Весна для Евы

ПРОЛОГ

– А у меня браслет сломался, что-то с застежкой, ты не мог бы посмотреть? – очаровательное создание с венком из одуванчиков на кудрявой головке протянуло Денису яркий, похожий на кожуру апельсина браслет.

– А до этого розетка в номере искрила, у фена кто-то аккуратно провода перерезал. И как только не убило? – нудным голосом начал перечислять Денис – Каблуки еще на босоножках отломились, не жалко было новую обувь ломать? Ева, может хватит уже? – он строго посмотрел на девушку.

Тонкая рука вздрогнула, браслет выпал в густую траву и тут же пропал из виду, Ева суетливо наклонилась его поднять, Денис тоже поспешил присесть, шаря в поисках украшения. Оба ползали на коленях, но оранжевый браслет никак не находился.

– Ты пойми, все эти цветочки в кедах, бутерброды с сердечками, это очень мило, – Денис отдернул палец, уколовшись какой-то колючкой, невольно поднес его к губам, и разговор выходил такой же неприятный как эта боль. – Ты пойми, у меня девушка есть, мы с ней три года встречаемся, и ей очень не понравилось бы, если бы она узнала, что ты за мной… – он замялся, при слове «бегаешь» сразу возникал образ крохотной собачонки с узкой мордочкой и виляющим хвостом, а Ева, она другая, она вся такая… короче, это еще больше бесило, потому что есть Ксюха, и есть обязательства, и чувство долга, и порядочность, наконец.

Ева молчала, не поднимая глаз и сосредоточенно перебирая травинку за травинкой.

– И вообще, я для тебя староват, с меня песок скоро сыпаться начнет, – постарался перевести все в шутку Денис. – Смотри, сколько вокруг пацанов симпатичных, с твоей энергией любого однокурсника окрутить можно. Серега, вон, Сироткин за тобой ходит – вздыхает, приличный пацан, не курит, спортом увлекается, – Денис почувствовал себя Розой Сябитовой на выезде.

Ева упорно молчала, поджав пухлую губку. Вот ведь упрямая!

– Ты пойми, – все призывал и призывал ее к пониманию Денис, пытаясь подобрать новые аргументы, – мужчина, он по природе охотник, завоеватель, ему нравится добиваться женщины, бороться за нее. А когда она сама… настойчиво проявляет инициативу, ну тут, как будто они ролями меняются, понимаешь?

Зачем девчонке знать, что самого Дениса именно так и подловили. Бойкая и смелая Оксана первой подошла и пригласила его на танец. Они долго топтались под бесконечно-нудный медляк, она попросила проводить ее до общаги, автобусы уже не ходили, он остался, потом еще раз остался, потом они сняли квартиру, и все – у Дениса появилась постоянная девушка.

Но этому юному созданию такое знать совсем не следует, пусть у нее все будет по-другому, романтично и по-настоящему, но не с ним. Сколько ей лет? На вид пятнадцать – шестнадцать, и ведет себя соответствующе, и одевается – все эти бесчисленные сарафанчики в цветочек, фенечки, браслетики на руках и на ногах. Да нет, ей больше, она же первый курс закончила, а это минимум – восемнадцать. Сразу видно, домашняя, залюбленная родителями барышня. Таких очень легко обидеть, и Денис этого не хотел, поэтому тщательно подбирал слова.

– Ты очень красивая.

Ева подняла на него большие серые глаза. Ох и глазищи, омуты!

– Да, ты очень красивая и будешь счастлива. Но я почти женат, у меня уже есть девушка, – здесь следовало сказать – и я ее люблю, но Денис посчитал, что это будет выглядеть пошло, и лишь добавил въедливое: – Понимаешь?

Ева медленно поднялась, одернула веселый цветастый сарафан, тряхнула гривой кудрявых волос. Теперь она смотрела на Дениса сверху вниз:

– Я все поняла, Денис Сергеевич, извините, – холодно произнес звонкий приятный уху голос.

И, отвернувшись, Ева стащила с головы подвявший венок, повесила его на куст дикой смородины и быстро пошла прочь по узкой тропинке. «Да, так лучше, давно пора было расставить все точки над и, – успокаивал растревоженную душу Денис, – первая любовь у всех несчастная, переболеет». Он все сделал правильно, отчего ж тогда так гадко?

А она и вправду красивая, и имя такое, говорящее, было что-то в этой совсем молоденькой кудряшке глубоко женственное, манящее: гитарные изгибы фигуры, высокий аристократичный лоб, точеные скулы и нижняя губка как у Софи Лорен, зовущая к поцелуям, и тонкий едва уловимый запах первоцветов. Да она сама как весенний цветок! В других обстоятельствах Денис бы увлекся, да что там увлекся, он мог бы и голову с легкостью потерять, но не сейчас, когда с Ксюхой взят напополам кредит на двушку, когда он, как прилежный зять, уже ездит полоть будущим тестям огород. А совместное прошлое, его и Оксаны, а их планы на будущее, как это все разом перечеркнуть?

А эта Ева просто еще не ощущает всю силу своих женских чар, кто знает, насколько долго она сможет сохранить интерес к Денису? Ведь он обычный парень, аспирант, двадцати пяти лет от роду, без денег, связей. Он не сможет обеспечить ей красивую жизнь, к которой так стремятся современные девицы. Вот Оксана, она не такая, она его любит просто так, за красивые глазки. И куда мог запропаститься этот дурацкий браслет?!

– Что ты ей наговорил? Почему она плачет?! – как орел откуда-то сверху набросился на Дениса его дружок Пашка, загораживая долговязой фигурой свет.

– Браслет потеряла, – соврал Денис.

– Вот этот, что ли? – быстро наклонился и поднял «апельсиновую кожуру» Павел. – Гляди, и застежка отлетела, починю и отдам, – и он небрежно засунул браслет в нагрудный карман рубашки.

– Дай, она меня просила починить, – неожиданно для себя вдруг разозлился Денис.

– А починю я, – колючим взглядом посмотрел на Дениса Павел. – Такие женщины дважды себя не предлагают, твой поезд сейчас ушел.

Вот так вот, жестко, прямо в лоб, без подходов, а еще лучший друг! Секунда, и они уже стояли как два нахохлившихся, готовых напасть друг на друга петуха.

– А твой, значит, подъехал? – язвительно прошипел Денис.

– Да уж своего не упущу, – прищурил Пашка хитрые кошачьи глаза. – Дэн, я как друг, давал вам шанс, но ты, я так понимаю, им не воспользовался. Теперь извини, она мне тоже понравилась.

– Не лезь к ней, – сжал кулаки Денис, – у тебя в каждой общаге по две телки, отстань от девочки, только испортишь.

– Вот значит, святоша, как ты обо мне думаешь, – скрестил руки на груди Павел, – не знал.

Пашка Крылов был красавчиком – черноглазый брюнет с бойким жизнерадостным нравом, девушки слетались к нему, как пчелки на мед. Странно, что Ева обратила внимание не на него, а на сдержанного, даже зажатого от непривычной роли руководителя летней практики Дэна.

– Говорю, как есть, для тебя бабы – одноразовый материал, получил удовольствие, побежал дальше, – тоже оскорбился Денис, все, на что они с Пашкой старались не обращать внимание в ходе многолетней дружбы, теперь полезло наружу. – Так и выбирай подобных себе, которым тоже только этого и нужно, ее не трогай.

– А то что? Больно сделаю, а ты сейчас не то же самое сделал, то-то она в слезах утонула?

– Нет, не то же, я ей объяснил, как смог.

– Ну, так и иди к с своей мамке-Оксане, а то уже разыскивает сыночка, – ударил по больному Пашка.

Денис отреагировал мгновенно, и друзья сцепились, мутузя друг друга и клубком катаясь по траве, как младшие школьники на перемене.

Денис увлекался легкой атлетикой, был жилистым и подтянутым, Пашка никогда спортом не интересовался, но натаскался в уличных драках, в которые влипал с завидной регулярностью. Поубивать друг друга им не давали только остатки былой дружбы, а то, что из этой потасовки они уже не выйдут друзьями, не приходилось сомневаться. Красавица Ева внезапно встала между ними, разводя в разные стороны.

Оба, тяжело дыша, поднялись, отряхнули разодранную в клочья одежду, сплюнули запекшуюся кровь.

– Я женюсь на ней, – потрогал карман с браслетом Пашка, проверяя, не выпал ли.

И на это у Дениса не нашлось возражений, а что он мог возразить?

– Обидишь, я найду тебя и убью, – хриплым, не своим голосом пообещал он бывшему другу.

– Меня многие хотят убить, – хмыкнул Пашка, снова прищуриваясь. – Но ее я не обижу.

И Пашка зашагал по той же тропинке в сторону пансионата, что и Ева. А Дениса накрыла тоска. Он, неприкаянным, ходил по берегу, швырял в речку палки и гонял лягушек… и ненавидел себя… за слабость, за трусость, за сводящую зубы правильность. Он всего лишь не хотел быть таким как отец, он поклялся себе в этом. И как над ним сейчас зло посмеялась судьба. Не клянись, ибо нечем тебе клясться.

Глава I. Соперница

Ева брела по кладбищу, почти не оглядываясь по сторонам, за три месяца она так изучила дорогу, что могла бы найти нужную могилу даже в темноте. Мокрые листья липли к сапогам, каблуки проваливались в вязкую глину. Хмурое осеннее небо обещало скорый дождь, на плечи уже садилась невесомая морось, но Ева не останавливалась, пестрый зонт мертвой птицей болтался на запястье, в руках источали полынный аромат белые хризантемы. Кому-то не нравится этот терпкий резкий запах, а Ева его любила, она вообще любила все запахи цветов, даже горьковатый аромат рябины и навязчивый дурман лилий и ландышей. А Пашка первый раз подарил ей колючку чертополоха, завернутую в лист лопуха, чтобы Ева не поколола нежные пальчики. «Любишь цветы? А какой букет тебе подарить? Хочешь розы? Я быстро в город сгоняю и привезу, могу даже в плошке орхидею?» «Вон те хочу», – устав от навязчивого кавалера, указала Ева на усеянный шипами куст чертополоха. И Пашка полез, прямо в шортах, обдирая колени… Какими они были тогда глупенькими.

Слезы начали застилать глаза, отчего мраморные плиты и деревья замелькали размытыми силуэтами. Ева достала из кармана скомканный платок и вытерла лицо. Вот и нужный квартал. Памятника пока нет, но с овальной рамы, ввинченной в покрытый морилкой крест, смотрел молодой и счастливый Пашка. Свекровь хотела фотографию посолидней, какую-нибудь из последних, но Ева упрямо настояла на этой.

– Привет, – прошептала она, вынимая из вазы увядшие розы и заменяя их хризантемами.

Не глядя присела на влажную скамейку. Мама пока осторожно, но уже настойчиво ворчала, что не дело это – каждый Божий день таскаться на кладбище, что мужа уже не вернуть, что в двадцать восемь лет надо встряхнуться и жить, а не хоронить себя рядом. Все это Ева знала и сама, но разорвать кольцо привычного маршрута пока не могла, а находиться в пустой квартире вообще было выше ее сил. «Поживи у нас, мы будем только рады, – гладил ее по голове отец, – и тебе спокойней». «Нет, пока тепло, я лучше на даче», – отказывалась Ева. Не хотелось никого видеть и ни с кем говорить, а у родителей непременно набегут сердобольные соседи, родственники… Нет, пока всего этого не нужно.

Ева вслушалась в шум колышущихся от ветра деревьев, как незаметно наступила осень. А Пашка любил напевать строчки из ДДТ:

Ах, Александр Сергеевич, милый,

Ну, что же Вы нам ничего не сказали,

О том, как держали, искали, любили,

О том, что в последнюю осень вы знали[1].

«Эх, Евка, уйду на пенсию, научусь играть на гитаре».

Вспомнила, и опять слезы.

– Я дико извиняюсь, что мешаю вам скорбеть, – раздался позади высокий женский голос, с ноткой раздражения, – но вас просто невозможно застать в городе, вы то на даче, то на кладбище, то на фабрике, а туда не сунешься, словно это режимный объект какой-то, а нам надо поговорить.

Ева повернулась – у ограды стояла высокая, ухоженная женщина лет тридцати. Серый стального отлива плащ выгодно облегал стройную фигуру. Уложенные рукой опытного парикмахера светло-русые пепельного отлива волосы ниспадали чуть ниже плеч, хищные черные брови нависали над пушистыми накладными ресницами, холодные голубые глаза смотрели на Еву недобрым огоньком. Аккуратный носик и излишне пухлые губы со следами яркой помады довершали образ – такая агрессивная искусственная красота, входящая в диссонанс с пастельной осенью. Дама ждала от Евы вопросов, но та не спешила их задавать, понимая, что ничего хорошего эта неожиданная встреча не принесет.

– Я мать ребенка Павла, – указала незнакомка острым подбородком в сторону креста.

– Какого ребенка? – пробормотала Ева.

– Только не притворяйтесь, что вам ничего обо мне не известно, это не очень красиво, – сразу пошла в атаку дама, цепляясь за первую реакцию Евы. – Вот, смотрите.

Незнакомка расстелила салфетку и села рядом с Евой, протягивая ей телефон. Но Ева не стала его брать, продолжая затуманенным взором разглядывать визитершу.

– Это мы, счастливые родители, на крестинах сына, – открыла незнакомка перед Евой первое фото. На нем живой и улыбающийся широкой обезоруживающей улыбкой Павел бережно держал голубой конверт с младенцем, самого малыша не было видно, лишь краешек щечки, а рядом, взяв Павла под руку, прижималась к нему всем телом эта самая дама, но только без резкого макияжа и в ситцевом платочке.

– А это наш Матвейка, ему сейчас два с половиной, – листнула незнакомка альбом и перед Евой появился смешной кареглазый малыш на деревянной лошадке. Лошадку Ева сразу узнала, они покупали ее вместе с Пашей на день рождения сына его приятеля. Там были качалки двух цветов – красная и синяя, и они еще с мужем спорили – Паша говорил, что для мальчика лучше синюю, а Ева настаивала, что синий скучный, и малышу больше понравится яркая красная. Выбрали в итоге красную.

– Если вы не верите, для стопроцентного результата можно провести эксгумацию, – по-деловому произнесла незнакомка.

– Я верю, не надо! – испугалась Ева, в ужасе глядя на могилу, горло сжал комок, стало трудно дышать.

– Экспертиза для установления отцовства все равно понадобится, – дама убрала телефон, – Павел не стал официально признавать сына, не хотел вас расстраивать, вы же не можете иметь детей, и он вас берег.

В голове пошел шум, слова соперницы плохо доходили до сознания, Ева вцепилась в зонтик, будто, если она его отпустит, то потеряет равновесие и упадет.

– Я думаю, что для теста ДНК хватит и родственников, – продолжила рассуждать незнакомка, – кого-нибудь из родителей Павла или брата. Мой сын имеет право на долю наследства. Вы возражаете?! – воинственно вскинула она хищные брови.

– Нет, я не возражаю, – собрав последние силы, как можно спокойнее ответила Ева.

– Вот и прекрасно, встретимся у нотариуса, – удовлетворенно улыбнулась дама и резво поднялась со скамьи. – Спи спокойно, любимый, – проговорила она скорбным голосом, – ну, не буду мешать общаться, –повернула незнакомка к выходу.

– Зачем же вы так цинично? – окликнула ее Ева.

– Как заслужил, – огрызнулась та, – а ты скорби, из-за тебя у моего сына никогда не будет отца.

– Почему из-за меня? – тоже поднялась со скамьи Ева.

– Он, кажется, тебя совсем юной замуж позвал, – не поворачиваясь произнесла незнакомка. – Как там – мы в ответе за тех, кого приручили? Мучался, и чувств давно никаких не было, а бросить тебя не мог. А как, наконец, решился, клятвенно мне пообещал, – дама повернулась и в упор уставилась на Еву, – так по дороге к тебе и разбился, потому что переживал сильно, как бы ты не померла, а ты вот, живехонькая стоишь, а его нет.

И незнакомка волевой походкой быстро стала удаляться. Ее серый плащ быстро растворился среди могильных плит.

Ева постояла, бессмысленно хлопая ресницами, обернулась к кресту, Пашка так же безмятежно улыбался ей с фотографии. Шум в голове усилился, плотный мрак затянул осень, и Ева упала в ночь…

– Девушка, вы меня слышите, девушка! – кто-то тряс ее за плечи.

Ева с трудом открыла тяжелые веки. Над ней склонилось испуганное лицо бодренькой старушки.

– Очнулась, слава Богу, – услышала Ева еще один старческий голос где-то над головой. – А мы идем, а ты, милая, лежишь.

Ева начала медленно приподниматься, озираясь по сторонам: все та же кладбищенская ограда, Пашина могила, скамейка, а рядом хлопотала пожилая пара. Оказывается, Ева лежала на куртке старичка, а под голову была заботливо подложена большая сумка старушки.

– Ну, дед, чего стоишь, скорую вызывай, – ворчливо прикрикнула женщина очевидно на мужа.

– Не-не надо скорую, м-мне лучше, – Ева поднялась, пошатнулась, старики проворно подхватили ее и усадили на скамейку.

– Дед, звони, – настырно приказала старушка.

Больная смирилась, идти, а тем более ехать за рулем, она была не в состоянии.

– Спасибо вам, так неудобно, куртка теперь грязная, – забормотала Ева, – давайте, я вам постираю ее.

– Машинка постирает, – отмахнулась старушка. – Это что ж, парень твой? – сочувственно проговорила она, указывая на фотографию в рамке.

– Муж, – сухими губами выговорила Ева.

– Ох, ты ж моя голубка, – приобняла ее бабка за плечи, и Ева разрыдалась на чужом плече.

[1] В последнюю осень. Юрий Шевчук. ДДТ.

Глава II. Слеза осени ​

– Это была аферистка, – категорично покачала головой мать, – вот увидишь, все разъяснится. А ты прямо так взяла и поверила.

Евгения Владимировна быстро отсчитывала капли успокоительного, чтобы всунуть их с чаем дочери. Ева сидела на кухонном табурете, завернувшись в плед и поджав под себя ноги, и тоже с каким-то оцепенением провожала каплю за каплей в чашку.

– Нет, она не аферистка, это ребенок Павла, он очень на него похож.

– Мало ли кто на кого похож, чушь какая-то, – фыркнула мать.

Но Ева лишь грустно улыбнулась.

– Я во всем виновата, что так произошло, – с горечью произнесла она.

– Люди добрые, поглядите на нее, – с напускной бодростью произнесла мать, подбоченясь, – мужик налево пошел, кобель, Царствие ему Небесное, загулял, а она в чем-то там виновата.

– Он ребеночка хотел, а я… – голос дрогнул.

– И ты родишь и не одного. Сходила в одну клинику, там на тебе не шибко умные врачи крест поставили, а ты и руки опустила. А надо к другим специалистам обратиться, в Москву съездить.

– Зачем теперь ездить, – Ева глотнула остывший чай.

– Ты это брось, слышишь?! – с отчаяньем вскрикнула мать. – Себя не жалеешь, хоть нас с отцом пожалей. Хороший был у меня зять, жили не тужили, и после смерти тебе эту бабу прислал, чтобы ты перестала из него святого рисовать, отпустила и начала жить дальше. Евочка, понимаешь – дальше?

При слове «понимаешь» Ева вздрогнула, она отчего-то всегда дергалась от этого напористого слова. Так иногда хотелось ничего не понимать.

– Винишь себя, а это меня винить надо, я одна виновата, – мать вдруг обреченно посмотрела в окно.

– Да ты-то в чем виновата? – улыбнулась Ева, отметив, как они с матерью все же похожи.

– Перед свадьбой, тогда, помнишь, ты хотела все отменить, плакала, что другого любишь. А я что? Я тебя уговорила – нечего бегать за тем, кому ты не нужна, надо чтобы тебя саму любили. Гости уже съехались, ресторан оплачен, платье куплено, будь оно не ладно! – мать всхлипнула, вытирая глаза краем фартука.

– Ну, мам, это мой выбор был, ты здесь при чем? – поспешила встать и обнять ее Ева. – Мы ведь с Пашей хорошо жили, и ни о каких любовницах я даже подумать не могла, он меня оберегал, он очень хороший… был. А то все детство, и забылось давно, теперь смешным кажется. Паша мне очень близкий человек, родной, и, если бы сейчас здесь стоял, я бы его за эту «мымру крашенную» придушила, все волосенки повыдрала бы, только бы живой был, – и мать, и дочь снова зарыдали.

В дверь настойчиво позвонили – два протяжных требовательных звонка. Евгения Владимировна вскинула голову.

– Отец, что ли, трезвонит, ключи забыл? – поднялась она. – Ну вот, Ева, папа твою машину пригнал, зря беспокоилась, ночуй у нас.

Звонок опять нетерпеливо тренькнул.

– Да иду я уже, иду! – крикнула мать, выбегая в прихожую.

Она щелкнула замком, но на пороге стоял не отец, знакомой широкой улыбкой дверной проем озарял Виталий, старший брат Павла.

Как странно Еве было наблюдать модель разъевшегося, пузатого Павла, раньше она этого не замечала. Вроде похожи братья, а такие разные. Виталик был сорокалетним раздолбаем, в молодости они с Пашкой мало чем отличались друг от друга, шли по жизни легко, не напрягаясь, влипали в разные истории и были головной болью родителей. Только вот Пашка, женившись на Еве, остепенился, посерьезнел, раскрутился, встав на ноги, а Виталик, хоть и имел жену и троих детей, оставался инфантильным великовозрастным подростком, к которому все, включая и собственную жену Людмилу, относились снисходительно – ну, это же Виталя, чего с него взять?

Ни на одной работе Виталик долго не задерживался – то зарплата маленькая, то руководство злое, то добираться далеко, больше на бензин прокатаешь. Полученную от деда свою часть наследства Виталик неудачно вложил в какую-то пирамиду, хотя Павел настойчиво уговаривал не делать этого, и естественно прогорел, но ничуть не расстроился, попросил у брата взаймы и благополучно забыл вернуть. Пашка терпел, брата любил, племянников содержал. Если для Евы смерть мужа была душевной трагедией, то для Людмилы вселенской катастрофой, она убивалась наравне с вдовой, понимая, что исчезла могучая стена, за которой они всем семейством так комфортно жили.

– Вечера доброго, – еще раз улыбнулся Виталий, протискиваясь в прихожую.

– Проходите, – сухо произнесла Евгения Владимировна, недовольная поздним визитом.

– Евка, привет, – дружески махнул Виталик снохе.

– Ужинать будешь? – из вежливости предложила Ева.

– Не, я на минуту, – все же снял ботинки Виталий, направляясь в гостиную.

Мать и дочь ждали объяснения цели визита, хотя Ева догадывалась, что речь пойдет о наследстве. Давно пора было оформлять документы у нотариуса. Виталий сел на диван, любопытным взглядом оглядел комнату.

– Ну, и? – нетерпеливо напомнила ему Евгения Владимировна.

– Мне тут сказали, ты с Ингой уже познакомилась, – кивнув Еве, кашлянул гость в кулак.

Кладбищенская незнакомка материализовалась в Ингу, обретение имени соперницы было для Евы неприятным знанием, хотя она понимала, что рано или поздно это все же произойдет.

– Ну, ты это, на брата зла не держи, – опять кашлянул Виталий, – всякое бывает, – развел он пухлыми руками. – Бабка там безумно рада, что хоть внучок остался, нянчится с ним, не отходит. Ну, сама понимаешь, родная кровь.

– Я понимаю, – Еве опять нужно было кого-то понять.

– Короче, завтра суббота, выходной, мы решили собраться, за семейным столом все обговорить, прежде чем к нотариусу идти. Вас теперь четыре наследника – отец, мать и ты с Матвейкой. Все нужно по справедливости поделить.

– Поделим, с адвокатами, – агрессивно вмешалась Евгения Владимировна, – и не сомневайся.

– Ну, и я ж об этом, – миролюбиво улыбнулся Виталий, не поддавшись на провокацию. – Так что, Ева, мы тебя ждем, ну часам к одиннадцати у родителей.

– Хорошо, я приеду, – отрывисто пообещала Ева.

– Вот и славно, – хлопнул себя по коленям Виталий. – Ну, тогда, до завтра, – и он тяжело поднял грузное тело с дивана.

Ева пошла провожать гостя в прихожую, поставила табурет обуться и подала обувную ложку.

– Слушай, я тут нашел кое-что, – Виталий озабоченно похлопал себя по карманам, – да куда ж он делся, ну, тут же был?! – пробормотал расстроено, поднялся, вывернул карманы. – Неужели потерял?

– А что ты ищешь? – сочувственно посмотрела на деверя Ева.

– Да ключ.

– Какой ключ?

– От шкатулки. Ну, тебе в больнице Павел успел какую-то шкатулку отдать. Отдавал? – Виталий внимательно уставился на Еву.

– Не помню, – пробормотала она, – может и отдавал. Я как во сне тогда была.

– Так ты ее не открывала? – стрельнул глазами деверь.

– Виталь, я не помню никакой шкатулки, Паша умирал.

– Жаль, – выдохнул он, – а Паша мне прямо за день до, ну, когда ты на кушетке вырубилась и я тебя заменял… короче, ключ дал, сказал – Евке отдай, это от шкатулки. А я сунул в карман и забыл про него, а сегодня нашел, и вот, на тебе, обронил где-то. Ну, может еще найду, – Виталий кисло улыбнулся. – Так что, если найдешь шкатулку, позвони, хорошо?

– Хорошо, – отозвалась Ева.

Виталий ушел.

– О чем ты с ним там так долго говорила? – мать по-прежнему была напряжена.

– Да так, какой-то ключ от Паши хотел передать, неважно, – отмахнулась Ева.

– Фабрику они у тебя хотят оттяпать, вот, что важно, – задумчиво проговорила мать, – завтра поедем вместе, и не возражай. А к нотариусу только с адвокатом.

– Их теперь намного больше, – вздохнула Ева.

– И что, не они наживали, еще повоюем, – погладила Евгения Владимировна дочь по голове.

В прихожей щелкнул замок, это вернулся отец.

– Евка, масло нужно давным-давно поменять, и у тебя правая фара не горит, ты знала? – крикнул Александр Степанович с порога.

– Нет, не знала, – вздохнула Ева.

– Значит завтра поедем на нашей, – категорично заявила мать.

– А куда поедем? – мимоходом спросил отец, отправляясь в ванную.

– Наследство делить, – вздохнула мать.

– Ну, и чего вы всполошились? – подмигнул отец. – Пока мы живы, дочь по миру не пойдет.

Оптимизм отца и его житейский флегматизм чуть успокоили дочь. Давно надо было приехать домой, под защиту родителей.

– Пошла я, поработаю, – улыбнулась Ева, отправляясь в свою комнату.

Здесь ее всегда ждали карандаши, кисти, краски, мольберт и старенький блокнот для набросков. Ева разложила все необходимое, но сразу не села, сначала прошлась по комнате, подошла к окну, рассматривая утопающий в сумраке золотой клен, и только потом взялась за карандаш.

«Это будут серьги «Слеза осени» – золото и топаз, камень как капля, прозрачная, чистая, завернутая в лист клена. Нет, клен – банально, – Ева нервно замалевала набросок, – лучше взять лист винограда, у него не такой рваный край, более спокойные линии. Да, необходимо спокойствие». Тонкий карандаш снова забегал по блокноту, это был первый набросок после долгого перерыва. Жажда работы вернулась, и Ева рисовала, и рисовала, порывисто водя рукой.

Глава III. Семейный совет

Отец припарковал машину у двухэтажного коттеджа с грозным неприступным забором и надписью «Осторожно, злая собака». Ева знала, что Джек, помесь немецкой овчарки и дворняги, был пустобрехом, громко и яростно лаял, но цапнуть никого не мог, поэтому всякий раз умилялась этой табличке.

Калитка скрипнула, пес вначале дружелюбно затанцевал при виде Евы, но заметив ее родителей, ожидаемо зашелся истошным лаем до хрипоты, давясь ошейником. На крыльцо вышла свекровь, сухая семидесятилетняя женщина, со смуглой кожей и жгучими карими глазами, как у сыновей. Алевтина Тимофеевна никогда не красилась, седые волосы по-деревенски убирала в пучок, носила неприглядную вечно выцветшую одежду, но при этом и мужу, и сыновьям и снохам четко давала понять, кто здесь главный. Раньше Алевтина ходила с прямой спиной, не глядя под ноги, словно проглотив палку, но в последнее время, особенно после гибели Павла, стала сутулиться и шаркать ногами, отчего приходилось менять привычку и хоть изредка наклонять голову к земле, чтобы не споткнуться.

Ева всегда Алевтину побаивалась и предпочитала встречаться как можно реже, хотя первые пять лет их совместной с Павлом жизни свекровь ничего плохого ей не делала, встречала подчеркнуто дружелюбно и наделяла первым куском пирога за праздничным столом, приговаривая: «Любимой сношеньке», чем сильно задевала Людмилу. Но, чем дольше на свет не появлялись долгожданные внуки, тем холоднее становилась Алевтина с младшей невесткой. Ева чувствовала, что будь воля свекрови, они с Павлом давно бы разбежались.

– Явились, – недобро посмотрела хозяйка на вошедших, – ну, проходите и не дожидаясь ответа, Алевтина первой пошла в дом.

Еве и ее родителям ничего не оставалось, как войти следом.

В гостиной за широким овальным столом их уже ждали. И первой, на кого обратила внимание Ева, была Инга. Платиновая блондинка сидела чуть в отдалении от других членов семьи, голову обвивал широкий черный ободок, хотя сорокадневный траур давно прошел, строгое серое платье без принтов выгодно подчеркивало фигуру. Ядовитой помады сегодня не было, Инга обошлась без макияжа и создавала полную иллюзию безутешной вдовы. Это покоробило Еву. К счастью, в комнате не было ребенка. Этого, ни в чем не виноватого, беззащитного малыша, Ева сейчас хотела видеть меньше всех.

– Может чайку? – крутнулась рядом с Ингой свекровь.

Та лишь отрицательно покачала головой, в ответ рассматривая Еву, и тоже, наверное, сравнивая с собой. А чего сравнивать? Ева так искусно играть на чужом поле не умела – голубой плащ, синее платье-футляр, подведенные тушью для самоуспокоения глаза и неизменные серьги-цветы в ушах. Ева не могла без цветов, пусть и стеклянных. Вид совсем не скорбящий, а что в душе… да кого это волнует.

– Проходите, сваты, проходите, – это засуетился хозяин дома, Леонид Николаевич, отец Павла. Большой и грузный, с широкой залысиной на голове и крупным носом на рыхлом лице, он, опираясь на трость, все же тяжело поднялся, чтобы поприветствовать гостей. – Присаживайтесь, садись, дочка, – указал он Еве место рядом с собой.

Смущенной улыбкой Еву поприветствовала и Людмила, она привычно была задвинута в угол и скромно там сидела, не привлекая лишнего внимания. Затюканная жизнью домохозяйка – так и липло к робкой бессловесной женщине. На людях Людмила себя никогда не выпячивала, предпочитая уходить в тень. Чуть располневшая и неухоженная, с обкусанными ногтями вместо маникюра, с тремя детьми на шее и мужем оболтусом, она все про себя понимала и принимала жизнь какой есть, терпела выходки Виталика, придирки свекрови, вечно орущих и чего-то требующих детей. Еве ее было искренне жаль, для себя она точно не желала бы такого беспросветного и унылого существования. Так же, наверное, Людмила думала и про Еву, бездетную и обделенную судьбой, и поэтому тоже жалела. Между невестками всегда были хорошие, основанные на взаимном сочувствии отношения. Но теперь на кону большое наследство, и кто знает, как они будут смотреть друг на друга через несколько минут напряженного разговора.

Виталий порхал большой счастливой бабочкой, из кармана у него торчал клочок исписанной цифрами бумаги, очевидно, подсчеты долей.

– Ну, вот, все в сборе, посидим по-семейному, все обсудим, – потер он ладони от нетерпения.

– Где ж по-семейному, если эта со всем своим «колхозом» явилась, – недобро зыркнула глазами на бывших сватов Алевтина.

– И вам не хворать, Алевтина Тимофеевна, – язвительно усмехнулась Евгения, демонстративно укладывая на стол телефон со включенным диктофоном. – Солируй, Виталя.

– Ну, в общем, так, – сделал паузу деверь, – начнем с дачи.

Интересно, почему он начал с дачи, ведь старенькая дачка – самое мелкое из большого наследства?

– И что там с дачей? – напомнила Евгения Владимировна.

Оскорбленная встречей свахи, она не собиралась давать этой «банде» спуску.

– Дача была подарком Павлу на свадьбу, подарок не является совместно-нажитым имуществом, а значит делится на четверых, в равных долях.

– Там вообще-то крышу перекрыли в прошлом году и отопление поменяли, – напомнила мать Евы.

– За минусом расходов на ремонт, – легко согласился Виталий. – Трехкомнатная квартира, сталинка, в центре города досталась от дедушки. Наследство тоже не является совместно-нажитым имуществом, а значит делится…

– Вы, кажется, забыли, что мы с Евой, по очереди, старика дохаживали, утки из-под него убирали, клизмы ставили, – хлопнула раскрытой ладонью по столу мать, – чего ж вы тогда старика, отца родного, себе не забрали? – Евгения с укором посмотрела на бывшую сваху.

– У меня ревматизм, песок в почках, давление, – взвилась Алевтина, сверкая черными глазами – да как вам не совестно на это намекать, сколько потом от старика получили!

– Так дохаживали бы вы, так все сами бы и получали.

– А теперь и получим, – остановил Евгению Виталий, – квартира – наследство Павла, делится на четыре доли… за минусом ремонта, – нагло усмехнулся он. – Машины обе – совместное имущество супругов, ну от Пашкиной остался металлолом, а вот Евину делим на пополам, и одну из половин на четыре части… в равных долях. Ну, а теперь фабрика.

Ева вздрогнула. Вот оно, самое главное! Их с Павлом детище, ювелирная фабрика, выросшая за семь лет из мастерских по ремонту драгоценных изделий, доставшихся от того же деда, и превратившаяся в рентабельное, динамично развивающееся предприятие. Да, не гигант, возможно, даже и до размаха среднего бизнеса не дотягивает, но их родное, в которое столько сил вложено и труда. И теперь его тоже нужно делить, и чужие жадные руки уже тянутся вцепиться и забрать! Воздуха не хватало.

– Фабрика досталась по наследству, значит тоже делится… – монотонно начал Виталий.

– Позвольте, милейший деверь, я вставлю свои пять копеек про доли, – Евгения Владимировна поднялась из-за стола, чтобы быть с мельтешащим Виталиком наравне. – Напомню, а то у некоторых память подводит.

Ева поняла, что мать не просто так приехала, наобум, а тщательно готовилась к этой встрече.

– Так вот. Дед отписал мастерские Павлу, но Павел, Царствие ему Небесное, как хороший брат, половину отдал тебе.

– Ну и что, это было его решение, – надулся Виталий.

– А то, что твою долю, он выкупал совместно-нажитыми деньгами. Чуешь, куда я веду? Одна четвертая часть – законная доля Евы. А оставшиеся семьдесят пять процентов уже делятся на четверых. И Еве положено, без малого, ну-ка, отец, скажи – сколько? – повернулась Евгения к мужу.

– Без малого сорок четыре процента, – легко подсчитал отец.

– Вот-вот, – с видом победительницы обвела Евгения Владимировна притихшую компанию, – добавим еще увеличение прибыли за семь лет и рост коммерческой стоимости предприятия…

– Э-э, нет, – остановил ее Виталий, – по документам фабрика едва сводит концы с концами. Никакой рентабельностью там и не пахнет.

– Как это так?! – впервые не выдержала и подала голос сама Ева. – У нас была прибыль. Только от моего цеха бижутерии…

– Да твой цех никаких денег не приносил, – снова вклинился Виталий.

– Как это не приносил? – захлопала Ева ресницами.

«Что он несет?!»

– Ева, ты извини, если бы была возможность, я не стал бы тебе это говорить, но, – Виталий с наигранным сочувствием посмотрел Еве в глаза, – все твои авторские работы покупал сам Павел, туда и шла прибыль от остальных цехов.

Ева задохнулась тяжелым спертым воздухом этого замкнутого, похожего на склеп помещения.

– Ничего не понимаю, – пробормотала она.

– Да врет он! – приобняла ее за плечи мать. – Врет!

– Вот все накладные, документы, расписки, – Виталик нагнулся куда-то вниз и начал пачками выгружать бумаги на стол. – Паша скупал Евкины работы и раздаривал их девчонкам из детских домов, по больницам и прочее. Все договоры подшиты. Ева, он просто хотел сделать тебе приятное.

– Приятное? – пробормотала Ева и шатающейся походкой пошла к двери.

Это был удар под дых, это было в сто раз хуже, чем любовница и ее ребенок! Пашка растоптал ее как мастера, унизил. Она, наивная дура, думала, что успешный дизайнер, хвасталась, гордилась собой, строила планы, увлеченно работала… а оказывается это и не нужно никому. Да лучше бы он правду сказал, да она бы пережила, она бы пыталась найти какие-то другие подходы, продолжила бы изучать рынок, сделала правильные выводы. А он просто купил ей работу, чтобы она не грустила без ребенка, чтобы у нее было занятие, очень дорогое занятие. На ее хобби, оказывается, трудилась вся фабрика.

– Ева, ты куда? – вылетела за ней мать.

– Я вызову такси и поеду к нему, я ему все выскажу, я ему все скажу, что о нем думаю?! – зачастила Ева, нервно водя по экрану телефона.

– Ева, кому? Кому ты все скажешь, мертвому?

Ева выронила телефон, мать торопливо его подняла, Евгения хотела сказать что-то утешительное, бодрое, но по лицу дочери поняла, что она ее сейчас все равно не услышит.

– Ты поезжай, Евочка, домой, а мы тут с папой сами все обговорим, – ласково проворковала мать, – и помни, что мы тебя любим. Помнишь?

– Помню, – белыми губами прошептала Ева.

Глава IV. Погром ​

– Они предлагают следующее, – мать скинула пальто на спинку стула и села перед дочерью, – Крыловы оставляют тебе дачу, машину, квартиру и забирают себе фабрику, – Евгения с тревогой заглянула Еве в лицо, но та отрешенно смотрела на дверцу мойки, где-то там, на дне мусорного ведра, валялся скомканный лист с наброском «Слезы осени».

– Эта сумма не покрывает твоей доли, – продолжила мать, – я звонила адвокату, он сможет выторговать у них еще и денежную компенсацию… Но, Евочка, если ты против, мы будем бороться за твою фабрику до конца.

– Не надо ни с кем бороться, пусть забирают, – устало проговорила Ева, – мне уже не нужно.

Она пугающе медленным движением сняла серьги-маргаритки и положила на край стола.

– Ну, в общем так, – в кухню неожиданным вихрем залетел отец, перехватил затуманенный взгляд Евы, открыл дверцу мойки, достал смятый набросок, разгладил его о колено и положил на подоконник. – Фабрику, я считаю, нужно отдать, толку от двух хозяев не будет, а там явно этот недотепа Виталий собирается рулить. Если бы у тебя был контрольный пакет и ты могла бы блокировать его решения, тогда другое дело, а так, только расстраиваться будешь, что твое детище гибнет. И квартиру потеряешь, да еще и ни с чем останешься, с такими-то совладельцами. Поэтому пусть забирают. А что касается твоих украшений, – отец бережно взял со стола серьги, залюбовался, поймав ими луч осеннего солнца, – так, может, твой Павел просто не умел торговать, все в этой семейке раздолбаи. Ты попробуй сама, открой интернет-магазин, дай рекламу. С деньгами, чтобы раскрутиться, мы с матерью поможем.

– Поможем-поможем, – закивала мама.

– Я же дизайнер, а не ювелир, – вздохнула Ева, – у меня теперь нет мастеров.

– Ты открой цех, а мастера, поверь мне, набегут, – продолжил увещевать отец. – Я так понял, Крыловы собираются закрыть отдел авторских работ, а оставить только ремонт и штамповку типовых изделий, сокращения грядут, куда мастерам деваться?

– Пап, но я не уверена в своих силах, совсем не уверена, – почти простонала Ева, – мне словно по рукам надавали. Я открою цех, обнадежу людей, а дело не пойдет. У меня деловой хватки нет, я не умею, этим всегда Павел занимался, я даже в бухгалтерии не понимаю, во всех этих цифрах.

– Тогда разошли свои работы в уже существующие мастерские, – подсказал отец, – к вашим конкурентам, может, кто-то заинтересуется. Забери нераспроданные изделия, приложи как образец. Ева, под лежачий камень вода не течет. И вот этого вот, – отец указал на мятый набросок на подоконнике, – этого делать не надо, свой труд надо ценить.

– А если он никому не нужен? – подняла Ева на отца заплаканные глаза.

– Ну, одному-то человеку точно нужен, – улыбнулся отец, – тебе самой.

А вот интересно, сама Ева когда-нибудь станет такой же как родители – спокойной, рассудительной как отец или смелой и бойкой до воинственности как мать? Почему она, единственная дочь, не унаследовала от родителей все самое лучшее, почему у нее все идет не так как надо, а наперекосяк? Она не может дать отпор чужой агрессии и не может со стоическим спокойствием посмотреть на ситуацию со стороны.

За окошком давно потемнело, включенный над головой торшер не давал увидеть вечерние звезды. В детской комнате Евы многое осталось прежним, как привет из прошлого – тумбочка, набитая коробками с яркими пазлами, шкатулки с бисером, стопки детских книг с пленяющими воображение картинками, а вон, на полке, грустно свесив длинные уши, сидит любимый Евин заяц, залюбленный и затертый. Как странно сейчас было соприкасаться с детством, припоминать забытые ощущения.

Ева закрыла глаза, но воспоминания понесли ее не в счастливое отрочество, а в больничную палату, где на стерильных простынях умирал Павел. А он тогда что-то хотел ей сказать, признаться… Да, он хотел в чем-то признаться, покаяться, а Ева не позволила, не хотела, чтобы он тратил силы на переживания, старалась успокоить, надеялась. А выходит – зря, он все равно умер.

И еще всплыла одна сцена – маленький семейный праздник по поводу первой продажи:

– Танцуй, Евка, – ворвался тогда в квартиру ураганом Пашка с бутылкой шампанского и огромным букетом роз.

– Зачем танцевать? – нахмурилась она, отряхивая перепачканные мукой руки, тогда Ева была увлечена попытками научиться печь пироги и не хотела отвлекаться на пустяки.

– Э нет, – снял с нее фартук Павел, – ты станцуй, а уж я решу – говорить тебе или нет.

– Вот запущу в тебя мукой, будет тебе танец, – хмыкнула Ева, уже заражаясь его воодушевлением. – Музыка-то где?

– Сейчас будет, – Пашка заскользил пальцами по экрану телефона. – Классика или хип-хоп?

– Цыганочку давай, – Ева игриво набросила на плечи кухонное полотенце, изображая полушалок.

– С выходом? – подмигнул Пашка.

– А как же, – и Ева пошла по кругу, играя плечами и притопывая, бесстыже виляя бедрами и заставляя пышные кудри при каждом повороте чертить широкую дугу.

Пашка не выдержал, сгреб плясунью в охапку, засыпал поцелуями.

– А новость-то какая? – смеясь, стала вырываться Ева.

– Серьги твои продал, целую партию взяли.

– Правда, – замерла Ева, не в силах поверить.

– Правда – правда, – замахал муж головой.

И Ева, взвизгнув от радости, кинулась ему на шею…

Воспоминания болезненно отдались в груди. Все оказалось ложью. «Паша, за что же ты со мной так?!» – простонала Ева. «За то, что не любила», – послышалось откуда-то из подсознания. «Но я старалась, у меня бы получилось, непременно получилось». Ответа не последовало.

В дверь тихой тенью вошла мать, присела рядом:

– Ева, мне, знаешь, какая мысль пришла, – взяла она дочь за руку, – а если это ребенок Виталика, и они нас просто хотят обмануть? Вот серьезно, подумай. Ведь никаких предпосылок у вас не было – ссор, недомолвок, отсутствия долгого по вечерам, ну, не могла ты не почувствовать.

«Если бы страстно любила, боялась потерять, то почувствовала бы, – пронеслось в голове у Евы, – а если увлеченно жила только своими идеями, образами, а мужа воспринимала рядом как нечто само собой разумеющееся, то легко можно и не заметить. А он, оказывается, совсем не разумеющееся, не вечное, ушел и я одна», – Ева съежилась, плотнее завернулась в одеяло, произносить это вслух она не стала, просто бодренько улыбнулась матери:

– Мам, Паша рассказывал мне про все интрижки Витальки, ни про какую Ингу он не говорил.

– Ну, про все говорил, а про эту не сказал, здесь же не просто роман, а с обременением. Можно сыграть на этом в суде.

– И возможно разрушить брак, где трое детей? – Ева снисходительно покачала головой.

– Да эта корова Людмила и так все знает, проглотит и это. Ева, в таких делах каждый сам за себя. Ты что, не заметила, как они разом на тебя ополчились? Давай поборемся, очень хочется им хвосты прижать после сегодняшнего. Без этого пацана у тебя контрольный пакет, фабрика твоя, а сынок этот Виталика, к бабушке не ходи, – мать говорила шепотом, создавая гипнотическую ауру.

«Твоя, твоя фабрика, – эхом отдавалось в голове, – можно побороться, нельзя сдаваться, как можно выстраданное кому-то дарить».

– А если они потребуют эксгумацию? – резко очнулась Ева.

– Ну, можно, ничего же в этом страшного не…

– Нет! – выкрикнула Ева. – Ни за что, пусть подавятся этой фабрикой, пусть катятся ко всем чертям, я Пашу тревожить не дам. Слышишь?! Не дам!

– Ну, будут – будет, – испугалась мать, прижимая Еву к себе, – и без фабрики справимся. Пока работаем, поможем, успокаивайся, успокаивайся. Водички принести?

Ева отрицательно покачала головой.

– Ну, прости меня, глупую, – виновато потерлась о висок дочери мать.

– Ничего, все нормально, – улыбнулась Ева, – я посплю, утром все по-другому будет.

Но выспаться не удалось – темную ночь прорезал противный звук сигнализации, он трезвонил и трезвонил, выматывая нервы. «Ну, сколько же можно! – Ева накрыла голову подушкой. – Где хозяева? Пора бы уже и отключить».

– Ева, где твои ключи от машины?! – распахнул дверь отец.

– На тумбочке или в кармане плаща, – пробормотала Ева, – а что случилось?

– Так это твоя машина надрывается.

– Моя! – подскочила Ева.

С балкона заткнуть крикливое создание не удалось, наскоро накинув верхнюю одежду, Ева с отцом побежали вниз. Любимая Евкина «жужа» стояла с распахнутыми настежь всеми четырьмя дверьми, передняя водительская дверь была искорежена, очевидно, ее поддели ломом. Отец вскрыл капот, что-то дернул, противные звуки прекратились, наступила давящая тишина, только где-то в отдалении по инерции возмущенно продолжала лаять собака.

– Все одно к одному, – пробурчал отец. – Вот какими сволочами надо быть, чтобы такое делать? Посмотри, что из салона забрали.

Ева нагнулась, пробежала глазами по панели, открыла бардачок, заглянула на заднее сиденье.

– Все на месте, – сообщила она.

– Найду хулиганье, уши откручу, – необычно зло для себя прорычал отец.

В кармане плаща у Евы завибрировал телефон: «Юля», – высветился абонент.

– Соседка звонит, – испуганно показала Ева отцу экран.

– Два ночи, – так же напряженно констатировал отец, указывая на цифры в углу.

– Алло, – осторожно ответила Ева.

– Евка, ты где?! С тобой все в порядке?! – сразу заорали в трубке.

– В порядке, – посмотрела Ева на искорёженную машину, – я у родителей.

– Евочка, ты только не переживай, – зачастила Юля, – но кажется тебя грабанули.

– Что? – не поняла Ева.

– Грабанули, говорю, ограбили! Мне Маринка, ну девчонка из двадцать девятой квартиры в дверь постучала, она с гулянки только явилась, говорит, у Крыловых дверь на распашку и в коридоре вещи на полу валяются. Я к вам, а там такой бардак, все перевернуто, а тебя нет. Слава Богу, ты жива, Бог с ними, с этими вещами. Я такого уже себе напредставляла.

Юля от пережитого стресса тараторила и тараторила, а Ева все разглядывала вмятину на автомобильной двери.

– Значит, вас дома не было больше недели? – уточнял полицейский, пристроив планшет на кухонном столе.

– Не совсем так, я заезжала пару раз за вещами, но ненадолго, – срывающимся голосом отвечала Ева.

– Когда вы в последний раз были в квартире?

– В четверг, утром.

– Та-а-ак, – протянул оперативник, – и кто знал, что вы дома не ночуете?

– Все, – неопределенно пожала плечами Ева, – это не тайна.

– А ключи кому-нибудь от квартиры отдавали? Дверь, судя по всему, открыли ключом.

– Ключи есть у родителей, больше ни у кого, – Ева на минуту задумалась. – Пашины ключи, это мой муж… покойный, после аварии пропали и телефон. Так и не смогли найти.

– Ну, что же вы, Ева Александровна, – прочитал оперативник имя в протоколе, – замок-то не сменили?

– Не до этого было, – вздохнула Ева.

– Ну, вы походит, посмотрите, что пропало. Нам списочек нужен.

Ева рассеянно пошла бродить по разгромленной квартире – разбитые кружки, разорванная одежда, изодранные книги, дорогие коллекционные издания по ювелирному искусству, словно кто-то из жгучей ненависти просто топтал ее жизнь, рвал ее в клочья. Не считая испорченных вещей, пропали только авторские украшения – то, что Ева делала для себя, там было пару вещиц из золота и серебра, но в основном бижутерия, хорошая, качественная, но все же.

– Поня-а-атно, – пропел оперативник, – вор не сильно разбирался в ценностях, греб все в подряд. Судя по разгрому – наркоман, у них, если ломка, такие заскоки бывают.

– А машина? – напомнила Ева.

– Будем разбираться, – махнул полицейский, протягивая ей для ознакомления протокол.

– Да уж, они разберутся, – проводила злым взглядом следственную бригаду Юля. – Ну, ничего, главное тебя в квартире не было, а то, как представлю, мороз по коже.

С соседкой Юлей, бойкой рыженькой, похожей на белочку девицей, чуть младше Евы, они подружились сразу. Дочь обеспеченных родителей, Юля ходила куда-то в офис, отсиживать зарплату, ненавидела выбранную родителями работу, но боялась их ослушаться, жаловалась Еве на жизнь, делилась личной жизнью и короткими романами. Легкая и улыбчивая, без камня за пазухой, Юля притягивала к себе, Ева любила таких людей, без двойного дна, и охотно приглашала соседку на чай. Очень быстро они стали близкими подругами. А когда Еву накрыло горе, Юля тоже оказалась рядом, помогала с похоронами, даже через отца как-то выхлопотала хорошее место на кладбище. Оказывается, это тоже целый квест.

– Ну, что, девочки, давайте уборку начинать, – Евгения Владимировна энергично засучила рукава, всем своим видом показывая, что все чепуха, но Ева слишком хорошо знала мать, чтобы не заметить, что та прибывала в шоковом состоянии.

– Да, конечно, сейчас все быстренько уберем, – охотно откликнулась Юля.

– Вы сгребайте все ненужное в мешки, я потом вынесу, – протянул рулон мусорных пакетов отец, – а я поехал новый замок покупать.

«Ненужное», да разве здесь есть что-то ненужное? Фарфоровый слоник, теперь без хобота, его они с Паше привезли с какой-то выставки. «Вместо фарфоровой козочки», – еще шутил Пашка. А вот черное в горошек легкое летнее платье, теперь распоротое на лоскуты, в нем Ева гуляла по набережной Сочи, они с Пашкой ели мороженое и болтали ногами, забравшись на волнорез. И еще много чего.

В мусорные пакеты летели не просто вещи, в мусор летела вся прошлая жизнь.