Весенняя прелюдия

Глава 1

1

Всё было великолепно, всё было замечательно. Нежный, трепетный, он обхватил её за талию и поцеловал. Она выгнулась под его руками, сидя на диване в зальчике. Эта негромкая музыка и разбросанные блики на потолке и стенах… Блики цветного света…

Последний раз они шли по городу в обнимку. В тот год весна задержалась. Весь май всё цвело: что-то одновременно, а что-то следуя друг за другом. Когда в середине мая идёшь вдоль заводских двориков, а потом через парк, будто попадаешь под снегопад яблоневого цвета. Осенью же созревшие яблоки оформляют верхушки деревьев красными и жёлтыми шарами. Очень красиво цветут каштаны – они позже всех выпускают свои ровные свечи, как бы замыкая период всеобщего цветения.

– Подожди, – он метнулся к каштану, украшенному белым кружевом цвета.

Она долго несла "свечку" в руках, не выбрасывая. Она читала ему стихи Крахта:

– Коль любовь улетела как птица,

коль уже не вернётся назад,

отчего мне по-прежнему снится

твой загадочный, ласковый взгляд.

Я шепчу твоё имя часами,

и ловлю его так, как сейчас.

Отчего счастье ищут годами,

а находят один только раз?!

Последний разговор, последний вечер "на двоих". Так было тихо, удивительно тихо на вечерних улицах. Уютные маленькие улочки с вишнёвым цветом, наполненные ароматом ещё нераспустившейся сирени… Они на удивление хорошо ладили в этот вечер, и разговор их был на удивление хорош.

– Ты сегодня такой серьезный, я от тебя такого отвыкла.

– Я просто устал очень… Измотался, понимаешь.

Проходили мимо "родного до слез" завода, мимо проходной, "столовки", по маленькому скверику, где Лёнька, будучи ребёнком, катался на велосипеде. Он вновь говорил о своём детстве и вспоминал про отца, а ещё показал, где Юрка живёт и где сидит на костылях у калитки.

– Мы с ним как братья, поняла?

Отца Вовкой звали. Он из кубанских казаков, из Краснодона. Лёнька похож на него: чуб вихрасто-волнистых волос, такие же аккуратные, чуть оттопыренные уши. Высокий, с сильными руками и выступающими на них мягкими жилками, c ясным взглядом больших серо-голубых глаз. Ресницы у него будто смазаны мёдом, длинные и загнутые.

Поцелуй, бесконечно долгий и прекрасный…

Было светло от фонарей; они шли в обнимку.

Весна! Весна, наполняющая всё вокруг своим нежным цветением и чистым, заново рождающимся благоуханием жизни. Они говорили об этой красоте, вдыхали, остановившись, аромат свисающих ветвей.

– Что это, яблоня? Нет, вишня. Скоро сирень распустится, настоящая, махровая, какая тебе нравится. Фиолетовая… Распустится – обязательно нарву.

– Сегодня ровно месяц…

– Как мы познакомились? Ты что, запомнила?

Он сказал о том, что сегодня почти всё, как месяц назад. Они шли тогда, обходя все ямки и лужицы. Было зябко от прохлады, опустившей на них своё покровное одеяло. Лёнька был одет не по погоде, но держался стоически, юморил время от времени, но больше рассказывал. Как в прошлый раз, он много говорил о себе. Про отца, про драки, о своих болячках и мелких неприятностях. Откровенничал с такой лёгкостью, будто бы чувствовал, что ей-то всё это можно раскрыть.

Высокий светленький мальчик с аккуратными ушками, одетый в зелёную маечку с капюшоном и летнюю "катонку". У него выбита ключица на левом плечике, и туда так хотелось припасть губами и поцеловать.

2

Они проходили улочку за улочкой, любуясь своим отражением в окошках палаток, работающих круглосуточно...

– Я ему ещё сигареты куплю. Первая стипендия всё-таки! – и, чтобы смягчить укоряющий взгляд спутницы, Лёнька неумело привлёк к себе идущую рядом, и пообещал утвердительно, – Он обязательно бросит курить.

– В этом я не сомневаюсь, – улыбнулась спутница. – Он всегда делает то, что говорит.

Времени оставалось только на то, чтобы вернуться домой, быстренько вскипятить чайник и наскоро перекусить. Накрыв на стол, Людмиле нестерпимо захотелось спрятаться от всего мира. Она вышла с кухни. Из комода достала старенький "ридикюль", из него – пакет, где хранились документы, и перебрала проворными пальцами бумаги. "Леонид Юрьевич", – она нашла глазами эту строчку и перечитала несколько раз. Будто в очередной раз доказывая самой себе то, что только что прочитала на документах. "Леонид Юрьевич", – смакуя каждую отчетливо произнесенную букву, одними губами проговорила она.

"Я встану, и мы выбросим к черту эти костыли!" - вырвались из прошлой жизни Юркины слова. Первый раз он сказал их в ту душистую раннюю весну, когда пара ненадолго остановилась возле калитки.

Юрка действительно оказался на месте и смотрел на Людмилу. Приставленные к забору костыли стояли неподалёку. За столь продолжительное время своей жизни Людмиле впервые довелось испытать на себе такой взгляд… Ласкающий. Согревающий. Не похотливо скользящий по её плоти, а взгляд именно ласкающий. Едва касающийся ненакрашенности ресниц и пушка на щёчке, контура губ, ложбинки меж грудей, крутого изгиба бедра, и опять в силу стыдливости за свои рассматривания, поднявшийся вверх, к ресницам.

Вернувшись на кухню, Людмила положила "ридикюль" на стол. В горле у неё было сухо, и сказать что-либо вслух ей оказалось бы чрезвычайно тяжело. Она знала эту свою особенность и, шумно вздохнув, молча указала на "ридикюль".

3

– Ма... ну я пойду уже. Пора. Мне ещё дядю Юру нужно как-то подготовить, – сказал ей её ребёнок и, виновато чмокнув свою "ма" в щеку, направился к дверям. Людмила продолжала стоять, будто не находя себе места, и взгляд её блуждал по поверхности стола, где недавно лежал "ридикюль".

"Сколько же будет продолжаться эта мучительная тоска. - Женщина провела рукой по столу, будто хотела стереть свои беспокойные воспоминания.

Когда она была одна, ещё до встречи с Лёнькой, то предавалась мечтательным размышлениям, что когда-нибудь встретит человека, которому будет нужна такая, какая есть: легкомысленная, беззащитная, высокомерная, недоступная, нежная, ранимая, эмоциональная, непредсказуемая. И дожидаясь его с работы на обед или ужин, поминутно будет вглядываться сквозь оконное стекло в силуэты прохожих вдали… И угадает его со спины или вполоборота даже издали. Если накрытая салфетками еда остынет, её непременно придётся подогревать, когда он придет. Она будет читать в его глазах радость и неизменную нежность. Словом, забивала голову глупостями, которых не может быть в семейной жизни. Но жизнь текла, и Людмила принимала её с каждым утром в лучах солнца, в чисто-голубых облачках по весне, а достойной партии в её жизни не было, может, потому что ещё не пришло время, может из-за тонкой женской прозорливости, которая подсказывала, что это не тот единственный, который тебе нужен. Она смотрела на ребят, которые старались ей понравиться или как-то привлечь к себе внимание и говорила сама себе: "Детка, это не то... и это не то, что тебе нужно... Уличные знакомства тоже ни к чему хорошему привести не могут". Ленька показался ей совершенно непохожим ни на кого, и она с каждой встречей понимала это сильнее и сильнее. Её считали либо недотрогай либо ангелом, невесть каким образом прибившегося на землю. Относились достойно, по своему оберегая её непохожесть на сверстниц. Лишь однажды один из ребят в институте, где она училась, зло сказал ей в столовой: "Как ты вилочку то держишь... Ты думаешь, я поверю, что ты такая чистенькая? Да ты, наверно, из ресторанов не вылазишь, это с нами тебе западло." И человек, за которого девушка собиралась замуж, но который "этого" так и не допросился, в один прекрасный день пришёл и высказался, что у него язык не поворачивается назвать Людмилу словами, которые наиболее точно опишут ее аморальный набор распущенности. Что она так долго и изощрённо обманывала его, а сама тем временем занималась "всеми такими делами" с другими.

Молниеносно проносились сейчас в памяти обрывки воспоминаний.

Лёнькины откровения, какие-то невнятные чужие слова и взгляды вдруг в одночасье нарисовались в одну слаженную полноценную картину: тогда на заводе Юрка пострадал из-за Лёнькиной халатности.

4

Сирень надрывала запылённость воздуха своим ароматом. Миновав заводские домики, Людмила побежала через сквер... сквозь аллеи из яблонь, вишни, сирени. Это нечто волшебное, если оказаться здесь во время неспешной прогулки! Некоторые насаждения, в том числе сливы, кусты черноплодной рябины и калины здесь посажены по кругу. Прижились и южные кипарисы, и плакучие ивы, и каштаны. Людмила еще надеялась успеть, вот только преодолеет поворот, потом аллейку, и останется совсем немного пройти вперед по Ботанической. А там и рукой подать до железнодорожного вокзала.

Яблони на Ботанической улице стояли аллеей с двух сторон. Запахи цветущих вишневых деревьев тонули в аромате сирени. Людмиле вдруг показалось, что деревья хороводом обступили её, отрезая ей путь вперёд. Голова кружилась от ароматов.

С облетающих деревьев будто слетал сам цвет юности, с новой силой возрождающий её воспоминания. Людмила остановилась под опушенными ветками сирени. Воспоминания её кружились, как лепестки… В смятении и покорности перед судьбой она смотрела вперёд, за тот самый поворот, в затылок идущему сыну; и видела его, своего мальчика в потёртой "катонке", с выбитой ключицей и вихрастым кубанским чубом.

Лёнька стоял на перроне с незнакомым ему скомканным чувством. В подмышечную впадину неудобно упирался старенький "ридикюль", но Лёнька старался этого не замечать. Ему предстояла первая встреча с отцом.

Поезд из Краснодона должен был прибыть с минуты на минуту.