Весна, которой нам не хватит

Пролог

Четвёртая проснулась внезапно от какого-то странного звука, так резко вырвавшись из сна, что первые несколько мгновений не могла вспомнить собственное имя.

Только номер. Это она забыть не могла, ни при каких обстоятельствах. Еле-еле отучилась вздрагивать и оборачиваться, когда кто-то случайно произносил его вслух. Точнее, отучилась только оборачиваться, а вздрагивала всегда.

Как странно, что она, могущая подчинить себе других одним только голосом, была совершенно не властна над самой собою. Не могла приказать себе не думать о прошлом. Не видеть жуткие сны с едким запахом гари и тёплым запахом сгоревшего дерева, падающие тела охранников. Сны, заставлявшие её просыпаться с криком, торопливо затыкая рот уголком подушки.

Всё в прошлом, всё закончилось. Всё хорошо. Она спит на мягкой подушке и под одеялом, она ест досыта, она в безопасности, и Двадцать вторая тоже в безопасности, совсем рядом, через пару кроватей. Всё даже лучше, чем могло мечтаться когда-то.

Странный звук повторился снова: тихий, сбивчивый. Четвёртая села на кровати, стряхивая прилипшую к щеке длинную волнистую прядь, проморгалась, чтобы муть в глазах прояснилась. Огляделась.

Двадцать вторая опять плакала во сне, свернувшись клубком, лица не было видно за тёмными, почти чёрными волосами, в беспорядке разметавшимися по подушке. Плечи содрогались, а рука вцепилась в край одеяла, словно она тонула, безуспешно стараясь удержаться на поверхности.

Что ей снилось? Детство, о котором Четвёртая ничего не знала, счастливое, настоящее, обычное детство, когда её дар ещё не пробудился окончательно, и всё было хорошо, понятно и правильно? Голодный и жестокий Джаксвилль, где ей пришлось выживать, как и десяткам других, среди десятков других голодных и жестоких детей, запертых в нём, точно бешеные лисицы в ожидании отстрела? Пожар? Что-то ещё? Чья-то скорая смерть, которую Двадцать вторая не могла остановить, но не могла не ощущать?

Двадцать второй с даром повезло меньше всех – в нём не было никакого толку, он не давал ей никакой силы, он был совершенно не практичен. Люди умирали, и Двадцать вторая только скулила, беспомощно и горько: как правило, имя умиравшего становилось ей известно (и то не всегда), когда помочь было уже ничем нельзя. Сегодня, в предпоследний день зимы подруга плакала особенно горько и безутешно. Видимо, смерть случилась где-то поблизости.

Четвёртая беззвучно соскользнула со своей кровати и подошла к Двадцать второй, положила ладонь на смуглое оголившееся плечо, горячее, чуть влажное от пота. Потрясла. Ещё и ещё. Наконец, всхлипывания стихли, а Двадцать вторая подняла от мокрой подушки заплаканное перекошенное лицо, вымазанное в крови.

Если носом шла кровь, значит… Плохо, очень плохо.

Четвёртая потянула её за руку, и Двадцать вторая поднялась, послушно, безвольно, точно Четвёртая её принудила. Шикнула на остальных, поднявших головы – и те послушно улеглись обратно, вернулись к своим невинным, ничего не означающим снам. Двадцать вторая позволила отвести себя в ванную и умыть, холодная вода капала на белую ночную сорочку, тонкая бретелька сползла с плеча, мокрая ткань облепила грудь. Двадцать вторая обессиленно прислонилась к раковине, а Четвёртая стянула ленту со своих волос и завязала в хвост волосы подруги, тоже по большей части мокрые от слёз и воды.

- Кто?

- Не помню, - глухо ответила Двадцать вторая и начала раскачиваться на бортике, точно неваляшка. – Не помню, не помню, не знаю, не хочу…

Четвёртая опустилась на корточки, сжала холодные смуглые пальцы подруги, утыкаясь в них лбом.

- Ну и не надо. Тсс…

- А если я могла что-то исправить. Что-то сделать. А если…

- Ты не могла.

Двадцать вторая затряслась, только сейчас, видимо, ощутив холод.

- Погоди, я сейчас.

Четвёртая выскользнула из ванной, бросила беглый взгляд на кровати соседок – мерное дыхание одной из них сменилось сдавленным вздохом…

- Спи! – приказала она шёпотом, и приподнявшаяся было девушка покорно опустилась на кровать. Четвёртая быстро достала первую попавшуюся блузку и вернулась к Двадцать второй. Помогла ей стянуть промокшую сорочку с красным пятном на вороте. Двадцать вторая поднимала негнущиеся руки, как кукла, но, оставшись наполовину голой, обхватила грудь руками и снова задрожала, как лист на ветру.

- Надо одеться, будет теплее, лучше, а потом ещё поспишь, и утром всё забудется, - Четвёртая принялась тянуть ее за руки, разводить их в стороны. Двадцать вторая не реагировала, опустила безвольно руки и смотрела куда-то в сторону.

А Четвёртая отчего-то не могла от неё отвести глаз.

Как это… глупо. Они знакомы целую вечность, но тогда, в Джаксвилле, они были ещё совсем детьми, и… Кому она врёт. Уже тогда она почему-то никак не могла не смотреть на неё.

Неправильно. Скверно. Как и всё в её жизни.

От Двадцать второй пахло сном, выпитым вчера кофейным ликёром – она любила сложные в приготовлении напитки – и самую капельку чем-то цветочным, но Четвёртая не могла вспомнить, какой же цветок даёт такой аромат.

- Всё хорошо. Всё хорошо, тебе просто сон дурной приснился. Всё хорошо. Я здесь. Мы обе здесь. Всё будет хорошо.

Глава 1. Новый преподаватель

Я выдерживаю его лекцию с огромным трудом, почти не понимая, что Эймери говорит и зачем. У него прекрасное произношение, он, безусловно, в совершенстве знает лайгон, но оценить преподавательские способности я сейчас не в состоянии. Краем глаза замечаю, что и Делайн смотрит на Эймери – моего Эймери! – не отрываясь, и несколько раз с энтузиазмом поднимает руку, чтобы ответить, а тот одобрительно кивает её ответам. Мальёк Реджес любил поболтать "за жизнь", но Эймери – а настоящее ли это имя? – не позволяет себе ничего подобного.

- Малье Флорис...

Я застываю на пороге, воровато пряча браслет из оникса под рукав платья. Раскрасневшаяся Делайн оборачивается ко мне.

- Малье Флорис, верно? – он даже позволяет себе легкую улыбку, а у меня дрожат пальцы и в животе немеет. - За весь урок вы не сказали ни слова. И у вас нет ни одного вопроса по теме лекции? Вы вообще меня слушали?

Я чувствую себя как бабочка, пришпиленная к листу иголкой. Ещё живая, но последнее – вопрос времени.

- Прошу вас, останьтесь на пару минут. Мне нужно узнать ваш уровень. КИЛ предполагает индивидуальный подход, а вы – будущий артефактор, это высшая степень ответственности.

Делайн подмигивает мне и уходит. Я остаюсь. Нас с Эймери разделяет несколько метров, и я жду, что он подойдет ближе.

Но он не подходит.

Жду.

- Малье Флорис, я прошу прощения за эту встречу, - наконец, произносит он совсем другим голосом, теперь начисто лишённым насмешки, очень усталым голосом, серым, как и его глаза. - Мне жаль, что она состоялась, но это в некотором роде не мое решение. Смею ли я просить вас сохранить в тайне все обстоятельства нашего... Знакомства? И всё, что было связано с этим?

- Эйр Флотарис, значит? - губы будто онемели. Эймери нетерпеливо пожимает плечами:

- Не мог же я назвать свое настоящее имя! Эйр Флотарис существует, сведения о нем вполне реально найти и проверить. Я знаю, как любопытны бывают девушки.

Краснею против воли, сжимаю губы.

- Я могу на вас рассчитывать? На ваше благоразумие. Поверьте, это очень важно. Никому. Ни слова обо мне.

- Разумеется. Не сомневайтесь.

Он не подходит. Называет меня «на вы» и держится так отстранённо. Он и не должен подходить, о чём это я!

- Благодарю. В таком случае, не смею больше вас задерживать. Надеюсь, в будущем вы будете проявлять больше активности на моих занятиях. Ведь вы же мечтали о карьере, и до исполнения вашей мечты остаётся совсем чуть-чуть.

Механически киваю, делаю шаг к двери. Оборачиваюсь к нему:

- Что-то изменилось? В вашем… состоянии? Раз вы здесь?

Эймери смотрит на меня, не задавая уточняющих вопросов. Конечно, он понимает, о чём я его спрашиваю. Просто думает, отвечать или промолчать. И всё-таки отвечает:

- Нет, малье Флорис. Ничего не изменилось, увы. Я по-прежнему я. Когда закончится весна, закончится... всё закончится. Надеюсь, вы не будете в дальнейшем смотреть на меня, как на покойника? Я вполне неплохо себя чувствую в данный момент. Просто сделайте вид, что вы меня не знаете. Думаю, это будет совсем не трудно… для вас.

- Нет. Да. Я ничего никому не расскажу. Не беспокойтесь.

...это самое малое, что я могу для него сделать.

***

Делайн поджидала меня неподалёку от дверей, вопросительно приподняла брови:

- Неужели ругал? Или назадавал отработок? Ты бледная, как покойница!

Я заставила себя улыбнуться, пусть и вышло криво. Но за последние дни я привыкла к фальшивым улыбкам:

- Не то что бы ругал... Ну, разве что самую чуточку.

После занятия по лайгону путь наш лежал в столовую.

В отличие от огромных и вне всяких приличий многоместных жилых комнат, столовая колледжа полностью оправдала наши ожидания. Там, как и в библиотеке, безраздельно королевствовала довольно эксцентричная пожилая малья по имени Глира, но это была леди совсем иных правил и внутренних устремлений, нежели грозная библиотекарша Сумия Фрагис. Малья Глира также обожала свою работу, но видела её миссию и предназначение в том, чтобы радовать своих подопечных. И подходила к этому творчески и вдохновенно, изо дня в день создавая атмосферу лучших флоттершайнских кафе. До "Мелдиса", конечно, не дотягивала, но этого и не требовалось.

Здесь не было привычных нам по школе длинных скамеек и бесконечных прямоугольных столов, напротив: маленькие и круглые столики, максимум на четырёх человек, скатерти чистые и светлые, с какой-то цветочной вышивкой, и непременно – свежий цветок в дутой стеклянной вазочке. Готовило, конечно, несколько поваров, но было вкусно, и что немаловажно – красиво. Каша не была навалена кучей, а лежала аккуратной ароматной горкой в центре фарфоровой миски, с россыпью красной кисляники сверху или розочкой, свёрнутой из бархатных листиков мяты, а к ужину всегда полагалась маленькая ажурная пироженка с кремом, которой не было заявлено в меню.

За столиком вмещалось четверо, но иногда, вот так, как сегодня, например, девчонки сдвигали столы вместе, и мы садились ввосьмером, по комнатам – в нашем случае всемером. Я села рядом с Делайн, почти не понимая, что делаю, не чувствуя вкуса еды, которую нам раздала молчаливая служанка в традиционном скромном платье мягкого кремового оттенка.

Девчонки, напротив, хихикали и шептались более чем оживлённо.

- Какой милашка! – воскликнула Мардж – её звонкий, чуточку детский голосок трудно было не узнать. – Такой загадочный! И такой молодой!

- Но мужественный, - добавила Беренис с набитым ртом. – Я серьёзно подумываю записаться к нему на спецкурс по главтону. Родители, конечно, будут в ужасе, но если подумать… Представляете, там же надо будет постоянно поправлять руки, стойку… Если немного построить из себя дурочку, можно совершенно законно с ним пообниматься! Как там его фамилия?

- Флотарис, – почти по слогам произнесла Мардж. – Что-то знакомое… Возможно, у сенатора Трошича был какой-то родственник Флотарис со стороны жены… Не помню, надо выяснить.

- Если бы он вёл у нас лайгон эти два года, мы бы уже говорили на нём в совершенстве! – вздохнула Олви. – Умный мужчина – это так… м-м-м… привлекательно! Хотя он действительно очень молод, но, уверена, добьётся многого.

- Ой-ой! – хмыкнула Леа, кажется, единственная, кто сохранил трезвость взгляда. – Тоже мне, распушили перья! Может, он вообще женат.

- Нет! – возмущённый хор перебил попытку развить эту крамольную мысль. – У него на запястьях нет браслета! И вообще, он молодой и совершенно свободный, это же видно по лицу! Что ты болтаешь!

- Такие необычные черты…

- А какие глаза!

- Интересно, какой у него дар?

- Представляете, какие у него будут очаровательные дети!

- Красавчик, - припечатала Делайн и вдруг повернулась ко мне, улыбнулась. – Хорти, ты ничего не хочешь положить в себе в тарелку? Кажется, приватная беседа с мальёком Флотарисом не прошла для тебя даром. Бедолага Армаль! Невеста – ещё не жена, а тут у него появился серьёзный соперник…

- Не говори глупости, - буркнула я, больше всего мечтая сползти под стол и выползти из столовой на четвереньках, прячась под скатертями и юбками.

- Да! Хортенс, о чём вы говорили?! – Марджери вцепилась в мой рукав, я с трудом сконцентрировалась на ней и вообще на всём, что происходит вокруг. Кажется, еда в моей тарелке давно и беспробудно кончилась, и последние минут пять я в полной рассеянности скребла вилкой по пустой тарелке. – Скажи, он чудесный, да?

Стыдоба.

- Он… ну…. Просто задал мне несколько вопросов по… лайгону. Вот и всё.

Я почувствовала, как румянец заливает щёки.

- Ой, надо в следующий раз тоже сделать вид, что я ничего не понимаю! – воодушевилась Мардж. – Вдруг он и меня оставит после занятия для личной беседы!

- Ты и так ничего не понимаешь, тебе надо просто перестать делать вид, будто это не так! – хмыкнула Леа. – Но вообще… да. Интересный мужчина.

- Стройный, но сильный. Это сразу видно.

- И пальцы такие длинные и тонкие. Наверное, он ещё и музыкален.

- И черты лица необычные, но изящные!

Я обнаружила, что сжимаю пальцами край скатерти так, словно падаю в пропасть, и это единственное, за что ещё можно держаться. «Интересный»! «Мужественный»! Вот, значит, как. Знала бы она… знали бы они все.

Не знают и узнать не должны ни в коем случае! Я обещала. А даже если бы и не обещала: Эймери имеет право провести последние три месяца так, как он хочет. Полноценно.

Но чего хочет именно он? Что он здесь делает, и почему это было «не его решение»? А чьё? Как он попал сюда? Я была столь поражена внезапным появлением в Колледже моего давнего знакомца, что эти вопросы в тот момент только слабо маячили где-то на периферии сознания. А теперь, слушая восторженный девичий гомон, я поняла, что должна буду это узнать. Эймери сам заговорил со мной, и, хотя обращался весьма отстранённо и официально, надо признать – я это заслужила.

Он как будто оставил в прошлом ту нашу историю, наши детские бесконечные игры в догонялки, закончившиеся почти по-взрослому. Какое право я имею лезть в его жизнь и в его душу, после того, как сбежала от него тогда, у Лурдовского ущелья?

- Ну, Хорти у нас дама без пяти минут замужняя, - Делайн осторожно коснулась браслета из белых камушков оникса на моём запястье. – Что ей до загадочных красавчиков, когда у неё такой мужчина в личном пользовании. А вот другим, пожалуй, можно попытать счастья на индивидуальной консультации. Что-то мне подсказывает, мальёк Эйр с удовольствием ответит на самые сложные вопросы…

Я закусила губу. Молчи, Хортенс! Не имеешь ты права вмешиваться. Помимо тебя и твоих соседок на первом и втором курсе ещё сто семьдесят три по-своему хорошеньких и привлекательных малье, каждая из которых может попытаться очаровать нового «преподавателя». А я сказала Армалю «да», и пусть пока это только слово, а браслет на руке – не более чем символ, но всё же… Нельзя быть такой легкомысленной, ветреной, нет, не то слово – подлой!

Но… Но он же был мой! Мой, мой, мой, я его столько лет сама себе выдумывала, я… Стальная космея, никто не должен узнать ни о чём, а мне кажется, что на моём лице всё написано самыми огромными печатными буквами.

После следующего занятия по лайгону «мальёка Флотариса» не менее двух десятков юных малье с энтузиазмом подняли руки, демонстрируя ярое желание продолжить увлекательную беседу о построении ряда зубодробительных грамматических конструкций этого мёртвого искусственного языка, на который никто не мог натравить какого-нибудь лингвистического некроманта, дабы упокоить его уже, наконец, с миром. Эймери, явно не ожидавший подобного тотального рвения к учёбе, несколько растерялся, но быстро совладал с собой, улыбнулся – и это была хорошая улыбка, его, та самая. Огляделся, словно был не на занятии, а на балу, выбирая партнёршу по танцу.

- Малье Делайн, я оценил глубину ваших знаний по своему предмету, и это не может не радовать, хоть здесь и нет моей заслуги. У меня есть к вам одно предложение… вы сможете задержаться после занятия?

- Я?! Но… Да. Да. Разумеется! - сегодня Дел была какая-то задумчивая и непривычно молчаливая, я отметила это, но спрашивать ни о чём не стала, погружённая в собственные невесёлые мысли. Вот только от вопроса Эймери она вздрогнула и как-то вся вспыхнула, принялась накручивать на пальцы пряди волос. Бросила на меня короткий то ли испуганный, то ли виноватый взгляд.

Теперь пришла моя очередь выходить, а её – оставаться. Краем глаза, прежде чем закрыть двери, я увидела, как Эймери подходит к Делайн. Близко, очень близко. Куда ближе, чем ко мне в прошлый раз.

Куда ближе, чем полагается преподавателю подходить к ученице или незаинтересованному в девушке мужчине. И мне, чужой невесте, не должно было быть до этого никакого дела.

Глава 2. Факультатив по главтону

Несмотря на несомненный интерес студенческой части КИЛ к новому преподавателю, «мужественному и в то же время утончённому» (скрип моих зубов, должно быть, слышали даже в КБД), записываться на факультатив по главтону желающих не нашлось. Во-первых, до конца учёбы оставалось два с половиной месяца, и их нужно было посвятить подготовке к экзаменам, во-вторых, нам вполне хватало «скульптуры тела» и танцев. В-третьих, прогрессивность Айваны всё-таки не распространялась ещё так далеко, чтобы юные малье и мальи жаждали обучаться боевому искусству с какой-то кротовой палкой, простите, шестом. Но в любом случае я не смела и рассчитывать на то, что ранним воскресным утром окажусь в спортивном зале, тёмном и прохладном, в полном одиночестве. Правда, у меня были мягкие и тёплые спортивные брюки и приличествующая случаю свободная туника до колен, но всё же зимняя зябкость ещё чувствовалась.

Впрочем, виновато в том было волнение. В этот момент я даже пожалела, что со мной нет Делайн. Подруга идти на факультатив категорически отказалась, хотя со спортом дружила гораздо крепче меня, и я не знала, что и думать. Её первоначальный интерес к Эймери после их первого индивидуального разговора сменился тщательно маскируемым смятением. Как будто он проявил ответный интерес, к которому Делайн совсем не была готова.

Мне не хотелось осуждать Эймери. Что бы делала я, если бы мне оставалось жить три месяца? Металась бы в ужасе, тратя драгоценные минуты на боль и отчаяние, или попыталась бы взять от жизни всё, что успею? Съездить в Бранницу к морю, встретить рассвет на берегу Лурдовского ущелья, напиться так, чтобы на ногах не стоять.... Я вспоминала, как мы целовались с Эймери в его домике, и закусывала губу так, чтобы боль отрезвила. А если он сказал правду, и дело было вовсе не в том, что я была ему нужна, если он просто хотел любую доступную женщину, просто потому, что был уже взрослым, потому, что время уходило, и можно было наплевать на рамки приличий?

Ему было девятнадцать тогда, а сейчас двадцать, и жизнь уходила всё быстрее и быстрее. Я-то ему не нужна, но ведь есть и другие, такие, как Делайн. Её трудно назвать красавицей, но она милая и энергичная, в ней столько жизни, что на месте Эймери я выбрала бы именно такую девушку. Он может очаровывать, если захочет, кому, как не мне это знать. И...

- Свадьбу назначим на второе июня, - безапелляционно сказал намедни Армаль, и я вдруг представила, что у него есть большая тетрадка с датами, куда он старательно вписывает все свои амбициозные планы: экзамены, походы к куаферу для бритья и стрижки, визиты к бабушкам и тётушкам и где-то между этим всем – свадьбу со мной.

- А почему не на первое? - эхом отозвалась я.

- Первого день рождения у дяди Корба. Не будем валить всё в кучу.

У меня голова шла кругом, и как назло, Делайн была плохой слушательницей именно в эти дни, когда она была так мне нужна. Если бы помолвка с Армалем была бы только нашим с ним личным делом, всё было бы не так уж и страшно и я успела бы осознать происходящее, но увы.

Практически в тот же самый день, когда мои родители обо всем узнали, начался форменный ад. Все эти две недели, которые прошли со дня помолвки, я ежедневно получала письма от обеих матерей сразу, непрерывно чего-то от меня требующих. Создать и утвердить списки гостей, меню, место свадьбы, цвета и цветы, форму ваз, прохладительные напитки для сада, количество свадебных птиц, начинку для торта, музыку, даже ароматы! По выходным я должна была куда-то ездить, что-то примерять, смотреть, выбирать, планировать, и это было ужасно. Хлопотно, сложно, нудно и так дорого, что можно было бы запросто на год осчастливить какой-нибудь сиротский приют. Но ни моя мама, ни мать Армаля, потребовавшая называть себя "матушкой", ничего не желали слушать.

«Во всяком случае, мама теперь не скучает, – с тоской думала я. – Видятся через день с матушкой Армаля и планируют с ней нашу будущую жизнь, имена и количество внуков и правнуков, цвет нашего постельного белья и сервизов и всё такое прочее. А папа и отец Армаля встречаются за бренди и сигарами в каких-нибудь мужских барах, лучших в Айване, с матёрыми вышибалами на входе и видом на звёздное небо, и планируют совместную рыбалку в Браннице и радуются, что женщины теперь заняты…».

- Все эти дорогостоящие свадьбы нужны только для одного, - хмыкнула скептически настроенная ко всему Леа, - чтобы ни жених, ни невеста не сорвались с крючка в последний момент. Сорвёшься тут, когда столько вложено!

- Тобой говорит зависть, – Делайн стряхнула прядь волос со лба. - Вряд ли нам светит нечто в таком роде. Радуйся, что удастся побывать хотя бы в качестве гостьи, если, конечно, Хортенс нас позовёт.

- Разумеется, позову, - рассеянно отозвалась я, бездумно вглядываясь в учебник по лайгону. Всё, что угодно, только не каталог свадебных платьев, не слишком-то отличающийся от каталога свадебных тортов: если не слишком присматриваться, можно и перепутать, и там, и там – нечто объёмное, пышное, сливочно-кремовое. Наконец, я бросила тонкую, блестящую и гладкую брошюрку Мардж.

- Может, вы сами что-нибудь выберете?

- Нельзя быть такой равнодушной, Хорти! - Мардж с вожделением уставилась на глянцевые страницы. – Ох, красота какая! И вот это… и это тоже…

...стоя в одиночестве посреди огромного спортивного зала утром в воскресенье, в восемь утра, если быть точной, я осознала, что больше сумасшедших поклонниц главтона не нашлось. Обхватила себя ладонями за плечи и заставила воздух прогреться, но теплее не стало. Мысли, сумбурные и спонтанные, метались в голове. Можно было бы раздвинуть занавески и впустить в зал хмурый утренний свет, но я стояла на месте и вела обратный отсчёт от ста до одного. Досчитаю – и уйду.

- Не спится, малье Флорис? – холодный, как и окружающий воздух, голос Эймери раздался сзади на числе "двенадцать", и я обернулась.

- Странно слышать это от человека, который не поленился самолично приклеить объявление о первом занятии именно в это время и в этот день. Кто мешал вам сделать занятие позже?

- Зачем вы пришли?

- Заниматься.

- Не говорите глупости. Возвращайтесь к себе и отдыхайте.

- На «вы» называть меня не обязательно, – сказала я, чувствуя, как нелепая горечь скапливается в уголках глаз.

- Зачем? – повторил Эймери, и я вздёрнула подбородок – пришлось, чтобы глупые слёзы не вытекали.

- Ты просил меня об услуге. Я тоже… тоже хочу попросить тебя об услуге. Ответной.

- Вот как? – теперь в его голосе зазвучало презрение. – За бесплатно мы, значит, ничего не делаем? Так вот, дорогая Хортенс, на тот случай, если ты решишь, что можно что-то потребовать на основании нашего давнего знакомства: дирекция в курсе. Скорее тебя отправят в небольшой академический отпуск, чем уволят меня.

- Остановись! – выкрикнула я, а пламя вспыхнуло ярче и злее. – Я ничего не собиралась требовать, я просто хотела поговорить...

Ну почему с ним всегда всё становится таким сложным?

- Эймери...

- А вы не подумали, малье Флорис, что сюда в любой момент может кто-нибудь зайти?

- Так закрой дверь, – невольно я тоже начала злиться.

- А слухи вас не пугают? Репутация? Вы юная студентка, я преподаватель.

- Я пришла заниматься, мальёк преподаватель, никак не могу взять в толк, о чём вы. Только болтаете и отлыниваете от своих профессиональных обязанностей. А ведь я сегодня единственная ученица, надо полагать. Даже ваша любимица Делайн не пришла.

- Любимица? – он приподнял брови. – Никак не могу взять в толк, о чём вы... Что ж, давайте заниматься, раз пришли. Освоим базовое положение тела. Ноги чуть шире, чем у вас сейчас, ноги слегка согните в коленях, руки в локтях и буквально на десять градусов наклоните корпус вперёд... Ах, да, вы, наверное, не знакомы с градусной мерой исчисления углов. Это обычная ситуация для платных студентов.

- Издеваешься? – зашипела я на него, чувствуя, что у меня всё тело задеревенело от его близости, хотя, казалось бы, что такого: упереться ногами в пол и руки согнуть. Сама же напросилась, вот только всё как всегда идёт не по плану, и вместо доверительной беседы выходит не пойми что.

- Да нет, констатирую факт. Десять градусов – это не прямой угол, малье Флорис, – он подошёл ко мне со спины и притянул за плечи к себе. Лопатками я почти уткнулась в его грудь.

- Не смей! – я попыталась вырваться, но замерла, когда его дыхание согрело щёку, а волосы защекотали ухо. – Не смей меня читать, я не хочу, ты не имеешь права!

- И не собирался, – он понизил голос. – Не кричи. За эти два года я не терял времени даром. Теперь я могу закрываться от голосов вещей. Совершенно не желаю знать, кто ещё тебя тискал по подворотням.

- Отпусти! – скорее это прозвучало жалко, нежели грозно.

- Итак, базовая поза, – продолжил он ровно, но рук не убирал. – Вы слишком напряжены, малье Флорис, расслабьте мышцы. Вы тратите слишком много энерг... – Эймери ойкнул и отступил, а я резко развернулась, гася стихийно вспыхнувшее пламя.

- Патлы твои длинные спалю до макушки, ещё раз попробуешь сказать мне какую-нибудь гадость. На себя бы посмотрел. Какое право ты имел тащить меня к себе тогда посреди ночи? Мне было всего семнадцать лет! Хотел всю жизнь мне испортить?

- Дурочка, – хмыкнул он. – Была и есть. Попрощаться я хотел, только и всего. Тебе напомнить, кто первый с поцелуями полез?

- Скажешь, у тебя не было никаких мыслей?

- Не скажу. Обвиняй меня и дальше в чём хочешь, тебе так проще, а мне уже без разницы.

Моя злость схлынула, и я вдруг вспомнила, что целители не лечат скверноодарённых. Схватила Эймери за руку, чтобы посмотреть. Кожа слегка покраснела, но ожога не было.

Эймери руку не вырывал, и я выдохнула. Рука у него была красивая, "музыкальная", как верно заметили наблюдательные студентки. Длинные сильные пальцы, чуть выступающие струны вен на коже – странно было думать о том, что там течёт какая-то иная особенная кровь, несущая в себе скверный дар, сломавший всю его жизнь. Я провела пальцами от кончиков коротко стриженых ногтей выше, к запястью, сравнивая цвет кожи, его и моей. Его казалась чуточку темнее, несмотря на бледность, и едва заметные волоски чуть выше запястья щекотали подушечки моих пальцев. Какой-то новый белёсый шрам у локтя – раньше его не было. И ещё...

- Хортенс.

Я вздрогнула, окутавший меня морок растаял, а сердце колотилось так, будто я бежала, а не стояла на одном месте минут пятнадцать или все двадцать, не меньше.

- Что?

- Занятие окончено. И, пожалуйста...

- Что?

Я как будто вынырнула из глубокого сна и плохо понимала смысл его слов.

- Не приходи сюда больше. Всего два с половиной месяца потерпеть осталось. Сделай это для меня.

Два с половиной месяца, да. До моей свадьбы.

До его смерти.

Глава 3. Неожиданные открытия

Я разгребала пыльные папки из директорского архива КИЛ и заодно – отсылала всевозможных страждущих директорского внимания на все пять сторон света, ибо директриса изволила отбыть в неизвестном направлении уже два часа как, оставив меня за главную. Время неуклонно приближалась к ужину, а папки с различными документами не желали заканчиваться, хотя мне были выданы только документы за чёрный год бессекретарья, предшествующий нашему поступлению. При этом за какие три года они загадочным образом успели перепутаться, покрыться пылью, слипнуться, а местами даже намокнуть. Моей задачей было систематизировать их по месяцам и темам, отделяя невесть как попавшие туда документы из других годов, и я проклинала ужасающий почерк некоторых студенток, благодаря которому порой трудно было понять, просили ли они быть отчисленными или, наоборот, зачисленными в Колледж. Всё-таки Аннет достойна зависти и восхищения: я-то не смогла увернуться от этой обузы. А ведь могла бы сейчас...

Что бы я могла? Изучать каталог напольных свадебных ваз? Март перевалил за середину, мама и матушка Гийом становились всё более одержимыми грядущим великим событием, в эти выходные, например, намечался объединённый семейный совет во Флоттервиле, из-за которого мне придётся пропустить один учебный день. «Какие пустяки!» – написала мама, но она не знала, что по понедельникам у нас лайгон, всего две недели как неожиданно ставший если не самым моим любимым предметом, то, определённо, самым важным. Армаля последние дни я почти не видела, мы вообще – мелькнула неожиданная и не самая приятная мысль – стали гораздо реже видеться после помолвки. Интересно, мучают ли его чем-нибудь таким, например, фасонами свадебного галстука или вышивкой по краю торчащего из нагрудного кармана платка, или это исключительно печальный женский удел и не более того?

Так. Отдельная стопка заявлений о зачислении на первый и второй курсы, самая пухлая, как же – почти сто шестьдесят заявлений! Отдельная, не менее пухлая – об утверждении тем выпускных научных работ, а ещё о получении на руки диплома... Изредка попадались и нетипичные варианты. Имелась пара заявлений о просьбе отчислить досрочно в связи с "семейными обстоятельствами", надо полагать, некоторые не самые благородные мальи не дотерпели до свадьбы, несколько подробных протоколов драк изысканных леди с недопустимым внеаудиторным применение дара, целых три – о принудительном отчислении в связи с недопустимым поведением, прогулами и низкой успеваемостью... Я старалась не вчитываться, не представлять себе чужие судьбы, иначе не осилила бы и одну-единственную папочку, а их тут было не меньше двух десятков.

Очередной обнаруженный десяток пожелтевших листов-"дезертиров" был из аж тысяча четыреста восемьдесят второго года. Вот это да! Я стала аккуратно разделять склеившиеся листы, пахнущие пылью и неожиданно хвоей. Впрочем, надо отметить, что почерк студенток тридцатитрёхлетней давности был гораздо лучше почерка моих современниц. Интересно, с чем это связано? И связано ли? Реджесу лет сорок, но почерк у него ужасный, тогда как у Эймери... Старательно отгоняя от себя мысли об Эймери, я принялась бережно раскладывать доисторические письмена – заявление с просьбой о досрочной сдаче экзаменов, заявление об академическом отпуске, а вот это – о посещении закрытой секции библиотеки...

Я замерла. Вчиталась в ровные, словно по линейке выписанные буквы. Сухая официальная просьба от некой малье Сиры Лардос разрешить выдачу книги "Дефекты дара" Р. Карэйна. И две подписи: директрисы, не малье Лестор, конечно, а её далёкой предшественницы, и нашей леди Фрагис – её-то закорючки я ни с чем не спутаю. Впрочем, возможно, данная книга не имеет никакого отношения к скверным дарам. Мало ли что тут имелось в виду... В сущности, я знаю ещё так мало!

Я постояла пару минут, прожигая глазами ни в чём не повинный лист – пока мне действительно не показалось, что уголок начал дымиться. Схватила с директорского стола чернильницу из бронзы и зелёного мрамора – в её донышке было небольшое углубление-тайничок, куда малье Лестор обычно клала ключ от примыкающей к директорскому кабинету кладовой, выполняющей функцию склада-архива. Стальная космея, а если она меня застукает?

Ну, застукает и застукает. Похлопаю глазами, сделаю лицо дурочки – когда-то Аннет заставляла меня его отрабатывать, уверяя, что каждая уважающая себя малье должна уметь в нужный момент вовремя притвориться дурой. Скажу, что услышала какой-то подозрительный шум или унюхала дым из замочной скважины, может быть, даже заплачу…

К счастью, в былые годы порядок в документах имел место быть непогрешимый, во всяком случае, я довольно быстро отыскала нужный мне год. Сама не зная, что ищу, стала торопливо пролистывать стопки документов, и примерно через полчаса удача мне улыбнулась. Кривенько так, одним уголком губ, но всё же: тема выпускной работы малье Лардос звучала как "Проблема интеграции дефектного дара в мир".

…Ну и что дальше?

Здесь – только заявления. Очень сомневаюсь, что директриса даст мне допуск к тексту этой работы, хотя, спрашивается, зачем писать дипломное сочинение, если потом никто не сможет его прочитать? Но наша малье Сандрин явно являлась идейной сторонницей сенатора Крайтона и его политики, а тема моей работы ничего общего с "дефектным даром" не имела. Стальная космея, зачем я...

Взгляд сам собой зацепился за строчки под лаконичным названием: научная наставница: м-е Д. Ставриль. Научный консультант: м-к Л. Сиора.

Сиора?! Лаурис Сиора?

А почему бы и нет. Даже Эймери говорил мне о научных изысканиях мужа моей соседки по Флоттервилю, имеющих отношение к скверноодарённым, благодаря одному из которых он получил дополнительные двенадцать лет жизни, но...

В основном кабинете хлопнула дверь, и я торопливо запихнула документы и папки на место. Выглянула из хранилища, старательно делая то-самое-лицо-дурочки. Как оказалось – зря.

В дверном проёме стояла вовсе не директриса, чьё появление сейчас было бы не уместнее раннего возвращения мужа к неверной жене, а моя боевая соседка Леа.

Вот только лицо у неё было непривычно отчаянное и – я не поверила бы, если бы сама не увидела – заплаканное.

***

- А, это ты, - вместо приветствия сказала Леа и отвернулась, намереваясь выйти, но я подскочила и схватила её за рукав. Руки у меня были грязные, пыльные, и на светло-коричневой рубашке соседки могли остаться следы, но плачущая Леа была настолько из ряда вон выходящим событием, что я не удержалась.

- Что случилось?

- Ничего.

Леа дёрнулась, но рвать рубашку всё-таки не стала.

- Ты к директрисе?

- Нет, помыться хотела.

Я поморгала, но потом поняла, что Леа по своему обыкновению ехидничает.

- Директрисы нет.

- Сама уже вижу. Зайду в другой раз.

- Что случилось? Может, я смогу помочь?

Леа посмотрела на меня не без сарказма, почти как прежняя Леа.

- Ты? Ну, может быть. Помнишь, когда твоя сучья благородная подружка натравила на Делайн тех мудаков, у них был какой-то артефакт для стирания памяти.

- Помню.

- Ты можешь такой достать? Ну, или сделать.

Я поперхнулась.

- А тебе зачем? Чью память ты хочешь стереть? Пользоваться такими нельзя

- Не бойся, никакого криминала. Свою стереть хочу.

- Личное использование подобных штук незаконно. К тому же у большинства весьма мелкомасштабная зона охвата: забудешь только последние часа два максимум. Что касается более сильнодействующих, они стоят огромных денег, и почти никогда не дают эффекта, если забыть нужно что-то жизненно важное.

- А, жаль. Тогда и ты ничем не поможешь.

Я посмотрела ей вслед и вдруг поняла, что чудовищно устала за сегодняшний день. Сказать по правде, я бы тоже не отказалась от подобного артефакта. Стёрла бы воспоминания об Эймери и скверных дарах и жила бы просто и счастливо. Как Мардж, как Беренис... Впрочем, еще пару минут назад я была уверена, что и у Леа всё просто прекрасно, ан нет. Может быть, каждый из нас скрывает в глубине своей души какие-то маленькие ранки, сожаления и печали, просто не демонстрирует их всем подряд.

***

После ужина в комнату я не пошла. Погуляла по саду, точнее – пометалась, не зная, как успокоиться и не думать о том, о чём думать было бессмысленно. Деревья стояли ещё совсем голые, но это была не осенние обнажённые и сморщенные тела старух, ожидающих погребения, нет – это была нагота влюблённых невест. Разозлившись на неуместно лирические сравнения, подошла к ограде рядом с купальней и вспомнила, как Армаль увидел меня тут в одном нижнем белье и подарил лилии. Закусила губу.

- Что, планируешь побег на мужскую половину? – я обернулась и увидела всё ту же Леа. Следов слёз на её лице на этот раз не было, зато воинственности как всегда было через край.

- Планирую, – честно сказала я.

- Завидую, – неожиданно произнесла моя непредсказуемая соседка.

- Чему?!

- Ну... всей вот этой романтике. Он тебе признания в кафе, предложение руки и сердца, ты к нему в сумерках через ограду... Тоже так хочу.

- Зачем ты сегодня приходила к директрисе?

- О, небесный крот! – Леа закатила глаза. – Ну ты и зануда. Отчислиться хотела.

- Зачем?!

- Не хочу об этом. Ты возникла на моём пути, как доброе знамение, и я уже передумала. Довольна? Давай я тебя подтолкну, что ли. С твоими-то успехами по скульптуре тела по заборам лазать...

- Подтолкни, – решительно сказала я. – Нет, правда, что произошло?

- Воистину, женскому любопытству нет предела. Скажем, так – неразделённое чувство. Устраивает?

- К кому? – тупо спросила я. На отвергнутую влюблённую Леа походила примерно так же, как вдова Сиора на столичную путану. К тому же я ни разу не видела её с кем-то из мальчишек. Впрочем, не сказать, чтобы приглядывалась.

- А вот это точно не твоё дело.

- Он женат? – на благородных джентльменах свет клином не сошёлся.

- Нет. Но это ничего не меняет.

- Раз не женат, то надежда есть.

- Увы, Хортенс, жаль разочаровать такую святую наивность, но в обычной жизни всё не так-то просто.

"Они все влюблены", – вспомнились мне слова Ноэль. Странно, что Леа бродит в одиночестве в таком вот состоянии. Впрочем, Ноэль не лучшая советчица в таких делах.

- Хватит пустой болтовни. Вперёд, малышка Хортенс. Пусть хоть у тебя всё сложится. У меня, похоже, перспектив нет, но за тебя я буду держать скрещённые пальцы... – она переплела ладони, я разулась и оттолкнулась вверх, больно вдавилась животом в край ограды и подтянулась на редком частоколе металлических соцветий, идущих по верху каменной ограды, проклиная свои слабые руки.

- На вид ты гораздо легче, – прохрипела Леа снизу, а я фыркнула. И спрыгнула вниз. Через пару мгновений Леа перекинула мне туфлю, попав аккурат в макушку. Я помянула Стальную космею и огляделась. На территории КБД я была в первый раз.

***

Помнится, девчонки рассказывали, что расположение зданий на территории Колледжа Благородных Джентльменов зеркально отражает корпуса территории леди. Жилые здания, купальня, сад, больше напоминавший лесопарк: всюду ели и сосны, фигурные туи в форме эллипсов и пирамид. Считалось, что запах хвойных деревьев придаёт сильной половине человечества мужества. Не знаю, как насчёт силы, но дышалось здесь реально хорошо, а кроме того, вечная зелень бодрила и радовала глаз, даже сейчас, когда уже почти стемнело.

...не знаю, на что я рассчитывала. Найти Армаля? В такое время мой дражайший жених уже наверняка дисциплинированно находился в своей комнате, занятый куда более важными делами, чем успокоение взбаламученной невесты. Возможно, составляет план достижения экономической стабильной Айваны или, на худой конец, композиции свадебных букетов... И как я буду отсюда выбираться без его помощи? А если меня заметят и с позором отправят обратно?

"Да ладно! – сказал какой-то беспечный внутренний голосок. – Ну, поругают для порядка, но не отчислят же за три месяца до выпуска. Просто благородная Хортенс Флорис пришла с визитом к своему не менее благородному жениху, все поймут и простят".

- Да мне бы самой понять, - пробормотала я вслух.

Из-за тёмной зелени многочисленных хвойных деревьев казалось, будто здесь время бежит вперёд. Будто уже наступило лето. Я вздрогнула. С некоторых пор я перестала любить лето. Мне нужен Армаль, он очень мне нужен прямо сейчас! Пусть он заставит меня забыть о приближающемся июне, хотя бы на один вечер, хотя бы на один час! Наверное, я должна всё ему рассказать. Если мы собираемся прожить всю жизнь вместе, надо начинать доверять друг другу, делиться самым главным, разве не так? Как мне хотелось выговориться, может быть, услышать, что я ни в чём не виновата, что всё в моей жизни происходит правильно, и у меня не было другого выбора тогда, в домике у Лурдовского ущелья...

- ЭЙ, привет! - я резко обернулась, борясь желанием спешно взобраться на одну из елей. За мной стоял Сайтон, тот самый крайне терпимо настроенный к скверноодарённым юноша, ярый поклонник сенатора Трошича, надо полагать. Немного полноватый, светловолосый, с голубыми глазами чуть навыкате, сейчас он смотрел на меня так, словно я зашла не просто не территорию КБД, а сразу в мужскую купальню, чего уж там. То есть с несколько удивлённой благосклонностью. - Ты откуда здесь взялась?

- М-м-м... - конечно, Сайтон не станет меня выдавать, но и общаться с ним не хотелось. Инстинктивно я понизила голос. - Ищу Армаля. Не подскажешь...

- Гийома? – как будто в КБД есть второй Армаль! – Кажется, он пошёл в купальню, хотя... Да, думаю, это был он, - Сайтон вдруг тоже понизил голос и неловко помялся на одном месте. Полумрак не скрывал округлых очертаний его расплывшейся за последний год фигуры. И что он делает на скульптуре тела, хотела бы я знать. – Хортенс, ты такая славная девушка! Зачем тебе этот богатенький хорёк? Он ничуть не лучше своего дяди! Яблоко от яблони!

- А ты считаешь, брак надо заключать по политическим убеждениям? – фыркнула я, раздумывая, с какой стороны обойти навязчивого мальёка: справа или слева.

- Общие взгляды на жизнь – тоже важная часть семьи, между прочим! - Сайтон обиженно нахмурился и надул щёки. - Супругам надо по всем вопросам приходить к консенсусу!

- А почему ты думаешь, что у меня другие убеждения? - вдруг спросила я. Юноша пожал плечами и вытащил заложенные за спину руки, словно он переместился сюда из монархической эпохи, в которой приглашал на танец какую-то несговорчивую малье. В правой руке обнаружился завёрнутый в салфетку уже надкусанный пончик.

- Не знаю, – неопределённо покачал он головой. – Ты кажешься... славной девушкой. Знаешь, - Сайтон вдруг оживился. – А ведь на следующей неделе сенатор Трошич проводит лекционарий в КБД. Приходи. Хотя бы просто послушай, что есть ещё и другая точка зрения, чем у этого твоего Гийома!

- На следующей неделе? - недоверчиво переспросила я. - А почему об этом никто не знает? Во всяком случае, я ничего не слышала…

Сайтон скорчил недовольную физиономию и всё-таки откусил от пончика ещё один кусочек. Прожевал с еле скрываемым блаженством и ответил:

- Потому что никто не хочет свободомыслия в головах подрастающих магов, понимаешь? Формально лекционарий с оппозиционным сенатором прошёл, а то, что на нём окажутся пять человек из трёх с лишним сотен – никого не волнует. Малье так вообще считают не сведущими и не заинтересованными, так что если в КБД ещё слухи просачиваются, то в КИЛ – нет. Вам же положено думать только о платьях и вазах! Так считает сенатор Крайтон. Ты в курсе, что пару лет назад он выдвигал закон о том, чтобы рабочая деятельность женщин была ограничена текстилем, цветами, благотворительностью и образованием? Тогда как Трошич…

- Или это потому, что Лестор его не любит.

- Или поэтому.

- Знаешь, может быть, я и посещу эту лекцию, – неожиданно для себя сказала я. – Где и когда, говоришь, она будет?..

***

Сайтон показал мне вход в купальню, и я – сопровождаемая его неожиданно строгим взглядом, как будто и в самом деле могла заявиться в святая святых – устроилась неподалёку на скамеечке. Горели фонари, да и из окон купальни доносился слабый приглушённый матовым непрозрачным стеклом желтый свет, но всё равно в саду было темно и прохладно. Правда, по-весеннему. Весна – начало жизни.

А для кого-то конец.

- Сайтон! - окликнула я уходящего парня. - А где живут преподаватели?

Он оглянулся и покосился на меня, лица его было почти не видно, но голос звучал недоумённо.

- Какие?

- Колледжа, - глупо ответила я.

- Не знаю. Надо полагать, во Флоттершайне и его окрестностях, чтобы добираться было недалеко.

...ну да, логично. Не в Колледже же им жить!

Я вздохнула и подогнула под себя ноги. Армаль скорее всего уже спит. Наверное, заботится о себе, о своём режиме и здоровье, и никакие тягостные мысли его не угнетают... а если он всё-таки здесь? Я попыталась представить дымящуюся молочно-белую воду и лежащего в ней обнажённого молодого мужчину, который не так давно надел мне на руку помолвочный браслет. Никто же не прочитает мои мысли, отчего бы не дать им воли? К тому же еще какие-то два с лишним месяца – и эти фантазии станут явью. А мы почти что и не целовались по-настоящему – Армаль хотел, чтобы всё было "как полагается", то есть церемонно и благопристойно, и в своё время.

Я старательно пыталась вообразить ту самую картинку на грани приличия – но она упорно не желала складываться в голове. А ведь он красивый. Красивый, совершенно идеальный. Высокий и весь какой-то ладный, складный, а вовсе даже и не тощий. Какой удовольствие трогать покрытые кожей кости?! И нос у него не острый, а ровный, просто эталон, а не нос. И губы пухлые, а не тонкие, с пухлогубым юношей наверняка целоваться приятнее. И волосы короткие, это гораздо более мужественно, чем длинные, гораздо. Правда, их не пропустишь между пальцев, но ведь это такие мелочи.

А вот глаза серые.

Воображение издевалось надо мной, не было с ним никакого сладу. Вместо одного раз разом подбрасывало мне более чем реалистичную картинку другого мужчины. Тёмные ресницы подрагивают на бледных щеках. Вода доходит почти до обнажённых плеч. Я захожу и сажусь на краешек бассейна, так, что вода нещадно мочит подол платья и обнажённые ступни до середины голени. Мужчина не открывает глаз, но он уже почувствовал моё присутствие, и узкие губы изгибаются в улыбке. Тёмные намокшие пряди волос касаются кромки воды.

Я выругалась себе под нос и встала. Наверное, Аннет права: общение с простаками слишком дурно на меня влияет.

Свет в окнах купальник вдруг погас, дверь хлопнула, и в тёмном проёме возникла фигура. Остановилась. Темнота не позволяла разглядеть детали

Я подскочила со своей скамейки и позвала:

- Армаль! Армаль, это я!

Фигура замешкалась, так что я уже решила, что обозналась. Или всё-таки нет?..

- Армаль? - вопросительно повторила я, и вдруг мне стало необоснованно, необъяснимо страшно.

Глава 4. Всё в тумане

- Пр-ривет, Хортенс... - Армаль как-то споткнулся на приветствии, а я улыбнулась - да уж, не ожидали, а я вот она. Ничего мне не страшно, через забор перелезу, буквально свалюсь на голову. Подошла поближе – от юноши пахло какими-то горькими травами, разгорячённым телом, и мне бездумно захотелось к нему прижаться, согреться.

- Прости, что я так внезапно и без предупреждения, - сбивчиво заговорила я. - Просто... соскучилась. Очень.

Армаль выглядел каким-то непривычно смущённым, словно его растрогали мои слова, чего, собственно, ожидать было практически невозможно и, тем не менее... Голос его звучал необычно мягко и приглушённо:

- Что-то произошло? Я чем-то могу помочь?

Воздух, прохладный, свежий, был словно напитан сыростью. Мы так и стояли у дверей купальни в полумраке, и боковым зрением я замечала мельтешение ночных теней: покачивались со скрипом ели и низкорослые сосенки, проносились то ли летучие мыши, то ли ещё какие-то крылатые твари…

- Ничего особенного... - конечно, произошло, вот только помочь Армаль мне никак не сможет, со всеми своими деньгами и связями. Как я ему объясню, чья судьба меня так волнует? Как я могу попросить его помочь мне забыть человека, о котором я не должна была думать ни одной секунды? Который и сам обо мне не думал, наверное. Как минимум – встреч не искал и очень успешно делал вид, что знать меня не знает. Зато Делайн нет-нет да и оставлял после занятий для каких-то индивидуальных консультаций, и подруга е могла толком объяснить, зачем. Все эти две недели она пребывала в таком туманном задумчивом состоянии, что...

Влажный вечерний воздух вокруг начал густеть, заворачиваться клочками густой молочной пены. Я сокращала расстояние между нами, шаг за шагом, и внутри всё клокотало от пронзительного ощущения тревоги и обречённой беспомощности.

"Заставь меня его забыть!"

Армаль наблюдал за мной настороженно, словно ожидал, что я вот-вот извлеку нож из рукава. Даже, кажется, чуть-чуть попятился. Но всё же позволил мне обхватить его гладкие сильные плечи руками – я чувствовала жар его кожи сквозь одежду. И не оттолкнул, позволил себя поцеловать.

Именно позволил.

Его мягкие губы были податливы и отчего-то сладки, словно он только-только доел какой-то ванильный десерт. Не таким я видела наш первый поцелуй, но его мягкость и какая-то оторопь сыграли свою роль: я расслабилась. Мне хотелось, чтобы вёл он, но увы, и в то же время какая-то неопытная робкость такого сильного, высокомерного и решительного обычно юноши возбуждала и делала непомерно смелой. Мои руки скользнули под рубашку, и вот теперь Армаль отпрянул, будто он и впрямь был невинной перепуганной девицей, но за мгновение до этого движения мои пальцы нащупали что-то на его коже.

- А ну, стой! - рявкнула я, и он не сбежал, как видимо, собирался. Замер. - Это что ещё такое?!

- Хортенс, я... - забормотал он. - Давай завтра поговорим и... всё остальное. Я неважно себя чувствую, устал, так что...

- Что это такое?! - почти истерично выкрикнула я. - Что это?

- Ничего. Тебе показалось.

Огонь вспыхнул, разгоняя набежавший туман. И в этом неявном свете я стала расстёгивать его домашнюю просторную рубашку. Спустила её с его правого плеча.

Шрам был не совсем такой, как у Ноэль, но букву "Д" я увидела довольно отчётливую – и в тот же миг она исчезла – я неверяще потёрла гладкую кожу мускулистой руки. Но своей памяти я доверяла больше, чем глазам.

- Сахарный домик... - прошептала одними губами.

- Что? - юноша рядом со мной поёжился и как-то обречённо запахнул рубашку.

- Сахарный домик, в котором ели детей. На букву "Д".

- Никто там никого не ел, - он печально улыбнулся одними губами. - А дальше что, Хортенс? Откуда ты знаешь?

Я ничего не знала и двигалась, словно по болоту впотьмах. Шаг не туда – утонешь.

- У Армаля такого быть не могло, вот что я знаю.

- Ну, конечно, он богатенький благополучный мальчик, - фыркнул совершенно другим голосом совершенно другой человек. Невысокий, рыжеволосый...

- Ну, ты и сволочь! - я снова ухватила его за полы рубашки – и тут же взвизгнула, потому что увидела высовывавшуюся оттуда паучью лапу размером чуть ли не с мою руку. Но злость придала мне сил. – Не надо меня пугать! Я никому не скажу, прекрати это делать! Клянусь, что не скажу! Не сказала же про Ноэль.

Последнее было не больше чем догадкой, но Дикьен – я не могла сказать точно, был ли это Дикьен на самом деле или очередное видение – обречённо вздохнул.

- Пошли, - просто сказал он и опустился на ту самую лавочку, на которой я, дура такая, ждала Армаля.

- Как ты узнала про Эли?

- Увидела случайно такой же шрам на её руке, - ответила я осторожно, потому что на самом деле ничего не знала. Только догадывалась – и от этой догадки уныло засвербило внутри.

- Нет, я не о шрамах. Глупо, конечно, было их делать, но мы были просто детьми, желавшими не потеряться в этом враждебном мире. Впрочем, я бы и без шрама её узнал, она совсем не изменилась.

Я всё еще толком не была уверена и просто спросила:

- Как ты это делаешь?

- Иллюзии? Это мой дар. Я с детства такое умею. На самом деле в окружающей реальности ничего не меняется, по сути, я просто внушаю тебе, что ты должна увидеть. А дальше твой мозг сам додумывает какие-то детали.

- Но это не благой дар.

- Нет, - почти обречённо ответил Дикьен.

Отступивший было туман снова начал к нам подбираться.

- Но как ты... почему ты здесь? Разве скверным не полагается...

- Послушай, Хортенс... - Дикьен говорил, конечно, не так, как Армаль: не так привычно-уверенно и властно, но всё же его интонации здорово отличались от привычного лепетания. - Я здесь и Эли здесь, да, это против правил, но мы не хотим и не делаем ничего плохого. Мы просто живём и просто учимся. Мы хотим жить!

- Вы скрываетесь.

- А ты бы не скрывалась?! - зашипел он. - А что мы должны делать?! Пойти и сдаться властям? Чтобы нас ещё на пару лет заперли в клетках, а потом выпотрошили, как кур, и набили новой свеженькой и безопасной для других требухой? Тебе просто повезло, а нам – нет! Мы хотим жить, как все, только и всего!

- Дик, успокойся, - я нервно оглянулась, хотя говорил он едва слышно. - Дик, поверь, я всё понимаю...

- Ни крота ты не понимаешь, Флорис! Мы с Эли жили с родителями, нас кормили, растили и любили, да, любили, хотя она сейчас и утверждает обратное. А потом обнаружились эти... дары, будь они прокляты. И вся наша жизнь мигом покатилась под откос. Нас забрали из семей, зашвырнули в отвратительный приют, как бешеных зверей, а нам было только шесть лет! - Дикьен обуздал непривычную для его голоса ярость. На мгновение я увидела его совсем другим, непомерно уставшим от жизни, разочарованным в ней, и одновременно выносливым и сильным мужчиной, но так и не поняла, какая же из этих масок была иллюзией, а какая – истинным лицом. Но стоило моргнуть – и рядом со мной оказался прежний тихий и испуганный задохлик:

- Хортенс, пожалуйста... Ты должна молчать! Я думал... Не знаю, чем я думал, я не ожидал тебя увидеть, клянусь, я не хотел тебя обманывать!

- Тогда зачем? - тихо спросила я. - Зачем ты наложил на себя иллюзию его внешности?

- Ты не знаешь, каково это – жить в моей шкуре, - горько ответил Дик. - Я был бедным, голодным, был изгоем почти половину жизни. Ещё в детстве мы поняли, что даром нужно пользоваться как можно меньше, чтобы нас не вычислили... Мне столько учиться пришлось, сколько ты не дышала! Никто не знает, что, обладая скверным даром, можно развивать ещё и стихийный – а мы узнали и развивали, только бы нас не вычислили… Знала бы ты, как это всё тяжело!

- Ну-ну, - я подумала вдруг, что Эймери никогда не ныл и не жаловался, хотя его жизнь тоже была не из лёгких. - Так значит, облик Армаля...

- Мне хотелось бы быть таким, как он. Иметь то, что он имеет. Поэтому иногда… да, я принимаю его облик. Когда никто не видит, разумеется! Кто же знал, что здесь окажешься ты…

- Но это только иллюзия.

- Вся моя жизнь – иллюзии.

Туман вокруг нас видоизменялся на глазах. Белые клочья скалились волчьими и львиными мордами, тянули ко мне узкие руки мертвецов, когтистые и костлявые.

- Что в этом скверного? - прошептала я, заворожённо глядя на меняющиеся картины вокруг. – Ты можешь напугать, но ведь любой из нас может. Просто...

- Просто иллюзии – это видеть то, чего не может быть, - подхватил Дикьен. - Обман. Ложь.

- А какой дар у Ноэль?

Дикьен поморщился, и туман отступил, попятился прочь.

- Спроси её об этом сама.

- Как вы оказались здесь?

- Сбежали, - ещё более неохотно отозвался Дикьен. – Там, где мы жили, было ужасно, и в общем... Не спрашивай. Я не делал ничего плохого! Ну, то есть... да, я обманывал, конечно, но только чтобы выжить. А Ноэль... она вообще совершенно безобидна!

От незаданных вопросов у меня кружилась голова, но Дикьен явно не собирался продолжать разговор: насупился и замолчал. Копилка чужих секретов полнилась, и я подумала, а не является ли это моим основным даром: собирать их зачем-то на свою голову.

- Не беспокойся, – медленно сказала я, – болтать не буду.

А потом размахнулась и с чувством врезала Дикьену ладонью по лицу.

- За что-о-о?! – взвыл он, потирая ушибленную щеку. – Хорте-енс!

- За то, что стал со мной целоваться! Скажешь, это тоже случайно получилось? Ну, ты и землеройка паршивая!

- Может, мне хотелось иметь и такое, настоящее, воспоминание, – хмыкнул он, и я снова не поняла, какой Дикьен настоящий: тот, ноющий страдалец, или этот – саркастичный циник. - Поцеловался с двумя самыми красивыми девушками на курсе, чем плохо?!

Я закусила губу и ударила его по другой щеке.

- Опя-я-ять?! – заскулил Дикьен и почти что от меня отпрыгнул. – А теперь-то чего-о?!

- А это тебе за Аннет. Помоги мне отсюда выбраться, уже поздно.

- Как? – выдал мне Дик, потирая теперь уже обе щеки. – Могу сорганизовать иллюзию лестницы, только чем тебе это поможет? Я же говорю, мой дар абсолютно бесполезный.

- Не знаю, - разозлилась я. - Как хочешь, так и выводи! Я-то рассчитывала на Армаля, а не на такого дохляка, как ты!

- Вот сейчас обидно было, - пробурчал Дикьен. - А как ты сюда залезла?

В итоге мне пришлось подтягиваться, пыхтеть и снова обдирать живот, зато напоследок я не отказала себе в удовольствии якобы случайно пнуть согнувшегося Дика ногой. Когда я добралась до своей комнаты, все давно спали. Веки Ноэль беспокойно подрагивали во сне, и мне неожиданно стало жаль её. Не могу представить, чтобы в детстве мне хватило смелости порезать себя ради того, чтобы не потерять друга.

Наверное, ей снятся кошмары о прошлом.

- Ш-ш-ш, - успокаивающе зашептала я, как это делала Коссет когда-то. – Ш-ш-ш…

Морщинка между тёмных бровей Ноэль разгладилась, и дыхание стало ровным. Ненадолго, но всё же.

Глава 5. Семейные посиделки

Честно сказать, осознание того факта, что, пусть и невольно, я целовалась с Дикьеном Колтором, заслонило в первый момент всё остальное. Хотелось биться головой об стену, чистить зубы до сколупывания эмали, а ещё – от души нажаловаться Армалю. Но сделать это убедительно без того, чтобы выдать тайну Дика, я не смогла бы, а тайну следовало сохранить во что бы то ни стало. Хотя бы ради Эймери.

Главным образом ради Эймери.

Знал ли он, что у кого-то в отличие от него самого, получилось сбежать из приюта и начать новую жизнь? И стоило ли ему это знать?

К утру мысль о том, что в КИЛ и КБД учатся целых два скверноодаренных студента, вытеснила самобичевание по поводу своего морального облика.

Скверноодарённые! Среди нас! Нельзя сказать, что эта мысль была лишена немалой доли смятения и даже страха. Я знала, что существует Эймери, особенный человек, но мысли о других – успешно гнала прочь. Другие были далёкими и чужими, и я тоже была далека от того, чтобы относиться к ним вообще хоть как-нибудь, незнакомым детям, юным малье или мальёкам, лишённым настоящего и будущего. И вот теперь оказалось, что скверные гораздо ближе. На расстоянии вытянутой руки. Но даже не это было самым удивительным.

Они же были... такие же, как и я. Обыкновенными.

И при этом – владеющими какими-то загадочными тайными способностями. Имеющими какие-то особенные организмы, не поддающиеся лечению целителями. Вынужденные скрываться и прятаться. Если о них станет известно... Ноэль девятнадцать, как и мне, Дикьену, вроде бы, уже двадцать. Если ребят поймают, через год-два их способности будут попросту уничтожены, и мне… мне их жаль. Не абстрактных скверных, а тех, кого я знала лично, пусть даже и не самых близких друзей. А ведь получается, что помимо скверных, они могут пользоваться и стихийными дарами... Я так мало знаю!

Утром девятнадцатого марта, в воскресенье, я уезжала домой, во Флоттервиль, отпросившись и на понедельник: семейные предсвадебные хлопоты требовали, по мнению двух уважаемых малье, моего личного непосредственного участия в обсуждениях. Я уезжала со смешанными странными чувствами: надеясь, что смогу развеяться хоть немного и одновременно словно разрываясь надвое.

Но думать о причинах этого не хотелось.

***

Флоттервиль после почти двух лет отсутствия показался мне совершенно другим. У меня была, разумеется, возможность наведаться сюда – и в летние каникулы, и в середине года, но я неизменно отказывалась, а родители по понятным причинам не настаивали. И вот теперь двери родительского особняка были снова открыты, и мне не было нужды оглядываться по сторонам.

Всё словно стало таким... маленьким. Первый раз в жизни я поняла, насколько невелик Флоттервиль, особенно в сравнении с шумным многолюдным Флоттершайном. Деревья будто стали ниже, дома присели и прижались друг к другу. Наш четырёхэтажный домик уступал в размерах даже купальне КИЛ, а моя комната показалась тесной после восьмиместных хором общежития.

Я очень надеялась на то, что Армаль будет сопровождать меня и перетянет на себя хоть капельку внимания мамы и матушки Савиньи, достопочтенной малье Гийом. Но в самый последний момент оказалось, что именитый дядюшка-сенатор требует присутствия племянника по каким-то особо важным причинам, невзирая на выходной день, и я осталась, одинокая и беззащитная перед родительским энтузиазмом. На минутку мелькнула предательская мыслишка, а не будет ли так всегда…

Малье Гийом приехала раньше меня и встречала дорогую гостью едва ли не радушнее моей собственной матери. Это была стройная, несмотря на троих детей, холёная темноволосая женщина, словно бы вся слепленная из мёда, карамели и шоколада. У неё был мягкий и какой-то сладкий голос, повадки и манеры, в первые несколько минут, несомненно, подкупавшие собеседника, но впоследствии наполнявшие рот приторной слюной, которую непременно хотелось сплюнуть и запить прохладной водой. Себя она требовала называть "матушкой", нередко в третьем лице, меня именовала "ласточкой" или «душенькой», маму – "голубушкой", Коссет и всех остальных слуг – "милочками", и в итоге от изобилия уменьшительно-ласкательных суффиксов болела голова.

- Ласточка моя! - пела матушка Гийом, - Нужно непременно отправить этих милочек за нашей с вами голубушкой и показать ей платьице, великолепно сочетающееся с тиарушкой на вашей головушке!

Отец как раз поехал в банк забирать из семейной ячейки ту самую фамильную тиару, которая должна была увенчивать эту мою бедовую "головушку" во время "самого главного события ласточкиной жизни", так что "матушка" её ещё не видела своими глазами, но, видимо, представляла по описаниям.

В ателье мы не пошли – почему-то родительницам это показалось недостаточно благородным, лучшие модистки были вызваны на дом, и я полдня простояла на табуретке, как цветок в горшке, пока меня обмеряли и тыкали иголками, словно я была колдовской куклой на мистическом ритуале: обстановка и яростный блеск в глазах окружающих меня новоявленных ведьм наводили на мысли о шабаше с кровавым жертвоприношением юной особы, то есть меня самой. Я бы с радостью сымитировала глубокий обморок, если бы втайне не подозревала, что в таком случае из меня попросту соорудят человекоподобное чучело, примотают к метле и водрузят обратно на стул.

За примерками и обсуждениями фасона будущего платья прошли утро и день, за обедом обсуждали посуду и угощения, за ужином по десятому кругу – цветы и вазы, и наконец я поняла, что если не проветрю разгорячённую и переполненную специфическими наименованиями тканей, блюд и сервизов голову, то лопну, как мыльный пузырь.

- Ласточка моя, - неутомимая матушка посмотрела на меня с подозрением, стоило мне лишь только начать всерьёз думать о побеге. - Не возражаете, если мы немного прогуляемся по вашему уютненькому садику? Поболтаем вдвоём, по-семейному. Что-то вы такая бледненькая!

- Я... э... Да, хотела бы немного отдохнуть... - рядом с ней у меня всегда язык заплетается, и я чувствую себя неловкой провинциалкой, первый раз оказавшейся в столице. - Полежать...

- Ну, моя дорогушечка, - я мысленно закатила глаза, надеясь, что на лице по-прежнему сохраняется видимость вежливой улыбки. - Не в вашем возрасте валяться в кровати, словно немощная старуха! До моих лет вам ещё далеко, но я и то не сдаюсь годам!

Матушке было чуть больше сорока, и её внешний вид был безупречен: гладкая кожа – зря у нас, что ли, целители работают, яркие глаза, пухлые губы, а талия так даже тоньше моей. Поэтому я бурно запротестовала, попутно кидая умоляющие взгляды на Коссет: она могла бы, например, уронить мне на голову тяжёлый кофейник и тем самым дать уважительную причину сбежать. Но Коссет проигнорировала мою немую мольбу, поэтому мы с матушкой отправились в сад вдвоём.

- Дорогушечка, - медово завела малье Гийом. - Нам так редко удаётся побыть вместе! Вы слишком много времени уделяете учёбе, тогда как в этом нет особого смысла!

- Я планирую применять полученные знания и далее, после завершения Колледжа, - осторожно сказала я. - Планирую...

- Ну, дорогушечка, не стоит быть такой скучной. Армаль уже поделился некоторыми вашими, хм, идеями, и вот что я вам, ласточка, хочу сказать!

Ветки плодовых деревьев были ещё совершенно голые, даже почки не набухли, но хвойные деревья, украшающие наш сад, радовали уставшие без зелени глаза. Окно на четвёртом этаже оказалось полуоткрыто, и сердце непроизвольно ёкнуло в груди. Многолетний бирюзовый плющ, опутавший дом, пережил эту зиму, как и предыдущие, но проплешина, оставшаяся в результате одного моего неловкого движения много лет назад, так и не затянулась.

Хотелось побыть в этих воспоминаниях. Попрощаться с ними. Попросить их отпустить меня.

В них не было ничего особенного, но они удерживали какую-то частицу моего сердца. Не самую маленькую его часть.

- Ласточка моя, - голос будущей свекрови удерживал меня здесь. В этом времени. - Я бы хотела дать вам... не наставления, конечно, я надеюсь, такая благоразумная девушка, как вы, к тому же из такой хорошей семьи, в них не нуждается! Не наставления, но советы старой опытной женщины, с самого рождения знающей вашего будущего супруга! Я желаю для вас обоих только всего самого лучшего...

- Внимаю, - обречённо произнесла я, но малье Гийом не заметила сарказма:

- Женщина, именно женщина удерживает семью! Мужчины - сильный пол? Ха! Это миф, придуманный ими же... Но его ни в коем случае не стоит развенчивать. Сторонняя работа за пределами дома, попытка напрямую влиять на супруга, демонстрировать ему собственное превосходство – фи, это так неблагородно, так грубо! Действуйте умнее и тоньше. Мой сын – во всех отношениях замечательный человек, талантливый, увлечённый, его ждёт блестящая карьера, но... Как бы это сказать... Для мира, гармонии и тишины вам необходимо его поддерживать и мягко направлять. Не конкурировать! Не угнетать и не напрягать! Сделайте дом тихой гаванью, куда он будет стремиться, чтобы в ласковых объятиях всегда довольной, свежей и улыбчивой жены забыть о проблемах и сложностях! Не донимать! Не утомлять! Всегда сочувствовать! Сначала прикосновение, а уже потом – слово, даже если это ласковое слово, а других и быть не должно! Сначала ужин, потом разговоры! Сначала...

- Ох, матушка! - воскликнула я с тем самым лицом дурочки, которому так старательно учила меня Аннет. - Ваши советы поражают меня небывалой мудростью! Действительно, жена должна быть опорой и поддержкой! И как раз сейчас я вспомнила, что Армаль просил меня зайти к соседке, она вдова одного учёного, и спросить кое-что, нужное для его выпускной научной работы!

- Эм... да? - несколько ошарашенно переспросила малье Гийом. - Но... что именно?

- Понятия не имею, - ласково ответила я. - Эта наука – такая скука, поэтому я не стала расспрашивать Армаля. Но его просьбу, разумеется, исполню. Простите, что вынуждена откланяться, но Армаль и его желания – прежде всего!

"Ещё чего, - думала я, почти переходя на бег за оградой. - Размечтались! Если Армалю нужно молчаливое и мягкое нечто, вечно виляющее хвостом, пусть заведёт болонку".

Сама не знаю, почему и зачем мне захотелось вдруг увидеть малье Сиору. Может быть, просто чтобы переключиться от утомительных свадебных хлопот.

А может быть потому, что на научной работе неведомой мне малье о "дефектных дарах" стояло имя её столь не вовремя почившего супруга, который – будь он, разумеется, жив – может быть, мог бы спасти Эймери.