». Вот что Ендреку всегда помогало, так это малая толика чародейства, которую он тайком подпускал всякий раз, когда брался за нового больного. В Прилужанах, после принятия Контрамации, его действия могли расценить и как грех перед Господом, и как нарушение светских законов с покаранием весьма суровым. Но медикус утешал себя тем, что действует не из корыстных побуждений. Как там сказал королевский лейб-лекарь, пан Каспер Штюц, чьим знаниям и умениям Ендрек поклонялся всей душой? «Если волшебство будут использовать ради спасения жизни, хоть короля, хоть кметя распоследнего, я первый пойду в Сенат и выступлю против Контрамации»! Хотя, конечно, нарушение...

Положив ладонь на прохладный лоб пана Либоруша, Ендрек попытался прочувствовать его состояние, оценить жизненные силы и способность сопротивляться полученным увечьям. И почти ничего не ощутил. Как будто не живой человек перед ним лежал, а раскрашенная восковая фигура из тех, какие выставляют в Академии Руттердаха нарочно для того, чтобы показать студиозусам устройство разных частей тела не на трупах. Едва-едва бился пульс, еле заметно вздымалась и опадала грудь, еле-еле теплилась жизнь.

Обычно, помогая лечению колдовством, Ендрек лишь подталкивал тело больного к борьбе, немного вливал своих сил, помогая бороться. Здесь же он не знал, с чего и начать. Одно стало ясно с первого мгновения. Пан Либоруш не противостоит своим увечьям. Дух, некогда крепкий, из тех, что зовут железным, сдался, отступил, затаился. Что ж, винить его было трудно. Порой и сталь не в силах выполнить задуманное. Не может, к примеру, сабля, разрубить гранитный валун.

Сейчас израненный сотник брёл по зыбкой тропке, что пролегла между жизнью и смертью. Даже не по топке. По натянутому канату, тонкому, словно паутинка. До сих пор ему удавалось сохранять равновесие, но продлится ли такое везение вечно? Да и то сказать, кому будет польза, если пан Либоруш будет вечно лежать — ни жив, ни мёртв.

Значит, нужно его чуть-чуть подтолкнуть, направить в сторону выздоровления, а там сила воли и крепость духа своё возьмут. Ну, и, само собой, хороший уход, обильная пища, укрепляющие отвары. Ендрек потянулся сознанием к сознанию сотника, желая ощутить его горе, его обиду, его разочарование — в общем, всё то, что камнем лежало на душе бравого рубаки. Потянулся и неожиданно соскользнул. Как будто камень-кругляш, окатанный волнами, из-под пятки вывернулся. Или проломился молодой лёд на запруде. Скорее последнее, ибо рухнул молодой человек в леденящую, обжигающую сердце и разум, тьму.

Несколько мгновений он отчаянно барахтался, как утопающий, чувствуя, что где-то поблизости от него клокочет душа пана Либоруша. Не застыла безучастно, а трепещет, бьётся, как угодившая в плетёнку птица. Наверное, тоже пытается высвободиться.

Вот в попытке разглядеть душу пана сотника Богорадовского, Ендрек и открыл глаза.

Оказалось, что тьмы никакой и нет. Его окружал промозглый клочковатый туман, раскрашенный во все мыслимые оттенки от белого до угольно-чёрного. Куски мглы клубились, плясали, куда-то неслись, будто листья на холодном осеннем ветру. Прикасались к коже, оставляя мокрые следы, которые хотелось немедленно вытереть.

И в туманноё круговерти, словно пламя свечи, горела тёплым, живым огнём душа порубежника. Ендрек вначале почувствовал её, а уж потом разглядел, то ли шагнув, то ли перелетев силой мысли вперёд.

Пан Либоруш вёл бой.

Должно быть, именно так он сражался в последней схватке, когда зейцльбержские кнехты, латники и рыцари перехлестнули через проломленные колдунами стены городища. В правой руке сабля и в левой тоже. Сверкающее кружево стремительных клинков обволакивало его со всех сторон, и тянущиеся липкие щупальца тумана отскакивали, соприкоснувшись с холодной сталью. Ендреку даже почудились всхлипы-стоны хищной мглы, которая так стремилась завладеть горячей душой воина, опутать её, спеленать и утащить.

Студозус даже не задумывался, как увиденное им соотносится с прописными истинами, вдолбленными в голову ещё с малолетства — о посмертии, о Царствии Господнем, о Геенне Огненной, о том, как следует уходить душе истинно верующего человека, прошедшего соборование. Он кинулся в схватку, очертя голову, как если бы в помощи нуждался любой из его близких друзей — пан Войцек, пан Юржик, Лекса или Хватан. Конечно, фехтовальщик, несмотря на полугодичные почти ежедневные упражнения, был из Ендрека по-прежнему никакой. Так, на голытьбу произвести впечатление, а для опытного рубаки-шляхтича — тьфу и растереть, не соперник. Но по какому-то наитию в его руке вместо сабли оказался луч чистейшего света, первородного. Возможно, того самого, о котором Господь когда-то решительно заявил: «Да будет Свет!» По крайней мере, студиозусу очень хотелось, чтобы его чародейство — а чем он ещё тут занимался, если разобраться? — шло не от Врага, а от Господа, Пресветлого и Всеблагого. Он ударил дважды, крест-накрест, обрубая щупальца тумана.

И получилось ведь!

Если сабля пана Либоруша просто удерживала липкое Зло и подпускала к душе сотника, то слепяще-белый клинок Ендрека рассёк мглу, разметал её в мелкие ошмётки. Длинные тяжи, соединявшие их с клубящимся средоточием холода, отдёрнулись, как лопнувшие струны. А студиозус, не останавливаясь на достигнутом, прокрутил сияющее оружие над головой кистевым движением, какое не раз видел у спутников по отряду, но которое, если признаться, положа руку на сердце, у него никогда не получалось.

Туман отпрянул на несколько саженей. Они с паном Либорушем оказались в пустом пространстве без верха и низа. Лишь тонкая, светлая, будто подсвеченное луной облако, и такая же неверная, тропка угадывалась под ногами.

Богорадовский сотник опустил сабли и стоял неподвижно, опустив плечи как от непосильного груза.

«Окаянный груз, — подумал Ендрек. — Мы все обречены его нести».

Он шагнул к Либорушу и взял за руку. На ощупь душа пана сотника была твердой, как камень, но тёплой. Как разогретый солнцем валун. И тяжестью она не уступала скале. Попытка медикуса сдвинуть пана сотника с места не увенчалась успехом. С равным результатом он мог бы пробовать сдвинуть с места любую из шести надвратных башен стольного Выгова.

Место, как бы оно не называлось, держало зашедшую слишком далеко душу.

Внезапно Ендрек понял, почему раненый пан не умирает, но и не выздоравливает. Он завис «на краю», перешагнуть который не хочет, а вернуться не может.

Но, странствуя с порубежниками, бывший руттердахский студиозус заразился от них здоровым малолужичанским упрямством. Не зря ходит пословица по всему королевству: «Малолужичанин сказал, малолужичанин сделал». А какой ценой, какими трудами... Это никого не должно волновать. И прежде всего, давшего слово.

Ендрек уперся покрепче подошвами в призрачную дорожку, перехватил запястье Либоруша двумя руками и потянул.

Кровь звенела в висках, багровая пелена застилала глаза, но он не отступал.

Страх остаться здесь навеки вместе с паном Пячкуром примешивался к решимости его спасти.

Он тянул, тянул и тянул. Кряхтя от натуги и не задумываясь о том, что надорвёт пупок от непосильной работы.

На какой-то миг медикусу показалось, что все усилия напрасны, но потом поверх его ладони легла ещё одна — сильная, привычная к оружию и поводу горячего скакуна. Из неё изливалась спокойная, уверенная сила, не имевшая ничего общего с чародейством, но питающаяся от самых корней, от родной земли.

Совместными усилиями у них получилось!

Вершок за вершком, пядь за пядью, шаг за шагом двигалась душа пана Либоруша по облачной тропинке, которая становилась всё прочнее, шире и светлее.

И вдруг Ендрек оказался не в пустоте с клубящимся туманом, а в Малых Прилужанах, в лесу под Богорадовкой. Пан Войцек сжимал ладонями его плечи, а настороженный пан Юржик легонько придерживал за рукав Закору.

Лежащий на еловом лапнике Либоруш Пячкур дышал глубоко и озирался невидящими глазами. На щеках сотника горел едва заметный румянец.

— Живой! — пробормотал студиозус.

— Ты бы прекращал, учёная твоя голова, свои магические эксперименции, — сказал пан Юржик, подражая пономарю Лодзейко из Тесова,с которым они встретились в буцегарне Жорнища. — А то когда-нибудь оно тебе боком выйдет.

— Л-ладно! Тут все с-свои, — не давая Ендреку ответить, вмешался Меченый. — В-вытащил пана Либоруша с того света и хорошо. П-правда, Закора?

— Верно, — кивнул старик. — Мы тут, в Порубежье, не привередливые. Теперь пан сотник на поправку, думаю, пойдёт.

— П-пойдёт, обязательно пойдет.

Пан Войцек поднялся на ноги, одновременно выбираясь из-под полога. Ендреку, которого он продолжал держать за плечи, ничего не оставалось, как последовать за командиром.

— А з-знаешь, парень, — шепнул Меченый ему на ухо, внимательно поглядывая по сторонам. — К-казна-то до Б-богорадовки не доехала.

— Точно? — охнул медикус.

— Т-точнее не бывает. Мне бы Жаромир-Опёнок не соврал бы, кишка тонка.

Сотник тяжко вздохнул. И скрипнул зубами.

Глава 2

Глава вторая,

из которой читатель может почерпнуть некоторые сведения об Ордене Рыцарей-Волков из Зейцльберга, а так же видит новое место, где обосновались те из малолужичан, что не смирились с чужеземным завоевателями, и узнает, что задумал пан Войцек.

Все, вступившие в Орден Рыцарей-Волков Зейцльберга, друг другу — братья. Причём родство это более ответственное и более важное, чем кровное. Нам не дано предугадать, что за человек родился у твоих отца и матери до тебя, и кто родится позже тебя. Будет ли это отважный воин, умелый с оружием и беспощадный к врагам, рыцарь без страха и упрёка? А вдруг твой кровный брат кажется трусом, мямлей и слабаком, который барыши предпочитает воинской славе? Никчемушный, короче говоря, человек...

Другое дело в Ордене. Туда абы кого не брали. Все братья проходили жесточайший отбор.

Во-первых, по воинским умениям.

Мальчишки, отпрыски благородных родов Руттердаха и Зейцльберга, с юных лет совершенствовались в боевых искусствах. Копьё, длинный меч, полутораручный меч, фальчион, протазан, двуручный топор, секира, палица, корд. Верховая езда, бег и плавание в тяжелом доспехе, включавшем хауберк, шлем-бацинет с койфом и полный бейгвант.

Но отменно владеть оружием было мало. Требовалась сила духа, выдержка, воля, верность командирам и братьям. Когда-то в старину, согласно сохранившимся записям, новички, вступающие в Орден проходили такие испытания, что выдерживали далеко не все — ломались духом, отказываясь от требований, а то и погибали. Вот тогда-то слава зейцльбержского оружия и гремела по всему миру, а дикие язычники из-за Луги исправно платили дань, пополняя богатство Ордена и державы.

Позже люди стали мягче, требования упростились. Многие из командоров именно в этом видели причины упадка Ордена и заката славы Зейцльберга. Ведь кому только сказать! Даже в текущей войне великий герцог Адаухт полагался более на наёмников, которые служат за презренное серебро. Конные латники и кнехты-пешцы составлял большую часть зейцльбержского войска. Ещё бы, в них же не отбирали с таким пристрастием, как в рыцарский орден...

И, тем не менее, рыцарям-волкам по-прежнему не было равных на полях сражений. Это признавали все — и враги, и союзники. Не мог не признать и великий герцог. Но именно поэтому рыцарей бросали на самые сложные участки боевых действий. Им приходилось идти на острие атак и противостоять отчаянным контрнаступлениям малолужичанских порубежников, реестровых, гусар, которые, следовало признать с чистым сердцем, тоже кое-чего стоили на поле брани, а кроме того, пылали боевым духом, ибо защищали земли предков. Вот потому-то рыцари-волки и гибли один за другим. Они сражались до последнего, среди братьев неприличным считалось сдаваться в плен и наносить урон казне Ордена тем выкупом, который затребуют за твою голову враги. Ну, разве что кто-то из командоров мог себе это позволить, понимая, что своей службой на благо братство принесёт гораздо больше пользы, чем положив вокруг себя в бою сотню схизматиков.

Сейчас, на исходе зимы, отряды кнехтов, усиленные осадными машинам и арбалетчиками, стягивались в единый кулак, чтобы двигаться к Уховецку, который изрядно беспокоили грозинецкие драгуны, но к осаде не приступали. Прописная истина — конница плохо штурмует крепости. Ну, вот не научили ещё коней забрасывать рвы фашинами, приставлять осадные лестницы и управляться с требушетами. Им даже не удалось замкнуть кольцо, чтобы блокировать подвоз продовольствия, фуража и подход подкреплений в столицу Малых Прилужан. Нападовские и Крачковские гусары, усиленные несколькими полками реестровых, под командованием польного гетмана пана Симона Вочапа постоянно тревожили врага, причиняя ему немалое беспокойство и не давая сосредоточиться. К тому же значительная часть армии князя Зьмитрока рвалась по направлению на Крыков. На взгляд Великого командора Ордена рыцарей-Волков, задача преждевременная и на данном этапе военных действий даже вредная, распыляющая силы.

Но горячий, порывистый Зьмитрок спешил завладеть Малыми Прилужанами до той поры, пока не опомнились Прилужаны Великие. Понимал, что против объединённой силы королевства ему, пожалуй, не выстоять, а вот поодиночке... Пока что молчание покинувшего столицу короля Юстына Первого и дурацкие, подчас взаимоисключающие приказы великого гетмана Твожимира Зурава позволяли грозинчанам развивать успех. Несмотря на прямой запрет короля, великолужичанские гусары и реестровые нет-нет да сцеплялись со своими собратьями из Малых Прилужан. Потому и те, и другие воевали против внешнего врага как бы вполсилы, всё время оглядываясь — не вонзят ли нож в спину свои же соседи.

Тем временем силы Зейцльберга, перейдя Лугу в нескольких местах одновременно и, уничтожив с десяток мелких приграничных городков, перегруппировывались, для штурма Берестянки. Условия договора о союзе требовали от великого герцога идти на соединение с южной группой войск Грозина для совместного штурма Крыкова. Но оставлять позади такой укреплённый пункт, как Берестянка, главнокомандующий зейцльбержским войском, он же командор Ордена, брат Бруно фон Грюнерштайн не собирался. В силу обычной для северян обстоятельности и методичности, он готовил отряды к решающему штурму таким образом, чтобы в идеале не потерять ни единого пешца. Потраченное время окупится сторицей. Тем более, что во все стороны разослали отряды фуражиров и ремонтёров, приказав не церемонится с населением захваченных земель. Можно подумать, истинным зейцльбежцам эти приказы когда бы то ни было требовались!

Братья Руперт и Хюнтер возглавляли небольшую партию фуражиров — под их началом состояли два десятка латников, обеспечивающих разведку и походные охранения, и до сорока кнехтов. Почему так приблизительно? Да потому что их численность постоянно колебалась. Наемникам приходилось заменять выбывших по болезни или ранению возчиков. Случалось, они сами нарывались на стрелу, пущенную из чащи, или рогатину доведённого до отчаяния селянина, у которого с подворья сводили последнюю корову. Ни латники, ни, тем паче, рыцари чёрной работой не занимались, поэтому вызывали гораздо меньше ненависти у населения. А кроме того, брат Руперт, формально командовавший отрядом, как старший по возрасту и сроку вступления в Орден, исповедовал один очень важный принцип, начертанный в качестве девиза на его фамильном гербе, вкупе с двумя черными псами, которые в передних лапах удерживали серебряную чашу, увенчанную баронской короной. «Не оставляй врага за спиной». Поэтому хутор, где мужики взялись за топоры, сожгли. Хутор, где попытались всучить прелое сено, а хорошее прятали в копёшках за околицей, сожгли. Маленький застянок, в котором не осталось ни одного мужчины, но после ночёвки в котором чудесным образом исчезло двое кнехтов, сожгли. Может, конечно, они дезертировали — от наёмников и не такого можно ожидать. А вдруг, нет? В любом случае оставлять врагов за спиной рыцарь не собирался.

Но следовало отдать ему должное. Брат Руперт умел прощать. Ведь он не стал вешать ту молодку, которая во всеуслышание обозвала их с братом Хюнтером мужеложцами. Правда, замахнулся плетью. Но потом передумал и не ударил. Зачем? К чистому грязь не липнет.

Братья Ордена совершенно спокойно относились к однополой любви. В конце концов, они живут в цивилизованном государстве, где интересы одного, отдельно взятого, человека ставятся выше глупых суеверий и предрассудков. Что в Зейцльберге, что в Руттердахе мужчины часто заводили себе любовников-мужчин. Да, церковь осуждала, но не слишком рьяно. Может, потому, что святые отцы и сами не отказывали себе в общении с юными послушниками? А может потому, что не может быть грешным, совершаемое двумя праведниками? Ведь если оба мужеложца исправно посещают Храм, платят десятину, делают прочие пожертвования, то кому какое дело — могут появиться от их союза дети или нет?

В Заречье и Угорье, Грозине и Мезине люди мнили себя приближенными к цивилизации, старались подражать северным соседям, но не слишком успешно. То есть на словах многие оправдывали любовь между двумя мужчинами и осуждали тех, кто стремиться запретить подобные союзы, но, насколько было известно, большинство предпочитало жить все-таки с женщинами. Привычки, традиции и прочие условности брали верх. Разве что отдельным, очень сильным личностям, плюющим на осуждение толпы, удавалось добиться подлинной свободы духа. Таким, например, как великому князю Зьмитроку, который в любви не делал различия между мужчинами и женщинами, а руководствовался лишь сиюминутными прихотями и побуждениями. Говорят в его постели перебывали в великом количестве как грозинецкие шляхтянки, так и грозинецкие шляхтичи помоложе да посмазливее.

А вот в Прилужанах мужеложцев не жаловали. Причем, выражение «не жаловали» — слишком мягкое и не отражало всю ту глубину ненависти, которое к ним испытывали как в народе, так и в знати. За одно лишь подозрение могли так ославить, что до правнуков икалось бы. И это в лучшем случае. Доходили до северных, цивилизованных княжеств известия о том, что уличённых в однополой любви обмазывали дёгтем, валяли в перьях и, привязав за руки-ноги к жердине, носили вокруг застянка или по улицам города, а потом выгоняли прочь с вековечным запертом на родовое имущество и родительский герб. Случались и более жестокие происшествия. И холостили «по живому», и здоровенный чоп, каким бочки с вином затыкают, могли в зад забить киянками. А уж если попросту прирезали или вздернули на осине, можно сказать, счастливо отделался. Особенно зверствовали церковники — епископат Прилужан публичной анафеме подвергал мужеложцев. Ну, разве что в последние десятилетия их слегка приструнили. И то, по всей видимости, стараниями Зьмитрока Грозинецкого, давно нацелившегося на должность подскарбия и потихоньку готовившего себе почву.

Обо всём этом брат Руперт размышлял отстранённо, не забывая поглядывать на дорогу, на обступивший её лес, на спутников и подчинённых. Уж его-то никто не мог уличить ни в любви к мужчинам, ни в любви к женщинам. Вступая в Орден, будущий рыцарь-волк отказывается от всего земного — от страстей и желаний, от жадности, от честолюбия, о властолюбия, от гордыни. Он должен по-братски относиться к другим членам Ордена и по-сыновьему к командорам. Любой свой поступок он должен мерить единственным мерилом — а выгодно ли это Ордену? Нельзя убить смерда, который нанёс тебе оскорбление, но можно убить его, чтобы принести пользу братству.

Именно поэтому брат Руперт приказал жечь хутора. Слух о жестокой расправе расползётся и в другой раз грязные лужичане и думать забудут о злоумышлении или неповиновении. Именно поэтому он просто скользнул взглядом по молодке, упражняющейся в красноречии. Как говорят в Султанате, собака лает, а караван идёт.

Застянок с горластой бабой уже давно скрылся за поворотом дороги. Двадцать подвод тащились по дороге. Братьям удалось собрать немало фуража, достаточно муки, крупы, сала, солонины. Вот только с лошадьми не повезло. Найденные ими кони больше напоминали крупных собак. Зачем здешним жителям такие? Как на них можно что-то возить или, не приведи Господь, ездить верхом? Позорище... Впрочем, брат Руперт не расстраивался. Нельзя объять необъятное, не может один небольшой отряд решить сразу все задачи, возникающие перед войском.

— Прошу прощения, брат, — обратилсяк нему ехавший стремя в стремя брат Хюнтер. — Мне кажется, что мы идём по следу другого нашего отряда. Или же здесь побывали грозинчане.

— На чём основан твой вывод, брат? — Руперт пожал плечами, оглядываясь на полные телеги.

— Местные жители очень озлоблены. Они цепляются за каждую краюху хлеба, за каждый гарнец зерна. — На юном лице Хюнтера, который вступил в Орден всего лишь два с половиной года тому назад, читалось искреннее недоумение. — Будто мы забираем последнее... Может, мы и впрямь забираем последнее, отсюда и сопротивление?

— Если бы здесь прошли грозинчане, нам пришлось бы довольствоваться тем, что просыпалось из их мешков. — Ответил Руперт. — А озлоблены малолужичане, насколько мне известно, последние триста лет. Они никогда не хотели вести цивилизованную войну. Эти люди не желают признавать, что прямая обязанность проигравшей стороны — кормить армию победителя. Скажу тебе больше, сейчас мы встречаем меньшее сопротивление, чем я предполагал изначально, получая приказ брата Бруно. Возможно, потому, что по здешним местам военные действия прокатились уже дважды.

— Прошу прощения... — Не понял последней мысли Хюнтер.

— Мужчин не осталось, способных взяться за топоры или вилы. Ты обратил внимание, что мы встречаем стариков, женщин и детей?

— Да, я заметил, но не связывал...

— А следовало, — брат Руперт решил проявить суровость. Сколько можно вести себя как мальчишка? Не замечать очевидного, не уметь наблюдать и делать выводы. — Брату нашего Ордена следует быть внимательным. Зачастую успех ли неуспех всей военной компании может напрямую зависеть от беспечности одного из братьев. Ты думаешь, мы — всего лишь фуражиры? Малодостойное занятие, которое не даёт славы и успеха?

— Нет, почему же... — Запротестовал младший брат. — Любая служба почётна и любую работу брат Ордена должен исполнять с достойным прилежанием.

— А ещё брат, который служит Ордену всем сердцем, всей душой, не должен ограничиваться дословным исполнением приказа командования. Назначили фуражиром? Будь им. Но помни, что ты ещё и разведчик. Примечай расположение бродов и мостов, холмов и лощин, запоминай, вокруг какого застянка возведен частокол, а вокруг какого — нет. И тогда, вернувшись сюда не во главе возчиков, а во главе воинов, ты потратишь вдвое меньше времени на изучение местности.

— Ух, ты! — просиял Хюнтер, покраснев до кончиков оттопыренных ушей. Мороз был не большим, и молодой рыцарь снял подшлемник. Кстати, ещё одна вольность, какой брат Руперт себе не позволил бы никогда. Он-то ехал в кольчужом койфе и меч держал под рукой. На захваченной земле расслабляться нельзя. Особенно если это — Малые Прилужаны.

— Учись. Твой главный недостаток, брат Хюнтер, как раз и заключается в том, что ты не учишься. Неужели ты считаешь, что, став рыцарем-волком, ты раз и навсегда возвысился над всеми?

— Нет, не считаю... — Юноша, тем не менее, бросил взгляд, исполненный нескрываемой гордости, на белый плащ с рисунком чёрного ястреба на плече.

— Это — ошибка, свойственная молодости, — будто и не заметил его возражений старший брат. — Но нас не зря ставят служить попарно — опытного и неопытного, чтобы ты всегда мог спросить совета, попросить подсказки, в конце концов, просто смотреть и учиться. И не нужно стесняться, если нерешительность твоя происходит от стеснения. А если причиной тому гордыня...

Брат Хютер странно всхлипнул и опрокинулся на круп коня.

Мгновенное изумление Руперта тут же сменилось чётким осознанием происходящего. Он не первый год воевал и повидал немало смертей. Из глаза веснушчатого рыжеволосого брата торчал толстый черенок арбалетного болта.

Одного удара сердца хватило брату Руперту, чтобы ударить коня шпорами и выхватить меч. Он не оглядывался. Возгласы раненых позади, испуганно ржание коней подсказывали, что на обоз напали.

— Чёрный Ястреб! — Выкрикнул рыцарь. — Ястреб и честь!

Прямо пред мордой серого в яблоках, ширококостного коня упала вековая ель. Столбом взметнулась завеса снежной пыли, искрясь в солнечных лучах, переливаясь драгоценными самоцветами.

Кинувшегося ему наперерез широкоплечего мужика в растрепанной шубе и со здоровенной дубиной в руках, Руперт срубил с одного замаха. Он хорошо знал, что лужичан с дубьём лучше не подпускать близко — никакие доспехи не спасут. Вздыбил коня.

Жеребец заржал, забил в воздухе широченными копытами, отгоняя ещё полдюжины нападающих, и, повинуясь шпорам и узде, развернулся на задних ногах. Рыцарь-волк успел заметить, как умело навалились на его невеликое воинство выскочившие из леса лужичане. Десятка три всадников, среди которых выделялся рослый шляхтич с черными усами и неровным шрамом на щеке, сразу оттеснили латников, которых изрядно прежде того проредили залпом из арбалетов. Потом часть из них развернулась к подводам и кнехтам, строй которых уже атаковала толпа пехотинцев, вооружённых алебардами и гизармами. Причём, насколько Руперт разглядел, оружие было делом рук зейцльбержских мастеров, а следовательно, печальной участи ограбления их обоз подвергся не первым.

— Ястреб и честь! — закричал он, поднимая меч высоко над головой.

Послушный одновременному движению шпор и мундштука жеребец подпрыгнул со всех четырех и отбил задними ногами. Судя по изумленному оханью, цели достиг. Если никого и не покалечил, то разогнал мужичьё с дубьём.

Рыцарь перешёл в атаку, устремляя остриё клинка в лицо шляхтичу со шрамом.

— Зейцльберг! Честь!

— Шпара! Белый Орёл! — ответил тот, принимая вызов.

Но пара латников, не разобравшись в желаниях брата Руперта, втиснулись между ними, отвлекая малолужичанина.

Скривившись, будто отведал скисшего вина, рыцарь решил пока проредить нападавших пехотинцев, которые весело и деловито стаскивали одного за другим возчиков и кнехтов с телег.

Но не успел...

Словно из ниоткуда рядом с серым конём возник огромный мужик, бородатый, в распахнутом полушубке. Его рост, ширина плеч, толщина волосатых предплечий, до половины торчащих из коротких рукавов, поражали воображение. Не человек, а горный великан. Говорят, такие ещё встречаются в Отпорных горах на юго-западе. В руках мужик держал не дубину, а дубинищу. Наверное, на её изготовление пошёл целый ствол молодого дерева. Если такой ударить зубру между рогов, то череп не выдержит, лопнет, разлетится на куски, как чашечка из дорогого руттердахского фарфора.

Мужик улыбался доброй улыбкой человека, который привык хорошо делать своё дело и намерен довести его до конца. А потом дубина устремилась к брату Руперту. Рыцарь ещё успел подумать, что лужичанин пожалел коня, хотя мог бы свалить его вместе с седоком одним ударом.

Каким чудом ему удалось избежать столкновения с мочугой. Должно быть, сказалась многолетняя выучка, помноженная на желание жить. Рыцарь-волк вывалился из седла, на волосок опередив дубину. Порыв ветра обдал щёку, встопорщил волосы на бороде.

Брат Руперт упал на плечо, перекатился, поднимаясь на ноги, но выронил меч, который утонул в глубоком снегу. Секира и второй меч остались притороченными к седлу, но слева пояс зейцльбержца оттягивал длинный корд, не уступавший длиной саблям лужичан. Рыцарь схватился за рукоять, но в этот миг проскакавший рядом всадник от всей души саданул его по затылку сапогом. Койф и подшлемник смягчили удар, но брат Руперт был вынужден опуститься на одно колено, и прозевал упавшую на шею веревочную петлю.

Полузадушенный, брошенный лицом в колючий, обжигающе-холодный снег, он только хрипел и уже не мог сопротивляться, а пришёл в себя лишь когда удавку послабила чья-то рука.

К тому времени схватка закончилась. Дюжина уцелевших латников, включая и раненых, бросала в снег мечи и копья. Пешцы, похоже, сдались ещё раньше, частью отдав оружие, а частью попытавшись улизнуть в лес, откуда их выгнали растрёпанные малолужичане с дубинами и, сбив в отару, как овец, принялись вязать руки.

Здоровяк с огромной дубиной, улыбаясь до ушей, провёл под уздцы рыцарского коня.

— А что, Лекса, тебе в самый раз! — воскликнул тот, что пленил брата Руперта. — Где ещё такого тяжеловоза найдёшь?

Обозвать дестриера тяжеловозом мог только дикарь-лужичанин, понятия не имеющий о благородном рыцарском ведении боя. Брат Руперт возмущённо заворчал и получил сапогом по рёбрам.

— Лежи, не дёргайся, морда зейцльбержская...

— Да уж... того-этого... конь — красавец, — отозвался тем временем бородач с мочугой. — Куда мне до него... Как говорится, на чужой каравай пальца в рот не клади...

— З-заслужил, з-заслужил, — подскакал к ним шляхтич со шрамом. — К-кому, как не тебе? Славно рыцаря с-с-садил. Я видел. Пан Юржик на готовенькое пришёл уже.

— Вот так всегда, — со смехом ответил невидимый Руперту пан Юржик. Рывком приподнял рыцаря, поставил на колени. — Что с этим делать будем, пан Войцек?

— Г-гони со всем вместе в К-клещевку, — махнул рукой лужичанин-заика. — Там разберёмся.

— Слышал, борода твоя рыжая? Вставай и топай на Клещёвку!

Ещё один рывок поднял рыцаря на ноги, а сильный и довольно унизительный пинок пониже спины подтолкнул к пленным латникам и кнехтам, которых уже выстроили вдоль дороги под охраной десятка всадников с саблями наголо.

Ендрек только закончил перевязывать последнего раненого, когда донёсшийся со двора шум возвестил — отряд пана Войцека вернулся.

Медикус выбежал из натопленной избы, на ходу застегивая неразлучную тарататку, отделанную вытершимся уже бобровым мехом. В ворота Клещёвки — небольшого застянка в двух поприщах от Богорадовки, окружённого частоколом, что для Порубежья и неудивительно, — входил поток пленных. Человек тридцать. По большей части пехотинцы-наёмники в кожаных жаках и меховых накидках. На головах — широкополые капалины. Взгляды затравленные, словно бы говорящие — шли побеждать и грабить, а угодили в силки, как зайцы. Таких горе-победителей здесь скопилось уже до сотни. Пан Войцек приказал их не обижать, впроголодь не держать, но заставлять работать. Теперь незваные гости из-за Луги валили лес, очищали стволы от сучьев и таскали брёвна к городищу. Подновляли огорожу, строили землянки для перебравшихся сюда богорадовцев да и для себя тоже, возводили уже третью сторожевую башню, выполняли прочей мелкой работы по обустройству городка немерянно. Руководил ими Жаромир Прызьба, показавший глубокие знания в градостроительстве, присущие, скорее, опытному войту, чем писарчуку. На местного старшиню возложили обязанности по распределению продовольствия и фуража. Сперва ему не нравилось, что население его застянка нежданно-негаданно возросло вдвое, если не втрое, но с Меченным не поспоришь. Зато потом пан Касиян понял, что такого внимания и почтения не получал за все прожитые пятьдесят пять лет и прямо-таки раздулся от гордости, что не мешало ему относиться к обязанностям со всей строгостью и необходимой справедливостью.

За две седмицы, проведенные в Клещёвке, пан Войцек успел сколотить летучий отряд в полторы сотни сабель из безземельной шляхты и порубежников, рассеянных после недавних сражений. Прибивались к нему и дезертиры, которым было обещано прощение в случае искупления вины кровью. Кроме того в войско их добавилась пехота из числа селян, желающих поучаствовать в выдворении врага с родной земли. Дрались они неумело, но азартно и напористо. В ход шли вилы, косы, топоры, дубины... Так уж получилось, что уцелевшие богорадовсие порубежники — Михей, Аксён, Поклад, Врашек, Мармуль — стали уже не десятниками, а полусотниками. Закоре подчинялась вся пехота, а на пана Янека герба Билозир, которого большинство старых знакомцев по привычке звали Хватаном, возложили командование конницей. И как-то так получилось, что пана Войцека Шпару начали величать полковником, хоть никто ни из Уховецка, ни из Выгова не ставил его на должность и буздыгана не вручал.

Ендрек лечил. Больных и раненых хватало. И своих, и зейцльбержцев, поскольку пан Войцек заявил во всеуслышание, что не намерен уподобляться северянам, которые пленных люто карают и голодом морят. Отец Мечислав горячо поддержал его в этом начинании. К слову сказать, те же пленные зейцльбержцы возводили новый храм взамен маленькой и перекошенной клещёвской часовни. Его собирались посвятить Анджигу Страстоприимцу в память о самом почитаемом в Малых Прилужанах святом и о тех муках, которые вынес в Богорадовке пан Либоруш Пячкур, очень медленно идущий на поправку.

Пленные зейцльбержцы испуганно и удивлённо в то же время озирались. Местная детвора — а куда же без неё? — дразнила их, улюлюкая и высовывая языки, швыряла снежки. Хотя и без особой злости. Просто потому, что так положено.

— Раненых много? — спросил Ендрек у пана Юржика, который вёл на верёвке, словно бычка на торжище, осанистого рыжебородого с проседью рыцаря в белом плаще с рисунком черного ястреба на правом плече.

— Наших мало, не больше дюжины, — отозвался шляхтич. — Убитых всего четверо и то по глупости. А их сам потом посмотришь. У нас в Семецке принято врагам раны наносить, а не разглядывать их.

— Ладно, посмотрю, — кивнул парень и помахал рукой приблизившемуся пану Войцеку.

Меченый кинул на него быстрый взгляд и перехватив у Юржика веревку, обмотанную вокруг шеи рыцаря-волка, выволок того из строя.

— Стойте!

Если пан Войцек хотел, он мог и без крика добиться того, чтобы его услышали все. Так получилось и в этот раз. Повинуясь приказу, остановились и малолужичане и пленные зейцльбержцы. Даже женщины и дети, запрудившие улицы застянка, застыли, как громом поражённые.

— С-слушайте меня, со-о-отечественники! В-все вы знаете, что герцог Адаухт кинул свои войска через Лугу, порвав старинный договор между нашими державами. Н-нет тайны великой в том, что любой п-правитель жаждет добычи и славы, желает усиления своей власти. В-вопрос в т-том, как он этого достигает? Верностью или в-вероломством, честью или б-бесчестьем. Я с-слышал, что герцог Адаухт — мудрый владыка. Д-да вот советнички ему достались — плоше не бывает. Командоры Ордена Рыцарей-Волков в-вливают ему в уши сладкую ложь. М-мол, мы несем м-мир и порядок глупым, забитым народам Прилужан. И з-аконы у нас, м-мол, плохие, и князья да магнаты все сплошь — казнокрады, мздоимцы, и вообще, из разбойников выбились в знать. И вера у нас не такая, схизматская п-по их мнению, и попы наши сплошь воровитые, жадные пьянчуги да обжоры. И юноши н-наши науки не так п-постигают, как у них. И в-вода не такая сладкая...

В толпе сдержанно засмеялись. Невольно улыбнулся и Ендрек, припомнив, как ещё полгода назад с лёгкостью высказал бы все претензии к Прилужанам от собственного лица. Тогда ему, живущему в Рутердахе, изучающему за отцовские деньги медицину, далёкая родина казалась сирой и убогой, неприспособленной для жизни свободного человека. То ли дело северные княжества! Культура, образованность, свободомыслие, уважение к законам. Как говорили в Академии, цивилизация. Только теперь он видел, что перейдя Лугу, образованные зейцльбержцы и руттердахцы становятся палачами и грабителями, что забывают они о культуре и пытаются утвердить свое понятие о свободе при помощи стали и огня. Конечно, и в Прилужанском королевстве не всё так гладко, но это держава лужичан и кому, как не им решать, каковой ей быть дальше?

— Хотя нет, с в-водой я погорячился, — продолжал пан Войцек. — Наша в-вода им вкуснее своей кажется, раз лезут сюда и лезут. Стремятся свой п-порядок утвердить, свой закон, свою Веру, свои обычаи. Стать над нами хозяевами, а лужичане, з-значит, должны быть лишь на чёрных работах. Есть у нас м-много тех, кто уши развесил и набрался заграничной мудрости. Оттого у нас и элекция такая в прошлом г-году получилась. М-мол, борьба против всего косного и старомодного. И король у н-нас новый, вроде как в-всенародно избранный, а вражье семя из-за Л-луги всё не унимается. Н-но ничего, мы им покажем в-верую дорогу, и сапогом п-под зад для надёжности д-добавим, чтобы не заблудились, н-не приведи Господь! Но речь сейчас н-не о том... — Меченый дернул веревку, заставляя рыцаря сделать пару шагов. — Я х-хочу вам показать одного из тех, кто учит нас, к-как жить надо, как брюкву сеять, к-как в носу ковыряться. Вн-внимательно глядите. Вот он — рыцарь-волк, из числа тех, кто в уши герцогу Адаухту шепчут. По его приказу кнехты сожгли два хутора и застянок Ледневичи. У многих из вас там родичи были. Т-так?

— Так, точно так, пан Войцек! — выкрикнула худая баба с бородавкой на носу. — Сестра моя двуродная туды замуж вышла!

— А потому я п-приговариваю рыцаря-волка к смерти! Повесить его!

Толпа не загудела, как ожидал Ендрек. Ему случалось слушать оглашение великокняжеских приговоров в Руттердахе. Пару раз мятежникам, а один раз — проворовавшемуся заседателю магистрата. Двум первым толпа тайно сочувствовала, последнего руттердахцы ненавидели от всего сердца — уж очень многие на собственной шкуре испытали его склочный нрав и отменную жадность. Но всякий раз, после того, как глашатай зачитывал строки, обрекающие провинившихся суровому наказанию, люди на площади шумели. Или радовались, или возмущались. Здесь же слова пана Войцека были встречены молчанием. Только сотни глаз сверлили рыжебородого рыцаря, которого уже подхватили под руки двое молодцев из сотни Хватана.

— Я — рыцарь! — взревел зейцльбержец, вращая налитыми кровью глазами. — Меня нельзя вешать!

— Н-никто здесь не обагрит о тебя честную сталь, — ответил ему пан Шпара. — Жил, к-как собака, и сдохнешь, как собака.

— Рыцарю положено усекновение головы!

— А т-тем, кого ты убивал, был положен честный суд! Но ты приказал их убить, а дома сжечь.

— Кнехты убивали! — Словно пролаял рыжебородый.

— А т-ты приказал. Я исполнителей н-не караю. Т-только тех, кто приказы отдаёт! — Шрам на лице пана Войцека побелел. — Ч-что вы ждёте! На виселицу его!

Тут только Ендрек заметил, что посредине площади Клещёвки возвышается сооружение, напоминающее ворота: два столба и поверх — перекладина. Бревна свежие — древесина ещё влажная на затёсах. Не иначе, как построили её нарочно для встречи рыцаря-волка. Но тут медикус мог и ошибаться. Он знал за собой привычку, увлекшись каким-то делом, не замечать ничего по сторонам. А в последние несколько дней пришлось повозиться с ранеными пехотинцами, которые сцепились с превосходящими силами кнехтов. Обоз-то отбили, но отряд Аксёна уполовинился, а Ендреку прибавилось работы. Он прямо загонял приставленных в помощь женщин, стирающих заскорузлые от крови бинты, дерущих корпию, толкущих в каменных ступках травы, корешки и прочие лекарственные снадобья. Да и сам крутился, словно белка в колесе. Спал урывками, ел на бегу, все больше всухомятку. Даже не нашёл времени поболтать с Лексой или паном Юржиком.

А ещё Ендрек увидел позади столпившихся клещёвцев и богорадовцев Хватана на гнедом коне и рядом с ним троих незнакомых панов, которые выглядели очень воинственно. Кончары, сабли, при сёдлах арбалеты, на груди у каждого зерцало-рынграф с выгравированным ликом Святого заступника. Все они с любопытством наблюдали, как зейцльбежца протащили к виселице, установили более-менее ровно на бочонок, несмотря на сопротивление, и накинули на шею петлю.

Рыцарь-волк рычал от ярости, сыпал направо-налево «тойфелями» и «доннерветтерами», и вообще, насколько Ендреку хватало познаний в разговорной речи северян, призывал все мыслимые и немыслимые кары на головы грязных дикарей и в особенности их предводителя, которого зейцльбержец называл «Меншенмаркетентойфель», то бишь — «человек, помеченный дьяволом». Знали о пане Войцеке по ту сторону Луги. Ох, знали...

— Если хочешь помолиться, молись... — сказал Меченый, с презрением глядя на рыжебородого.

— Вердаммт ин алле эвигкейт! — Ответил рыцарь, сплёвывая на снег.

«Будь ты проклят во веки веков», — перевёл про себя Ендрек.

— И т-тебе того же, — усмехнулся пан Войцек, тоже отлично понимавший зейцльбержскую речь. Спрыгнул в снег. — За п-прегрешения п-против народа лужичанского, за зверства, чинимые именем герцога своего и Ордена своего, повинен смерти!

Коротким пинком, почти без размаха, Меченый выбил бочонок из-под ног осуждённого. Тело рыцаря-волка заплясало в петле, очень скоро обмякнув. На светло-коричневой штанине зейцльбержца расплылся тёмный потёк.

— П-пленных кнехтов осмотреть, — загремел пан Войцек. — Раны п-перевязать, здоровых к работе приставить! — Проезжая мимо Ендрека, сказал негромко. — К-как справишься, ко мне зайди. Ра-азговор есть.

Освободиться у медикуса получилось почти уже в сумерках. Зашив резанную рану от лезвия косы на рёбрах последнего зейцльбержского кнехта, он вымыл руки, накинул тарататку и побежал к дому местного старшини, где остановился командир.

Толкая дверь, Ендрек не ожидал, что угодит прямиком на застолье — гуляли в отряде пана Войцека нечасто, но, видно, в этот раз ради гостей отказались от привычек. За столом сидел сам Меченый в жупане из тонкого сукна, застёгнутом под горло. Рядом с ним, по правую руку, Хватан и пан Юржик Бутля, дальше — старшиня Клещёвки пан Касиян герба Вжецьоно и Лекса, смущённый как всегда, когда по настоянию пана Войцека оказывался за одним столом со шляхтой. По левую руку о Меченного сидели те три незнакомых Ендреку пана, которых он видел во время казни зейцльбержского рыцаря.

— Знакомьтесь, панове! — поднял голову от стола Войцек. — Это Ендрек из Выгова, учёный малый, медикус отменный и, согласно королевскому приказу, реестровый чародей Богорадовской сотни.

— Вона как! — покачал головой черноусый пан с крючковатым носом. — Это же какого короля приказ? Юстына, что ли, окаянного?

— Какого есть! — неожиданно зло ответил пан Юржик. — Велика земля прилужанская, а вот королями обеднела в последнее время. Один у нас пока что король, один. Какого Господь дал.

— Какого выговчане себе выбрали, — возразил, не желая сдаваться, крючконосый.

— Может, и так. Только его, если помнишь, князь Януш признал, — прихлопнул по столешнице ладонью пан Войцек. — Мы не бунтовщики. Если плох король, переизберем, но до тех пор его волю исполнять нужно. Видишь, Ендрек, какие гонористые паны к нам в гости пожаловали? Знакомься. Это — пан Казимеж герба Чара. — Крючконосый кивнул, но довольно высокомерно, не мог, видно, простить уроженцам Выгова летней элекции. — Это — пан Гавель герба Мала Сякера.

— Мой дед приходится родичем тому самому Бжедишу Сякере из Крапивни, — пробасил невысокий дородный пан с густыми бровями и сливовыми мешками под глазами, выдававшими скрытую почечную хворь. — Следовательно, проклятый Господом и людьми чародей Мржек Сякера — мой дальний родич по отцовской линии. Когда он в бега подался, мои отец с дедом решили подчеркнуть, что мы ничего общего с ними не имеем, и с той поры в нашем гербе — Мала Сякера, в отличие от их большой.

— А это — пан Агеуш герба Обсак, сотник Ракитнянский.

Седоусый пан с худым скуластым лицом поклонился молча, внимательно глядя на студиозуса.

— Садись Ендрек.

Парень пристроился рядом с Лексой, заработав дружескую улыбку.

— Н-нальём по чарке и можно к делу приступать, — сказал пан Войцек и старшиня схватился за глиняную, оплетённую ивовым прутом корчагу, плеснул каждому, за исключением пана Казимежа, гордо покачавшего головой.

— Он зарок дал, — прошептал Лекса, щекоча ухо Ендрека бородой. — Пока «кошкодралы» жёлтоленточные при власти будут, горелки не пить.

— Н-ну, за нашу победу, за свободу Прилужан и на погибель всем врагам! — провозгласил Меченый. Дал время выпить и закусить, а потом спросил, обращаясь к Ендреку. — Как там пан Либоруш?

— Поправляется. Слабый ещё... Но лежать не хочет, всё так и порывается мне в лечебнице помогать. Вот только...

— Что?

— Я не хочу дурного слова сказать про тех людей, что его с креста снимали, раны омывали, лечили, с того света вытягивая, но...

— Д-да говори уже, не томи!

— Саблю пан Либоруш держать, конечно, сможет, но фехтовальщиком, каким раньше, ему уже не быть.

— Это ж как ты определил, учёная голова?! — воскликнул Хватан. — Тебе ли фехтовальщиков судить?

— Ну, так ты же сам меня учил, как нужно с саблей управляться. Ты и объясняло запястьях гибких, хвате крепком... Не так разве?

— Так, дрын мне в коленку.

— Так вот. Те, кто пану Либорушу лубки накладывали, руки ему, конечно, спасли. Но кости срослись так, что саблю ему не держать. Ложку держать, перо гусиное сможет, если постарается, а вот саблю — нет. И это ещё правая, которая лучше срослась. На левой сухожилие надорвано — три пальца из пяти не разгибаются.

— Он сам-то догадывается? — быстро спросил пан Войцек.

— Думаю, да. Только виду не подаёт.

— Да... Пан Либоруш — сокол, даром, что пескарик на гербе, — кивнул Ракитнянский сотник. — Он зейцльбержцам не сдался, а увечью тем паче не сдастся.

— Что-то сделать м-можно?

— Ужи не знаю... — Ендрек пожал плечами. — В Академии нам рассказывали, что в таких случаях иногда снова руки ломают и кости складывают уже правильно. Только помогает из десятка четверым, а мучений больше, чем надо.

— Разминать надо, — бросил пан Казимеж, поджимая губы. — Я себе так руку разработал.

— Разминать можно и нужно, — согласился медикус. — Только от этого кости ровнее не срастутся и сухожилие порванное тоже. Пан Либоруш будет на саблях рубиться лучше многих... Меня, например. Но прежним мастером не станет. И ещё... С ногами-то у него тоже самое. Н уверен я, что пан Либоруш без клюки ходить сможет.

— А чародейство м-может помочь? — Пан Войцек глядел, не мигая. — Как думаешь?

— Не знаю, — честно ответил Ендрек. — Опыта у меня никакого. Я же в Руттердахе медицине учился, а не колдовству...

— Руттердахе? — Нахмурился пан герба Чара. — И ты, пан Войцек, ему доверяешь?

— Д-доверяю. И скажу т-тебе, пан Казимеж, моё доверие на пустом месте не зарождается. Я эт-того парня видел во всяких д-делах, и знаю, что в бою он мне спину прикроет и м-мне не надо будет оглядываться.

Громче всех за столом хмыкнул Хватан, который до сих пор остался невысокого мнения об воинских умениях студиозуса.

— Что-то я поостерёгся бы в бой с таким прикрытием выходить... — пробормотал пан Казимеж.

— Да? — Хитро глянул на него пани Гавель. — А я слыхал, что прошлым летом какой-то медикус из желтоленточных дрался на поединке с самим Цецилем Вожиком и тяжко его ранил. И вроде как слухи ходили, что вовсе не желтоленточный он был, раз путешествовал в одном отраде с Войцеком Шпарой.

— Так это наш Ендрек и был, — усмехнулся пан Юржик, толкая Хватана локтем, чтобы не ляпнул чего-то лишнего. — Он пана Цециля разделал под орех. Хотя, твоя правда, пан Гавель, тогда он ещё желтоленточным был. Но ничего, мы с паном Войцеком и не таких перевоспитывали.

— И что пан Цециль? — выпучил глаза Касиян, даже ложку бросил

— Сейчас живой и здоровый, — сказал Гавель. — Мы ж его видели не так давно, ты забыл, что ли, пан?

— Да случайно я... — Начал было Ендрек, но пан Юржик решительно прервал его.

— Молчи! Молчи и слушай, кода старшие говорят! Когда мы последний раз с паном Вожиком виделись, он сказал, что зла на медикуса нашего не держит. Опять же, бой тогда с грозинчанами был, и Ендрек ему в том бою жизнь спас.

— Быть того не может! — Не выдержал и пан Казимеж. Стукнул кулаком по столу, завертел головой. — Шутки шутите, панове!

— Д-да какие тут шутки? — приподнял бровь Меченый. — Я там б-был, всё своими глазами видел. Врать не буду — не было такого, чтобы медикус наш половину полка Бжезувского искрошил в капусту. Нет, п-просто он очень вовремя пану Цециилю саблю кинул. А это, согласитесь, п-панове, бывает в жизни очень важно. Н-ну что, развеяли мы ваши сомнения в моих людях или как?

— А я и раньше не сомневался в тебе, пан Войцек, — медленно проговорил сотник из ракитного. — Если пан Казимеж икру мечет, так это его дело, согласись.

— Я? — Пан Чара вскинулся, как боевой конь при звуках трубы.

— Ты, ты, кто же ещё? Да ты сиди. Не трепыхайся. Всё равно я тебе не позволю из пустой гордости да бахвальства нашему общему делу навредить. Ясно?

— Ладно... — Кивнул пан Казимеж. — Сижу и молчу. Но знайте, не буду я с желтоленточными в одном войске. Это моё последнее слово.

— А н-не придётся, — сурово глянул на него Меченый. — Я Ендрека отправляю на юг. В Выгов. Учиться в магическом Институциуме. Я уже ему и запрос честь по чести выправил. — Он вынул из-за пазухи скрученный в трубочку пергамент. — Вот. Через сколько к нам лекарь из Ракитного приедет?

— Дней через пять будет, — рассудительно сказал пан Агеуш.

— Зн-начит, Ендрек, на шестой день ты выезжаешь на Выгов. Заодно сопроводишь пана Либоруша. Он в с-седле усидит?

— Думаю, усидит.

— В-вот и хорошо. Поедете вместе. Там договоришься, чтобы его чародеи поглядели. А потом весточку сестре его пришлешь, сотнице из-под Хорова. Пускай заберет к себе. Г-говорят, на родине и воздух лечит.

— А как мы... — начал Ендрек.

— А чтобы ты, учёный малый, не наворотил глупостей, с вами пан Юржик поедет. Он проследит.

— А кроме меня больше некого... — недовольно проворчал пан из-под Семецка.

— Ты, пан Юржик, дорогу знаешь, на рожон не полезешь. И мои письма кому надо передашь. В Хоров.

— Понял, — вздохнул пан Бутля. — Надо, значит надо. Ну, вы тут хоть врежьте зейцльбержцам и за меня тоже.

— Н-ничего. Ты возвращайся. Этих в-выгоним, за грозинчан возьмёмся. Н-не переживай, на тебя врагов хватит.

— Надеюсь... Давайте, что ли, ещё по одной?

— Пан Юржик! — Нахмурился Меченый. — С-смотри у меня! Сейчас ещё п-по одной. Но в дороге чтоб — ни-ни. Уяснил?

— Уяснил. Я буду за студиозусом следить, чтобы учёную голову под саблю не поставил, а он за мной — чтобы от горелки отказывался. Так и поедем.

— А п-пан Либоруш за вами двумя проследит, — усмехнулся пан Войцек. — Наливай, пан Касиян.

Прозрачная горелка заплескалась в чарке, а в душе Ендрека всколыхнулись давно забытые тревоги. Снова дорога, снова неизвестность. Но, с другой стороны, учёба в Выгове. А там, глядишь, и правда, реестровым чародеем станет по-настоящему, а не по названию. И тогда держись, Мржек Сякера...

Ендрек улыбнулся и хлебнул обжигающей горелки.

Глава 3

Глава третья,

в которой читатель вместе с сотницей Либушкой Пячкур знакомится с политической ситуацией в южной столице Великих Прилужан, узнаёт о смерти польного гетмана и становится свидетелем начала осады города кочевниками, пришедшими из-за Стрыпы.

Над Хоровым звенели колокола. И в Храме Жегожа Змиеборца, и в Соборе Крови Господней, и в Храме Мученика Свентислава и в Храме Святителей Петрониуша и Никиша, и в Храме Ядвиги Благочестивой. Южная столица Великих Прилужан прощалась с князем и воеводой, польным гетманом, паном Адесем Дембком по прозванию Скорняга. Он еще не отошёл в Сады Небесные, но был близок, соборовавшись у митрополита Борзеслава Валуха. Сейчас жизнь в могучем теле воеводы поддерживали лишь усилия пары реестровых чародеев и настойка мандрагоры, для приготовления которой, святые отцы, скрепя сердце, выпустили из подвалов алхимика из Султаната, задержанного ранее за торговлю снадобьями, которые позволяли бабам избавляться от нежелательного плода. Помогало оно, правда, не очень хорошо, приводя к выкидышу и кровотечениям, с которым умучились бороться монахини из обители Святой Малгожаты Хоровской и местные повивальные бабки. Подлеца схватили, долго думали — утопить в полынье или обложить сухой соломой и запалить? И хорошо, что не казнили, как и собирались, третьего дня, поскольку в город привезли на волокуше раненного на охоте воеводу.

Пан Адась всегда отличался страстью к охоте. Травил зайцев, лис и волков. Брал на рогатину медведей и вепрей. Гонялся по степи за сайгаками и дикими конями. Бил из лука гусей и уток, охотился и с ястребами, и с соколами. Но, если подумать, то добывать птицу он не любил. А вот пушного зверя — пожалуйста. Причем сам снимал шкуры и даже выделывал. С помощью мастеровых конечно, но никогда не отказывал себе в удовольствии повозиться с «мягкой рухлядью».

На охоте он и погорел.

Последнюю зиму в окрестностях Хорова расплодились волки в неимоверном числе. Эти звери, вообще, чуют войну, разруху, неурядицы между людьми. То ли из лесов, что на север к Выгову и Тернову тянутся, пришли, то ли перебрались по льду через Стрыпу из степей. Того наверняка никто не знал, но вреда волчьи стаи приносили немало. Резали скотину — овец, кров, лошадей. Уже доносили о случаях, что и на людей набрасывались. Конечно, по селам и застянкам пока не бродили, как в годы чёрного мора, но на одиноких путников могли напасть. Для пана Адася Дембка такие известия были, как для великолужичанина сообщение о том, что над ним главным поставят кого-нибудь из Крыкова или Уховецка. Вскипел и устроил большую охоту. Хотя порубежники доносили, что кочевники собираются в правобережье Стрыпы, ставят кибитки и жгут костры, будто выжидают чего-то, воевода Хоровский поспешил расправиться со зверьём. Всю свою челядь на конь поднял, а так же заставил прочёсывать леса пару сотен местных реестровых из Вежовского полка да сотни полторы порубежников сорвал с охраны границ.

Три сотни волков за полторы седмицы — такой добычей не мог ни один пан похвастаться за всю историю Прилужан, Великих и Малых. У городской стены туши обдирались, шкуры отправлялись на вычинку, а остальное топили в Стрыпе — всем известно, волчье мясо даже собаки не едят. Пан Адась высказал любопытную задумку, он решил сделать из добытых шкур чепраки для Хоровского гусарского полка или Алых гусар, лучших во всех Прилужанах после Выговских и Уховецких. Не хватало ещё каких-то ста шкур. Охота продолжалась, но... В разгар очередного загона, пан Скорняга получил в спину болт из арбалета.

Как такое могло получиться? Окружённый друзьями, соратниками, верными слугами, преданными бойцами, в конце концов. Ближайшее окружение гетмана ломало головы, теряясь в догадках, кому могла понадобиться смерть влиятельного магната? Ведь многие из хоровской шляхты всерьёз рассчитывали, когда летняя элекция, сделавшая Юстына королём, будет признана перед Господом и людьми противозаконной, ведь половина выборцев была вынуждена покинуть Выгов ещё до её начал под угрозой расправы, выдвинуть пана Адася. Он мог бы успешно соперничать, как с князем Янушем, так и с князем Юстыном, и в этот раз, но побоялся помешать великому гетману Малых Прилужан. Исходя из этого соображения, многие решили, что устранили Скорнягу желтоленточные. Зато те немногие сторонники дела Золотого Пардуса, что ещё оставались в Хорове, шептались по углам, будто укокошили воеводу его же друзья из Уховецка. Князь Януш, мол, прознал о желании боевого товарища идти на элекцию и затаил злобу.

Но на самом деле, ни одни, ни другие домыслы уже ничего не решали. Болт прошил печень и застрял, воткнувшись между позвонками. Воевода потерял сознание сразу же и, пока его везли в Хоров, от боли не мучился. Три дня лучшие маги-лекари возились с ним, пытаясь хоть как-то облегчить страдания — о том, чтобы спасти пана Адася, речи уже не шло. Утром накануне праздника Святой Агнешки ему стало совсем плохо. Жизнь покидала надежду и опору Хоровского сопротивления.

С самого утра во всех церквях звонили колокола.

Знать собралась в городском особняке воеводы, а шляхта попроще и чёрный люд — на площади перед оным. Толпа безмолвствовала, каждый прикидывал для себя — во что обойдется городу, воеводству и все его жителям смерть почти всесильного гетмана. Выдыхали пар, от которого на морозном воздухе бороды и усы схватывались сосульками. Следили, не выйдет ли кто на высокое резное крыльцо, не объявит ли о кончине воеводы.

Трое порубежников, прорысили по Выговской, самой широкой и ухоженной в городе, улице, пока кони не упёрлись мордами в сплошную стену одетых в шубы и жупаны спин.

— Дождешься нас здесь, Сахон, — приказала пани в лихо заломленной на бровь бобровой шапке с петушиным пером.

Спрыгнула на мостовую, поправила пояс с саблей в видавших виды ножнах, одернула широкие рукава бордового кунтуша.

— Слушаюсь, пани Либушка, — вытянулся в струнку широкоплечий порубежник с родимым пятном, напоминающим листок клевера над левой бровью.

Услыхав это имя, обыватели принялись оглядываться, впрочем, стараясь не пялиться слишком уж откровенно. Кто же в левобережье Стрыпы не слыхал о пани Либушке Пячкур, единственной женщине, которой доверили командовать сотней? О ней ходили легенды. И на коне сидит лучше многих шляхтичей, у которых усы растут, и с арканом, луком и саблей управляется лучше. А уж как преданы ей подчинённые — ни в сказке сказать, ни пером описать. Боготворят, в огонь и в воду готовы пойти, не раздумывая. Ведь каждый из Очеретинских порубежников, твердила молва, влюблён в свою пани-сотницу. А кроме того, все знали, что норов у пани Либушки крутёхонёк, будто у злого дикого коня, какие иногда уводят косяки домашних кобылиц, насмерть забивая жеребцов, даже если те выше и сильнее их. Чуть что, за саблю или за плеть. Правда никого из соотечественников она пока не порубила на поединке. Кто же из шляхтичей в здравом уме и трезвой памяти вызовет пани на поединок или примет от неё вызов? Она обходилась плетью, если кто-то начинал слишком уж навязчиво выказывать знаки внимания, а если ухажёр попадался непонятливый и не унимался, то могли вмешаться и урядники из её сотни Марык Лобода, Лявусь Белый, Севярын Полжупана да Сахон, который прозвища ещё не получил. Всем известно — порубежники не дураки сабельками помахать, но эти четверо в рукопашной стоили полусотни.

— Лявусь, со мной, — бросила пани Либушка и шагнула в расступившуюся толпу, зная, что седоусый, вечно нахмуренный и вечно настороженный, вояка не отстанет.

Они прошли через всю площадь так, как если бы она пустовала. Шепоток, бегущий впереди, понуждал зевак отодвигаться дороги. А тому, кто замешкался, единственного взгляда на сурово сведенные брови пани-сотницы прибавляло прыти, как шенкель выученному коню.

У крыльца застыли в почётном карауле гусары из Алого полка. Усы заиндевели, перья вздыбленных за плечами крыльев чуть трепетали от лёгкого ветерка. Глядя снизу вверх на статного десятника в начищенном до блеска шишаке, пани Либушка спросила:

— Кто из командиров там? — Она кивнула на особняк.

Гусар пошевелил усами, но отвечать не спешил.

— Я спросила — кто из командиров там? Ну? Гослав Каралух? Михал Клюб? У меня срочное донесение.

На лице десятника отразилась внутренняя борьба. С одной стороны он получил строгий приказ никого не пускать, но с другой — кто же в Хорове не знает пани Пячкур? Он посторонился, столь неторопливо, что со стороны казалось — вросший в землю корнями дуб решил прогуляться.

— Оба тут, пани. Заходи. А урядник твой тут подождёт.

Она на миг задумалась и кивнула. И правда, ничего Лявусю не сделается, если у крыльца постоит. Не панночка балованная, а порубежник всё-таки.

Либушка вошла в просторные сени, отряхнула снег с сапог. Поймала за рукав озабоченно пробегавшего мимо слугу.

— Панов Гослава и Михала ко мне. Живо!

Челядинец покосился на неё и нырнул за дверь. Не понятно — то ли отправился выполнять приказ, то ли испугался и сбежал. Пани сотник привыкла рассчитывать на лучшее, но всегда оставлять себе лазейку, если дело пойдёт не так. Потому она решила немножко подождать, а потом самой отправиться на поиски упомянутых панов. Хотя её известие до поры до времени не предназначалось для чужих ушей, и желательно было вначале доложить полковникам.

Слуга не подвёл. Должно быть, тоже узнал порубежницу и понимал — по пустякам она никого тревожить не будет. Не успела Либушка досчитать до ста, постукивая кулаком по обшитой выструганной доской стене, как в полумрак сеней шагнули, слегка замешкавшись, поскольку пропускали друг друга, два пана, не похожие друг на друга, как зейцльбержец на уроженца Султаната.

Один, в алом, будто закат ветреного дня кунтуше, высокий, плечистый с волевым подбородком и кулаками-молотами, полковник Хоровских гусар, ясновельможный пан Михал герба Клюб. Немного тугодумный, но, скорее, для виду, поскольку в бою, когда его гусары схватывались с аранками или гаутами, решения принимал очень быстро и правильные решения, иначе его в полку не любили бы так, немногословный и склонный к рукоприкладству — его тяжелые кулаки знали многие шинкари, уклоняющиеся от податей, и купцы, которые старались нажиться на поставках в войско дрянного сукна или прелого сена. Второй — маленький, сутулый, узкоплечий и вёрткий, как угорь. Причем язык у пана Гослава герба Каралух тоже был, что называется, без костей, и иногда опережал голову. Полковник Вежовского полка реестровых, говорят, по молодости частенько рубился на саблях из-за неосторожно обронённого словечка. А особенно часто ввязывался в скандалы из-за непрестанных шуточек над своей внешностью. Нос у пана был преизрядной длины, куда там знаменитому тою же чертой Цецилю Вожику! Кроме того мастью он выбивался из привычного для лужичанина облика — чернявый и смуглокожий — и лысеть начал еще будучи сотником. Он и сейчас утирал льняным расшитым платком взмокшую лысину, занимавшую всё темя и явно вознамерившуюся перебраться через макушку на затылок.

— О, пани Либушка! — Он хитро улыбнулся и обозначил поклон. Едва-едва заметно. Хоть она и шляхтянка, а всё же сотница стоит перед полковником. — Что у нас стряслось?

Пан Михал кивнул молча, но всем видом выказывал заинтересованность.

— Кочевники перешли Стрыпу, — ответила Либушка, понимая какой ужас на самом деле заключён в этих трёх простеньких словах.

— Вот проклятые безбожники! — скривился Гослав. — Не сиделось им!

— А это точно? — пробасил пан Михал.

— Да что ты, ясновельможный! — возмутился его товарищ. — Или ты пани Пячкур не знаешь?

— Я хотел сказать, ты своими глазами видела, пани сотница?

— Своим, вельможные паны, своими, — отчеканила она. — Сперва мои разведчики доложили. Я-то им верю, но себе больше. Поэтому решила убедиться. Стойбища на берегу покинуты. Кажется, будто бы кочевники ушли к себе в степи. Но следы показали — чамбулы двинулись вдоль реки. Вопрос — куда? Вначале я подумала, что они решили воспользоваться, что порубежники и реестровые оттянуты к Хорову и вволю пограбить сёла. А потом поняла — они просто хотят замкнуть клещи вокруг города. У Очеретни...

— Постой-ка, пани сотница, — прищурился полковник реестровых. — Ты прискакала нам свои домыслы рассказывать или, правда, что-то вызнала?

— Вызнала, — Либушка едва не вспылила, но скрипнула зубами и сдержалась. — У Очеретни через Стрыпу перешли около двадцати чамбулов аранков...

— Две тысячи сабель? Не слабо... — почесал затылок пан Михал. — Прости, пани, Продолжай.

— Они не стали штурмовать городище, как мы опасались, а ускоренным маршем пошли в сторону Кудельни.

— Ну, так и похоже, что грабить решили. Сейчас самое время вывести бы пару полков из города и ударить, как следует! — Воскликнул пан Гослав, взмахивая сухим кулачком.

— Мои разведчики взяли одного из отставших аранков. Хорошенько допросили.

— И что?

— Они нацелились на Хоров. Так им приказал великий шаман с севера. Он называл его — Сырдык-Баттах.

— Светловолосый? — Удивился пан Каралух.

— Да. И этот Сырдык-Баттах обещал им помощь в штурме Хорова.

— Так зачем они уходят на север?

— Чтобы перерезать дороги, лишить нас подкреплений и припасов. Чтобы не дать послать весточку в Выгов о подмоге.

— Можно подумать Стреджислав твой Яцьмежский пришлёт нам хоть одного гусара... — Проворчал Михал.

— Но кочевники никогда раньше не готовились так тщательно... — Пан Гослав опять принялся протирать взмокревшую лысину. — Ты можешь быть уверена в словах пленного аранка?

— Вполне. Мои люди умеют развязывать языки.

— Давно это было? — встрял гусар.

— Вчера. Я приказала жителям Очертни уходить в лес и повела всю сотню сюда. Нельзя допускать, чтобы нас разделили и перебили по частям.

— Верно говоришь, пани сотница. Верно. Спасибо тебе. размещай своих порубежников. Пусть отдыхают после перехода и готовятся биться за Хоров. — Пан Михал глядел с прищуром, как обычно, когда он начинал действовать. — Можешь идти.

Либушка прижала кулак к груди и развернулась.

В этот миг из-за закрытых дверей донёсся многоголосый горестный стон.

— Всё, отмучился отец наш родной, — вздохнул пан Гослав.

Перекошенное страданием лицо выбежавшего в сени каштеляна лучше любых слов подтверждало страшную догадку. Пан Венцеслав, верой и правдой управлявший двором воеводы последние семнадцать лет, промчался мимо полковников, даже не заметив их, и вывалился на крыльцо.

Паны Гослав и Михал переглянулись и, не прощаясь с Либушкой, вернулись в большой зал, где уже сдержанно гудели собравшаяся ранее шляхта. Сотница подумала немножко, и вышла на крыльцо. На пороге столкнулась с князем Охлевицким, паном Аршениушем. Согласно указу короля Юстына именно он был польным гетманом Хоровских земель. Только местные военачальники и магнаты, что называется, имели его в виду, по привычке подчиняясь пану Адасю. С конца осени в городе установилось странное двоевластие. Старый и новый гетманы старались друг друга не замечать. Аршениуш уже несколько раз получал строгие предписания из Выгова — немедленно взять под арест пана Скорнягу, как бунтовщика и вольнодумца, но исполнять их не спешил. Понимал, что любимец знати и черни ему не по зубам, тем паче, что верных войск у него было — раз, два и обчёлся. А за паном Адасем стояли и гусары и реестровые. А кроме того, будучи коренным хоровцем, пан Аршениуш не желал устраивать междоусобицу под носом у собирающихся с илами кочевников. Убеждал, доказывал в малом городском сеймике, что негоже против королевской воли идти, тем паче, что король самый что ни на есть законно избранный. Помогал серебром, сколько мог, а мог не слабо, поскольку род князей Охлевицких издревле считался самым богатым в Хоровском воеводстве. Поэтому он давал денег на церкви, на обмундирование полков и сотен, на укрепление стен и подготовку защитных приспособлений, завёз сена и ячменя для коней, муки и солонины для людей. Нельзя сказать, что пан Аршениуш не нравился хоровцам. Многие сходились во мнении, что лет через пять его могли бы и принять, как гетмана. Ну, возможно, теперь очередная его попытка взять власть в свои руки и увенчалась бы успехом.

По бурлению толпы Либушка поняла — всё уже известно. Глазами показала Лявусю — всё, мол, кончено. Урядник возвел глаза к небу и сотворил знамение. Сотница махнула рукой — иди, расскажи нашим. Сама задержалась, чтобы понаблюдать. Во-первых, за толпой, а во-вторых, любопытно было узнать, чем закончится «милая» беседа полковников с князем Охлевицким. Кто кого одолеет?

Но раньше, чем особняк покинул кто-либо из магнатов, на крыльце, зябко ёжась и озираясь по сторонам появился Веншевит, реестровый чародей. Он начинал когда-то под Очеретней с порубежниками, был дружен с Либорушем. Потом, правда, силу молодого парня с простым, приветливым лицом и кудрявой русой бородкой оценили и забрали сперва в Вежов, тогда как раз пан Гослав только-только стал полковником, а после уж и Адась Дембок его присмотрел и пригласил в Хоров, сперва в гусарский полк, но последние несколько лет не отпускал от себя из-за исключительных способностей к целительству. Говорили, что воевода страдал сильными болями в левом подреберье. Сердце пошаливало, не иначе. А может, желудочная хворь какая или ещё что.

Либушка помахала ему рукой. Интересно же узнать о ранении воеводы из первых уст.

Веншевит тоже заметил её, устало улыбнулся и помахал в ответ.

Пани сотница протолкалась к старому знакомцу.

— Ну, здравствуй, чародей.

— Здравствуй, здравствуй, поляница, — усмехнулся он, прижимая ладонь к сердцу. — Слыхала уже?

— Да слыхала... Но если ещё разок расскажешь.

— Ещё разок? — Веншевит огляделся. — Пожалуй, и расскажу. Только тебе. Давай заскочим по кружечке вина выпьем. Ты ж горелку не жалуешь, сколько я помню?

— Не жалую. И мне есть, что тебе рассказать. Ты же реестровый чародей по-прежнему? Или уже навсегда лекарем заделался? — Либушка хитро взглянула на волшебника.

— Пришлось лекарем побыть. Но я — реестровый чародей, прежде всего, чтобы там ни случилось. На стены в числе первых пойду, если придётся.

— Придётся, — нахмурилась она. — Очень скоро придётся.

Они зашли в расположившийся неподалёку шинок «Великий Хоров». Для очень богатых, к слову. Но Веншевит сказал, что заплатит за угощение — жалование ему платили куда больше чем в порубежной страже. Уселись за стол в угол, подальше от шляхты, ворвавшейся с мороза и, похоже, решившей хорошенько напиться за упокой души пана воеводы. Хорошенькая служанка принесла кувшин с вином, бросая заинтересованные взгляды на чародея и озадаченные на сотницу. Должно быть, девчонка впервые видела женщину в жупане и кунтуше, да вдобавок опоясанную перевязью с саблей.

— Ну, что ж... В память пана Адася Дембка, воеводы Хоровского. Да упокоится душа его в Садах Небесных, — поднял кружку Веншевит.

— Да будет земля ему пухом, — поддержала Либушка.

«Чокаться» не стали.

Кислое и терпкое красное вино скрипело на зубах.

— Из-под Кобыляк, — сказал чародей. — Этого года. Но неплохое.

— Я гляжу, ты в винах начал разбираться при дворе-то, — усмехнулась порубежница.

— А чем ещё заниматься? Меня в средствах не ограничивали. Главное, чтобы дело выполнял исправно и предан был князю-воеводе. — Веншевит подмигнул. — А на серебро, полученное за службу, гуляй, не хочу. Мы ж тут в Хорове понимание столичной роскоши имеем. Как-никак, первая столица Прилужан.

— Ага... Ты это в Выгове расскажи. Сейчас же тебе припомнят, сколько лет какому городу и откуда есмь пошла земля Прилужанская, — Либушка зажевала вино кусочком солёного сыра.

— А мы в Выгов и не стремимся. Очень нужно... — Он покачал головой. И вдруг посерьёзнел. — Как там Либоруш? Что слышно?

— Далековато Богорадовка от нас. Вести долго идут. Три письма всего и было.

— Да он никогда не любил письма писать, я знаю.

— Вот-вот. Три строчки. Жив, здоров, держим границу... А то мы другим занимаемся.

— Я слыхал, у них там всамделишная война началась, в Малых Прилужанах. Это тебе не набеги, чтобы коров угнать. Зейцльберг и Грозин разом навалились.

— Да знаю я. Нелегко сейчас малолужичанам приходится. Но они крепкие, как и мы. Сколько лет границу собой закрывают... Но ты не думай, что нам легче, чем им. — Либушка понизила голос до шепота, чтобы, не приведи Господь, никто не услыхал её слов. — Кочевники перешли Стрыпу. Скоро нам всем мало не покажется.

— И много их? — Веншевит напрягся, будто прямо сейчас намеревался в бой вступить.

— Очень много. Возле одной только Очеретни двадцать чамбулов переправилось. А сколько их всего? Одному Господу ведомо.

— Ох, ничего себе! Так ты с докладом прискакала?

— Ну, да. И сотню привела. Скоро нам здесь каждая сабля, каждый самострел понадобится.

— Значит, не просто набег? — В отличие от полковников, Веншевит схватывал суть слов порубежницы с ходу. — На Хоров идут? Неспроста всё это!

— Конечно, неспроста. Слыханное ли дело — все три племени объединились. Мои разведчики вызнали, у них сейчас за главного великий шаман с севера. Зовут его Сырдык-Баттах.

— Ах, вот оно как! Кто-то из ренегатов, не принявших Контрамацию?

— Я даже догадываюсь, кто.

— Кто?

Либушка поманила чародея, чтобы наклонился, и прошептала едва слышно:

— Мржек Сякера.

— Ох, ты ж... — Выпучил глаза Веншевит. — Каким ветром его в наши края занесло?

— А мен ещё осенью докладывали, что на плоскодонку «Ласточка», поднимавшуюся верх по Стрыпе, за порогами напали люди, похожие одеждой и ухватками на грозинецких драгун. Командовали ими молодой шляхтич, с виду весьма благородный, но искалеченный — перекошенный на один бок, будто поломанный...

— Владзик Переступа? Ну, который у Зьмитрока Гозинецкого на побегушках был.

— Похоже, он.

— Вот пёс цепной! Прости, господи, что скажешь. Вроде бы, шляхтич, а понятий о чести нет, как не было никогда. Я много нём слыхал. Только ничего хорошего.

— Я тоже. А ещё, по словам речников, с драгунами был замечен мужчина русобородый с проседью. Одевался он в жупан нашего покроя, лужичанского. Оружия при себе не носил. Ну, по крайней мере, на виду не держал. Так вот, тот человек свалил мачту на «Ласточке» огненным шаром. Ну, таким, вроде снежка, только из огня... Да что я тебе объясняю!

— Огненным шаром, говоришь? С берега достал до стремнины?

— До стремнины! Скажешь тоже! Почти до правого берега. Наши речники тоже не пальцем деланные, они из-под обстрела выходили.

— Силён! Я из наших ни одного не знаю, чтобы также мог бы.

— Вот-вот. А Мржеку больше ста лет. И под словесное описание подходит. И ещё я слышала от надёжных людей, что он тоже крутился около князя Зьмитрока.

— Ты прямо загадками говоришь, — покачал головой Веншевит. — Но я тебе верю. Всех своих предупрежу, пусть готовятся. Шаманы-то их — ерунда, они нам никогда страшны не были. А вот чародей опыта и силы Мр... — Он настороженно огляделся. — Чародей такого опыта и силы нам крови попить может. Ох, неспроста всё это, неспроста... Ты, Либушка, знаешь, как пан Адась умер?

— Ну, так ранили его из арбалета, — ответила она. — На охоте. Кто, неизвестно. Об этом все знают, тайны никто не делал.

— Скоро ещё кое-что узнают. Я пока не говорил ни пану Михалу, ни пану Гославу. Но сказать придётся.

— Не из арбалета, что ли? — нахмурилась сотница.

— Из арбалета. Только все думали, случайный выстрел. У кого-то из своих палец на спусковом крючке дрогнул, а признаться страшно. Шутка ли — воеводу убил! Но я сегодня, когда отмучался пан Адась, болт постарался вытащить. Мне так приказал поступить его святейшество, пан Борзеслав. Ну, мало ли... Вдруг сумеем по каким-то признакам определить, кто стрелял?

— И что?

— Это не случайный болт. Он подпиленный был.

— Час от часу не легче! — Либушка плеснула себе вина, отхлебнула из кружки, чтобы смочить ни с того, ни с сего охрипшее горло. Она гораздо лучше чародея знала, как подпиливают наконечники стрел и арбалетные болты и что бывает, если такое оружие, вонзившись в тело, натыкается на кость. — Как ты его вытащил? Там же каша...

— Так и было. Поражаюсь, как он протянул так долго.

— И ты хочешь сказать — подпиленные наконечники охотники на волков не используют, так?

— Вот-вот... Кому-то очень нужно, чтобы Хоров не выстоял.

— Но мы им такого удовольствия не доставим, правда?

— Помнишь, как мы детстве с Либорушем говорили — накося выкуси. Весь город поднимется.

— Он-то поднимется. Но кто-то выйдет на стены себя и близких защищать, а кто-то нам в спины стрелять.

— Ну, тогда давай выпьем, чтобы таким руки отрывали до того, как они прицелиться успеют.

Они прикончили кувшин, а потом Либушка отправилась в казармы у Искоростянских, южных, ворот, где остановилась её сотня. Урядники хорошо потрудились — несмотря на тесноту, их кони и люди устроились сносно, даже с удобством, можно сказать. Вечером, посидев с другими сотниками в соседнем шинке, где цены были вполне приемлемы для порубежников, она узнала, что скандал между панам, городским начальниками, вышел немалый. Пан Аршениуш требовал, чтобы оборону крепости позволили возглавить ему. Пан Михал Клюб, не сдержавшись, напрямую обвинил князя в том, что тот хочет, де, ворота кочевникам открыть. Мол, для вас желтоленточников, чем хуже для Хорова, тем лучше, поскольку мы не поддержали вашего короля криворожего на элекции. В ответ пан Аршениуш обозвал полковников бунтовщиками и заговорщиками, которые хотят воеводство от королевства отделить и самолично правителями заделаться. Пообещал всех в цепи заковать и в Выгов отвезти на суд, честный и непредвзятый. После этого был отправлен в «холодную», охрану которой возложили на алых гусар.

Следующий день прошёл в тревожном ожидании. Разъезды порубежников прочёсывали окрестности города, призывали селян собирать пожитки, всё съестное, что найдётся, и перебираться под защиту крепостных стен. Многих и подгонять не приходилось. Конечно, в последние годы населявшие степь напротив воеводства гауты не слишком часто отправлялись в набеги на левый берег, уважая остроту прилужанских сабель, но старики помнили, сколько горя они причиняли ещё лет сорок-пятьдесят назад. В это же время гусары, реестровые, ополченцы, да, собственно, все взрослые жители Хорова готовили город к обороне. Поливали водой вал, чтобы он обледенел. Пускай попробуют косоглазые взбираться по скользкой горке! Сносили на стены камни, разбирая для этого брошенные дома и амбары у пристаней. Поднимали туда же бочки с маслом, котлы, дрова для костров. Десятка два учёных механикусов настраивали камнемётные машины — швырять во врагов полковник Михал приказал некрупными обломками — от кулака до человеческой головы по размеру. Разлетаясь в воздухе, они причинят больше вреда лёгкой коннице противника, чем огромные валуны. Разогретым маслом и кипятком намеревались встречать штурмующих на подходе. Ну, а кроме того, готовили багры, чтобы отталкивать лестницы, луки и стрелы, алебарды и гизармы — с ними даже неискушённый в воинском деле горожанин сможет сдержать на расстоянии злого степняка, размахивающего саблей. Назначенные урядники из реестровых тут же натаскивали горожан, как же управляться с выданным оружием. Чародеи обходили стены, присматривая себе места, которые они займут в предстоящем сражении.

Вечером весь Хоров отстоял праздничное богослужение в честь Дня Святой Агнешки — она всегда считалась покровительницей детей, матерее и немощных стариков. Поэтому её, как правило, просили, ниспослать избавление от страданий — голода, холода, болезней, злого врага. Знали, Агнешка не выдаст, прикроет од беды чудотворным платом, накормит из своей корзинки, с которой Святая не расставалась на рукотворных изображениях, исцелит при одном лишь наложении ладоней на икону.

А в Соборе Крови Господней выставили гроб с телом пана Адася герба Дембок. Всю ночь жгли белые свечи и десяток пономарей читали Слово Господне.

Наутро пошел крупный снег, небо затянуло тучами.

Сотня Либукши заступила на охрану западной части стены. Им доверили участки между тремя башнями, коих всего в Хоровской крепости насчитывалось аж две дюжины. Порубежники кутались в овчинные полушубки, хлопали себя рукавицами по бокам и плечам, костерили последними словами кочевников, так некстати задумавших набег.

— Нет, чтобы весной приходить, когда тепло и сады цветут, — ляпнул молодой Збышок из хутора Варгашки, доставив бесхитростным высказыванием немало радости старшим товарищам. Некоторые хохотали так, что прибежал посыльный от полковника Каралуха с вопросом — что стряслось? Ему объяснили и, дав хлебнуть горелки из фляги, отпустили.

Ближе к полудню, когда Марык Лобода и Лявусь Белый надумали уже отправлять кого-нибудь из молодых за горячей кашей, урядник Севярын заметил вдали, у перелеска крохотные чёрные фигурки всадников. Свои или чужие? Так далеко не разобрать...

Вершники покрутились и скрылись в лесу.

Либушка отправила таки четверых порубежников за обедом. Война войной, а кормить бойцов надо. Сама оперлась плечом о каменный зубец и, не отрываясь, вглядывалась в далёкую опушку.

И дождалась.

Всадники вернулись.

Вначале десяток.

Потом сотня.

А после уж полились неудержимым потоком, как Стрыпа, выходящая весной из берегов. Стало яснее ясного, что это не малочисленные разъезды своих, не подмога из Выгова — дождёшься её, как же, держи карман шире...

Во и пришла в Хоров война.

Пани сотница с тяжёлым сердцем подняла железный шкворень и ударила в бронзовее било — таким образом хоровцы испокон веков оповещали об опасности. Тягучий гул поплыл над черепичными крышами, над маковками церквей, над улицами и площадями южной столицы.

Защитники города бросали ложки, отставляли котелки с недоеденной кашей, надевали кольчуги и шишаки, разбирали составленные «костром» алебарды и гизармы.

Паны полковники прибежали так быстро, что дьячок не успел бы и пяти раз прочитать «Верую...» Либушка даже подумала, что они, не иначе, где-то поблизости прятались, чтобы выскочить — а мы вот они, тут как тут. Глупость, конечно. Просто ясновельможным панам дозволяется коней по улицам намётом гнать.

— Вот и пожаловали... — пробормотал запыхавшийся пан Михал.

А Гослав молчал, вздыхая, как расстроенная пожилая пани, и всё вытирал взмокревшие залысины.

Кочевники разворачивались, расползаясь по широкой долине, где стоял Хоров, прижимавшийся одним боком к реке. Низкорослые мохногривые кони несли седоков плавной неутомимой рысью. Трепетали в морозном воздухе бунчуки из крашенных конских хвостов. Снег оседал на малахаях и косматых шубах, натянутых поверх кожаных доспехов. Когда степняки приблизились, стало слышно резкий визг костных и глиняных свистулек, игрой на которых они развлекали себя в походах.

— Значит, драться, — сказал пан Михал. Обернулся к порубежникам. — Будем драться, молодцы?

— Куды ж мы денемся? — развёл руками Лявусь. — Служба у нас такая — давить иноверцев, где не повстречаем.

— Знаю, вы хорошо их давите. Так поучите наших хоровцев. У нас многие тут саблю вблизи не видели. — Полковник шагнул к Либушке, нависая над сотницей во весь свой немалый рост. — Держись, пани Либушка герба Пячкур. Если выстоим, нам никто не будет страшен.

Полковники ушли, и началось томительное ожидание.

Кочевники, а в покрое одежды и конской сбруе угадывались, как известные Либушке кланы — Сайгак, Волк, Филин, Рысь, Росомаха, Тарпан, Камышовый Кот, так и совсем незнакомые, видимо прибывшие сюда из-под Грудкавых гор, нападать не спешили. Деловито разводили костры, ставили походные юрты, отводили стреноженных коней. Несколько сотен аскеров, по всей видимости из молодых, жаждущих воинской славы превыше всего на свете, гарцевали вдоль вала, время от времени пуская стрелы в защитников города. Порубежники понимали, что наблюдают баловство и пустое бахвальство. Одиночные стрелы летят, чтобы напугать. Именно для того к ним цепляют «гуделки» и «свистульки». А когда аскеры хотят убивать врага, они пускают такую тучу стрел, что на время затмевают солнце. Каждый из кочевников бьёт прицельно со спины коня, хоть стоя, хоть на скаку и держит в полёте четыре стрелы. Когда первая втыкается, четвертая сходит с тетивы, в две ещё летят.

Либушка приказала Севярыну и Плазе немного пострелять в ответ. Просто так, для острастки. Порубежникам удалось сбить с коней парочку излишне отважных аскеров. Остальные решили, что безопаснее выпендриваться около других башен, подальше от метких стрелков. Но скачки вдоль стены всё равно держали оборону в напряжении. Ополченцы не выпускали из рук оружия, и очень волновались. На стенах их было очень много — на одного привычного к войне человек пять необученных. Два гусарких полка и четыре реестровых — очень большая сила, способная введенная в сражение в нужное время и в нужном месте, переломить его ход — полковник Михал Клюб держал в запасе и на стены не пускал.

Ближе к вечеру к порубежникам и ополченцам заявились два шпильмана — Олешек Лодыга и Дмитрась Гром. Знаменитые хоровские шпильманы, прославленные от Стрыпы и до Бейды, от Заливанщина до Синих гор. Многократно они принимали участие в песенных и поэтических турнирах, очень часто побеждали. Лет семь-восемь назад их даже признали в Руттердахе лучшими шпильманами всех времен и народов. Ещё про них ходили слухи, что оба отлично управляются с саблями, и могут за себя постоять. Например, уши обрезать какому-нибудь умнику, вздумавшему незаслуженно ругать их творчество.

Они пришли подбодрить ополченцев. Принесли две лютни.

Эти два шпильмана обычно выступали вдвоём, пели одну и туже песню, но по очереди. Когда один замолкал, вступал второй. Когда припев и куплет, когда по половинке. На слушателей их необычная манера производила неизгладимое впечатление.

Либушке как-то довелось видеть их в Хорове, куда она приезжала перед прошлогодней элекцией, выслушать поручения от польного гетмана на случай беспорядков. Пели хорошо, ничего не скажешь. Вот если бы один из них, Олешек герба Лодыга, в последние несколько лет не ударился в стихосложение, принятое больше в Султанате, чем в Прилужанах. Едва он тронул струны, сотница опознала песню и кинулась останавливать. Ну, ладно порубежники, они ко всему привычные, всё поймут, но ведь рядом ополченцы! Зачем им слушать такие строки, как «только помню павший город, где мой конь в стенном проломе спотыкался о тела»? Мало ли что впечатлительным горожанам в голову взбредёт, что примерещится?

Шпильманы — невысокие, ширококостные, бородатые, напоминающие обитающих в пещерах под Синими горами карузликов — сперва возмутились вмешательством в их поэтические предпочтения, но когда пани сотница, отведя обоих в сторонку, изложила своё мнение, немедля согласились. Решительно закивали. А потом, посовещавшись, запели. Хорошо запели, душевно. Было там и «Мне снился сон. Я был мечом, в металл холодный заточен...», и «В домах — ни свечи, и в душе — ни луча, и сердце забыло науку прощать...», и «То не буря над равниной, то не ветер тучи гонит...», и многое другое. Наконец, охрипнув на морозе, шпильманы попрощались, пообещав прийти завтра.

Всю ночь, отпустив ополчение, порубежники спали вполглаза, несмотря на выставленные караулы. Следили за конной ордой, окружившей город.

Кочевники жгли костры, частью спали, частью блуждали по лагерю. Наверное, что-то наливались из их излюбленных напитков — перебродившее конское молоко или жидкое просяное пиво. Изредка до стен долетали взрывы хохота или тягучие заунывные песни, сопровождаемые дребезжанием музыкального инструмента с одной струной под названием игиль. В общем, вели себя, если со стороны взглянуть, довольно миролюбиво, словно не в поход через реку пошли, а собрались на какой-то свой языческий праздник.

Либушка немного повздорила с заглянувшим в гости порубежным сотником из Жильни, Яцеком герба Кжиж. Он предлагал среди ночи шарахнуть по стойбищу из баллисты, а она пыталась убедить давнего товарища, что камни не долетят. Лучше дожидаться, пока степняки пойдут в атаку. Яцек дернул себя за ус, как всегда, когда лопалось терпение, и заявил, что враги могут месяц сидеть и развлекаться песнями и архой. Им то что? Это в городе конский фураж и провиант для армии скоро станет на вес золота. Расстроился и ушёл.

Как оказалось впоследствии, сглазил.

На приступ кочевники пошли перед самым рассветом, верно рассудив, что в это время суток даже у самых крепких часовых начинают слипаться глаза. Без шума, без криков, без музыки. То есть, как обычно, подло и вероломно. Просто черный лагерь в одночасье заволновался, зашевелился и медленно пополз вперед, к стенам.

Возможно, замысел племенных вождей — или кто там у них руководил объединённой армией? — и удался, когда б охраняли покой Хорова ополченцы или какие-нибудь там наёмники. Но порубежники всегда несли службу не за страх, а за совесть.

То здесь, то там зазвучали тревожные сигналы. Потянулись к зубцам защитники крепости.

— Стрелять по команде! — рявкнула Либушка на слегка напуганных хоровцев, которых урядники выстраивали вдоль зубцов.

Позади уже разжигали костры под котлами с маслом и со снегом.

— Мы готовы, — подошёл к сотнице начальник над расчётом баллисты. Судя по ломанному выговору, уроженец Руттердаха.

— Пуганите-ка их! — кивнула она.

Кочевники тащили лестницы и просто длинные жерди. Стены Хорова отличались завидной толщиной — тараном не прошибёшь, но не были самыми высокими в королевстве. Десяток локтей. Удалой аскер, схватившись за конец жердины, вполне способен при поддержке соплеменников вскарабкаться, отталкиваясь ногами от каменной кладки.

— Готовсь! — командовала Либушка. — Цельсь!

Враг приближался.

Надсадно крякнула баллиста. Загудела, задрожала.

Разлетевшиеся, как брошенная в землю горсть семян, камни ударили в толпу нападавших. Покатились по взрытому сапогами снегу первые убитые и раненные, пятная его кровью, чёрной в предрассветных сумерках.

— Бей!

Защёлкали тетивы луков и самострелов.

Первый ряд степняков почти весь остался лежать. Даже необученному горожанину нелегко было промазать по такой толпе.

Зато следующим гибель соплеменников только добавила злости. Поняв, что таиться больше нет смысла, они отчаянно заорали. Каждый клан выкрикивал собственный клич, завывая, мяукая, клекоча по-орлиному. На залп защитников кочевники ответили тучей толстых чернооперённых стрел, которые забарабанили по камням.

Многие ополченцы от страха бросили оружие и упали ничком, закрывая головы руками.

— Вставайте! Готовьсь! — срывая голос, поднимала их сотница, в то время как привычные к обстрелу порубежники прицельно били по атакующим.

Кое-как хоровцев удалось поднять. Как раз тогда, когда волна кочевников уже захлестнула вал.

— Приказывай, пани сотница! — Неожиданно появившийся из полумрака шпильман, Олешек Лодыга выхватил арбалет из трясущихся пальцев какого-то купчины.

— Мы обещали, мы пришли, — добавил его товарищ Дмитрась.

И тут задние ряды степняков снова начали стрелять.

Навесом, не целясь. Лишь бы не дать защитникам обороняться.

Закричали первые раненные. Повалился ополченец — толстый черенок стрелы торчал у него между шеей и плечом. Закружился на месте, как подбитый пёс, Пролаза. Он тихонько скулил и держался за живот, а чёрные капли крови падали на снег, просачиваясь между пальцев.

Прикрываясь загодя приготовленными щитами, порубежники продолжали стрелять по карабкающимся на вал врагам. Швыряли вниз камни.

— Держимся, держимся... — подбежал к Либушке высокий парень в расстёгнутом жупане. Одну руку он держал над головой, шевеля пальцами, а сильный порывы чародейского ветра разбрасывали стрелы по сторонам. — Я от Веншевита. Вам в помощь.

Сотница кивнула и, подозвав двоих ополченцев, страшным голосом приказала не отходить от волшебника, защищая его с боков щитами, а если потребуется, то и телами.

— Налегай, волчья сыть! — Лявусь Белый подпёр плечом рычаг и, вместе с тремя бойцами из своего десятка прокинул котёл с кипятком на голову неприятеля. Побежал к следующему.

— Цельсь! Бей! Цельсь! Бей! — Хрипло выкрикивала Либушка, уже не заботясь о том, чтобы хоровцы попадали. Сейчас главное — показать слаженность защитников и вселить страх в сердца нападавших.

Несколько залпов. Ещё три опрокинутых котла с маслом. Четыре выстрела из баллисты по лучникам. Кочевники откатились. Ни один даже не подобрался вплотную к стене.

Крепостной вал и поле перед ним устилали мертвые и раненные. Сотни полторы, не глазок. Неплохо постарались.

Порубежница задумалась — можно ли считать исход первой стычки удачным? Хорошо бы для начала посчитать собственные потери.

Судя по всему, враги отступать не собирались. Они лишь отошли за пределы досягаемости хоровских луков и снова готовились к приступу.

— Пани сотница! — Кто-то дёрнул её за рукав. Рядом стоял Олешек Лодыга. — Глянь-ка, что они там затевают...

Высунувшись из-за зубца, Либушка едва сдержалась, чтобы не разразиться отборной бранью. Будь вокруг свои, порубежники, она не постеснялась бы в выражениях, которые не слишком-то приличествуют шляхтянке благородных кровей. Но при всемирно известном шпильмане не решилась.

Не все кочевники покинули лагерь. На широкой, вытоптанной площадке между скученными юртами и ушедшими вперёд, сражаться аскерами собрался круг людей, одетых в долгополые шубы, мехом наружу и лохматые малахаи. Они образовывали круг, причём не стояли на месте, а медленно, пританцовывая, двигались «против солнца». В руках у плясунов угадывались бубны.

— Шаманы!

— Колдовать будут? — деловито осведомился Олешек.

— Да уж, не кашу варить, будь они прокляты! — Либушка сжала кулаки, оглянулась, отыскивая глазами реестрового чародея. Нашла и поманила пальцем. — Видишь?

— Вот сволочи... — Посуровел тот. — Мы только учимся круг составлять, а они уже! Объединившись в круг, чародеи...

— Ты, родное сердце, не в Институциуме, — оборвал его шпильман. — Лекций нам не надо. Нам надо им помешать.

— Ясное дело! — Покраснел, как маков цвет, чародей.

Встряхнул кистями рук, будто сбрасывал с них капельки воды, и сложил пальцы «домиком». Закрыл глаза и затаил дыхание на несколько ударов сердца.

Олешек и Либушка с любопытством следили за его действиями, не забывая коситься на топчущихся и бьющих в бубны шаманов. Один из них вышел в середину круга, и у порубежницы ёкнуло сердце — не Мржек ли? Но, вроде бы застывший, раскинув руки, степняк был щупловат для рослого и статного, в былые годы нравившегося панночкам, колдуна.

«Что ж ты тянешь-то? — подумала она, глядя на юного хоровца, у которого и борода толком расти не начала. — Они ждать не будут...»

В это миг реестровый открыл глаза и резким движением вскинул раскрытые ладони к небу. Из низких, снеговых туч — вот чудо для конца зимы! — сорвалась трёхзубая голубая молния, нацеленная прямо в середину колдовского круга.

Вопль восхищения вырвался у тех порубежников, которые увидели сотворённое чародейство. И тут же сменился стоном разочарования. Не долетев до шаманских малахаев двух десятков саженей, молния рассыпалась на множество безобидных икр.

Словно в ответ, над головой стоявшего в середине круга кочевника зародился шар клубящегося багрового огня. Небольшой, в два кулака, но ясно различимый в сумерках.

— Эх, что ж ты! — в сердцах бросила Либушка, разворачиваясь, и тут же пожалела о сказанном.

Молодой чародей пошатнулся и упал, закатывая глаза, на руки шпильманов.

— Да уж... Не тот нынче колдун пошёл, — пробормотал Дмитрась, вместе с товарищем укладывая потерявшего сознание под защиту каменного выступа. — Говорят, раньше чародеи был — не чета нашим.

— Ага. Города с землёй ровняли. — Почесал бороду Олешек. — Оно нам надо?

— Вот сейчас и нас поравняют... — Сквозь стиснутые зубы прошипела Либушка. И вдруг на глаза ей попался задумчиво стоявший рядом с баллистой механикус. — Во! Слышь, учёная голова! — Окликнула она его. — Иди сюда!

Тот не подбежал, а степенно подошёл, вытирая руки тряпкой.

— Что пани сотница хочет?

— Смотри туда! — Либушка подтащила его к зубцу, ткнула пальцем вперёд. — Видишь, в кружок собрались и ходят?

— Так, вижу. Ходят...

— Накрыть их сможешь?

— Ис паллисты? — От волнения северянин начал коверкать прилужанскую речь сильнее, чем обычно.

— А из чего же ещё?

— Нет, не смогу. Талеко отчень.

— А если постараться? Очень постараться.

— Нет...

Левее, в половине версты, над таким же точно кругом шаманов взмыл огненный шар. Уже не багровый, а ярко-алый. Он поднялся высоко над городской стеной, напоминая рассветное солнце, а потом рухнул, вихляясь в воздухе, как лист, слетевший с дерева осенью. Скорее всего, местные чародеи изо всех сил старались остановить вражеское колдовство, но не хватало сил.

Там, где огненный шар врезался в стену, разлетелся битый камень и человеческие тела, вспыхнувшие, будто промасленные тряпки. трёх зубцов как не бывало.

Торжествующий вопль исторгся з горлянок степняков. Либушка передёрнулась, узнав боевой клич клана Волка, одного из самых жестоких и беспощадных.

— Хочешь, чтобы и у нас так же было?

— Н-нет, пани сотница... Не хочу. — Механикус вытер рукавом струйку пота, сбежавшую на бровь. — Нато брать угол побольше... И сильнее натянуть...

— Так натягивай! Тебя как зовут, учёный человек?

— Ханс.

— Целься, Ханс, целься. А мы поможем. Так, панове? — Либушка глянула на шпильманов.

— Само собой, — согласился Олешек, а Дмитрась только кивнул, разводя руками. Мол, о чём разговор?

Шар над кругом шаманов рос, разгораясь всё ярче.

Должно быть, Ханс проникся грядущей бедой.

Он мчался к баллисте, как пришпоренный. Принялся орать на своих помощников, мешая руттердахские и прилужанские слова. Либушка и оба шпильмана подбежали к ним, ожидая распоряжения — где и как помогать. Пока механикус что-то черкал прутиком на снегу, шевелил губами и закатывал глаза, его помощники крутили воротки, натягивая сухожилия — вроде тетивы арбалета, только гораздо толще — с такой силой, что деревянные части начали скрипеть.

— Ешче сильнее! — время от времени покрикивал Ханс.

Наконец он подбежал, пощёлкал ногтем по натянутому жгуту. Прислушался. Шпильманы с интересом за ним наблюдали за его действиями, а сотница с тревогой оглядывалась на поле.

Кочевники повторно пошли на приступ, горланя и посылая стрелы залп за залпом.

Охнув, упал один из расчёта — чернобородый крепыш в кожухе, с надорванным рукавом. Стрела просвистела у самого носа Олешека.

— Поднимаёте! — скомандовал Ханс.

— Чего? — не поняла Либушка.

— Перёд этот машина надо поднимать на.. на... на полтора локтя. Тогта можем тобить...

— А!

Шпильманы, сотница, оставшиеся на ногах люди из обслуги баллисты, да вдобавок трое порубежников, оказавшихся поблизости, вцепились в раму. Потянули, напрягаясь до боли в суставах, до дрожи в связках, до черноты в глазах. Хорошо еще, что их прикрывали щитами. Иначе по парочке стрел в каждую согнутую спину получили бы...

— Гут! Генуг! Дофольно! — выкрикнул механикус.

Подсунул под толстый брус две берёзовых чурки. Прищурился. Снял шапку и сотворил знамение. Киянкой с короткой ручкой выбил «собачку» храповика.

Баллиста рявкнула. Стукнулся черенок «ложки» о раму. Со свистом вылетели камни.

В два прыжка Либушка оказалась у края стены и выглянула из-за зубца.

Шар, сплетённый из пламени силой шаманов-колдунов, поднялся уже в наивысшую точку и начинал падать, хищно нацеливаясь на участок стены, обороняемый сотней очеретинских порубежников. Камни, выброшенный из «ложки» баллисты устремились как бы навстречу ему, но, конечно, разминулись.

Время, казалось, замедлило бег.

Хотелось съёжиться и втянуть голову в плечи, хотя прошедшая множество стычек и сражений Либушка понимала — не поможет.

Алые отблески чародейского пламени освещали вновь бегущих к стене кочевников. Их мерзкие косоглазые рожи, перекошенные от ярости и ненависти. Хмурые, сосредоточенные лица порубежников. Трясущиеся от ужаса губы и руки ополченцев.

«Кто же первым поспеет? — думала пани Пячкур. — Мы или они? Камни или огонь?»

Огненный шар был уже близко — жар от него стягивал кожу на щеках, словно на лесном пожаре. Но камни из баллисты всё-таки опередили его.

Они накрыли круг шаманов. Ну, или половину его, это уж точно. Попали далеко не все. Лишь четверо тел в косматых шубах распростёрлось в снегу. Зато остальные шарахнулись по сторонам и утратили концентрацию. Общаясь с реестровыми чародеями, Либушка не понаслышке знала, как важно не отвлекаться, когда творишь волшбу.

Стремительно истаивая, шар огня упал вниз, прямо на головы своих же аскеров.

На этот раз от страха орали они, а хоровцы на стенах — от радости.

— Не любо, сучьи дети? Не любо!? — Улыбаясь до ушей, взмахнул разряженным самострелом один из ополченцев.

Степняки откатились во второй раз.

Либушка оглянулась.

Крепыши шпильманы тискали механикуса, грозя раздавить его в могучих объятиях.

Реестровый, присланный им в помощь уже сидел и с ошарашенным видом озирался по сторонам.

Беззвучно, одними губами, ругался Сахон, а Лявусь Белый перетягивал ремнем ногу Марыку Лободе, закусившему губу от боли. На пол-ладони выше колена урядника торчало древко стрелы.

Сотница осознала, что видит все это так хорошо потому, что взошло солнце.

Сколько раз ему еще освещать осаждённый Хоров?

Глава 4

Глава четвертая,

из которой читатель узнает, каких договорённостей достигли князь Януш и король Юстын, после месяца сидения на холме, а так же станет свидетелем магического вмешательства внешнего врага во внутренние дела Прилужанского королевства.

Пани Михал герба Цебула, десятник уховецких гусар поёжился и зевнул. По утра заступать в караул всегда тяжелее. Уж лучше с вечера. Не так глаза слипаются и челюсти не сводит от зевков. Давеча один из его десятка так расстарался, что пришлось к полковому костоправу обращаться. Хрустнуло что-то и здоровенный гусар в одночасье превратился в немощного старца. Всем известно — если вояка не может как следует поесть, значит не вояка он, а растрёпанный веник.

Потому-то пан Михал, отправившись перед рассветом проверить часовых, зевал, придерживая челюсть ладонью. Бережёного, как говорится, и Господь бережёт.

Уховецкие гусары охраняли покой короля Юстына, который явился искать дружбы владыки Малых Прилужан скоро месяц тому назад. Едва ли не каждый день паны собирались в богато украшенном шатре и о чём-то толковали с утра до ночи, прерываясь лишь на еду. О чём спорили, какой выгоды искали? О том гусары не знали и не шибко рвались узнать. Верили, что князь Януш — свой жо мозга костей, плоть от плоти, кровь от крови малолужичанской и их интересов не выдаст и не продаст. Князя любили и побаивались одновременно. Любили за простоту, не испорченную заграничными образованиями и утончённым воспитанием. С малых лет Януш предпочитал молодецкие забавы — войну, охоту, девок, горелку. В гончих псах он разбирался куда лучше, чем в Священном Писании, а тонкости соколиной охоты постиг лучше грамоты и счёта. Зато в бою никогда не прятался позади строя, а мчался впереди с саблей или кончаром. Мог ли в Прилужанах найтись князь, более близкий гусарам по духу? Кое-кто, конечно, побаивался, что заморочит ему Юстын голову, обведёт вокруг пальца. Терновский князь и воевода, избранный прошлым летом королём, в юные годы очень любил науки постигать, ездил за батюшкины деньги в Султанат, обучался у тамошних математиков, общался с поэтами и философами. Чуть позже слушал руттердахских профессоров. Конечно, не как обычный студиозус. Те учатся долго — сперва грамматика, риторика и логика, а потом, если успешно выдержал испытание — музыка, арифметика, геометрия. Понятное дело, что княжескому сынку жаль тратить время на подобные благоглупости. Поэтому молодой Юстын, будущий король, ходил на лекции по собственному усмотрению и испытаний не проходил. Нахватался по верхам, зато свёл нужные знакомства. Следует упомянуть хотя бы то, что когда пришла ему пора жениться, то невесту не среди местных шляхтянок искал, а привёз с севера. Короче говоря, если разбирать, кто из князей более люб малолужичанам, а кто — великолужичанам, то тут и разговора нет. Януш — воин крутого нрава, хоть и неотесанный, речей говорить не умел, зато если кулаком приложит, мало не кажется — пользовался уважением в Малых Прилужанах, а Юстын — умеющий пыль в глаза пустить университетским, пускай и не законченным, образованием, любитель тонких искусств, собравший уйму всяких костей, черепков, вышивок и старинных горшков — в Великих.

Гусары, хоть и не любили нового короля за его опрометчивые, брошенные в пылу борьбы за корону, слова об уховецких разбойниках, о быдле малограмотном, о пьяницах и дебоширах, но ценили его попытку пойти навстречу и договориться с их князем. Поэтому охраняли постоялый двор, где он остановился с сопровождающими. Не открыто, чтобы не обижать телохранителей, коими командовал пан Марциян герба Обкас, и выговских гусар, подчинявшихся пану хорунжему Рочеславу герба Кжиж. Охраняли из схоронов в лесу, но вели постоянное наблюдение и за дорогами, и за конюшнями, и за жилыми постройкам. И вовсе не потому, что не доверяли великолужичанам! Какой они могут заговор устроить здесь, далеко от своих земель и своих сторонников? Нет, боялись случайности, которая дала бы всех обвинить уховецкого князя в гибели короля. В отравлении же обвиняли один раз? Потому же присматривали и за шатром, который на ночь не собирали — слишком уж он громоздкий, слишком много времени занял бы этот труд. Просто к приходу ясновельможных панов слуги приносили жаровни, наполненные горячими углями, прогревали воздух, а после то и дело подносили новые взамен остывших. Вот чтобы убийца или какой-нибудь ещё злоумышленник не пробрался ночью и не спрятался под ворохом медвежьих шкур или под столом, накрытым тяжёлой парчовой скатертью, там тоже ставили часовых. Обязательно из гусар уховецкого полка. Им князь Януш доверял, как себе.

Пан Михал обошёл всех своих подчинённых, приплясывавших на морозе. Ни кто не спал. Может и к лучшему, что от первоначального замысла — оставлять гусаров внутри шатра — отказались? На ветру да холоде не заснёшь, волей-неволей нужно топать на месте или прохаживаться, стукать по бокам руками в меховых рукавицах, тереть нос. Не забалуешь. Одно плохо — здоровенные шапки-кучмы закрывали уши. К одному из своих людей десятник подобрался вплотную прежде, чем тот заметил его и окликнул. Пришлось строго отчитать. Хотя с другой стороны — за что ругать? Уши высунешь — рискуешь отморозить. Но, коль слух тебе не помогает, нужно по сторонам внимательнее смотреть и головой крутить, а не пялиться себе под ноги.

С чувством выполненного долга пан Михал Цебула зашагал по тропке в сторону лагеря, разбитого гусарией. Все равно до утра он не заснёт, но живот урчал, яснее ясного намекая — надо бы хоть кусок хлеба сжевать. По пути он сообразил, что не ходил «до ветру» аж с вечера. Бывает, закрутился и забыл. А вот теперь мочевой пузырь настойчиво напомнил о себе. Сделав три шага по снежной целине, пан десятник стал под дерево и развязал гашник. Блаженно зажмурился. Не зря ведь кое-кто говорит, что душа человека находится под мочевым пузырём. Отлил, и на душе полегчало. Кощунственно звучит, конечно, но похоже на правду.

Открывая глаза, пан Михал уловил едва заметное движение справа от себя. Зверь, птица? Повернул голову, быстро завязывая верёвочку...

Человек!

Невысокий, не слишком плечистый, вроде бы слегка сутулый, он нырнул в заснеженные кусты. Следовало отдать должное, двигался, как опытный охотник или следопыт. Ни единая веточке не шелохнулась, ни единая снежинка не упала. Невольно пан Михал глянул на следы. Человек же должен оставлять следы — он не может летать по воздуху! Но широкие отпечатки походили больше на оставленные лосиными копытами.

«Вот хитрец! — пронеслось в голове. — Раз прячется, значит, недоброе замыслил...»

На ходу выхватывая саблю, проваливаясь по колено в снег, пан Михал кинулся в погоню. Пробираться по лесу так же бесшумно, как и лазутчик, он не умел, поэтому немудрено, что его приближение услышали.

Лазутчик торопливо скидывал с ног хитромудрые приспособления — раздвоенные снегоступы, отлично изображающие отпечатки копыт сохатого. Видимого оружия при нём не было.

— Стой! Руки вверх! Сдавайся! — скомандовал гусар, показывая саблю. Жаль, что часовые, натянувшие на уши шапки, всё равно его не услышат. Ну, и ладно. Опытный рубака справится с тремя такими хлюпиками. — Сдашься, живым оставлю!

Незнакомец оказался не только узкоплеч, сутул и невелик ростом, но и тёмен лицом. Даже кмет, отработавший всё лето в поле, не загорает так сильно. Будто из Султаната гость торговый. Только нечего торговому гостю делать посреди леса в Малых Прилужанах, скрытно пробираясь мимо княжеской ставки.

Сдаваться он, по всей видимости, не собирался. Сгорбился, выставив руки перед грудью, и оскалился, будто собирался кусать десятника.

— Ах, вот ты как?! Ну, тебе же хуже!

Пан Михал замахнулся саблей, намереваясь легко подранить — зацепить плечо или ногу. Лучше, конечно же плечо, ведь не тащить же на себе лазутчика на допрос?

Темнолицый легко ушёл от удара, будто нырнул под саблю, и пнул гусара в колено. Тот успел убрать ногу и снова рубанул, на этот раз плоско. Незнакомец пригнулся, словно припал к земле и попытался подсечь ноги пана Михала ступнёй.

Тут уж десятник разозлился не на шутку. В плен брать? Ещё чего! Он этого лайдака сейчас в капусту изрубит!

— Вот тебе!

Холодный клинок рассёк воздух и взвихрил снег.

А темнолицый неожиданно оказался рядом, так близко, что пан Михал разглядел не только карие и выпуклые, как у собаки глаза, но и чёрные точки на крючковатом носу, и несколько седых волосинок в окладистой бороде. И почувствовал сильный толчок в левое подреберье, сменившийся острой болью.

Сабля выпала из разжавшихся пальцев. Гусар скорчился, схватившись за живот, и рухнул на колени. В глазах потемнело. Пан Михал, победитель в десятке сабельных поединков, сражавшийся против зейцльбрежцев и грозинчан, понял, что умирает.

Убийца, стоя в трёх шагах с интересом наблюдал за ним. На смуглом лице не отражалось ни гнева, ни радости. Только любопытство.

Цепляясь за ускользающее сознание, гусар упал в снег. Слова молитвы замерли у него на губах. Но пан Михал ещё жил, когда лазутчик схватил его за воротник и, оттащив под куст, по-быстрому забросал снегом.

Ранним утром к шатру, где изо дня в день встречались король Юстын и князь Януш, прибежали слуги. Почти месяц они выполняли одну и ту же работу, а потому действовали с изрядной сноровкой. Натаскали свеженарубленного елового лапника, устелив пол. Накидали поверх медвежьих и волчьих шкур. Принесли жаровни. Поставили на стол нехитрую, но здоровую еду — запечённый окорок вепря, галушки, обжаренные в смальце и щедро пересыпанные хрустящим золотистым луком, осетр в сметане, пирожки с белыми грибами, пирожки с горохом, пирожки с творогом, пирожки с печенью, пирожки с рыбой, утка с грибами, склизкие маслята в глазурованной мисочке, хлебный квас и огуречный рассол, ну и, конечно же, горелка — настоянная на вишнях, на березовых почках, на ежевике, на зубровке и тимьяне, на рябине. Князь Януш очень уважал хорошую горелку, такую, чтобы горло обжигала и хотелось тут же грибок подцепить на кончик ножа и кинуть в рот. А король Юстын, напротив, предпочитал вина, привезённые из далёких южных краёв, но, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Народ в Малых Прилужанах простой, к заграничным яствам не приученный, непритязательный и спокойный — надо будет, и короля приучат к своей кухне.

Следом за слугами явились охранники — от великолужичан пан Марциян герба Обкас, от уховецких приходил сам Свиязь герба Торба, полковник лазоревых гусар, а когда и пан Тажас Черногузок, который предпочитал не мелькать у выговцев перед глазами, зато куда лучше других умел дёргать за ниточки. Сегодня одноглазый великан прибыл сам-один. Гневался. Просто рвал и метал. От его яростных взрыкиваний седые ветераны вжимали головы в плечи, на одной лишь силе воли оставаясь стоять навытяжку, а новички бледнели и закатывали глаза, грозя сомлеть прямо на месте. Ещё бы полковнику не гневиться, когда десятник, отвечавший за утреннюю расстановку часовых, пан Михал герба Цебула, пропал. Нет, гусары вверенных постов не бросили, но, из-за того, что со сменой им опоздали, отморозили два носа и четыре пальца. На всех, само собой. Куда подевался десятник, никто не знал. Зато его приятелю, заступившему на службу на рассвете, досталось преизрядно. И за себя и за того парня, как в песне поётся...

Пока пан Свиязь вычитывал гусар, командир королевских телохранителей расставил своих людей и отошёл в сторонку поболтать с Рочеславом Кжижем, с которым они, к удивлению спутников, немало сдружились во время перехода. Обычно военные в Прилужанах не слишком любили телохранителей вельможных князей, считая, что те служат за деньги, и нарывались на ответную неприязнь за лицемерие, ведь никто из них, даже зажиточные шляхтичи, от жалования не отказывались. Но эти двое подружились. Они любили одни и те же шутки, пели одни и те же песни, им хотелось выпить горелка, не сговариваясь в одно и то же время. А ещё оба любили обсуждать стати лошадей и красоту панянок, с которыми некогда довелось встречаться. Вот и сейчас, дождавшись пана Марцияна, Рочеслав принялся рассказывать об одной красавице-шляхтянке, виденной им на балу в Хорове, ещё когда ему пришлось сопровождать короля Витенежа, решившего лично проверить надёжность крепостных укреплений. Как-то так получилось, что в это утро разговор перекинулся с женщин на оборонительные сооружения, а в частности на сравнение крепостных стен Хоров и Выгова — высоты, толщины, числа башен и оснащенности их метательными приспособлениями. Паны так увлеклись, что и не заметили, как к полковнику уховецких гусар подбежал невзрачный пан в черном кожушке и низко надвинутой на глаза шапке и, привстав на цыпочки, что-то зашептал на ухо.

Внимательный наблюдатель всенепременнейше узнал бы тайного советника князя Януша пана Тажаса, который, согласно мнению многих уважаемых людей, заправлял едва ли не всем при дворе в Уховецке. А так же возглавлял сыскную службу и разведчиков, именуемых чаще подсылами. Но затее, ежели где-то чего-то происходило, то все сведения первым делом попадали к нему и оттуда уж начинали распутывать ниточки преступлений и злого умысла.

Слушая пана Черногузка, гусарский полковник багровел лицом, единственный глаз вылезал из орбиты. Наконец пан Свиязь разразился длиннющей тирадой, из всех слов которых употреблять вприсутствии панночек можно было только «в», «на» и «мать». Расслабившиеся было гусары вздрогнули в вытянулись в струнку — левая рука на эфесе сабли, правая прижата к боку. Великолужичане встрепенулись и насторожили уши. Оказывается, люди пана Тажаса обнаружили пропавшего десятника. Он лежал под кустом, присыпанный снегом и уже застыл до состояния деревяшки — звенел, ежели постучать. Как погиб? Не понятно. Ни рубленной раны от сабли, ни колотой от ножа, ни дыры от стрелы или арбалетного болта не обнаружили. Но умирал в муках — лицо перекорёженное. Пан Тажас высказал осторожное предположение о чародействе, чем сподвиг полковника ещё на одно длинное-предлинное высказывание, в котором досталось сторонникам отмены Контрамации и вообще всяческим вольнодумцам. Потом, дважды глубоко вздохнув, он подозвал десятника в лазоревом кунтуше и приказал ему удвоить караулы и пустить конные разъезды вокруг пригорка, на котором стоял шатёр. Причём в разъезды направить не гусар, а разведчиков, привычных читать следы и определять, есть ли кто в лесу, по осыпавшемуся с веточки снегу и примятым былинкам, вмёрзшим в наст.

Паны Марциян и Рочеслав переглянулись и отдали тот же самый приказ своим. Ну, только, понятное дело, без всадников, объезжающих окрестности.

Пока гусары и телохранители усиливали охрану, появились правители. Некоронованный король Малых Прилужан на огромном жеребце, сам похожий на великана, в дорогущем кунтуше и собольей шапке, с позолоченным «зерцалом» на груди, и король коронованный — одетый гораздо скромнее, но державшийся со столичным лоском и енкоторым высокомерием, от которого не мог избавиться, даже объявив о любви к жителям этой части королевства. Всё равно в холодном взоре нет-нет, да проглядывало презрение к быдлу малолужичанскому, к разбойникам уховецким, к чёрному малообразованному люду.

Король соскочил с гнедого коня, которого придержал пан Марциян. Кивнул спешившемуся князю Янушу и вошёл в шатер первым. Ну, а как ещё поступать законно и, главное, всенародно избранному правителю? Не уступать еж дорогу хозяину...

Януша лёгкое пренебрежение со сторону великолужичанского владыки, казалось, ничуть не заботило. За долгие годы гетманства он нарастил такую толстую шкуру, что не всякому быку удаётся. Поэтому комариные укусы не достигали его души. А кое-кто утверждал, что князь просто тугодумен изрядно и не понимает, что его намеренно унижают. Но как бы там ни было на самом деле, а этой своей способностью не замечать издёвок он попортил немало крови столичным панам еще в правление Витенежа. Обидно ведь — глумишься-глумишься над человеком, хочешь показать острословие и живость мысли, а он не понимает.

Князь вошёл в шатёр следом за королём. Тяжелый полог за его спиной упал с гулким хлопком. Внутри горели свечи. Пахло воском, ладаном и вкусной едой.

— Ну, что, твоё величество, — потёр ладони Януш. — Откушаем, что Господь послал? — Не дожидаясь ответа, щедро плеснул в чарку ежевичной горелки. — Что пить будешь, твоё величество?

Юстын поморщился, пожевал губами, как беззубый старик. Пожал плечами.

— Вишнёвую пожалуй.

— Губа не дурра, твоё величество! Сладенькую любишь! — хохотнул князь, а потом покачал головой. — Ты прости нашу неотёсанность. Мы — люди военные, нам привычнее сабелькой махать, чем всякие застольные маневры... тьфу ты, манеры соблюдать.

Король слабо улыбнулся, мол, да чего уж там. «Чокнулся» с Янушем чаркой, пригубил горелку. Думал подцепить блестящий маслёнок, но передумал и откусил от пирожка с осетриной. Уховецкий владыка тем временем схватил двумя руками печёный окорок, откусил, прожевал, запил квасом, схватился за корчагу с горелкой... Поставил назад.

— Ну, так мы, сдается мне, вчера обо всём уже сговорились? — нерешительно проговорил он. — Будем подписывать или ещё чего-нибудь обсудим?

— Да чего уже... — протянул король. — Думаю, Универсал готов. Все согласовали, ничего не упустили. Прилужаны вновь станут сильной державой, на зависть соседям и на страх врагам.

— Ох, и умоются кровушкой зейцльбержцы! — воскликнул Януш, размахивая кулаком, в котором продолжал держать не до конца обглоданный свиной мосол. — А сволоту грозинецкую гнать буду до самого их городишка поганого и пусть потом хоть на коленях умоляют, камня на камне от крепости не оставлю! Прикажу с землей сравнять, вспахать и солью засеять!

— Ну, зачем же так сразу... — осторожно возразил Юстын. — Мне кажется, обложить данью, заставить выплатить контрибуцию, наложить запреты на собственную армию — только отряды для защиты рубежей, гораздо выгоднее.

— Может и так! — Уховецкий князь бросил кость, налил всё-таки ещё по чарке — себе и его величеству. — Но я бы Грозин снёс... Хотя, пан Юстын, ты король, тебе виднее. Но князя Зьмитрока, я полагаю, надо повесить на осине. Для острастки прочих. Как считаешь?

— Пожалуй, придётся, — улыбнулся Юстын, припомнив, сколько всякого бывший подскарбий может порассказать о нём самом, включая вымышлено отравление, появление в Выгове перед летней элекцией, горячую речь и воодушевление толпы, а может, кое-что сболтнёт и про смерть пана Чеслава Купищанского, расскажет о поисках пропавшей казны... Нет, князя Зьмитрока Грозинецкого нужно числить или в друзьях, или в покойниках. Поскольку друг из него получился неважнецкий, то предложение князя Януша показалось его величеству весьма заманчивым. — Допишем это в Универсал, не так ли, ясновельможный?

— Ой, допишем! — восхитился малолужичанин, поднимая чарку. — Ну, на погибель врагам!

— За нашу державу — сильную, богатую, единую! — ответил король, улыбаясь столь чистосердечно, насколько мог, несмотря на долгую привычку к дворцовым интригам.

Паны «чокнулись», выпили. На сей раз Юстын не ограничивался пирожком — набрал ложкой галушек, схватил утиную ножку. Лжецом бы показал себя тот, кто стал утверждать, будто Терновский князь не любил вкусно поесть. И не только изыски заграничные. Свою, лужичанскую, кухню он тоже весьма жаловал. И вареники, и галушки, и блины с всевозможной начинкой, драники, крученики и завиванцы... Да мало ли! Всего не перечислить. Не любил король только раков. Когда-то отравился, откушав полведёрка несвежих, и с тех пор всячески избегал этого угощения.

Вскоре правители двух концов одного королевства уже болтали, как старые друзья. Горелка, она сближает. Сунувший было в шатёр нос писарь согнулся в три погибели и, пятясь, выбрался наружу.

— Ну, что? — насели на него сразу с двух сторон пан Свиязь Торба и пан Рочеслав Кжиж.

— Дык... Того-этого... Пьют, закусывают, смеются.

— А подписывать?

— Дык... Я приготовил, того-этого, — писарь вытащил из-под мышки два пергаментных свитка, покрутил их перед гусарами. — Всю ночь, того-этого, начисто переписывал. А они не подписывают!

— Ничего, — улыбнулся пан полковник. — Пусть пьют. Раз пьют, значит, договорились. Подпишут! — И повернулся к пану Рочеславу, хорунжему выговцев, показал объемистую флягу. — А не отметить ли и нам примирение? Рябиновка. Пахнет... Закачаешься!

— Да и отметим, — кивнул пан герба Кжиж. — Только посты проверю ещё раз.

— Это правильно. Я тоже своих погоняю, а после милости прошу. И пана Марцияна с собой бери. Говорят, он рубака славный.

— Точно. Если в той заварухе уцелел, то сабелькой махать умеет. Там немного осталось на ногах стоять, когда мы подоспели. Цециль Вожик да Войцек Шпара из ваших...

— Хватит делить на «ваших» и «наших», — пробасил пан Свиязь. — Нам теперь в одном строю гнать зейцльбержцев и плечом к плечу грозинчан рубить.

— Согласен, пан. Твоя правда. Ну, так я бегом посты проверю и возвращаюсь.

Он улыбнулся, расправил усы и зашагал по плотно утоптанному снегу прочь от шатра.

Темнолицый человек легко бежал через лес. Ему не мешали странные снегоступы, напоминавшие раздвоенные лосиные копыта. Ни веточки не шелохнулось, когда он миновал густой подлесок, спрыгнул на лёд замерзшего ручья, наискосок поднялся на противоположный, обрывистый берег. Задержался на несколько мгновений, оглядываясь по сторонам, и снова размашисто зашагал на юго-запад, в заросший ельником распадок. Отменный ходок, за таким и на лыжах не угонишься, даром, что с лица — вылитый южанин-неженка.

На прогалине, поскольку лес отступал от берега ручья, пролегла ровная цепочка следов. Нужно было позвать очень опытного охотника, чтобы он сказал — лось здесь прошёл или же человек, умело притворяющийся сохатым.

В полуверсте от ручья, а следовательно, в версте с гаком от холма, где разбили шатёр Януш и Юстын, лазутчик остановился и негромко засвистал. Если бы не зима, то случайный свидетель мог принять звук за пение самца пёстрой мухоловки. Но зимой в Малых Прилужанах мухоловки не водились, да и случайных прохожих в лесу днём с огнём не сыщешь.

Ему ответили почти сразу. Заскрипела кедровка. «Крэй-крэй»... После короткой задержке ещё трижды. «Крэй-крэй-крэй».

Человек кивнул и шагнул в полумрак, образованный еловыми лапами.

Навстречу ему из тени выступил неясный силуэт.

— Ты задержался, Ахмад, — проговорил встречающий на наречии, принятом в Султанате, но с отчётливым грозинецким выговором.

— Я знаю. Был «хвост». Пришлось избавляться.

— Оторвался?

— Зачем? Убил.

— Зверь ты, Ахмад, — коротко хохотнул часовой. — Идём к пану полковнику.

Задержавшись на мгновение, разведчик скинул с ног снегоступы и скользнул в чащу за уроженцем Грозина. Они пробирались сквозь лес недолго. Тёмно-зеленые красавицы-великанши расступились и открыли обжитую полянку. Полдюжины утеплённых шалашей из лапника. Коновязь, с одной стороны защищённая от ветра. Костёр, над ним — котелок, в котором булькало какое-то варево, источавшее ароматный парок. Двое, одетые в черные жупаны грозинецких драгун, задавали коням сена.

— Пан полковник! — негромко позвал часовой. — Ахмад вернулся.

В ближайшем шалаше что-то зашуршало, из него выбрался человек. Или не человек? скособоченная фигура напоминала, скорее, некое сказочное чудовище. Карузлик из Синих гор или кикимора лесная, а то и лешак. Хотя нет, лешаки великанского роста, превосходят любого воина на голову, а то и не две. Здесь же пред очами разведчика показалось существо невысокое и кривобокое. Будто поломанная и плохо починенная кукла. Калека шагал согнувшись в три погибели, придерживая левой рукой висящую на боку саблю в старинных ножнах из чёрной потёртой кожи. Но на перекошенных плечах сидела голова подлинного красавца: белая кожа с ярким румянцем, тонкие черты лица, чёрные, как смоль, закрученные в кольца усы — предмет зависти многих панов от Грозина до Заливанщина.

Не всегда пан Владзик Переступа, полковник Бжезувских драгун и правая рука Грозинецкого князя Зьмитрока, был калекой. Когда-то красавец, записной кавалер не пропускал ни единого танца на балах и кружил голову всем чернооким панночкам от Мезина до Грозина. Но вот прошлой зимой попал под кончар пана Войцека Шпары, сотника Богорадовского. Был бы в руках пана Шпары сабля, а не кончар, развалил бы ротмистра Переступу (тогда ещё ротмистра!) от плеча и до седла. Ну, а коль меч для рубки не предназначен, только для укола противника на скаку, то он просто поломал кости пану ротмистру — ключицу, плечо, несколько ребер и лопатку. Лучшие лекари, приглашенные князем Зьмитроком, спасли жизнь молодому воину, но кости срослись криво, оставив пана Владзика навеки перекошенным, как балаганного уродца. Но дурак был бы тот, кто вздумал бы потягаться с паном Переступой на саблях — фехтовальщиком он по-прежнему оставался отменным, а злой хитрости, которая так ценится военными, лишь прибавилось, что князь-подскарбий понял очень быстро. Приблизив к себе ротмистра, а после опалы и позорного бегства из Выгова сделал полковником Бжезувских драгун.

Пан Владзик, как и прежде, выполнял во время войны самые щекотливые поручения владыки. Например, пытался захватить в плен или убить — как уж получится — короля Юстына, следующего на переговоры с Янушем Уховецким. Тогда хитрый замысел грозинчан сорвало вмешательство отряда пана Цециля Вожика и приход Выговских гусар, которые размазали драгун по окрестным лесам, словно кашу по столешнице. Но полковник Переступа ушёл, спасся, бросив своих людей, и, что самое удивительное, не попал в немилость к Зьмитроку, а сохранил полковничий буздыган и продолжал скрываться в лесах малых Прилужан, выполняя особое задание.

— Докладывай, Ахмад, — приказал он поклонившемуся разведчику.

— Сегодня они подпишут «Универсал».

— Точно? Откуда знаешь?

— Слышал разговоры. Видел, как писарь всю ночь готовил два свитка. У него привычка есть — разговаривает сам с собой.

— Очень полезная привычка, — улыбнулся пан Владзик. — Хотя был бы у меня такой слуга, своей рукой вырезал бы ему язык. Писарь ведь язык ни к чему?

— Так точно! — вытянулся стрункой драгун, приведший разведчика. — Ни к чему!

— Ахмад, они собираются как обычно, на холме? — спросил полковник.

— На холме. Стража на месте, всё как обычно.

— Хорошо, — кивнул Переступа. — Иди, отдыхай. Венцеслав!

— Я здесь, пан полковник! — бравый урядник с усами, смотрящими вверх, как наконечники пик руттердахской пехоты, в два прыжка поравнялся с командиром и застыл навытяжку.

— Буди чародеев.

— Слушаюсь!

Урядник бегом кинулся к дальнему шалашу, самому высокому и обширному.

— Паны чародеи! — постучал костяшками пальцев по обледеневшему полотнищу, закрывавшему вход. — Пан Баграт, пан Рустем... Вас пан полковник кличет.

Изнутри донеслось неразборчивое ворчание. А потом сиплый голос ответил на искажённом до неузнаваемости лужичанском наречии.

— Скажи пану полковнику, мы идём...

Грозинчанин не стал ничего говорить пану Переступе, а терпеливо дождался, пока из шалаша, кряхтя и ругаясь чудными словами, выбрались двое смуглых черноглазых мужчин, одетых в долгополые шубы мехом внутрь. Один повыше и тощий, другой коренастый, с обвисшими щеками, словно из-под них ушёл некогда накопленный жир. Длинные, до середины груди бороды, продолговатые и узкие, делали их похожими на братьев. Только у невысокого в волосах пробивалась проседь, а долговязый мог похвастаться иссиня чёрной бородой, словно грива вороного жеребца.

— Веди! — повелительно бросил высокий.

«Чего там вести? — подумал урядник. — Вон он стоит».

И, тем не менее, чинно прошагал, якобы показывая волшебникам дорогу, и остановился перед паном полковником.

— Хорошо ли почивали? — осведомился пан Владзик.

— Благодарю, — кивнул коренастый. — Хорошо. Только эти ваши морозы...

— Ну, что поделать, пан Баграт. Мы уже привыкли.

— К этому привыкнуть нельзя, — чародей выудил из-под полы шубы цветастый платок, громко высморкался. — Это не жизнь, это — медленная смерть.

— Что лужичанину забава, то султанатцу смерть, — сверкнул белоснежными зубами полковник. — Тут у них так говорят.

— Готов поверить, — согласился Баграт. — Хотя я слышал ту же пословицу, но про зейцльбержцев. Итак, почтенный полковник, желает нам что-то сказать? Может быть, пришла пора исполнить то, для чего мы забрались в этот круг Ледяной Преисподней?

— Совершенно верно, угадал ты. Пора.

Султанатец улыбнулся. Провёл ладонями по бороде сверху вниз.

— Йидже шюкран[1]... Когда начнём?

— Вот прямо сейчас и начнём.

— Ай, бююк! Замечательно! Рустем!

— Слушаю, башкани.

— Готовь жертву.

— Чёрный козёл или белый конь?

— Аптал-долу[2]! — всплеснул ладонями Баграт. — Ты ещё спрашиваешь?! Откуда ты на мою голову навязался? Какою игрой дэвов пустынных? По какому попустительству Всевышнего?!

Рустем не отвечал, только вздохнул. Он привык к причитаниям напарника. Согласно неписаному правилу чародеев Султаната, тот, кто обладал большей Силой, всегда считался главным. Поэтому в этой поездке долговязый магик во всём подчинялся своему пухлому невысокому земляку. Ну, то есть пухлому до приезда в Прилужаны. Здешняя жизнь, которая пристала, скорее, дервишу, а не почтенному чародею, живо вытопила из Баграта лишний жир. И добавила склочности, которой у него и так было не занимать. Рустем воспринимал крик, упрёки, попытки помыкать им стоически. Было бы из-за чего расстраиваться. За долгие годы постижения искусства волшбы он понял — подчинённым быть лучше, чем начальником. Ответственности меньше. Ну, покричат на тебя, ну заставят бегать, как мальчишку, по жаре или, напротив, на жгучем морозе, подготавливая магический ритуал. И что с того? Зато в случае неудачи виноват всегда будет тот, кто главнее. Ему и на плаху подниматься, и на кол садиться голым задом, и в бочку с жидким дерьмом нырять с головой, если повезёт и наказание, назначенное Богоравным Султаном, Поддерживающим На Плечах Небесный Свод и Попирающим Стопою Земную Твердь, окажется самым мягким. А второму что будет? Ну, ссылка, ну, порка, ну имущество отберут... Ковры, золото и жёны — ничто по сравнению с жизнью. Иссечённые в кровь спина с задницей, если задуматься, тоже ерунда.

— Значит, конь? — невозмутимо уточнил он.

— Конь! Конь! Порождение безмозглых дэвов!

Рустем кивнул и медленно зашагал по направлению к шалашу.

Коренастый Баграт искоса глянул на пана Переступу и развёл руками. Мол, что поделать, если у тебя безмозглые подчинённые, любое дело будет еле-еле плестись. Полковник прикрыл рот ладонью, чтобы не показывать улыбку. Ох, и намучился он с этими южанами. С Мржеком Сякерой было не в пример труднее ладить, но зато и работал чародей не за страх, а за совесть. Жаль, что великий князь решил использовать его в другом месте — кто лучше него смог бы объединить вечно грызущихся между собой кочевников из правобережья Стрыпы?

Пока грозинчане под руководством неторопливого Рустема разводили костёр, Ахмад привёл белого коня, которого держали отдельно от строевых и каждый день вылизывали щётками шерстинку к шерстинке. Если животное должно быть принесено в жертву, то за него не должно быть стыдно перед высшими силами.

Баграт в это время сосредотачивался, закрыв глаза и перебирая чётки.

Вокруг костра Рустем выложил цветными камушками гексаграмму, в углах которой установил чёрные свечи, зажёг их.

— Башкани Баграт, всё готово.

— А? — встрепенулся коренастый. — Ты понимаешь, аптал-долу, что сбил меня, помешал моим размышлениям.

— Понимаю, башкани. Но всё готово к ритуалу.

Рустем вынул из кожаного, расшитого блестящим бисером мешка кривой бронзовый кинжал, лезвие которого покрывала гравировка — непонятные и странные значки и буквы, и тяжёлый даже на вид каменный шар размером с голову младенца. Чёрный камень, казалось, поглощал солнечные лучи, не отражая ни единого.

— Ладно, начинай, сын шакала и гюрзы... — милостиво разрешил Баграт.

Кивнув, Рустем установил магический шар над костром на медном треножнике, отошёл на три шага, покинув пределы гексаграммы, и запел. Он не шевелил губами, только слегка приоткрыл рот. Звуки вырвались прямо из горла. Дрожал острый кадык под чёрной бородой.

Воздух над прогалиной сгустился и потемнел, хотя солнце не пряталось за тучи

Пану Владзику стало не по себе. Он много раз наблюдал, как творится волшба. Реестровые чародеи в грозинецком войске всегда пользовались заслуженным уважением, а уж опальный лужичанин Мржек превосходил их на голову мастерством. Но у них чародейство свершалось просто и буднично. А вот южане накрутили по полной...

Белоснежный жеребец танцевал на краю поляны, приподнимая вцепившегося в узду Ахмада.

Пел Рустем, его борода тряслась как у припадочного.

Чёрный камень впитывал в себя солнечные лучи и языки пламени, разгораясь багровым. Такой свет, по всей видимости, ожидает грешников в Преисподней.

Баграт, стиснув ладони пред грудью, крепко-накрепко зажмурился. Кривой кинжал лежал в снегу у его ног.

Волей-неволей ладонь пана Владзика нащупала рукоять сабли. Прикосновение шершавой кожи возвращало уходящую уверенность.

— Пора! — рявкнул Баграт, нагибаясь стремительно и вместе с тем плавно. Будто змея.

Бронзовый клинок, устремлённый к небу, тоже не отражал света.

Ахмад потянул коня за повод, понуждая его переступить линию, очерчивающую гексаграмму. Конь упирался, но, в конце концов, подчинился умелой руке.

Заунывный голос Рустема перешёл в пронзительный визг, напоминая звук «пищика», которыми балуются мальчишки по весне, делая их из недозрелых стручков акации, взлетел к небесам.

Белый конь одним прыжком перескочил черту гексаграммы, полыхающую призрачным светом, как морские волны в липень-месяц. Заржал жалобно и обречённо.

Стремительным росчерком бронзовый кинжал порхнул поперёк конского горла, рассекая яремную жилу. Тугой струёй ударила тёмная, почти чёрная кровь.

Конь повалился на бок.

Баграт подставлял сложенные пригоршней ладони под хлещущую кровь и плескал её на разогретый пламенем костра шар. Несмотря на ожидания грозинчан, кровь не шипела, не испарялась, не вспыхивала, не воняла палёным. Она без остатка впитывалась в матовую, клубящуюся багровым, поверхность камня.

— На дерево, аптал-долу! — натужно прохрипел чародей, будто нёс на плечах мешок с репой.— Живо на дерево!

Рустем кивнул и на сей раз не мешкал. За считанные мгновения покрыл расстояние до высоченной — саженей семь-восемь — ёлки, схватился мосластыми руками за свисающую верёвку, подпрыгнул и полез вверх, цепляясь руками и ногами за нарочно навязанные узы. Ближе к вершине в развилке крепких ветвей располагался небольшой помост — как раз одном человеку усесться. Там и умостился чародей, для надёжности обвязавшись ремешком вокруг пояса.

Его напарник, оставшийся внизу, крякнул и обхватил ладонями каменный шар. Зашипел от боли, отдернул ладони, но мгновенного касания хватило, чтобы от амулета поднялся другой шар, огненный, сплетённый из пульсирующих сполохов багрового пламени. Поднатужась, Баграт подбросил его вверх.

Там уже ждал Рустем.

Свивая потоки воздуха, в работе с которым он был более искушён, чем в огненном чародействе. Подталкивая, то слегка касаясь, то щёлкая, будто бичом, колдун погнал шар пламени вверх к небесам.

— Видишь хорошо? — выкрикнул пан Владзик, подпрыгивая на месте от нетерпения.

— Хорошо, баш албай[3]! Как на ладони!

— Жги, чародей!

— Сейчас!

Клубок огня, достигший в размерах конского туловища, поднялся на двадцать саженей выше ели. Ещё на двадцать... Вот уже взмыл над поляной на добрую сотню сажен. И кинулся вниз, повинуясь толчку раскрытых ладоней султанатского мага Русема.

Паны Марциян, Рочеслав и Свиязь дружно опрокинули по чарке, занюхали ржаным хлебом. Выговский гусар сунул в рот ломтик нежно-розового, тающего на языке, сала. Полковник уховецких гусар с сожалением встряхнул на ладони опустевшую флягу.

— Хорошо пошла, да не во вред будет, — вздохнул королевский телохранитель.

— Добрая горелка шляхтичу во вред не бывает, — улыбнулся пан Свиязь. — Вечером приглашаю вас. Панове, ко мне. Посидим на сей раз без спешки. А то на ходу как-то...

— Верно, — кивнул Марциян. — В ногах правды нет.

— Можно подумать, в заднице она есть! — хохотнул одноглазый. — Не обижайтесь, панове, я всегда так отвечаю на эту поговорку. Не пора ли нам писаря запускать? — Он глянул на пляшущего на одной ноге грамотея. Красный нос с блестящими дрожками на верхней губе, побелевшие щёки. — Как вы думаете, панове, надо было и ему глоток горелки дать? Не ровён час, замёрзнет на ходу.

— Надо было, — согласился ротмистр. — Только что теперь рассуждать? У тебя же, пан Свиязь, ни капли не осталось.

— Не осталось, правду говоришь... Так, чернильная твоя душа, слушай меня!

— Слушаю, пан полковник.

— Быстро в середину. И суёшь универсал, чтобы там тебе ясновельможные не говорили. Понял?

— Понял! — обрадовался писарь. Его даже возможный гнев короля с великим гетманом не испугали. Он глубоко вдохнул морозный воздух, сотворил знамение. — Ну, Господь, помоги!

— Давай уже! — усмехнулся в седые усы пан Торба, потом махнул рукой. — Давай со мной вместе. А то и вправду, погонят тебя! — Могучей ладонью он хлопнул писарчука промеж лопаток, прибавляя ему скорости. — Ждите меня, панове. я скоро.

Когда пан Торба и окоченевший до полусмерти писарь скрылись в шатре, пан Марциян почесал затылок, сдвигая шапку на глаза.

— Тепреь другая жизнь в королевстве пойдёт. С таким королем, мудрым и заботливым, как наш Юстын Далонь, да с таким опытным воеводой, как князь Януш, мы расплющим и Грозин и Мезиным, и Зейцльберг с Руттердахом.

— Верно, а универсал подписать нужно было обязательно, — согласился пан Рочеслав. — Он многим нашим панам горячие головы остудит. Мы-то с тобой уже рубились вместе с малолужичанами, а есть такие шляхтичи, что презирают их, за людей не считают, особенно после «Жёлтой ночи» в Выгове. Теперь универсалом паны полномочия разделят — никто слова против сказать не посмеет.

— Вот-вот... А потом сабельки в руки и поскачем супостатов с земли родимой выгонять. Я бы в отряд Цециля Вожика записался, — смущённо признался телохранитель. — Славные у него бойцы. И пан Войцек Шпара, и другие тоже...

— Нет, — покачал головой ротмистр. — Ты как знаешь, пан Марциян, а я только с гусарами в бой идти согласен. Эх, как вдарим мы по драгунам... Да хоть и по рыцарям-волкам. Эх, пан Марциян, когда гусарский полк разворачивается строем для атаки... — Он мечтательно закатил глаза и вдруг запнулся. — Гляди!!!

Проследив за его вытянутым пальцем, телохранитель Юстына на мгновение утратил дар речи и оцепенел. Из ельника, отлично просматривавшегося с холма, в ярко-синее небо поднимался клубок багрового пламени.

Огненный шар поднимался, как утреннее солнце. Только гораздо быстрее. И веяло от него таким запредельным ужасом, что даже опытные бойцы, закалённые во многих стычках, похолодели и задрожали.

— Чародеи! Измена! — закричал пан Рочеслав. — Гусары, ко мне!!!

Его вопль вернул самообладание пану Марцияну. Навыки телохранителя первым делом толкнули его в шатёр.

— Скорее! Прочь! — закричал он, глядя выпученными глазами на вельмож и на открывшего рот от неожиданности гусарского полковника. — Измена!

Не помня себя, пан Марциян первым делом сграбастал за рукав кожушка насмерть перепуганного писаря. Рывком вышвырнул его из шатра. Грамотей покатился кувырком, только полотнище, закрывающее вход трепыхнулось, словно простреленное навылет.

— Ты что творишь? Ты по какому праву... — зарычал князь Януш, надвигаясь на телохранителя и нависая над ним. Кулаки великого гетмана сжимались. Вот сейчас стукнет по темени и по колено в мерзлую землю вобьёт.

— Иль горелка плохая попалась? — развел руками пан Свиязь. — Ты в своем ли уме, пан?

— Друг мой, ты ли это? — прижал ладони к груди, пачкая жиром дорогой жупан, король. — Что ты такое говоришь?

Вместо ответа Марциян попытался схватить Юстына в охапку, но крепкий, несмотря на перенесенную болезнь, пан вывернулся из его объятий, а сзади навалился, как медведь полковник уховецких гусар.

— Охолонь малость... Тебе, может, квасу?

Когда пламенеющий шар врезался в кожаный верх шатра, они не успели испугаться и не почувствовали боли, умирая. Просто в один миг закипела и свернулась кровь в жилах, а потом уж зашипела, почернела и обуглилась плоть. Но люди этого уже не слышали.

Пан Рочеслав, ощущая, как от нестерпимого начинают вонять усы, а чуб трещит и скручивается в кудряшки, смотрел как полыхает, превратившись в ревущую огненную Преисподнюю, шатёр. А вместе сним сгорала надежда на скорое объединение Малых и Великих Прилужан в единую державу, как было раньше.

Рядом раскачивался, стоя на коленях, писарь. В его взгляде плескалось белёсое мутное безумие. Разум бедняги милостиво отказал. Теперь ему до конца дней предстояло жить в своем мире, видеть свои картинки, слышать голоса и, если будет на то милость Господа, то картинки — весёлые, а голоса — добрые. Пану Рочеславу на подобную ласку Всевышнего рассчитывать не приходилось.

Он медленно повернулся и обвёл глазами лица гусар. Воины Уховецкого и Выговского полков смотрели растеряно, будто дети, у которых отобрали обещанную сладость. Многие стискивали рукоятки сабель, как утопающий верёвку. Малолужичане и великолужичане. Ещё немного и вцепятся друг другу в глотки.

— Братья, — голосом, прерывающимся от нахлынувших слёз, проговорил ротмистр. — Отомстим проклятым чародеям, откуда бы они ни были! В капусту! В мелкую крошку! Смерть окаянным!

— Отомстим! Смерть! — Вначале нестройно, а потом всё слаженнее загомонили гусары. И жёлтые, и лазоревые. — Смерть гадам! В сабли! В сабли лайдаков!

— На конь, братья! Вперед!

Они скакали верхом через лес. Кони спотыкались на буераках, застревали в буреломах. Один пропорол брюхо острым обломком сучка. Двоих или троих бросили — сломали ноги. Но даже спешенные гусары продолжали бежать. Вязли в снегу, проваливались по пояс, но бежали. Почти сотня озлобленных людей, горящих жаждой мести и слепой яростью, которая заставляет забывать о страхе смерти и совершать воинские подвиги, воспеваемые после в песнях, ломились через лес, развернувшись веером. Пан Рочеслав только приблизительно смог показать направление. Махнул саблей — там, мол, гады прячутся. Но никто не сомневался, что даже в дремучем лесу врагам не укрыться и не отсидеться.

Само собой, грозинчане загодя услышали приближение мстителей.

Защёлкали арбалеты. Гранёные болты прошивали зерцала и наплечники, вышибали гусар из сёдел. Им помогли султанатцы, сражавшиеся, чтобы не умереть. Бывает ли в жизни человека причина более побудительная для отчаянного сопротивления? Баграт швырялся огненными шарами — сперва с человеческую голову величиной, но потом усталость взяла своё, и магическое оружие уменьшилось, став не больше мужского кулака. Но не стало безобидным.

Вспыхивали факелами смолистые сосны. Разлетались искры и брызги раскалённой живицы. Огонь, попавший на одежду и кожу людей, не сбивался ничем, ни руками, ни тряпками, ни пригоршнями снега. Гусары кричали, катались по сугробам и умирали. Ещё хуже приходилось коням. Они отчаянно ржали, шарахались от горящих деревьев, сбрасывали седоков.

Но сколь ни отчаянным было сопротивление, на полянку выбежало больше полусотни гусар. Заработали сабли. Два десятка бжезувских драгун смяли в одно мгновение, окружили по двое, по трое и порубили. Слабаками на саблях грозинчане не были. Таких пан Владзик Переступа попросту не взял бы с собой в поход по лужичанским тылам. Отбивались, как могли. Тем более, что понимали — обречены. И сражались с одержимостью смертников.

Юлой вертелся в гуще сражения Рустем. Куда подевалась его медлительность? Чародей махал руками как ветряная мельница. И разлетались в разные стороны гусары, сбитые с ног ударами сплетенных из воздуха бичей. Попадая в грудь, тугой жгут ломал рёбра. Угодив в голову, убивал на месте. Султанатец держал гусар на расстоянии, превышающем длину клинка до тех пор, пока кто-то не разрядил в него арбалет. Против тяжёлого болта воздух не помог.

В горячей и яростной схватке полегли все грозинчане и оба магика. Но и сотня лужичан понесла потери, несоизмеримые ни с одним боем. На ногах остались стоять десятка полтора, не больше. Да ещё раненых десятка три — переломанные кости, ушибы, ожоги, рубленные раны... И всё. Остальные умерли либо сразу, либо вскоре после сражения. Отдал Господу души и пан Рочеслав герба Кжиж, увлёкший гусар за собою.

Но тяжелее всего переносился не телесный, а душевный урон.

Чай, все взрослые, и понимали — надежда на мир между двумя частями королевства пошла прахом. Смерть короля требовала созыва Посольской Избы и новой элекции, но даже последнему дураку было понятно — малолужичан туда не позовут. А выберут в Уховецке, скорее всего, одного из сыновей князя Януша. А это значит, что вместо одного, сильного и уважаемого соседями королевства, получится два, одно из которых уже наполовину завоёвано и разграблено зейцльбержцами и грозинчанами, а второе терзают кочевники из-за Стрыпы, увязшие пока вокруг Хорова. Но после взятия этой твердыни, что помешает им рвануть прямиком на Выгов? Дорога прямая и хорошо укатанная.

Уходя с поляны, лужичане свалили в кучу трупы врагов, обложили хворостом и подожгли. Чёрный, смрадный дым повалил клубами к небесам. Гусары не рассматривали убитых. Что он, грозинецких драгун не видали? Ну, разве что внешность султанатцев вызвала удивление у тех гусар, что возрастом помоложе. И уж, тем более, никто не искал среди порубленных драгунского полковника, чья внешность была более чем примечательной. А он в это время понукал игреневого коня, уходя на юго-запад, по направлению к Крыкову. Рядом с ним скакал темнолицый Ахмад. Чародеи своё дело сделали, нужды в них больше не было. А вот хорошими лазутчиками пан Владзик Переступа не разбрасывался.

[1] Благодарение Господу.

[2] Дурак набитый!

[3] Пан полковник.